"Легенды и мифы Кэртианы"

[Красный Волк]

Ой, эрэа Tany, если честно, то кое-что у меня тоже сочиниться пытается . Правда, скорее, не легенда, а сказка. Но пока что дело идет с изрядным скрипом . А про анчию Вы обязательно все-таки напишите!
Эрэа Nicael, спасибо большое Вам за такую замечательную историю! Даже не знаешь, что здесь колоритнее и что больше цепляет, когда читаешь - сама легенда или образ Дидериха. Яркий, очень зримый - и очень, надо сказать, неприятный... Вот именно точь-в-точь таким я его себе всегда по ОЭ и представляла . 

[Tany]

Эрэа Nicael, великолепная легенда. А Дидерих и рад, что вокруг одни бастарды

Пока вместо растительности получилось вот это. У всех поклонников моего любимого Лорки заранее прошу прощения, что посмела использовать его стихи в своем графоманстве.
Гитара
                                                     У соловья на крылах
                                                     влага вечерних рос,
                                                     капельки пьют луну,
                                                     свет ее сонных грез.
                                                                             Ф.Г. Лорка 
                                                         

Я встретил ее весенним вечером, напоенным ароматами цветущих лимонов и запахами жареного мяса из дверей таверны.  Было полнолуние, огромный желтый шар висел над морем, белые ночные цветы светлыми звездами сияли  в темной зелени листвы. Из глуби садов доносились соловьиные трели да дальний собачий лай. Она шла по булыжной мостовой в окружении подруг. Смуглые девушки в подвязанных под грудью блузках,  юбках с пышными оборками, звонко смеялись и делали вид, что не замечают восхищенных мужских взглядов. Наверное, там были женщины красивее ее, но именно этот голос, какой-то тревожный,  с хрустальными переливами, очаровал меня. Видать, у меня был глуповатый вид – бледный молодой человек в потертой бархатной одежде с внезапно замолкнувшей лютней в руках. Я часто играл в этой таверне, посетители, в основном, местные рыбаки и отбившиеся от своих суден моряки, платили достаточно, чтобы не умереть с голоду, снять комнатенку в том же трактире да купить пару дешевых побрякушек случайной подружке. А что еще нужно бродячему бездомному певцу? Да, я перекати-поле, романсеро, сирота, подобранный из милости странствующим артистом. Он передал мне свое ремесло, а сам давно упокоился  под одинокой оливой близ старой дороги.
 Она подошла поближе, склонилась надо мной, так что темные кудри мазнули по моей похолодевшей щеке,  рассмеялась, словно хрустальные шарики упали на серебряное блюдо, и уронила  в пыль цветок лимона. Когда я осмелился поднять глаза, стайка девушек уже уходила дальше по лунной дорожке. Нет, я обычно не робок с женщинами, редкую ночь у меня не было подружки, но эта… Всякий бы понял, что с ней нельзя просто так, как с любой. А ведь тоже, если разобраться, бродячего роду-племени. Кто знает, откуда взялись эти шумные, веселые, смуглые люди в разноцветных повозках. Их мужчины меняли лошадей, ковали железо и при малейшей мелочи хватались за широкие кованые ножи, а женщины плясали, пели и гадали о будущем. Само собой, все они немного приворовывали, это у них грехом не считалось, скорее, доблестью.
   Они ушли, а   у меня в ушах все звучал ее голос. Тревожно-хрустальный , прохладный, как ветер с моря, и горячий, как жар раскаленного на наковальне клинка. Я узнал бы его из тысяч других. А ведь  даже не видел толком ее лица и фигуры. Я поднял все еще благоухающий нежный цветок и засунул себе за ухо.
                                                 ***
                                                        Наполнилось огоньками
                                                        мое шелковое сердце.
                                                                 Ф.Г. Лорка                             

Фигура у нее оказалась замечательной: тонкий стан, высокая грудь, округлые бедра. Все это я рассмотрел на следующий день – она зашла погадать в нашу таверну.  А еще тяжелые иссиня-черные волосы, на сей раз в них был желтый цветок речного ириса, и пухлые капризные губы, чуть раскосые карие глаза под тяжелыми веками. Это лицо никто не назвал бы правильным, но было в нем что-то притягательное, манившее погрузиться вглубь темного взгляда, вдохнуть пряный аромат кожи, зарыться лицом в облако волос. Верно, она прочитала все это в моем взгляде. Немного наклонила вперед голову, усмехнулась уголками глаз, стремительно подошла к столу, села рядом на тяжелую дубовую скамью.  Звякнули браслеты на смуглых запястьях.
- Угостишь вином, чико?
Я молча кивнул, заказал кувшин лучшего красного, козьего сыра и печеных бараньих ребрышек .
Она хорошо ела, так едят сельские пахари после целого дня работы. Потом достала из-за корсажа серебряную монетку, положила на стол.
- Ты не жадный, чико, но я сама за себя плачу. Пойдешь со мной к морю?
 В этом городе все дороги ведут к морю. По неровным ракушечным плитам мы спустились на берег и побрели вдоль кромки прибоя. Оглушительно вопили чайки, зеленые волны лизали наши босые ноги. Там, на белом песке, у пенной морской кромки, она впервые поцеловала меня долгим поцелуем…

                                        ***

[Tany]

                                              Мой поцелуй был гранатом,
                                              отверстым и темным,
                                              твой рот был бумажной розой.
                                               А дальше – снежное поле.
                                                                        Ф.Г. Лорка

Так началось самое сумасшедшее лето в моей жизни. Я никогда не знал, когда она придет ко мне, куда повлечет за собой, надолго ли исчезнет. Для меня весь мир сосредоточился на ней, моей странной возлюбленной. Я видел перед собой только ее, слышал ее голос. Это   было как наваждение.  Когда она исчезала, я во сне продолжал обнимать стройное смуглое тело, сдувать прилипшие к  коже песчинки, ловить губами коричневые упругие соски, ощущать себя в ее лоне. Мы не давали друг другу никаких клятв и обещаний, мы и о любви-то ни разу не говорили, но я знал, что если она исчезнет, мир рухнет. Иногда она пропадала на несколько дней, потом появлялась то веселая, то печальная, с потемневшими от ярости глазами, искусанными в кровь сухими губами.  Я никогда не расспрашивал ее о той, иной, жизни. Приятели рассказывали мне иногда, что видели ее с другими мужчинами, то со знатными дорами, то с соплеменниками. Я ничего не хотел знать. Мне довольно было, что однажды она появится на пороге таверны, окинет всех темным взглядом, прищурится, подойдет в мой угол, сядет рядом.
- Ну, что, пойдем к тебе, чико?
И мы возьмем кувшин вина, миску с полентой, уединимся в моей каморке. Однажды мы провели там три дня. А чаще шли на берег моря или в апельсиновую рощу за городом. Она умела обходиться малым, но всегда выглядела веселой и беспечной. О себе она почти ничего не рассказывала и в табор никогда не приглашала. Однажды она пришла с  синяком на предплечье и ссадиной на щеке, на мои вопросы коротко ответила, что тот, кто это сделал, уже заплатил сполна. И выразительно посмотрела на маленький кинжал за корсажем.
- Ничьей я не была, и ничьей не буду, - фыркнула, как сердитая кошка, потом рассмеялась и потянулась губами к моему виску. У меня там шрам от прежней жизни, она любила его целовать. Я обнял ее. Мне всегда казалось, что я обнимаю ветер. Он тут, рядом, упругий, тугой, пахнущий апельсинами и солью, но его невозможно удержать надолго.
                                                     ***
                                             -  Земляк, я отдать согласен
                                                 коня за ее изголовье,
                                                за зеркало – нож с насечкой
                                                    и сбрую за эту кровлю.
                                             - Где же, земляк, она,-  где же
                                                   горькая девушка наша?
                                                                  Ф.Г. Лорка
А потом в порт вернулись моряки, ходившие  к Багряным землям. С  ними пришла беда.  В первый же вечер один из них, высокий темноволосый кэналлиец, попытался пригласить ее танцевать. Она отвела его в сторону, долго что-то объясняла, моряк  ушел к дружкам и весь вечер мрачно пил, бросая на нас угрюмые взгляды. Она же смеялась и на мои расспросы отвечала:
- Не забивай себе голову, чико. Жизнь так коротка и прекрасна.
Позже трактирщик объяснил мне, что с этим матросом она была несколько месяцев, вот он решил, что она – его собственность.
В тот вечер мы уговорились встретиться на закате на морском побережье. Я немного задержался, играя для знатных заезжих доров. Зато мне хорошо заплатили, в кошеле звенело серебро, а корзинка была полна снеди.
Толпу на берегу я увидел издали. Корзина выпала из рук, звякнула бутыль с темным вином, я помчался вперед, увязая в мелком белом песке. При виде меня люди расступились. Она лежала на подстеленной кем-то мантилье, свернувшись клубочком, словно спящий ребенок. Струйки крови стекали из раны на груди по смуглым пальцам на белый песок. Рядом мои приятели удерживали давешнего моряка. Рука сама легла на нож, кэналлиец  при виде меня взревел:
- Это ты во всем виноват! Ты должен заплатить!
По моему знаку его отпустили, кто-то сунул ему нож, взамен лежащего рядом с ней окровавленного клинка.
Я плохо помню тот поединок. Ярость застилала мне глаза, но я твердо знал, что должен поскорее убить его и вернуться к ней. Он был сильнее и выше, закален  в портовых драках, только не принял в расчет, что я вырос в  трущобах и дрался в детстве не по пьяной прихоти или за кабацких шлюх, а за свою жизнь. Я вертелся ужом, ловко уходил из-под ударов, наносил свои, пока, после очередного обманного финта,  мой нож не погрузился в его глазницу. Тело упало к моим ногам, дернулось и затихло.
- Уберите эту падаль и оставьте меня. Все. Оставьте меня с ней.
Наверное, я был страшен. Когда я смыл с себя кровь, на берегу никого не было кроме нас двоих. Я опустился рядом с ней на песок, положил ее остывающее тело к себе на колени и принялся тихо баюкать. Она любила так засыпать, у меня на руках. Солнце медленно опускалось в  море, заливая все вокруг красным.   Когда угас последний  луч, и все погрузилось во тьму, я только крепче прижал к себе ее точеное тело. До самого рассвета просидел я на холодном белом песке, слушая песнь прибоя, прижимая к себе ее безжизненное… нет, это уже было не женское тело. Я ощущал под руками гладкость полированного дерева,  твердость иного материала. Когда рассвело, я понял, что у меня в руках совершеннейший музыкальный инструмент. Очертаниями он напоминал совершенную женскую фигуру. А голос! Это был голос моей возлюбленной – страстный и нежный, звонкий и ясный,  в нем была тоска разлуки и радость встречи, прохлада морского ветра и жар кузнечного горна. Это пела ее странная, летящая душа. Она была со мной, теперь она вечно будет со мной – гитара.

                            Гитара,
                            и во сне твои слезы слышу.
                            Рыданье души усталой,
                            души погибшей
                            из круглого рта твоего вылетает,
                             гитара.
                                     
                                                Ф.Г. Лорка

[IzabelAltera]

Один выдающийся зверь благородного розового цвета (а попросту - червяк) жил на капустной грядке. О, это воистину было необыкновеное создание, могу поклясться, что вы подобного ему больше нигде не найдете. (Впрочем, с нас и одного достаточно...). Каждый день он выбирал новую, еще никем не подъеденную капусту, а к вечеру, едва успев прогрызть дырку в верхнем листике, устраивался поудобней спать. (Что поделать, даже благородным зверям некоторые стремления к удобству не чужды). Но в один прекрасный день обнаружил он, что капустная грядка закончилась.
Нет, конечно, капуста еще была на ней, но она уже была слегка подпорчена, а такую есть столь выдающемуся созданию как-то не по статусу. И решил червяк переползти на соседнюю грядку, благо на ней росло еще больше капусты.
И вот сполз червяк со своего пристанища и стал ползти. Полз он, полз, очень долго полз, да добрался наконец до вожделенной грядки. И, выбрав самую большую (и наверняка вкусную) капусту, забрался на нее и устроился жить.
Но не знал он, что на этой же капусте жил другой, не менее благородный зверь, разумеется инкогнито, известный лишь как Слизень. Разозлился тот, что кто-то наглый решил занять его дом, и тайно ночью сбросил червя на землю. Но и сам не смог удержаться, упав вслед за ним.
А утром пришел человек, которому принадлежали обе грядки. Собрал он всю капусту, и обрадовался, что никого из зловредных насекомых на ней не обнаружил.


Неопубликованная (по причине слишком длинной, и от того здесь не приводимой морали) притча некого потомка семьи Рафиано, рассказываемая в узком кругу как альтернативная версия появления родовых цветов у одной небезызвестной фамилии.

[Adolph]

Эрэа Nicael, найденные Вами дневники Дидериха - шедевр. Что значит мастер - не только трагедии, но и личные записки вёл безукоризненным стилем!

[passer-by]

Эрэа Nicael, найденные Вами дневники Дидериха - шедевр. Что значит мастер - не только трагедии, но и личные записки вёл безукоризненным стилем!

Именно так. Просто и прекрасно. 

[Nepenthe]

Эрэа Nicael, замечательно! Читала Вашу историю поздно ночью, даже слегка не по себе стало.
Эреа Tany, у меня даже слов нет, одно восхищение.
Эреа IzabelAltera, теперь два благородных зверя просто обречены на приключения в поисках жилья и пропитания.

[Enigma]

Эрэа Nicael, браво!!! Дидерих как он есть! И ведь наверняка этот Голый Волк - такая же пакость, как и Пегая Кобыла, но как этот трагик всё романтизировал!
Эрэа Tany, опять суток не прошло, а мне Вам плюсик поставить хочется...
Эрэа IzabelAltera, жаль, что не опубликовали.

[Красный Волк]

Эрэа IzabelAltera, притча - прелесть! Ой, до чего ехидно и изысканно умеют Рафиано приложить...
Эрэа Tany, а Ваша "Гитара"... Это что-то. У меня просто слов нет, кончились. В этой легенде действительно ожила душа Кэналлоа. Смерть и любовь, запах цветущих лимонов и шорох прибоя, боль и песня струны, которой теперь звенеть вечно - всё это сплелось здесь в один венок. А еще это - замечательное посвящение не только ОЭ, но и Лорке... Спасибо огромное!

[Tany]

Спасибо, эрэа Nepenthe, Enigma,  Красный Волк

Эрэа IzabelAltera, так им всем и надо! В Вас, безусловно, пропал Рафиано

[Enigma]

В те далёкие времена, когда оставили уж Четверо своё любимое детище, Кэртиану, но жили ещё привольно меж  людей спутники их, астэры, и не скрывались, как ныне, от маловерных в храмах – жил тогда один Военачальник. Был он статным белокурым красавцем, стратегом и тактиком прекрасным, для друзей – опорой надёжной, для врагов – погибелью неминуемой. И любая девушка грезила хоть о мимолётной встрече с ним. Но выбрал он жёны себе бесприданницу, и сочетался с ней браком по великой взаимной любви. Через положенное время родила жена тому Военачальнику сына – как две капли воды похож был сын на отца.
Но тяжёлое время наступало – Дейне уж едва видна была на горизонте.  Собралось на границах войско вражеское, и пришлось Военачальнику с воинством своим в поход идти. Долго ли, коротко ли та война продолжалась, но разбил Военачальник врагов и с победой домой возвращался.
Совсем уж немного до столицы оставалось. Не терпелось Военачальнику обнять жену свою и сына, и поехал он с малым отрядом короткой дорогой впереди всего войска. А дорога та пролегала через цветущую долину, в которой испокон веков жила Найери. Увидела она Военачальника, и воспылала к нему страстью, и избрала его для себя.  В первую же ночь явилась Найери к Воеачальнику в облике статной юницы. Но сказал ей мужчина: «Береги честь свою девичью смолоду – не стоит одна ночь с незнакомцем будущих слёз». Ушла астэра, но той же ночью возвернулась в облике роковой красавицы. Но предложил ей Военачальник друга своего от одиночества избавить. Заглянула тогда астэра в сердце его повнимательнее и увидела, что нет для избранника её других женщин среди смертных, кроме его жены. Приняла тогда Найери её облик, но ответствовал ей Военачальник: «Не жена ты мне. Жена моя в столице, и увижу я её не далее как через сутки. Уходи.» Разгневалась Найери – как это простой смертный вздумал её прогнать?! – и, свой облик приняв, объявила ему: «Знай же, смертный, что тебя найери для себя избрала! И теперь ты меня прогонишь?!» И сказал ей Военачальник устало: «Повторю тебе – уходи. Ибо жена моя мне дороже всех астэр Кэртианы!» Сильно обидели те слова Найери и решила она отомстить тому, кого избрала для себя. Задумала астэра лишить избранника своего и жену его того, что для них обоих всего дороже – сына. И сказала она: «Восхищена я верностью твоей, за то тебе подарок сделаю – сможет песня твоя исцелить сердца людские, но лишь раз. С умом подарком моим распорядись.» Прильнула губами к губам его, дар сей в его сердце вдыхая, а после растаяла в воздухе, будто и не было её.
Помчалась Найери в пригород столицы, и разбудила там уж давно дремавшую скверну.  Только сил она много избраннику своему отдала, и когда пробудилась скверна – не смогла сопротивляться, стала частью той скверны.
А на следующее утро прискакал к Военачальнику гонец на взмыленной лошади – погромы начались в столице. Поспешил Военачальник со своим отрядом к столице, и увидел беспорядки великие, а половина столичных войск сама те беспорядки чинила. Однако те, кто присяге верен остался, всё ж сражались с осквернёнными и всех, кто помощи просил, укрывали в храмах столичных. Но, хотя Военачальник со своим отрядом сражались доблестно,  однако ж теснили непритронувшихся к скверне осквернённые со всех сторон, зажимая в кольцо в центре города. А когда в цитадель добрался гонец с известием, что мост снесло на пути у основной части войска – дело уж к тому шло, что не продержаться было защитникам цитадели более нескольких часов. И не вывести было людей из города, ибо выжил бы лишь один из шестнадцати. Поднялся тогда Военачальник на самую высокую из башен цитадели и запел гимн, прославляющий Четверых. Всю силу, найери дарованную, вложил он в гимн этот, и бежала скверна из города и из сердец людских, хоронилась в самых глубоких колодцах. И оглядывались вокруг осквернённые, с ужасом понимая, что натворили они…

[Enigma]

Наведя порядок в городе, поспешил Военачальник к жене своей. Но горе ждало его в храме Астрапа – болен был сын его. Бледный, в жару и без сознания лежал он на коленях матери. Лекари разводили руками, говоря «Сердце…», а жрецы советовали молиться. Горько корил себя Военачальник за то, что сразу к сыну не отправился, но жена, выслушав его рассказ, сказала: «Защищать горожан – твой долг. Если бы ты пришёл сначала к нам и исцелил нашего сына – ты мог бы не спасти вообще никого. Но теперь нам остаётся лишь молится.»
Слышала это Фульга, жившая при храме. Тронули её горе и верность Военачальника, мудрость и смирение жены его, и, хоть знала она, что на этом Изломе должен был ребёнок этот погибнуть, всё ж решила спасти его. Явилась она людям и объявила о своём решении. Только велела Военачальнику и семье его выйти из храма, ибо мало места было там для её танца.
А когда вышли они на площадку перед храмом, закружилась Фульга в огненном танце. Всё чаще вздымались крыла её, всё ускорялся темп – и вскоре уже казалось, что стала Фульга живым огнём. Во все глаза смотрели люди на танцовщицу, и не заметили, как подошла к сыну Военачальника Найери. Помутился разум испившей скверны астэры, лишь одна мысль её вела – уничтожить ребёнка. И лишь когда вспыхнула Фульга закатным Астраповым пламенем,  увидели все Найери, тянувшую руки к мальчику. Взмахнула Фульга горящим крылом и опалила змеехвостую, а весь остальной свой огонь, всё своё сердце отдала она сыну Военачальника. Задышал ребёнок ровнее, порозовели его щёчки, и увидели Военачальник и жена его, что просто спит их малыш крепким и здоровым сном. Только светлые волосы его стали чёрными – это пепел от сжёгшей себя астэры лёг на них, да так и остался навсегда. Вознесли тогда счастливые родители хвалу Абвениям, а с ними и все люди окрест.
А Найери превратило пламя сердца Фульги в одно из животных, Астрапу посвящённых – в лошадь. А точнее, в кобылу, ибо была она тогда в женском обличье. Длинные волосы её стали гривой, броская красота сменилась на невзрачную пегую масть, жажда деятельности сменилась вечной полудрёмой, и даже задние ноги из хвоста не получились – одна оказалась сломанной. Оглядела себя Найери с ужасом, и решила сбежать подальше от храма Астрапа, пока люди радуются чуду, ибо боялась, что обрушится на неё их гнев. С той поры сторонилась она людей. Но скверна поселилась в сердце бывшей астэры, не смогло её пламя Фульги выжечь. И, не сумев сына Военачальника уничтожить, обозлилась она на весь род людской, и ходит с тех пор близ деревень, да на кладбищах, детишек, без призора оставшихся, забирая.
А в роду Военачальника с тех пор рожаются иногда дети с чёрными волосами, пламенем Фульги отмеченные.

Вот в таком виде дошла до нас эта легенда и была сохранена для потомков известным собирателем предметов и сказаний Гальтарского периода К. Капуль-Гизайлем.

[Tany]

Так вот откуда появилась Пегая Кобыла!

[Nicael]

Эрэа Enigma, впечатляющий "ужастик", хорошо на ночь глядя читать.

Спасибо всем за комплименты. Честно говоря, я не думала делать Дидериха таким уж неприятным. Просто он ведь бергер, и поэтому пристрастен - все вариты (и гаунау) плохие, а приличный гаунау...ец (как назвать-то жителя Гаунау?)  - редкостное и удивительное исключение.

[IzabelAltera]

Ваше Величество!
Наше Величество (если один человек присваивает себе данный титул, то почему бы такое не сделать и Нам?), узнав, что Ваше Величество интересуется древнегальтарской историей, решило помочь Вашему Величеству в поисках и рассказать одну малоизвестную легенду.
Да будет известно Вашему Величеству, что когда-то очень давно, когда еще не придумали шить штаны белого цвета, некий предок Вашего Величества не имел герба.
Гербы были выдуманы позже некоторыми людьми с весьма низменными вкусами, желающими выделиться среди своих собратьев.
Что ж, Величайшим Дозволением Вашего Царственного (Анаксьего звучит малоблагозвучно, поэтому, не стремясь ухудшить и без того невозможно плохой вкус Вашего Величества, Мы будем употреблять в Нашем письме поздний, более благозвучный синоним) Предка, этим людям было дозволено создать себе гербы, отображающие предпочтения своего владельца. Именно так и появились Свиньи-на-Почерневших-от-редкого-мытья-Блюдах, Морепродукты-сбегающие-Из-Глубин-кастрюль-и-котлов и прочие изображения.
Да поверит Нашим историкам Ваше Величество, ведь не желаем Мы ничего более кроме восстановления исторической справедливости, но изначальным гербом Вашего Величества был вовсе не ужасающий потомок противного природе союза, именуемый Зверем-таРаканом, а некто другой.
О, этот малоизвестный герб был необыкновенно хорош собой. Вашему Величеству нравится розовый цвет? Розовым было одеяние этого создания. А золотой? Золотыми были украшения, достойные величайшего из королей, разбросанные по всему его одеянию. Известны необыкновенные физические возможности того создания, и не менее необыкновенная хваткость, несправедливо именуемая жадностью и глупостью, которые Ваше Величество унаследовало от этого существа.
К сожалению, изображение этого герба в Наше время не сохранилось, но Мы слышали, что некий военачальник читал подробнейшие описания и воссоздал историческую ценность. К сожалению, сейчас неизвестно точно, кто именно хранит данное чудо, но Мы обещаем выяснить имя некоей знатной бордонской дамы, удостоенной этого подарка, и попросить ее переслать принадлежащее Вашему Величеству по праву рождения создание.
А также, исходя из свода древнегальтарских законов, (Павсаний. Собрание сочинений в 16 томах, том 4), намекаем Вашему Величеству, что возвращение старогальтарских обычаев приведет за собой и возвращение старых гербов и их описаний, на что очень надеется Наше Величество.

Написано без всякого уважения к Вашему Киркорелльскому Анаксьему Величеству
в один прекрасный день, который был испорчен необходимостью восстановления исторической справедливости, в Тайной Резиденции Нашего Величества Нашим же Величеством собственноручно.


тайное письмо некоего С.М.Л.г.М.и.П. некоему А.П.Р., так и оставшееся без ответа