Фото для Наташи (рассказ, мистика)

[Твиллайт]

     Вот так и делай добрые дела. Наташа опять подышала на замерзшие ладони и попыталась засунуть их в рукава. Ничего не вышло: белая кожа итальянской курточки облегала тело как перчатка и совершенно не хотела тянуться. А еще она промерзла насквозь на холодном весеннем ветру, ничуть не грея. Больничный обеспечен. Либо, что вернее, придется таскаться на работу со слезящимися глазами и красным носом, если Дракону покажется, что при подписании очередного контракта без переводчика никак не обойтись. Тоскливо оглядев пустое шоссе, Наташа распрощалась с мечтой о попутке и решительно зашагала назад.
     Всего-то дел! Съездить в дачный поселок, где когда-то жила соседка Марья Антоновна, и забрать пачку старых документов, что спокойно пролежали в старом доме несколько лет, но отчего-то вдруг срочно понадобились. Отказать старухе было стыдно: Наташа постоянно перехватывала у нее до зарплаты. Вот как сейчас, на белоснежную курточку, словно по ней сшитую, но куда дороже, чем можно себе позволить на зарплату переводчика в маленькой турфирме. С работы по случаю предпраздничного дня всех отпустили рано, в начале одиннадцатого, никаких срочных дел не предвиделось. Вполне можно потратить остаток дня на просьбу соседки, а первого мая наслаждаться свободой. И поначалу ведь все шло хорошо. Поселок Лысая Гора оказался предпоследним в длинной череде крохотных дачных угодий. Расписание гарантировало, что можно доехать до места, забрать бумажки и вернуться обратным рейсом того же автобуса. Вернуться, правда, поздно вечером, но тут уж ничего не поделать. При самом неблагоприятном раскладе, если замок окажется тугим или Марья Антоновна напутала с расстоянием от дома до дороги, оставался запас времени в полтора часа. Ну, посидит она в пустом доме немножко, ничего страшного. Да уж, рассчитала...
     Лысая Гора встретила ее одной длинной пустынной улицей, идущей от остановки автобуса и упирающейся прямо в пресловутую гору, совершенно ничем не интересную. Ее и горой не стоило называть. Так, холм, покрытый у подножья каким-то чахлым, заросшим низкими кривыми кустами леском, а к макушке действительно лысый: едва-едва пробивалась, несмотря на позднюю весну, изжелта-зеленая травка. Если тут везде почва такая, неудивительно, что дачники сбежали. Дом Марьи Антоновны, небольшой, с заросшим палисадником и покосившимися ставнями, стоял чуть ли не у самой горы. Ближе к подножью оказался только соседний, совершенно заброшенный участок с фанерным домишкой, облезлым, покоробленным, зияющим пустотой окон и двери. Там, прямо от крыльца дома, прекрасно видимый сквозь покосившийся забор между участками, начинался лес. Легко открутив проволоку, привязывающую калитку к забору, Наташа прошла по дорожке, вставила ключ и повернула его в совершенно не тугом, будто недавно смазанном замке.
     С порога ее встретил особый, ни на что не похожий запах нежилого деревенского дома. Не то чтобы тут было очень пыльно или пахло плесенью, но затхлость так и витала в воздухе. Дом явно давно не топили и не проветривали, две низкие, выбеленные известью комнаты и старенькая, но очень чистая мебель словно затаились, обиженно присмирели в ожидании хозяйских шагов. Наташе, обычно не отличавшейся особой впечатлительностью, даже стало стыдно, будто она пришла сюда не по просьбе владелицы, а вломилась незваной гостьей. Торопливо пройдя в дальнюю комнату, она открыла несусветно древний буфет и за мутной застекленной дверцей нашла искомое: толстую пачку каких-то квитанций, пожелтевших от времени справок и тетрадных листов, исписанных корявыми полупечатными буквами. Все это было перевязано выцветшей голубоватой ленточкой, которую, судя по древности ситчика, вполне могла носить еще сама Марья Антоновна в детстве. Аккуратно уложив документы в сумочку, Наташа поспешила запереть дверь и едва не бегом вылетела в калитку. Хоть обстановка дома решительно не напоминала место, где может случиться что-то плохое, почему-то здесь ей было не по себе. Может, потому, что заброшенных, покинутых домов в Лысой Горе оказалось куда больше, чем в остальных поселках, мимо которых она проезжала. На дюжину домов с заколоченными ставнями попадался хорошо, если один жилой. Да и самих домиков было — по пальцам пересчитать… Выйдя на трассу, под открытую всем ветрам крышу остановки, Наташа принялась терпеливо ждать автобус. Лишь спустя полчаса ей пришло в голову, что все это время можно было спокойно провести в доме, как она и собиралась сделать с самого начала.
     Через час с четвертью, когда автобус так и не показался на горизонте, Наташа заподозрила неладное. К концу второго часа подозрения переросли в твердую уверенность. К счастью, первый жилой дом был от дороги не так уж и далеко, так что Наташа бегом кинулась к нему, рассчитывая, если автобус все-таки подойдет, так же быстро вернуться назад. Минуты две пришлось колотить по жестяной некрашеной калитке, пока здоровенный небритый мужик в спортивных штанах и замызганной футболке, с трудом открыв дверь, не вышел на крыльцо. Поняв, чего хочет незнакомая взволнованная девушка, местный житель обрисовал ей печальную картину. Автобуса, на который рассчитывала Наташа, нет и не будет. Оказывается, расписание примерно неделю назад изменили, теперь ближайший рейс до города лишь завтра днем. Маршрутки тоже не ходят. Нанять здесь в поселке машину? Машин на ходу ни у кого нет, это точно, уж он-то знает, сам вчера искал.
     С каждым услышанным словом Наташа чувствовала, что к горлу все сильнее подступают слезы. Перед ней явственно замаячила перспектива провести остаток дня и ночь в холодном нежилом доме, без удобств, без возможности приготовить еду или хоть чашку чаю. Машинально поблагодарив и бредя назад, к трассе, Наташа вытащила телефон, пытаясь прикинуть, во что ей обойдется вызов такси. Сумма выходила совершенно нереальная, но не оставаться же здесь. Телефон оказался последней каплей — сеть не работала. Меньше чем в ста километрах от города! Совсем! Стоя на обочине дороги и слушая вежливый механический голос, Наташа испытала страстное желание грохнуть пластмассовый аппаратик об асфальт и разреветься. Конечно, был шанс поймать попутку, но воображение рисовало картины одна страшней другой: что может случиться с ней, севшей в чью-то машину к совершенно незнакомому человеку. Впрочем, выбора не представилось. За полтора часа у дороги Наташа успела зверски замерзнуть, пообещать себе никогда не выполнять безобидных просьб, раскаяться в этом, снова пообещать — проверять любую, даже самую надежную информацию относительно автобусов, отчаяться и опять уговорить себя не падать духом. И за все это время ни одна машина не проехала ни в ту, ни в другую сторону.
     Между тем дело шло к вечеру. Теперь ловить попутку казалось уже не авантюрой, а чистым безумием, она ведь даже не сможет рассмотреть водителя и пассажиров, если они будут. Наташа медленно побрела по грунтовке к дому Марьи Антоновны, рассматривая идею постучать в чей-то дом и попроситься ночевать. Эта мысль тоже не радовала. С ее застенчивостью проситься в чей-то дом, объясняя хозяевам, кто она такая и что тут делает. Ни за что! Уж лучше нетопленое жилье… Холоднее, чем на улице, точно не будет.
     Опустив голову и плечи, зябко пряча руки подмышки, Наташа прошла по улице, с тоской отмечая редкие, но такие уютные светящиеся окна. Во всем поселке жилых домов оказалось всего пять. Да что это она! Ну, подумаешь, переночевать в пустом доме. Не съедят же ее там. Еще и спокойнее. Мышей Наташа не боялась, тараканов в чистом холодном жилье быть не может. Железная кровать, как она успела заметить, аккуратно накрыта покрывалом. Даже если нет белья, одну ночь пережить можно… Подняв голову, Наташа вздрогнула.
     У забора того самого заброшенного домишки стояла машина. Темно-синий, слегка запыленный, явно дорогой автомобиль. В марках Наташа не разбиралась, но у этого экземпляра были какие-то особенно плавные, стремительные очертания, лак искристо блестел, несмотря на пыль, и вообще весь облик машины не то чтобы кричал о деньгах, скорее спокойно утверждал их несомненное присутствие. У Наташи замерло сердце. Стоя на дорожке, она сделала пару шагов вперед и попыталась рассмотреть, что делается на соседнем участке. Невысокий, чуть выше пояса, забор не скрывал ничего, в отличие от зарослей разросшегося орешника. Послышался мужской голос, ему ответила женщина. Потом заговорили двое мужчин. Нервно вцепившись в сумочку, Наташа решала, что ей делать. Что владельцу такого автомобиля могло понадобиться на запущенном клочке земли с полуразвалившейся конурой. Приехал посмотреть участок? Но почему вечером? А голоса между тем приближались. Наташа отступила в тень калитки и увидела, как высокий широкоплечий мужчина достает из багажника картонную коробку, размером с телевизор, ставит на нее какой-то металлический ящик и несет все это по тропинке. Да это же мангал! Вот теперь все встало на свои места. Просто компания приехала отдохнуть на выходных. Завтра первое мая, затем воскресенье — два свободных дня. Но если так, вряд ли они сегодня поедут домой. Да точно не поедут. Наташа чуть не всхлипнула от разочарования. И еще неизвестно, что это окажется за компания. Где шашлыки, там и выпивка. Сталкиваться с незнакомыми пьяными мужчинами в безлюдном поселке… Отпустив ремень сумочки, она тихонько прошла по дорожке и, стараясь не шуметь, отперла дверь дома.
     Щелкнув выключателем, она убедилась, что электричество отключено, так что сидеть ей до утра в темноте. И все-таки, по сравнению с улицей, теперь здесь казалось почти уютно и как-то безопасно. Кинув сумочку на кровать, Наташа подвинула стул ближе к окну и села так, чтобы видеть улицу перед домом и машину, к которой рано или поздно должны были вернуться люди. Вместо этого минут через двадцать по улице, мягко шурша колесами, подъехала еще одна машина, ярко-красная, длинная и низкая, встав рядом с первой. Из машины вылез водитель и, прихватив пару объемных пакетов, прошел в калитку. До Наташи донесся всплеск голосов, а потом все снова стихло. Почти сразу, спустя всего несколько минут, на улице показался огромный джип, с трудом развернувшись в узком тупике, он припарковался у забора, едва не завалив его. Из джипа вывалилась целая компания, человек в восемь, нагруженная коробками, свертками и пакетами. Кто-то, как успела разглядеть Наташа, нес гитару, две высокие худые девушки тащили несколько пятилитровых пластиковых фляг с водой. По крайней мере, бутыли были доверху заполнены прозрачной жидкостью. Наташа облизнула пересохшие губы и пожалела, что не догадалась прихватить в дорогу хоть маленькую бутылочку воды. Может, попросить у этих? Нет, лучше подождать...

[Твиллайт]

     Между тем, масштабы пикника на соседнем участке все разрастались. Уже в сумерках мимо дома Марьи Антоновны прогрохотал устрашающих размеров мотоцикл, затем к стоявшим в тупике автомобилям добавился жутко раздолбанный, облезший грязно-голубой запорожец — эту марку Наташа узнала — и, наконец, мимо окон одна за другой проследовали две ничем не примечательные машины спокойных бежевых тонов. Теперь уже Наташа не видела приехавших, потому что машины остановились дальше, чем ей было видно из окна. Но похоже, что у подножия холма собралось народу едва ли не больше, чем во всем остальном поселке. И чем дальше, тем меньше хотелось попадаться на глаза незнакомцам.
    С другой стороны, жажда мучила все сильнее. Пусть нет электричества, но что с водой? Прямо возле дома, в паре шагов от крыльца, столбик колонки. Если попробовать качнуть воды, вряд ли кто-то заметит. Ну, а если и заметит, то что с того? Не сидеть же здесь, изнывая от жажды, лишь потому, что соседям Марьи Семеновны вздумалось приехать на выходные. Подбадривая себя, Наташа отыскала на кухне большую эмалированную кружку с оббитым верхом, пыльную, но чистую, как и все здесь, и тихонько выскользнула из дома.
    На улице уже почти стемнело. Теперь сквозь ветви орешника был виден костер и темные фигуры, суетящиеся возле него. А еще ясно слышался треск пламени, разговоры и смех. Подувший ветерок принес восхитительный запах шашлыка… Наташа смахнула навернувшуюся от обиды на жизнь слезинку и вцепилась в заржавевшую ручку колонки, пытаясь сообразить, куда же ее тянуть, толкать или крутить. Ручка не желала поддаваться ни в одну сторону.
    — Помочь? — раздалось совсем рядом.
    Наташа испуганной козочкой прыгнула в сторону от колонки.
    — Девушка, ну что вы такая нервная? Разве я страшный?
    У самого забора с той стороны стоял высокий парень. Тот, из синей машины, с мангалом. Вблизи он оказался потрясающе симпатичным. Наташа немедленно вспомнила, что с самого утра не подновляла косметику, тушь наверняка размазалась, да и волосы убраны в простой хвост, совершенно не украшающий ее худенькое личико с острым носиком. И вообще, такие красавцы свободными не бывают...
    — Вы так с этой железкой маетесь… Давайте помогу?
    Не дожидаясь ответа, он картинно — калитка же в двух шагах — перепрыгнул жалобно скрипнувший заборчик, демонстрируя великолепное тело. Темные вьющиеся волосы почти до плеч, синие глаза… Наверняка синие, хоть сейчас толком цвет и не разберешь. И смотрят эти глаза дерзко, но не нагло, греют взглядом, — подумалось Наташе.
    — Меня, кстати, Вадим зовут, — сообщил гость и действительно всерьез взялся за колонку. Сначала с ручки посыпалась ржавчина, потом, противно скрипя, железка начала потихоньку качаться из стороны в сторону.
    — Наташа...
— Наташа? Какое красивое имя, — просиял новый знакомый, ослепительно улыбаясь. — Мы вам не сильно мешаем, Наташенька?
    — Ннет, что вы… Я не хозяйка, я тут вообще случайно...
    Язык предательски лепетал что-то невразумительное, больше всего Наташа боялась позорно разреветься, тогда потрясающее виденье у колонки точно сочтет ее дурочкой.
    — Да мы, в общем-то, тоже, — сообщил Вадим, борясь с упрямой колонкой.        Внезапно что-то хрустнуло, и кусок ручки остался у него в руках.
    — Да, дела...
    — Ничего страшного, — выпалила Наташа. — Она старая. Тут уже давно не живет никто. Я сама…
    Выслушав печальную повесть о документах и автобусе, Вадим пожал плечами.
    — Так пойдемте к нам. У нас весело.
    Еще минуту назад Наташа с руками и ногами ухватилась бы за это приглашение, сейчас же ей отчего-то стало страшно. Как-то неприятно и остро взглянул на нее красавец Вадим, когда луч света уличного фонаря осветил шагнувшую ближе к калитке Наташу. И тут же лицо его разгладилось, засветилось улыбкой, так что Наташа немедленно обругала себя впечатлительной дурочкой. В мыслях, конечно.
    — У вас автобус когда? Утром? Ну вот. Посидите с нами, отдохнете, а утром видно будет, — продолжал уговаривать ее Вадим, вертя в руках отломанную деталь. — Наташенька, да не бойтесь вы. У нас и девушки есть, вполне приличная компания, клянусь Лысой Горой.
    Наташа неуверенно улыбнулась шутке. За спиной маячил пустой холодный дом, а пить, да и есть, хотелось все сильнее. Почувствовав слабину, Вадим швырнул в кусты ручку, шагнул к калитке и с поклоном ее распахнул, изображая швейцара.
    — Прошу, сударыня! А иначе мне шашлык в горло не полезет. Вы ведь не хотите быть виновной в моей голодной смерти? О, неужели ваша красота не сочетается с добрым сердцем?
    Скрепя упомянутое сердце, на котором было до отвращения тяжело, Наташа прошла в калитку, уговаривая себя, что просто посидит немного у костра и уйдет. Ну, попьет водички. Ничего ведь такого в этом нет… На ее плечи легла мягкая тяжесть теплой куртки.
    — Ой, а вы?
    — Согреетесь — вернете! — отмахнулся тот, раздвигая перед девушкой ветки орешника. — А вот и наша странная, но очень славная компания. Пойдемте, я вас представлю Анжелике, она сегодня за старшую...
    Едва преодолев естественный забор ветвей, Наташа поняла, что говоря о странности компании. Вадим ничуть не рисовался. Компания, собравшаяся на маленькой полянке у подножия холма, и впрямь была в высшей степени необычной. Причем, если в каждом из собравшихся по отдельности странностей было немного, то все вместе эти люди представляли совершенно необъяснимое зрелище. Медленно следуя за Вадимом, девушка старалась не быть бесцеремонной, разглядывая сборище, но удавалось это с трудом.
    Ярко освещенная огромным костром поляна была заполнена людьми. На маленькой полусгнившей лавочке у самой стены орешника сидели двое: высоченный, устрашающих габаритов лохматый и небритый тип в черной куртке-косухе потягивал пиво из банки, лениво перебрасываясь словами с собеседником непонятного пола. Такая же черная куртка, узкие джинсы, белокурые волосы, зачесанные так, что полностью завесили лицо… Только проходя мимо, Наташа поняла по приятному мужскому голосу, что рядом с байкером сидит отнюдь не девушка. А еще, что разговаривают они по-французски, причем совершенно свободно, разве что у блондина какой-то необычный прононс.
    Еще одна пара сидела на бревне чуть дальше. Две девушки, которых Наташа тоже видела из окна. Эти были похожи так, что Наташа бы ничуть не удивилась, окажись они сестрами. Темно-русые прямые волосы, свободно спадающие почти до пояса, бледненькие полупрозрачные личики без малейших следов косметики, не приталенные балахоны, украшенные по вороту и рукавам вышивкой, крупными бусинами и тесьмой. То ли этностиль, то ли хиппи, задержавшиеся во времени… Одна из девушек что-то увлеченно доказывала явно скучающей товарке. Тренированным слухом переводчицы Наташа уловила «загрязнение акватории», «особенности биогеоценоза» и что-то еще совсем уж узкоспециальное… Дальше ей не дал дослушать Вадим, ловко подхвативший под руку. От него вкусно пахло одеколоном, дорогими сигаретами и еще чем-то неуловимым, приятно-теплым, так что по спине забегали мурашки, а к щекам прилила кровь. И не только к щекам, кажется. Наташа только мельком заметила одинокого парня в спортивном костюме, сидящего прямо на земле, уставившись в одну точку; девочку лет десяти, переодевающую большую куклу — возле нее валялся ворох одежек; полулежащего на полосатом то ли ковре, то ли матрасе усатого брюнета, наводящего на мысли о «Тысяче и одной ночи», и удобно устроившуюся рядом с ним рыжую женщину, листающую, невзирая на темноту, толстый журнал...
    Еще какие-то люди расположились по другую сторону костра, кто-то поминутно перемещался по поляне, кто-то уходил за деревья и возвращался снова, стоял несильный монотонный шум разговоров, перемежающийся всплесками отдельных реплик и смеха. Но в целом, как заметила Наташа, никто не скандалил, не претендовал стать центром внимания, никто не был откровенно пьян или как-либо еще неадекватен.
    — Анжелика, дорогая… У нас гостья.
    В первый момент Наташа даже не поняла, к кому он обращается, во второй — поразилась, как можно было не заметить женщину, сидящую у костра. Наверное, все дело в огне: он горел так высоко, что искры взлетали к самым вершинам орешника. Проморгавшись и смахнув пелену слез, она сконфуженно улыбнулась яркой немолодой брюнетке в темном свитерке и длинной цветастой юбке. Впрочем, почему немолодой? Лет тридцать? Или чуть больше? Ей бы, Наташе, такую ровную матовую кожу и шикарные темные локоны. То ли черными глазами, умело и вызывающе подведенными, то ли ярко накрашенными пухлыми губами женщина напоминала цыганку. Не из рыночно-вокзальных, крикливых, дешево и неопрятно одетых попрошаек, а театральную или из фильма. Слишком дорого и ухоженно выглядит. Вот и серьги, длинные, с россыпью острых бликов — уж наверняка не позолоченная бижутерия. Вадим, словно услышав ее мысли про театр, низко поклонился, опять умудрившись выглядеть не смешным, а милым и галантным. Брюнетка глянула недобро, пронзительно — или показалось? Костер бросал блики на все вокруг, слепил.
    — Я заметила. Спасибо, дорогой.
    Дорогой? Ну, конечно. Дурочка, размечталась. Такие, как он, всегда с кем-то. Больно не было. Только привычная обида, глухая, тянущая. Наташа знала, что не нравится мужчинам. По крайней мере, тем, которые нравятся ей. Пигалица. Блеклая, худющая, остроносая, мышь линялая. Рядом с эффектной черноокой Анжеликой — глянуть не на что. Интересно только, Вадим при этой диве или она при нем? Стоят друг друга.
    Усталость навалилась сразу, словно специально дожидалась этого момента. Наташа чуть не упала, запнувшись о торчащий из земли корень. Вот сейчас она поздоровается из вежливости, развернется и уйдет. И ничего страшного. Подумаешь…
    — Воды принеси, — по-хозяйски бросила Анжелика притихшему и словно сконфуженному Вадиму. — И одеяло. Не на земле же девушке сидеть.
    Сидеть? Зачем? Она вовсе не собирается… Как она оказалась сидящей на толстом сложенном пледе, Наташа даже не поняла. Вадим хлопотал рядом, ловко снимая с ее измученных ног ботинки, кутая ступни в край пледа, а она сидела у ровно гудящего костра, млея от тепла, пила холодную, изумительно вкусную воду из пластикового стакана и думала, как Анжелика догадалась о ее жажде.
    — Ну вот, — мягко произнесла женщина. — Легче, правда? Не бойся, милая, никто тебя здесь не обидит. Ты к Марии приехала? Вадим, налей девочке выпить.
    Наташа испуганно замотала головой.
   

[Твиллайт]

     — Немножко, — успокоила ее Анжелика. — Ты замерзла, устала, нужно выпить, чтоб не заболеть. Вино домашнее, на травах. Потом поешь — и все будет хорошо.
     Темно-красное вино, налитое до краев в обычный граненый стакан, в свете костра казалось совсем черным. Чуть поколебавшись, Наташа представила, как будет ходить в офис простуженной, а на больничный уйти не получится — нужно получить полную зарплату и отдать долг Марье Антоновне — и решительно отпила глоток. Густая, пахнущая медом, травами и, почему-то, ладаном, жидкость оказалась неимоверно вкусной. Теплая волна от второго глотка прошла по телу до кончиков пальцев на руках и ногах, бросилась в щеки и уши.
     И с чего ей Анжелика не понравилась? Глупости какие… Наташа весело рассказывала о поручении соседки, отмененном автобусе, холодном неприветливом доме и странном мужике. Анжелика улыбалась, кивала и смотрела на нее, как на давнюю знакомую. Нет, даже как на подругу. И вовсе она не старая, это просто свет неудачно падал, ненамного старше самой Наташи. Потом рядом опять оказался Вадим с тарелкой дымящегося, одуряюще пахнущего мяса и, вручив ее Наташе, снова исчез. Наташа ела, облизывая пальцы, уже без всякого страха запивала вином и думала, как же ей повезло. За спиной шумела странная компания. Оттуда слышался смех, кто-то перебирал гитарные струны, лениво, не всерьез, будто разминаясь.
     — А вы? — набралась, наконец, смелости Наташа. — Это ваш дом? Или Вадима? У вас… такие друзья необычные, — смутившись от собственного любопытства, закончила она.
     — Мой? Нет-нет, — проговорила Анжелика рассеянно, думая о чем-то другом. — У нас просто традиция такая — каждый год на первое мая собираться вместе и ездить сюда. Здесь когда-то жил мой друг… А тебе нравится Вадим?
     Еще минуту назад Наташе казалось, что щеки у нее и так горячие от вина и жара костра. Но теперь они запылали всерьез. Она так яростно замотала головой, что волосы пару раз хлестнули по щекам.
     — Очень жаль, — невозмутимо заметила Анжелика. — Потому что ты ему приглянулась. Да успокойся, девочка. Вадим всем нравится, так уж он устроен. Можно подумать, от него убудет. Или от меня, если он еще кого-то осчастливит. Ты как себя чувствуешь?
     — Нор…мально, — с трудом выдавила Наташа, не веря ушам.
— Вот и хорошо. Поешь еще, а я пока схожу кое-куда.
     Легко поднявшись с толстого коврика, она шагнула куда-то в сторону и мгновенно исчезла, заслоненная пламенем. Наташа, поставив стакан, прижала к пылающим щекам ладони. Стыдно-то как. Вот так вот, запросто? Ну, воды предложить, выпить, поесть — это все понятно. Приличные люди так и поступают с гостями. Но собственного мужчину! А Вадим? Он ей показался таким… милым. А ему, выходит, все равно? Или у них тут все такие, без комплексов? Может, они по этому принципу и…дружат? И сюда ездят, чтобы… А что же тогда она? Неужели от нее ждут… Ойкнув, Наташа попыталась привстать, чтобы немедленно улизнуть, запереться в соседкином доме и до утра носу не показывать. Ноги не держали. Это сколько же выпито? Вроде бы чуть-чуть. Да и про дом они знают. Убежать в поселок? Глупости какие… И с чего она взяла такую ерунду? Подумаешь, Анжелика ляпнула! Может, она ничего такого и не имела в виду…
     — Простите, к вам можно?
     Уже почти севшая обратно на коврик Наташа снова шарахнулась от незнакомого голоса, уронив тарелку с остатками мяса и пустой стакан.
     — Извините. Я не хотел вас испугать.
     — Ничего… это я виновата.
     Окончательно смутившись и чуть не плача, она смотрела, как появившийся из сумрака незнакомец собирает посуду и усаживается на коврик Анжелики. Высокий, худой, с печальными глазами чуть навыкате и торчащими ушами, человек совершенно не выглядел опасным. Все ее глупые мысли с ним никак не сочетались. Отставив грязную тарелку в сторону, он повертел ее стакан в пальцах, и Наташа не могла не заметить, что руки у него красивые: узкие в меру кисти с ровными длинными пальцами, ее мама такие руки называла музыкальными. На груди, поверх полосатого черно-белого свитера, висел футляр камеры: кожаный, ярко-коричневый, что-то резко напоминающий… Встретившись с незнакомцем взглядом, Наташа окончательно успокоилась. Мужчина смотрел устало и отстраненно грустно. Словно ему было совершенно все равно, кто перед ним: девушка, камень, собака или этот самый стакан.
     — Вы, наверное, Анжелику ищете? — тихонько спросила Наташа, почему-то чувствуя себя виноватой. — Она отошла.
     — У Анжелики много дел, она же хозяйка, — так же ровно проговорил мужчина, обнимая колени руками и глядя мимо Наташиного плеча куда-то в темноту. — Я просто посижу немного. Там очень шумно.
     На поляне и в самом деле вовсю разгоралось веселье. Наташа обернулась. Там, у темной стены леса, уже горели два костра поменьше, и кто-то со звонким визгом прыгал через них. По развевающимся волосам Наташа узнала сестричек-хиппи, как про себя назвала похожих девиц-любительниц этностиля. Балахоны они подобрали высоко, и при прыжке ткань взлетала чуть ли не до пояса. Стоящие полукругом у костра мужчины хлопали в ладоши и подбадривали прыгуний криками. С другого конца поляны донесся взрыв гитарных аккордов. Показалось, что оттуда слышится голос Вадима. Наташа съежилась еще сильнее, закутавшись в оставленную им куртку, и порадовалась, что ей достался тихий и спокойный собеседник. Сидеть здесь в одиночестве было бы, пожалуй, хуже.
     — Вы ведь не из наших?
     Голос у незнакомца был такой же ровный, спокойный и невыразительный, как и весь облик: от рыжеватых, коротко постриженных волос до тупых носков заметно растоптанных немодных туфель.
     — Я? Нет. Я случайно… попала.
     — Попали? Ну, если случайно — бывает. А то я уже думал…
     Что он думал, Наташа так и не узнала. Из темноты выскользнула Анжелика с бутылкой в одной руке и стаканом в другой. Растрепанная, уже без всякой помады на распухших губах, с блестящими глазами, розовощекая… Свитер она сняла, оставшись в цыганской юбке и черной маечке, крупная грудь нагло торчала над идеально плоским животом и тонкой талией.
     — Жан! Вот ты где!
     Наклонившись над плечом мужчины, Анжелика чмокнула его в щеку, выпрямилась, колыхнув грудью с выпирающими сосками слишком откровенно, чтоб это могло быть случайностью. А еще говорят, что без белья такая грудь отвисает, — с тоской подумала Наташа. Для нее это проблемой никогда не было. С ее-то первым, еле видным. Названный Жаном, впрочем, как будто ничего и не заметил, все так же таращась в пространство.
     — Тебя давно не было видно, — протянула Анжелика, пристраиваясь рядом с мужчиной и наклоняя бутылку над стаканом.
     Жан пожал плечами, аккуратно взял вино и отпил.
     — Знаешь, Наташенька, — обратилась к ней Анжелика, — Жан — исключительный фотограф. Уникальный. Все фотографы снимают лица, а Жан — суть человека. Сними девочку, Жан.
     — Анжелика…
     Мужчина поморщился, словно услышал какую-то гадость.
     — Я знаю, Жанчик, знаю, — жарко зашептала ему в ухо Анжелика, обнимая рукой за плечи и прижимаясь грудью. — Ты посмотри на нее! Внимательно посмотри. Ей очень нужно, чтобы ты ее сфотографировал.
     — Лика...
     Он запнулся. Наташа, сидевшая как на иголках, уже открыла рот, чтобы то ли возмутиться бесцеремонностью Анжелики, то ли извиниться перед фотографом. Человек отдыхает. Что он, сейчас ее снимать будет? В темноте? Непонятно как одетую, непричесанную, не накрашенную толком? И если он профессиональный фотограф, кто ему заплатит? Наташа? С чего вообще Анжелика взяла, что ей нужна эта фотография. Она вообще на фотографиях всегда ужасно выходит. Но возмутиться не получилось. Анжелика метнула на нее предостерегающий огненный взгляд, и Наташа позорно поперхнулась, откашливаясь и не слыша, что Анжелика шепчет фотографу. Зато услышала ответ.
     — Да не выйдет ничего, Лика, — раздраженно бросил Жан, не глядя на Наташу. — Что мне, жалко? Но это такой крошечный шанс.
     — Это ты мне про шанс говоришь? Сегодня и здесь? — как-то кривовато улыбнулась Анжелика, отстраняясь от фотографа. — Не жалко — вот и сделай.
     — Тогда общую, — недовольно буркнул Жан, упорно глядя мимо Наташи. — Может, с общей выйдет.
     — Ты прелесть, Жанчик! — просияла Анжелика, ловко чмокая его в щеку и вскакивая. Не успела Наташа запротестовать, что ничего не надо, как Анжелика, отвернувшись от них, сунула два пальца в рот и пронзительно, по-разбойничьи свистнула на всю поляну, прорезая гомон. Тут же стало тихо. Неправдоподобно тихо, словно выключили звук в телевизоре, словно, услышав ее свист, каждый остановился на полуслове.
     — Эй, народ, а ну все к костру! Жан сделает фото на память.

[Твиллайт]

     Кто-то что-то удивленно спросил, кто-то рассмеялся коротко, но оставив дела и разговоры, люди потянулись к костру, выходя из леса, собираясь по всей поляне. Одна из сестричек-хиппи тянула за руку другую, что-то ей втолковывая, парень в спортивном костюме на руках вынес из орешника обнимающую его за шею длинноволосую девушку, вроде бы не виденную Наташей до этого, а впрочем — она видела, как оказалось, не больше половины компании. Подошла странная пара: огромный байкер и его изящный спутник, откинувший челку и оказавшийся нереально красивым, даже эффектнее Вадима. «Но не лучше, — подумала Наташа. — Вадим теплый, обаятельный, а этот как мраморная статуя и наверняка самовлюбленный до предела. Модель, наверное. Вон — волосы какие. И подобрал же себе приятеля. Что у них общего может быть?»
     Но это были какие-то обрывочные, спутанные мысли. Наташе казалось, что все эти люди, выныривающие из темноты, смотрят на нее: кто — насмешливо, кто — отчужденно, кто — с веселым интересом, как на забавного зверька. Ну да, она не из их компании, но разве можно так? Дернувшись, она едва не сбросила руку Анжелики, уверенно взявшую ее за плечо, но тут же с другой стороны рядом оказался Вадим, подхватил ее, замурлыкал что-то милое и смешное, успокаивающее — и Наташа сразу расслабилась, очень уж приятно было хоть ненадолго прижаться к горячему мужскому плечу, так вкусно пахнущему, крепкому, надежному… А Анжелика? Анжелика ее руку выпустила и тут же обнаружилась у костра, по коротким указаниям хмурого Жана расставляя людей, указывая, кому рядом с кем встать, а кому — присесть. И тут Наташа, едва стоящая на заплетающихся от вина и усталости ногах, поняла, что ей показалось неправильным в облике Жана. Камера, точнее — футляр.
     Точно такой же рыжий, приятно и резко пахнущий кожей футляр был у фотоаппарата ее отца. Как там звался этот агрегат? ФЭД — точно! Вот именно такой. Неужели хваленый фотограф Жан снимает этим доисторическим чудовищем? Или у него в старом футляре современная камера?
     Словно услышав ее мысли, Жан обернулся, смерил Наташу равнодушным оценивающим взглядом, откинул кожаную крышку… Нет, конечно — ФЭД! Блеснул объектив… Даже вспышки нет! Как он снимать-то будет ночью? В фотографии Наташа разбиралась слабо, но помнила, что без вспышки отец даже днем в помещении никогда не фотографировал. Может, пленка особая? Или… Да какая разница? Зачем ей эта фотография? Показать девчонкам в офисе? Ну, разве что. И пусть охают, глядя на Вадима. Внутри что-то сладко и стыдно заныло: показалось, что его рука обнимает плечи ну не совсем уж по-дружески. И сразу по спине побежали мурашки, а грудь напряглась, становясь болезненно-твердой… Мечтая, чтоб эти мгновения никогда не кончились, почти уткнувшись горящим лицом в плечо Вадима, Наташа проползла несколько шагов до костра и оказалась рядом с Анжеликой, в самом центре, в первом ряду. Сзади — байкер, возвышающийся над ней на две головы, справа — к ней, чуть подвинув рыжеволосую любительницу журналов, скользнул Вадим, обнял за плечи, ничуть не стесняясь Анжелики, которая вроде даже хмыкнула одобрительно — и ее рука легла поверх Вадимовой, ладонью на другое плечо Наташи.
     Сдвинуться теперь стало совершенно невозможно. Да и не к чему вроде, но внутри поднималась непонятная паника, иррациональная, тягучая, слепая. Наташа на мгновение прикрыла глаза: благоухание восточных духов Анжелики мешалось с одеколоном Вадима, а от байкера сзади шел сильный, совсем не противный, но странный запах крупного здорового пса. Куртка у него, что ли, из плохо выделанной кожи? Или собаку держит и любит с ней обниматься? Кто-то что-то говорил, встряхивая ее за плечи, вроде даже с двух сторон, шептал в ухо, обжигая его горячим дыханием, а в просвет между ветвями орешника светила идеально круглая луна-лунища, и плыла горячая волна воздуха от костра, грея ноги, а голова закружилась… И все было странно, неправильно, страшно… Расплывалась перед глазами фигура Жана, прохаживающегося в ожидании, словно кот на мягких лапах: вкрадчиво и хищно, совсем не похоже на его нелепый и несчастный вид до этого. Наташа сглотнула, чувствуя, что вот-вот упадет — и что упасть ей не дадут — теперь ее уже вовсю колотило от страха и непонятного отвращения к происходящему, тянуло внизу живота, бежали ледяные мурашки по спине, кусая позвоночник, а луна смотрела-смотрела-смотрела… И Наташа смотрела на нее, а потом на миг отвела глаза, глянула вперед — и ослепла от вспышки. Зажмурилась — и полетела вниз с американской горки, безмолвно крича внутри от ужаса, выворачиваясь наизнанку — и не шевелясь.
     Расходились по поляне люди, разговаривая и смеясь, почти сразу опять зазвенела гитара, а Наташа стояла в оцепенении, зажмурившись, пока сильные, знакомо пахнущие руки не обняли ее и не повели-понесли куда-то.
     — Тише, Вадик, тише… Осторожней. Вот сюда…
     От Анжелики пахло восточной сказкой, полынью, ладаном — и вином. Укладывая Наташу на какой-то матрас, она придержала ей голову, поднесла к губам стакан.
     — Пей, девочка. Пей, милая. Это ничего, ничего страшного. Ты только вспомни потом — и не думай, слышишь? Не надо думать — надо поверить. Просто поверить себе… Спи, милая. Все хорошо…
     Голос убаюкивал, гладил, или это руки гладили ее по волосам, распускали туго затянутый хвост, перебирали пряди. Тепло гуляло по телу: от ушей к пальцам ног, — и на рукаве куртки остался запах Вадима — Наташа незаметно прижала рукав к лицу, дыша ворованным ароматом, закрываясь им от всего мира, где кто-то кричал, что мясо вот-вот сгорит, кто-то звонко и заливисто смеялся, а мягкий глубокий голос пел под лениво перебираемые струны про Монмартр и каштаны. И Наташа, проваливаясь в пахнущую Вадимом тьму, теперь понимала, что в этом прононсе странного: он был старым, очень-очень старым, так выговаривали окончания несколько столетий назад, просто она же никогда не слышала этого, только читала транскрипцию на уроках исторической грамматики французского — вот сразу и не поняла. Да и теперь — моментально забыла.

Вторая часть-окончание следует...)))

[NNNika]

Вальпургиева ночь на Лысой горе! Как интересно и жутко. Тревожно за Наташу.
С нетерпением жду продолжения.

[Твиллайт]

Вальпургиева ночь на Лысой горе! Как интересно и жутко. Тревожно за Наташу.
С нетерпением жду продолжения.

Вот это у вас скорость чтения.) Всю первую  часть прочли? Я могу и целиком сегодня выложить, мне только в радость.)

[Твиллайт]

     Утро оказалось поздним и тяжелым. Наташа с трудом разлепила ресницы и долго смотрела в беленый потолок, не понимая, где находится. Потом память вернулась, но кусками: Марья Антоновна, документы, автобус. Выплывали картины вчерашнего пикника: Вадим, Анжелика, Жан-фотограф. Странная компания. Вино, шашлык — и фотографирование, после которого она заснула. Там заснула, на поляне. А проснулась — здесь. Одетая, только ботинки с нее кто-то заботливо снял, прежде чем уложить и накрыть покрывалом. Нет, ботинки стащил с нее Вадим еще раньше. А фотографировалась она босиком? Память никак не хотела возвращаться полностью, и только Вадим вспоминался ярко и сладко. Наташа понюхала рукав куртки, но запах уже ушел, да и воспоминания блекли, будто это все происходило не с ней. Да и что происходило-то? Посидела в компании, поела, выпила совсем немного, сфотографировалась. Все выглядело так просто и обыденно, что хоть вой от этой обыденности. Поднявшись на дрожащие почему-то ноги, Наташа потянула к себе сумку, повешенную на спинку стула рядом с кроватью. Мобильник почти разрядился, но время еще показывал: через час автобус. Взяв расческу, разодрала спутавшиеся, пахнущие дымом волосы, связала найденной на стуле резинкой. Выглянула в окно. На соседнем участке было тихо. И машин на улице не было — ни одной.
     Сунув ноги в ботинки, она выползла на крыльцо, качаясь от непонятной слабости, и едва не споткнулась о пятилитровую флягу воды, оставленную у двери. Надо же, и об этом позаботились. А вот разбудить ее и прихватить с собой в город, никто не подумал. Неужели ночью уезжали? Да все равно…
     Было обидно, но как-то глухо, не по-настоящему. Полив себе на руки, Наташа умылась, прополоскала рот и напилась. Отчаянно хотелось в душ, но это уже дома. Смочив остатками воды большой носовой платок, она зашла в дом, быстро разделась и обтерлась платком, словно это могло убрать запах дыма и вина, въевшийся в волосы, кожу, вещи. Проверила — документы лежали в сумке, как и вчера.
     Застелив постель, она вышла и закрыла дом, ощутив мимолетное сожаление, словно покидала странное, но хорошее место, запомнившееся чем-то особенным. Завязала калитку все той же проволокой и ушла, не оглядываясь на соседний участок. На улице было непредставимо тихо, несмотря на время, близящееся к полудню. Не лаяли собаки, ни единой души не было видно во дворах: Наташа будто шла по мертвому городу из американского ужастика, только страшно не было ничуть, зато навалилось тяжелое оцепенение, глушащее мысли и чувства. Под его наркозом она дождалась полупустого автобуса, поднялась на высокую грязную ступеньку и села у пыльного окна, чувствуя, что на душе у нее так же точно пыльно и пусто.
     Дома все было в порядке. Среди бабулек у подъезда Марьи Антоновны не оказалось, так что Наташа, решив сразу разобраться с поручением, не заходя к себе, позвонила в дверь к соседке. Дождалась шаркающих шагов и щелчка замка, сунула в едва открывшуюся щель документы и, невнятно извинившись, шмыгнула к себе, под непрекращающиеся слова благодарности за спиной. Дома было хорошо. Дома был душ, любимый жасминовый чай и замороженная пицца, плед, телевизор и нетбук, но сначала, конечно же — душ! Разомлев под горячими струями, она три раза промыла волосы шампунем, а потом еще и ополаскивателя не пожалела, до скрипа отмылась миндальным гелем, который до этого казался ей слишком сильно пахнущим, и, нарезав на куски разогретую пиццу, уволокла тарелку с чашкой чая на диван. Наркоз не проходил.      Равнодушно глядя в зачем-то включенный телевизор и незаметно съев пиццу, Наташа посмотрела федеральные новости, потом местные, потом какое-то ток-шоу, пытаясь вспомнить, как зовут ведущего. Задремала, проснулась с головной болью и выключила бубнящий телевизор. Праздничная программа оказалась еще хуже будничной, так что вечером Наташа полила цветы, повесила проветриваться тщательно протертую куртку и вышла гулять в старой, не такой красивой, но куда теплее. Побродила по парку, съела хот-дог и вернулась домой.
     И все время ей казалось, что она забыла что-то очень-очень важное. Важнее этого, забытого, не было и не могло быть ничего, но что это — Наташа не помнила. Снова и снова перебирая каждый момент того странного вечера, упиваясь тоской при воспоминании о руках, улыбке и глазах Вадима, она пыталась вспомнить — и не могла. То же самое было и на следующий день, когда пришлось сделать уборку и постирать, но большая часть дня все равно осталась свободной. От Марьи Антоновны, заглянувшей с тарелкой горячих пирожков, Наташа чуть ли не шарахнулась: почему-то видеть всегда приветливую соседку было неприятно и тоскливо. Она тоже это заметила, озабоченно поинтересовавшись, не заболела ли Наташенька. Наташа вяло и виновато подтвердила, что — да, заболела, а потом, когда дверь за Марьей Антоновной закрылась, подумала, что не такая уж это и ложь. Голова действительно болит, тело ломит и на душе такие кошки скребут… Похоже, вино Анжелики не помогло — и простуда все-таки не минует.
Вечер последнего выходного она проторчала у телевизора, беспрестанно делая горячий чай и заедая его пирожками с повидлом: аппетит почему-то никуда не делся, или это организм запасался на время болезни? Ночью снились кошмары: вязкие беспорядочные сны с меняющимися картинами, незнакомыми людьми и постоянным ощущением чужого взгляда. Ничего страшного в этом не было, но ни на секунду бесконечной ночи, даже сквозь сон, Наташу не отпускала дикая тоска, от которой хотелось плакать, просыпаясь и снова засыпая, комкая подушку и влажную от пота простыню.
     Утром она встала разбитая настолько, что мелькнула мысль позвонить шефу и сходить в поликлинику за больничным — наверняка ведь температура. Да и градусник надо бы купить. И лекарства, наверное… Но курточка, долг, премия. Премию после больничного можно не ждать. И Наташа вытащила себя из постели, беспрестанно зевая, как-то накрасилась, натянула высохшую «итальянку» и запрыгнула в маршрутку.
     Водитель принял желтую монетку — Наташа всегда готовила деньги заранее и под расчет — прикрыл дверь, и, перед тем, как тронуться, включил радио. Треск, хрип, потом уверенно и чисто пробившаяся волна… Наташа сидела, глядя в окно на знакомые улицы и все сильнее сжимая сумочку: изнутри поднималась ледяная дрожь.
     — А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан! — пропел хриплый шансонный голос на разухабистый мотивчик. — Ведь я сегодня вист — и два туза в кармане…
     Наташа стиснула сумку, подавляя тошноту и гадкий в своей непонятности страх.
     — Я мимо них растаю, как в тумане. А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан…
     Пробормотав что-то, она рванула ручку двери и выскочила, стоило маршрутке притормозить на светофоре у обочины. Захлопнула дверь, не обращая внимания на крик водителя, с бешено бьющимся сердцем перебежала на тротуар.
     — А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан, — звучало в ушах.
     Наташу передернуло. Радуясь, что до работы осталось совсем немного, — ну и что, что в другой маршрутке эту песню уже не услышишь — она рванула по прямой: дворами, проходной территорией городской больницы, углом парка — на другую сторону реки, где в многоэтажке снимала несколько офисов ее фирма. Почти не опоздав — пятнадцать минут не в счет, а шефа еще нет — влетела в офис, где все было так привычно и размеренно-спокойно, что Наташа чуть не расплакалась от облегчения.

[Твиллайт]

     — За тобой что, гнались? — поинтересовалась менеджер Нина, наводя у окна окончательный блеск на и без того безупречный маникюр. — Хорошо погуляла, подруга, выглядишь — краше в гроб кладут.
     — И тебе здравствуй, — буркнула Наташа, падая в любимое офис-кресло и щелкая кнопкой кофеварки. — Дракон не звонил, во сколько приедет?
     — Дракон шведов сегодня в ресторан ведет, — отозвалась Нина, поднимая палец и взирая на результат с видом ювелира, критически оценивающего чужой шедевр. — Так что ни его, ни Костика не будет. Отдыхаем в компании Витюши.
     — Хорошо, — выдохнула Наташа, действительно забывшая про бизнес-ланч со шведами, на котором ее услуги не потребуются. — Что, так паршиво выгляжу?
     — Обнять и плакать. Классный куртец, где брала?
     Зашипела кофеварка, в офисе запахло кофе и конфетами, которые запасливая Нинка вытащила из стола, заглянул на минутку и уволок свою чашку с кофе сисадмин Витюша, провожаемый томным — исключительно ради тренировки — взглядом Нины. Жизнь налаживалась. Только вот тоска никак не отпускала.
     — О, а тебе конверт, — сообщила Нина, внаглую разбирающая почту с чашкой кофе в руке, что правилами безусловно запрещалось. — Наталье Ждановой, отправитель… Черт, штамп смазался. Колись, Натусик, кто таинственный отправитель? Граф Монте-Кристо? Или хотя бы французский миллионер? Если американский — посылай на фиг, они все жлобы, а вот француза стоит брать.
     Она даже кофе отставила, заглядывая через плечо Наташе, онемевшими пальцами распечатывающей конверт формата А 4. И восхищенно ахнула, увидев то, от чего Наташа отдернула пальцы, уронив лист на стол, поверх остальной почты. Большая матовая фотография. Черно-белая, хотя нет, не совсем, это просто эффект какой-то… Потому что в центре — цветное пятно. Взметнулись полупрозрачные серебристые языки пламени за спинами стоящих в два ряда людей. Людей?
     Взгляд Наташи беспомощно метался по фотографии, избегая центра. Люди со снимка улыбались ей. Вот две сестрички-хиппи: бледные мордашки, длинные балахоны, по плечам струятся волосы. На руке одной, обнимающей вторую, между длинных пальцев перепонки. Вот французы, как обозвала их Наташа: лицо блондина нечеловечески прекрасно ледяной отталкивающей красотой, тьма смотрит из провалов глаз без белков и зрачков, а лицо его спутника расплылось, но сквозь него явно проступает собачья морда. Или волчья…
     Красивые, уродливые, искаженно странные, с неправильными овалами безжизненно бледных лиц — смотрели на Наташу ее недавние знакомые. Острые уши, клыки на девичьих личиках, черные крылья за спиной… И обычные вроде бы лица, при взгляде на которые Наташе захотелось прикрыть глаза руками — не то что зажмуриться. Улыбалась девочка с куклой — разложившимся, оголившимся кое-где до костей личиком трупа. Улыбалась рыжеволосая — совсем человек, только рот куда шире нормального и зубы острые…
     Онемев, Наташа заставила себя глянуть на середину снимка. Анжелика и Вадим почти не изменились. Такие же красивые, эффектные, обаятельные. Только по Анжелике было видно, что ей далеко за сорок — ухоженные, счастливые, холеные — но сорок лет. А Вадим — Вадим улыбался мертвой, ничего не выражающей кукольной улыбкой — и было совершенно непонятно, как мог этот манекен быть тем Вадимом! А между ними стояла она: смущенная, глупо улыбающаяся и на двадцатую часть не такая прекрасная, как та же Анжелика — но цветная. Лицо Наташи на фотографии играло теплыми красками, волосы, связанные в хвост, были темно-русыми, а не белыми, серыми или черными, а глаза — серыми, но нормальными, человеческими глазами. Потому что она одна из стоящих там была…
     — Вот это фотошоп! — с благоговением ахнула Нинка. — Натусь, ты где такого мастера откопала? Вот это готика… Я тоже так хочу! Дай контактик, золотце!
     Она не понимала. Глядя на лежащий перед ними лист, Нинка просто не понимала, как не понял бы любой на ее месте. А Наташа знала без тени сомнения, всплывало теперь совершенно ясно в памяти: « Жан — исключительный фотограф. Уникальный. Все фотографы снимают лица, а Жан — суть человека.» И разухабистое, из маршрутки: «А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан…» Зачем? Зачем Анжелика так добивалась этой фотографии? Зачем ей снимок Наташиной души?
     …человеком. А в Странной компании, отмечающей ночь на первое мая у подножья Лысой горы — людей не было. Наташе представился маленький котенок, случайно попавший в волчье логово. Волки были сыты и благодушны — и глупыш прогулялся между вытянутых лап, пожевал кусочек оставшегося от охоты мяса, главная волчица даже лизнула его в морду шершавым языком — а потом выставила из логова, так и не дав понять, что одного движения огромных клыков хватило бы…
     Зачем? Зачем Анжелика заставила ее сфотографироваться? Никто и никогда не поверит, что это не фотомонтаж. Да и она ни с кем не будет… Вот — Нинка увидела, и то плохо! Но как теперь жить, зная, что рядом, среди самых обычных людей, милых и обаятельных — существует такое!
     От запоздалого и бессмысленного ужаса ее опять затошнило. Почему-то она никак не могла поверить, что фотография — подделка, монтаж, шутка. Глубоко запрятанная в обычное время, но мудрая часть ее души, выбравшаяся на свободу, кричала, что — правда, все правда!
     Чуть не опрокинув чашку, Наташа выскочила из-за стола, как недавно из маршрутки, выбежала из офиса, домчалась до туалета в конце коридора. Склонилась над раковиной. Несколько глотков кофе выплеснулись мерзкой коричневой пеной. Задыхаясь от спазмов в пустом желудке, она вспоминала вино и мясо, которым ее угощали. В голову лезла всякая ерунда. Ну, это уж совсем бред. Не может быть, чтоб мясо…
     Всхлипнув, она присела на подоконник, заставила себя отдышаться, прополоскала рот. Хорошо прополоскала, тщательно. Надо попросить у Нинки жвачку, та всегда после курения зажевывает. Ну, было — и все. Что она так распаниковалась? Это просто фотошоп. Приехала веселая компашка, погуляла… А Жан — наверняка прозвище. Точно! Вот в честь этой дурацкой песенки его и могли прозвать — почему нет? Или, может, просто совпадение. Анжелика решила ее разыграть, попросила знакомого… Может, не понравилось, что Вадим начал уделять случайной девице внимание. Да и наверняка не понравилось. А она себе навоображала! Глупости это все.
     В офис Наташа вернулась уже успокоенная и готовая если не посмеяться над шуткой, то уж точно не переживать. И первым чувством, когда она увидела Нину, сосредоточенно сканирующую злосчастную фотографию, был не страх, а возмущение. Должен же быть предел бесцеремонности! Что, спросить нельзя было?
     — Натусик, я сделаю скан, а? — протараторила Нина, косясь почти виновато. — У меня в группе конкурс готических фото. А это ж бомба! Шедевр! Ну, Натусик…
     — Делай, — великодушно согласилась Наташа. — Только ко мне ваши чокнутые пусть потом не лезут.
     — Не-не-не, — уверила Нинка, щелкая крышкой сканера. — Как фотографа зовут? По правилам положено…
     «Жан — уникальный фотограф…» — прозвучало эхом прошедшего страха. Наташа старательно улыбнулась.
     — Жан. А фамилии не знаю. Я случайно в компанию попала…
     — Везет же, в такие компании попадать, — пробубнила Нинка, отправляя скан в ноутбук. — Глянь там, в конверте, телефончик не записан? А может, у тебя есть? Натусь…
     — Нету, — уже почти с сожалением отозвалась Наташа.
     Отхлебнула остывший уже кофе, сморщилась. Сделала новый. Задумчиво глянула на ноутбук. Мистика, да? Вот она сейчас и посмотрит, какая это мистика. Если на фото — снимки душ, то через сканер они должны хоть как-то измениться. А иначе это вообще бред выходит. Вот сейчас Нинка выложит скан в социальную сеть — и миллионы людей ее увидят? Нет, что-то с фото должно быть при оцифровке не то, если там и правда мистика. А если нет, значит, фото как фото. Монтаж!
     О том, что в безупречной вроде логике могут быть слабые места, Наташа, воспрянув, постаралась не думать. Взяла чашку кофе. Подхватила, отсоединив, ноут, кинула на него бумажный исходник и, не закрывая, выволокла в коридор, подальше от настырной Нинки, выглянувшей в окно. Не объяснять же, почему она пытается найти разницу там, где ее просто быть не может. А если разница обнаружится? Вот тогда Нинка с вопросами ей тем более не нужна. Тогда и думать будем.
     Наташа огляделась. В недлинном коридоре было всего по три офиса на каждой стороне. Те, что напротив, закрыты, раз шефа и заместителя сегодня нет. Справа сидит Витя, колдует над чем-то своим, непонятным. К нему нельзя: как объяснишь, почему ушла из комнаты? Слева — закрытая дверь со складом материалов для рекламного отдела. Там и бумага, и всякие лако-краски, и готовые плакаты и баннеры, ждущие отгрузки. А вот чуть дальше, в тупичке, выходящем на крошечный балкон — курилка. Правда, шеф, боящийся пожара, строго-настрого запретил там курить, но Нинка с Витей бегают. Там удобный широкий подоконник, и окно открывается не на улицу, а во двор, так что можно спокойно пить кофе в перерыв, дыша липовым запахом в тишине. Кофе пить шеф не запрещал…
     Дотащив ноут до балкончика, Наташа положила рядом с чашкой кофе фотографию. Посмотрела, чувствуя, как снова тянет и крутит в низу живота спазм страха. Со снимка смотрели черно-белые лица — и одно цветное. С трудом оторвала взгляд, щелкнула по файлу изображения. Замерцал логотип графического редактора, фотография томительно медленно открывалась. Дождавшись, Наташа всмотрелась в цифровой дубликат, затаив дыхание. На экране фотография выглядела не так пугающе. Пропала резкость мельчайших деталей и пугающая глубина, смазались тени. Наташа глубоко вдохнула, от духоты, с самого утра навалившейся на город, по спине уже ползли капельки пота. Вгляделась еще — в себя, не обращая внимания на остальных. Наверное, фотограф так и задумал, чтоб на их фоне она казалась особенно живой и выпуклой, словно выдвигаясь…
     Живой… Выдвигаясь… Наташа пискнула, не в силах сдвинуться с места. Ее лицо на снимке поплыло, отделяясь от фона, разрослось на полэкрана, став живым и реальным, исказилось ужасом. Губы шевельнулись, говоря что-то, и в голове четко прозвучало знакомым голосом:
     — Беги. Беги скорее! Беги…
     Отпрыгнув спиной назад, Наташа выскочила в коридор и рванула, наткнулась на вышедшую Нинку, почти сбила, потянула за собой. Сзади был ужас. Нелепый, невозможный, не дающий рассуждать ужас. Она успела протащить не упирающуюся, но тяжелую подругу несколько шагов, почти до следующей двери, когда за спиной грохнуло — тяжелая раскаленная волна сбила их на пол. Нинка и выскочивший из двери Витя что-то кричали, но оглушенная Наташа их не слышала, и тогда они, подхватив под руки, поволокли ее дальше, к лестнице, а за спиной — увидела оглянувшаяся Наташа — рыже-золотое пламя жрало коридор, уже добравшись до двери их с Нинкой офиса.

[Твиллайт]

     Потом они втроем сидели на лавочке во дворе, смотря, как суетятся пожарные. Нина и Витя курили одну сигарету на двоих, передавая ее друг другу. Наташа, съежившись, молчала. Для большинства фирм, снимающих многоэтажку, день был выходным, и офисы пустовали. Только с первого этажа выскочили аптекари и продавцы цветочного магазина. Приехали полицейские, примчался не добравшийся до ресторана шеф. Пыхтя, сопя и напоминая разгневанного дракона, заявил, что с техникой безопасности у него все было в порядке, но когда выяснилось, что во взорвавшемся офисе хранились краски и лаки, сдулся, как воздушный шарик. Витя, за которого взялись первым, разводил руками. Грохнуло, выскочил, увидел лежащих девчонок, потащил вниз. Нинка подтвердила — да, выскочил после взрыва. Когда они с Наташкой бежали по коридору. Зачем бежали? Да вот…
     Наташа плохо понимала, о чем ее спрашивают вежливые, но очень настойчивые люди в форме. Да, она выбежала с балкончика перед взрывом. За сколько? Сразу. Секунды за три-четыре. Что она там делала? Сидела с ноутбуком. Нет, не курила. Она вообще не курит — и Витя с Нинкой закивали: не курит, совсем. Нет, больше там никого не было. Почему с ноутбуком там, а не в офисе? Наташа замялась. Объяснять про фотографию не было ни сил, ни желания, да и как? Все остальное выглядело глупо…
     — Да почту она смотрела, — рявкнула пришедшая в себя Нинка, подвигаясь ближе и обнимая дрожащую Наташу за плечи. — Роман у нее, тихарилась. Пряталась ото всех. Вот и бегала смотреть почту туда, чтоб я нос не сунула! Что тут непонятного?
     Людям в форме было понятно. Уверившись, что Наташа рядом с красками и лаками не курила, они сразу потеряли к ней интерес, заставив расписаться в бумаге, которую она даже читать не стала, зато внимательно прочел шеф. Он был теперь особенно вежлив и внимателен, спросил, как Наташенька себя чувствует и не нужен ли ей врач… Наташа смотрела благодарно и непонимающе, пока Нинка снова не взяла все в свои руки, заявив, что врач пока не нужен, а нужно им с Наташей по домам, и она, так уж и быть, доставит Жданову домой сама.
     Засунув Наташу в мгновенно вызванное шефом такси, она и впрямь довезла ее домой, напоила выпрошенной у ахающей Марьи Антоновны валерьянкой, уложила в постель и велела не вылезать, на работу завтра не ходить, ждать ее звонка.
     — Дракон нам теперь очень крупно должен, Натусик, — объяснила она, мечтательно улыбаясь. — Если б ты с того балкончика не выскочила и меня не утащила… Может, Витюня бы выбежать успел разве что. Так что, с Дракона компенсация… И с меня магарыч, Натусик. Ты чего выскочила-то, кстати? Ладно, потом. Отдыхай, новорожденная…
     Когда за Нинкой захлопнулась дверь, Наташа закуталась в плед и тихонько заплакала, сидя в углу дивана. Осознание приходило медленно-медленно, накатывая запоздалым ужасом. Она была на балкончике, с ноутбуком. А могла бы просто выйти с чашкой кофе, как выходила сто раз до этого, как и собиралась, если б только не фотография. Фотография странной компании, которая спасла ей жизнь. И ей, и Нинке…
Еле слышно поскуливая, она завалилась набок, уткнулась лицом в подушку. Страх перед тем, что на фото, отодвинулся куда-то вдаль, почти исчез, сменившись реальным ужасом: тяжелая лапа взрыва, толкающая в спину, запах гари, рвущиеся вслед языки пламени… Если бы она не выскочила… Если бы не услышала и не поверила! Сразу, не раздумывая над происходящим! «Не думай, слышишь? Не надо думать — надо поверить. Просто поверить себе…» — прозвучало так явно, будто Анжелика стоит рядом и так же, как тогда, гладит ее по голове. Она поверила себе. Нет, своей фотографии. Потому что знакомый голос — оказался ее собственным. Это было глупо — и Наташа хихикнула. Разговаривать с фотографией! Она засмеялась в голос и смеялась долго, пока не начала всхлипывать. А потом уснула. День прошел, а она спала, во сне гуляя по зеленой мягкой траве, покрывающей вершину Лысой горы, и чувствуя, как уходит пропитавшая ее глухая горькая тоска.
     Вечером она тоже спала, не отзываясь на звонки мобильного, пока всполошившаяся Нинка, примчавшись, не разбудила ее грохотом в дверь, но, увидев еле доползшую до двери Наташу, восхищенно выругалась и умчалась. А Наташа забралась в гнездо из пледа и подушек и опять уснула. Ночью в окно заглянула луна, уже не такая круглая и ядовитая, как два дня назад, но тоже весьма ничего. Она смотрела на спящую Наташу, которая понятия не имела, что под этими лучами что-то бесследно исчезает с ее лица, будто смытое ледяным молоком лунного света. Наташа спала, и ей снилось, что…
     В соседнюю квартиру длинно позвонили. Открыв дверь, Марья Антоновна хмыкнула, глядя на стоящую за ней женщину:
     — Ну, здравствуй, Анжела.
     — Анжелика, — сухо поправила та.
     — Как скажешь, милая, — кротко поправила та. — Не сердись на старуху. Сама видишь: дряхлая я, имена путаю…
     — Скоро и свое забудешь, — ядовито подхватила Анжелика, проходя в квартиру и, за хозяйкой, на кухню.
     Поставив на стол коробку с тортом, опустилась на табурет, с любопытством оглядев самую обычную кухню небогатой пенсионерки.
     — Что ж ты с покупным-то, Анжелочка, — покачала головой Марья Антоновна. — Неужто так и не научилась за столько-то лет?
     — Сама говорила, что у меня руки не оттуда растут, — буркнула Анжелика, опуская глаза.
     — Говорила. Так не подарок-то дорог, а внимание. Хоть бы и кривыми испекла, я бы и горелой корочке из твоих рук порадовалась.
     — Хорошо, в следующий раз испеку, — пообещала Анжелика. — А этот забрать, что ли?
     — Да куда уж забирать, раз принесла. Сейчас чай пить будем. Чай у меня нынче хорош… С травками… Самое здоровье от них!
     Анжелика вздрогнула. Внимательно принюхалась к поданной жидкости, с обреченным видом пригубила.
     — Да ты пей, милая, не бойся, — улыбнулась Марья Антоновна, нарезая торт. — Тортика вот съешь. Творожный, мой любимый. Вижу — помнишь. Спасибо, угодила. Пей, говорю. Сроду гостей не травила, да уж поздно начинать.
     — Шуточки у тебя, — буркнула Анжелика, отпив и прикрыв глаза от удовольствия. — Зачем девчонку прислала? Да еще в такое время. А если бы Вадим ее первым не увидел да ко мне не привел?
     — Так увидел же, — улыбнулась Марья Антоновна. — И привел. Хоть какая-то польза от твоего Вадима случилась, кроме постельной.
     — Тебе смешно, а мне забота.
     Покатав глоток чая на языке, Анжелика склонила голову набок.
     — Багульник, что ли?
     — Самая малость, — кивнула Марья Антоновна. — Люблю его. По молодости всерьез баловалась, а сейчас так, в чай по капельке. Что ж у тебя за такая забота с моей девочкой? Ты ведь ей судьбу-то поменяла. Да ловко так, я и не поняла сразу.
     — Не поменяла, а выбор дала. Я не ты, не доросла еще знаки смерти стирать. А у нее такой был… на пол-лица. Я даже подумала… — Анжелика запнулась.
     — Решила, небось, что я девочку нарочно к вам прислала, раз ей срок вышел? — покачала головой Марья Антоновна. — Хорошо же ты о старухе думаешь.
     — Прости дуру, — вздохнула Анжелика. — А зачем тогда? Дара у нее нет, в ученицы не годится. И кровь в ней не твоя. Или попросил кто?
     — Некому за нее просить, — грустно улыбнулась Марья Антоновна. — Сирота девочка, одна живет. На личико неказистая, огонька в ней нет, вот и мужика найти не может. А девочка хорошая: уважительная, скромная, живет чисто…
     — Пожалела? — недоверчиво спросила Анжелика.
     — Пожалела, — кивнула Марья Антоновна. — Да и соседка она неплохая. Неизвестно, кто бы в ее квартирку заселился. Как же ты ей дорожку-то раздвоила, милая? Неужели сама?
     — Попросила кое-кого. Он девочке душу ее нарисовал, а душа ей и подсказала в нужный момент.
     — Хитро… А если б не услышала?
     Анжелика усмехнулась.
     — На той картинке вся Лысая Гора была вокруг девчонки. Мертвый бы услышал, как они подсказывают в один голос. Вот не послушаться могла. Это уж ее вина была бы. Ничего, справилась. Знак-то исчез?
     — Исчезнет, куда он денется, — равнодушно пожала плечами Марья Антоновна, подливая себе и гостье еще чаю. — Ну, а с меня спрос какой? Я девочку по-соседски попросила…
     — По-старушечьи, — подхватила Анжелика. — Как была ты, Мария, хитрой, так и осталась. Все чужими руками любишь жар загребать. Ну, смотри. Мой спрос — мой и ответ. А камешек с горы ты покатила. Девочка твоя и сама выбралась, и подругу вытащила. Той-то срок вышел тоже, да вот с соседкой так не повезло…
     — Что ж с того?
     — А ничего, — усмехнулась Анжелика. — Будем дальше жить. Благодарю за чай, Мария, ох и вкусный он у тебя.
     — На здоровье, милая, — сухо отозвалась Марья Антоновна. — На здоровье.
     Дверь за поздней гостьей закрылась. Марья Антоновна вымыла чашки, убрала со стола и вышла на балкон. Луна смотрела равнодушно и светло, умытая чужой смертью, растворенной в лунном свете. Покачав головой, Марья Антоновна скинула халат, на миг оставшись нагишом, и сразу же
     … к бледно-желтоватому шару над городом взлетела крупная птица, мягко и упруго хлеща крыльями ночной воздух. Наташа улыбнулась во сне. Птица села к ней на балкон, заглянула в комнату, круглые желтые глаза тревожно всматривались в Наташино лицо. Покрутив головой, птица ухнула — и снялась, улетая вдаль. Сон про Марью Антоновну и Анжелику сменился чем-то веселым и бессмысленным, в этом сне была Нинка, которая трясла Дракона, а из него сыпались премиальные; и Витюня рассказывал Наташе, что при конвертации в графический файл магические свойства фотографий не теряются, а изменяются по экспоненте, и совокупность заключенной силы концентрируется в середине снимка, создавая область наивысшего напряжения…
     — Какого снимка, какие магические свойства? — удивлялась Наташа, и Витя улыбался смущенно, продолжая рассказывать, но все, что он рассказывал, Наташа тут же забывала, восторженно глядя ему в красивые — оказывается — глаза и думая, что если снять с него вечную толстовку и оторвать от компьютера… Ночь длилась, и вместе с ней уходили из памяти Наташи Лысая Гора и Странная Компания, старинный французский прононс и собачий запах байкера, улыбка Вадима и вкус вина, поданного Анжеликой. А луна все смотрела, грустно улыбаясь, и где-то далеко большая ночная птица кувыркалась в струях ветра, наслаждаясь полетом, тьмой и одиночеством.

[NNNika]

Чудесный рассказ. Вспомнились персонажи "Мастера и Маргариты".

[Красный Волк]

  Какая же великолепная вещь... Переплавившая в себе в один золотой сплав обыденное - и  волшебное, жуткое - и светлое. Вещь, несмотря на весь свой "вальпургиево-ночной" антураж, до краев полная тепла, жизни - и надежды... Спасибо огромное за новое чудо, эрэа Твиллайт!  

[Твиллайт]

Чудесный рассказ. Вспомнились персонажи "Мастера и Маргариты".

Спасибо.) Я дико польщена, если так. Ибо это - вершина, к которой можно идти, но не приблизиться.

[Твиллайт]

  Какая же великолепная вещь... Переплавившая в себе в один золотой сплав обыденное - и  волшебное, жуткое - и светлое. Вещь, несмотря на весь свой "вальпургиево-ночной" антураж, до краев полная тепла, жизни - и надежды... Спасибо огромное за новое чудо, эрэа Твиллайт!  

Ох... вам спасибо за такие отзывы, которые хочется учить наизусть и вспоминать, когда кажется, что ничего уже никогда не напишется приличного.)

[Эйлин]

Потрясающе! Читалась на одном  дыхании. Сначала такое жутковатое, затягивающее ожидание  чего-то жуткого.  И просто мороз по коже, когда Наташа получает фотографию. Ожидание   ужасного нарастает, и вдруг такой неожиданный волшебный конец.
Спасибо, эреа Твиллайт! Удивительная история! И так мастерски написана!

[Твиллайт]

Потрясающе! Читалась на одном  дыхании. Сначала такое жутковатое, затягивающее ожидание  чего-то жуткого.  И просто мороз по коже, когда Наташа получает фотографию. Ожидание   ужасного нарастает, и вдруг такой неожиданный волшебный конец.
Спасибо, эреа Твиллайт! Удивительная история! И так мастерски написана!

Благодарю.) Это одна из тех историй, что приходят и пишутся сами.) Когда-нибудь напишу продолжение про Странную компанию.)