Рассказ-пародия - II

[Красный Волк]

Прелесть . И оба финала - ну классические конан-дойлевские . Спасибо, эр Drago!

[Drago63]

Красный Волк, 

Ну, тогда персонально для Вас (если так любите конан-дойлевские финалы):

ТАЙНА ТОРФЯНЫХ БОЛОТ
(По мотивам произведений Конан Дойля)
-----------------------------------------------


Как полагалось воспитанному человеку, я учтиво склонил голову, приподняв шляпу. И уже хотел представиться, но слова замерли у меня на языке. Потому, что женщина торопливо заговорила:

— Уезжайте отсюда! Немедленно уезжайте в Лондон!

Сказать, что я был ошеломлен — ничего не сказать. Вероятно, ваш покорный слуга в эту минуту выглядел весьма глупо. «Черт побери, что это значит?!» — лихорадочно думал я, тщетно пытаясь найти объяснение столь странному поведению дамы. При этом, боюсь, слишком настойчиво, на грани неучтивости, уставившись на нее. Благо, посмотреть было на что!

Женщина была очень привлекательна. Самый строгий критик признал бы это, пусть даже обнаружив в чертах лица некоторые детали, которые делали даму «всего лишь» миловидной, а не прекрасной. К тому же, ее красота была столь необычной, я бы сказал — экзотической, что невольно привлекала внимание. Жгучая — не «просто», а именно жгучая брюнетка, с иссиня-черными пышными волосами, пронзительным взглядом карих глаз и с безупречной изящной фигурой, на которой простое дорожное платье смотрелось как роскошный бальный наряд. И посреди девонширской глуши, да еще где — на болотах!

Голос ее тоже был очень красивым. Казалось, что журчит кристально-чистый лесной ручеек.

— Простите, сударыня, но почему мне надо уехать? — Я смущенно пожал плечами, отгоняя от себя нелепую мысль, что когда-то мы встречались. Уж женщину с такой внешностью я бы точно запомнил ! Но почему же ее голос кажется мне знакомым?

— Боже милостивый! — Она всплеснула руками. Даже этот жест, уместный разве что для служанок, фермерш и прочих женщин низшего круга, получился у нее очень красивым и естественным. — Не спрашивайте, ради Бога, не спрашивайте! Поверьте, я знаю, о чем говорю, я желаю вам добра! Уезжайте! Садитесь в первый же поезд до Лондона, и не возвращайтесь!

Теперь я готов был присягнуть в суде, что точно слышал этот голос раньше! Но где, когда?! Я напрягал память, но напрасно.

— Сударыня, это невозможно! Я только что приехал, к тому же по важному делу... Я не могу бросить все и уехать. По крайней мере, не получив от вас объяснений!

— Господи... — Ее лицо на долю секунды исказилось от гнева и отчаяния. Но в следующий миг женщина приняла невозмутимый вид. — Т-с-с, мой брат идет! Умоляю, не говорите ему о нашей беседе! Сорвите мне, пожалуйста, вот эту орхидею... — Изящный жест, которым она указала на цветок, мог бы сделать честь даме из высшего света.

Я молча повиновался, краем глаза заметив, что к нам приближается какой-то человек среднего роста, в серой куртке, высоких болотных сапогах, с бледным лицом и окладистой черной бородой. «Бородач в кэбе!» — пронзила меня мысль. Но я сразу же прогнал ее. Ведь Холмс сказал, что борода у соглядатая была наверняка фальшивая, а уж моему другу можно было верить.

— Рафлз! — окликнула его моя собеседница. — Ты решил нарушить свои планы?

— Как и ты, Ирэн! — весело рассмеялся мужчина.

«Ирэн!» — Я невольно вздрогнул. Господи, возможно ли такое чудесное совпадение?! Так вот чей голос мне померещился! Я слышал, правда, из ее уст всего одну короткую фразу: «Доброй ночи, мистер Шерлок Холмс!» И никакого внешнего сходства между таинственной незнакомкой и дамой, которую мой друг с благоговейным смущением называл Этой Женщиной, нет. Разве что рост примерно одинаков... Да и телосложение, если мысленно убрать платье... Я, покраснев, поспешно оборвал слишком вольные мысли. На свете сотни миллионов женщин, и среди них множество обладательниц одинаковых фигур и схожих голосов!

— Да, у меня что-то разболелась голова, я решила немного прогуляться... И встретила нашего соседа! Можно лишь искренне пожалеть, что сэр Генри не приезжал сюда раньше, ведь орхидеи уже отцветают, былого великолепия нет.

— Сэр Генри? — Бородач чуть заметно улыбнулся, подняв брови. — Ирэн, как ты думаешь, кто перед тобой?

— Сэр Генри Баскервиль! — уверенно заявила женщина.

— Нет, нет, не награждайте меня чужими титулами и именами! — заторопился я. — Сэр Генри сейчас в Баскервиль-холле, разбирает бумаги своего покойного дядюшки. Я — его приятель и гость, доктор Уотсон.

Невыразимое разочарование на какой-то ничтожный миг мелькнуло в прекрасных карих глазах жгучей брюнетки.

— Получается, мы вели разговор, не понимая друг друга... — тихо сказала она.

— Да вы не так уж долго и говорили, как мне показалось! — улыбнулся ее брат. — Кстати, позвольте представиться: мое имя — Рафлз Хоу. Я скромный естествоиспытатель, увлекаюсь зоологией и химией.

Мы пожали друг другу руки.

— Простите, а как вы узнали, кто я? В смысле, что я — не сэр Генри?

— Очень просто! Я сидел у моего приятеля и вашего коллеги, доктора Мортимера, и он показал мне вас из окна своей гостиной... Уж простите, мы здесь на болотах очень редко видим новых людей, тем более — образованных, поэтому я решил сразу же познакомиться с вами. Закончил беседу с Мортимером так быстро, как только позволяли правила приличия, и поспешил следом. Благо, дорога тут одна... Смотрю, а вы уже беседуете с Ирэн!

— Я приняла доктора Уотсона за нашего соседа... — вздохнула его сестра. — А доктору, наверное, все равно, цветут тут орхидеи или не цветут.

— Нет, отчего же, сударыня... Я люблю цветы, особенно такие красивые!

— Рада слышать это! — Она улыбнулась, ее глаза потеплели. — Может, вы зайдете к нам, в Меррипит-Хаус?

— Присоединяюсь к приглашению! — заторопился бородач. — Тем более, что наш дом совсем недалеко, всего в четверти мили отсюда. Вот по той тропинке...

Вначале я заколебался. Ведь Холмс строго приказал не оставлять Баскервиля одного! Но потом я вспомнил про груду деловых и личных бумаг, лежащих на столе баронета. Их разбор наверняка займет массу времени, и уж тут-то я ничем не смогу ему помочь. Более того, мое участие в таком деле было бы просто неэтичным! А Холмс дал мне четкие инструкции: навести справки про соседей покойного сэра Чарльза Баскервиля. Раз уж моя попытка выяснить, действительно ли дворецкий Бэрримор находился все время в Баскервиль-холле, не увенчалась успехом (я недобрым словом помянул про себя и ленивого мальчишку-посыльного, не удосужившегося лично вручить телеграмму Бэрримору, как было приказано, и его папашу — начальника почтовой станции в деревушке Гримпэн), надо собрать информацию где только можно. Пока сэр Генри занят бумагами, познакомлюсь поближе с этими людьми... Не исключено, что мне удастся узнать что-то важное.

— С удовольствием приму ваше приглашение, — улыбнулся я. — Только, извините, ненадолго, у меня на сегодня еще много дел...

***

Меррипит-Хаус оказался небольшим и весьма скромным коттеджем, расположенным за невысокой каменной оградой. Чахлый фруктовый садик и несколько маленьких цветочных клумб скорее подчеркивали непритязательность этого домика, нежели служили элементами украшения. Внутри, правда, жилище выглядело более изысканно, аккуратно, и это наверняка следовало поставить в заслугу мисс Ирэн Хоу. Хотя тот факт, что хозяева вынуждены вести строгую экономию, просто бросался в глаза.

— Да, живем мы небогато! — кивнул мистер Хоу, будто прочитав мои мысли. — Но все необходимое у нас есть, грех жаловаться. Многие живут куда стесненнее. К тому же мы с сестрой с детства неприхотливы. Крыша над головой есть, кусок хлеба есть — слава Богу! А для друзей и почетных гостей всегда найдется и чай, и вино, и домашняя выпечка, и сигары! Разрешите доказать это делом, доктор Уотсон.

Действительно, на столе через считанные минуты появилось простое, но очень вкусное угощение к чаю, которое я охотно отведал и искренне похвалил. Мисс Хоу, улыбнувшись, сказала, что ей очень приятно это слышать, поскольку она готовила эти пирожные и кексы собственноручно.

— Ирэн такая умница! У нее просто золотые руки! — кивнул мистер Хоу, отхлебывая ароматный чай. — Думаю, она прекрасно справилась бы даже с моими опытами, но я ее к ним не подпускаю и едва ли когда-нибудь подпущу.

— Но отчего же? — удивился я. — Они настолько сложны?

— Не столько сложны, сколько опасны. А там, где есть большой риск, прекрасному полу делать нечего. — Бородач усмехнулся. — Не сомневаюсь, что эти ненормальные суфражистки, которые появились и в нашей доброй старой Англии, прокляли бы меня за такие слова. Или даже попробовали бы побить. Но я так воспитан и не собираюсь меняться. Опасность должны встречать мужчины, а женщин от нее нужно оберегать.

— Чем же они опасны, если не секрет?

— Когда у вас будет больше времени, я охотно покажу вам свою лабораторию и подробно все объясню. Пока же скажу очень кратко: я использую в своих опытах электрические токи огромной силы. Они могут мгновенно испепелить неумелого экспериментатора, не оставив от него даже следа.

— Боже мой! — Я невольно содрогнулся. — Но как же вы не боитесь?..

— Не боюсь, потому что хорошо знаю, что и как нужно делать, — уверенно заявил мистер Хоу. — То же самое относится к моему второму увлечению... Вы позволите мне показать вам свою коллекцию? Много времени это не займет, уверяю!

Я, извинившись перед мисс Хоу, поднялся из-за стола. Ее брат повел меня по узкой скрипучей лестнице на второй этаж, распахнул дверь. Войдя в помещение, я оказался в настоящем музее! Вдоль стен под стеклянными крышками располагалась отличная коллекция бабочек самых разных видов, размеров и расцветок. Там были и экземпляры, хорошо известные мне с детских лет, и экзотические, явно из далеких тропических мест, судя по раскраске.

[Drago63]

— Ну как впечатление? — с нескрываемой, хоть и сдержанной гордостью спросил бородач.

— Изумительно! Просто изумительно! — искренне отозвался я. — Да вы настоящий энтузиаст энтомологии, как я погляжу!

— Да, бабочки — моя страсть... Это еще одна из причин, почему мы с сестрой поселились здесь, на болотах. Казалось бы, места глухие, тоскливые, да еще рядом зловещая Гримпенская трясина. Но если знаешь тропинки, которые ведут в ее глубину, там откроется такое сокровище! Только проберитесь туда, и найдете несколько островков с твердой почвой. А там — какие бабочки!

— Что же, как-нибудь попробую пробраться, — сказал я.

Мистер Хоу как-то странно посмотрел на меня. Его лицо приняло очень серьезный, даже недовольный вид.

— Ради Бога, забудьте об этом! — строго сказал он. — Я никогда не прощу себе, если вы погибнете. А вы погибнете наверняка, можете в этом не сомневаться. Трясина засосет вас в свою страшную глубину, как засосала уже очень многих несчастных.

— Но вы же сами сказали, что можете пробраться туда... До тех островков!

— Да, хожу, но лишь потому, что долго искал и находил приметы... Слушайте! — Мистер Хоу, осекшись, поднял руку.

Ужасно тоскливый, терзающий вой донесся до нас. Он был совсем слабым, приглушенным и расстоянием, и стенами дома, но мне стало так невыносимо тяжело и тревожно на душе, что я едва не схватился за револьвер, лежащий в потайном кармане. Вой сверлил уши и мозг, действуя с неумолимостью бора зубного врача, а потом оборвался так же внезапно, как и начался.

— Боже мой... — прошептал я, переведя дух. — Что это было?!

— Да, таинственные места — дартмурские болота... — усмехнулся мистер Хоу, будто не слыша моего вопроса. Но тут же, без паузы, произнес: — Местные жители говорят, что так воет собака Баскервилей, когда ищет свою жертву.

Ледяной озноб пробежал по моей спине. Я будто снова очутился в нашей уютной гостиной на Бейкер-стрит, сжимая в руке загадочное письмо, полученное сэром Генри Баскервилем. Снова в моих ушах раздались слова: «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот».

— Но вы же образованный человек, вы не можете верить в подобные выдумки! — произнес я, постаравшись говорить спокойно, невозмутимо. — Какое объяснение можно дать этим звукам?

Бородач-энтомолог пожал плечами:

— Я сам много раз думал об этом... Возможно, на поверхность болота вырываются газы. Или оседает ил.

— Нет, нет! Это был голос живого существа!

— В таком случае, могла кричать выпь. В Англии эта птица почти исчезла, но в самых потаенных болотистых уголках еще встречается... Ладно, не будем говорить о грустном, доктор! Как вы полагаете, можем ли мы с сестрой нанести визит сэру Генри — например, завтра утром?

***

Отчет доктора Уотсона.

«Дорогой Холмс!

Полагаю, что уже смог набрать кое-какие сведения, которые наверняка заинтересуют вас и помогут пролить свет на эту невероятную историю. Как вы и просили, описываю их максимально подробно, не упуская ни одной детали, даже самой малозначащей. При этом (как вы, опять-таки, просили) постараюсь не впадать в излишнее красноречие и не отвлекаться от сути дела. Ох, дорогой друг, знали бы вы, в какое отчаяние меня иногда приводит ваш безупречно логический склад ума! Не зря я однажды в сердцах сказал: «Холмс, вы не человек, вы арифмометр!»

На следующее же утро после приезда я отправился в деревушку Гримпен, где находится дом доктора Мортимера, а заодно и почтовая контора. Начальник почты прекрасно помнил ту телеграмму, которую надо было передать дворецкому Бэрримору в собственные руки. Оказалось, что эту телеграмму в Баскервиль-Холл относил его сынишка Джим. Но ротозей отдал ее не самому Бэрримору, хотя на это было четко указано, а его жене! «Мистер Бэрримор был где-то на чердаке, а жена обещала сразу же передать ему телеграмму, как только он спустится», — твердил мальчишка. Больше узнать ничего не удалось. Папаша-конторщик встал на сторону сыночка: «А в чем проблема, ведь телеграмма доставлена по адресу и в срок. Если что-то не так, пусть мистер Бэрримор сам жалуется!» Как видите, ваша идея, имевшая целью проверить, действительно ли Бэрримор все время был в поместье, не выбирался ли он в Лондон следить за новым хозяином, ни к чему не привела. Увы.

Вообще, этот Бэрримор — очень подозрительная личность! Конечно, у него хорошая репутация, да и тот факт, что несколько поколений его предков жили в Баскервиль-Холле вместе с хозяевами, много значит. Тем не менее, он явно что-то знает и скрывает это. В первую же ночь, уже засыпая, я услышал звуки, очень похожие на приглушенный плач женщины. Утром я поговорил с сэром Генри, и выяснилось, что ему тоже почудились такие звуки! Он тотчас вызвал Бэрримора и спросил об этом. Дорогой Холмс, готов поклясться, в глазах бестии-дворецкого на какое-то мгновение мелькнул страх! Однако он тотчас взял себя в руки и ответил, что плакать могла одна-единственная женщина — его жена, но она точно не плакала. Тем не менее, через какой-то час я столкнулся с миссис Бэрримор лицом к лицу и увидел, что у нее покрасневшие и припухшие веки! Значит, она плакала, а ее муж солгал своему хозяину. Почему? И можно ли ему вообще верить, раз он лжет? Может, когда мальчишка приносил телеграмму, он был не на чердаке, а в Лондоне, выслеживая сэра Генри? Во всяком случае, борода у соглядатая была точно такая же: черная, окладистая, аккуратно подстриженная. Правда, кэбмен говорил, что тот был среднего роста, а Бэрримор довольно высокий, но ведь кэбмен мог перепутать...

Здешние места очень унылые. Они могут навести тоску даже на молодого, здорового и жизнерадостного человека. Легко представить, какое впечатление они производили на сэра Чарльза — пожилого и больного! Да еще находившегося во власти страхов и предрассудков, касающихся легенды об этой чудовищной собаке, которая будто бы преследует род Баскервилей. Вполне возможно, что в тот роковой вечер сэр Чарльз, прогуливающийся перед сном в тисовой аллее, действительно увидел какую-то собаку и, потеряв голову от страха, побежал прочь от дома... На болотах же много овчарок! Правда, это всего лишь предположение... К тому же доктор Мортимер, увидевший собачьи следы, клялся, что они были просто исполинских размеров.

Выполняя ваше указание, я постарался сойтись поближе с соседями сэра Чарльза. Особенно заинтересовали меня брат и сестра Хоу, живущие в маленьком коттедже примерно в трех милях от Баскервиль-Холла. Наше знакомство состоялось при весьма примечательных обстоятельствах. Возвращаясь ни с чем из гримпенской почтовой конторы, я столкнулся нос к носу с красивой брюнеткой. Которая вдруг категорично заявила: «Немедленно возвращайтесь в Лондон!» Как вскоре выяснилось, она приняла меня за сэра Генри. Дать какие-то объяснения столь странному требованию она не захотела, а вскоре к нам присоединился ее брат (она просила меня не говорить ему о содержании нашего разговора). Я принял их приглашение и посетил дом, осмотрев чудесную коллекцию бабочек, собранную братом — мистером Рафлзом Хоу... Холмс, вы будете смеяться, наверное, но при звуках голоса мисс Ирэн Хоу мне показалось, будто я слышу голос Этой Женщины. Понимаю, что это чушь и игра воображения...

Во время осмотра коллекции раздались ужасные звуки, похожие на отдаленный и заунывный собачий вой. Вы знаете, мой друг, что я не трус, но мне стало страшно. Я не стыжусь признаться в этом. Мистер Хоу, правда, предположил, что кричала какая-то птица, но я твердо уверен: выла собака. Я не стал рассказывать про эти звуки сэру Генри. Незачем расстраивать человека, он до сих пор под тягостным впечатлением от осмотра места трагической смерти дядюшки.

Кстати, когда я покинул их дом, мисс Хоу тайком выскользнула за мной, догнала на тропинке, ведущей к Баскервилль-Холлу, и объяснила, почему требовала моего отъезда. Дескать, ее так пугают слухи об этой призрачной собаке, что она твердо уверилась: сэру Генри здесь грозит большая беда. А брату она просила не говорить об этом потому, что он сильно рассердился бы на нее за суеверие. Он материалист до мозга костей, к тому же на дух не выносит всякие слухи и сплетни.

Мистер и мисс Хоу посетили нас на следующее же утро. Сэр Генри был очень рад и в скором времени нанес ответный визит к ним в Меррипит-Хаус... А потом эти встречи стали ежедневными. Холмс, что поделаешь — сэр Генри влюбился! Это видно невооруженным глазом. Я вполне понимаю его, мисс Хоу просто очаровательная дама, к тому же умная и воспитанная. Лучшей жены баронету просто не найти. Не говоря уже о том, какая это блестящая партия для нее!

Но, странное дело, ее брату интерес баронета к сестре явно не по душе. Я понимаю, конечно, что он привязан к ней... Но это же просто глупо и эгоистично! Тем более, что сэр Генри — такой завидный жених! Молодой, богатый, с титулом, хорошим характером, приятной внешностью... Баронет сам в полном недоумении из-за поведения мистера Хоу. Он даже спросил меня: «Уотсон, скажите честно, что во мне может не нравиться ее братцу?» И я не нашелся что ответить! Решительно все говорит в пользу сэра Генри. Не считая этой мрачной легенды о проклятии, тяготеющем над его родом... Но ведь Хоу образованный человек, он не может верить в такую чепуху!

Временами я думаю, что Рафлз Хоу просто не от мира сего. Нет, нет, я вовсе не хочу сказать, что он страдает душевным расстройством, просто это настоящий фанатик науки. Думаю, дорогой Холмс, вы нашли бы с ним общий язык... Ведь Хоу, помимо энтомологии, страстно увлекается химией. Особенно изучением воздействия сильных токов на металлы. Он показал нам с сэром Генри свою лабораторию — маленькую и так тесно заставленную, что в ней с трудом можно передвигаться, но безукоризненно чистую, где всякая вещь имеет свое, строго отведенное место.

Так, теперь я должен рассказать про событие, буквально переполошившее всю округу — побег арестанта из Принстаунской каторжной тюрьмы...»

[Drago63]

***

Шерлок Холмс улыбнулся.

— Мой дорогой Уотсон! Поистине, вы тогда превзошли самого себя. Всякий раз, когда я перечитываю ваши отчеты по делу Баскервилей, я испытываю и гордость оттого, что у меня есть такой преданный, надежный друг, и угрызения совести, потому что я вынужден был обмануть вас. Или, скажем точнее, не открыть вам всей правды... Но вы же не сердитесь на меня?

Доктор Уотсон махнул рукой:

— Сердиться на вас бесполезно, Холмс! Хотя и стоило бы! Как вспомню, каким дураком вы меня выставили в пещере, где я вас подстерегал... То есть, конечно, я не знал тогда, что это ваше обиталище! Спрятался в самый темный угол, держу револьвер наготове, и вдруг слышу: «Сегодня такой чудесный вечер, дорогой Уотсон! Давайте поговорим на свежем воздухе!»

Приятели расхохотались.

— Вы меня удивили не меньше, друг мой! — сказал знаменитый сыщик. — Представьте мое изумление, когда на тропе, в десятке шагов от входа в жилище, я вдруг увидел окурок с клеймом «Бредли. Оксфорд-стрит»! Я-то был уверен, что вы сидите в Баскервиль-Холле рядом с сэром Генри, а оказалось, что прячетесь в засаде. С револьвером... Да, интересное было дело! Просто чертовски интересное!

Доктор Уотсон вдруг нахмурился:

— Знаете, Холмс... Как ни странно, мне даже жаль этого подлеца. Я все понимаю: он был опасным, жестоким, бессердечным. Из-за него погиб ни в чем не повинный сэр Чарльз, который успел совершить немало добрых дел! Рафлз Хоу заслуживал смерти и по законам божеским, и по законам человеческим. Если бы он не утонул в Гримпенской трясине, спасаясь от погони, наверняка попал бы на эшафот. Но все-таки... — доктор смущенно пожал плечами.

— Вы не одиноки в своих сожалениях! — произнес Холмс. — Особенно прискорбно, что на преступный путь его толкнула навязчивая, маниакальная, но все-таки благородная идея! Он был своего рода рыцарем науки. Он хотел облагодетельствовать все человечество. Но ведь не зря говорится, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Рафлз Хоу, точнее, Баскервиль сам выбрал свою судьбу. Надо лишь благодарить Бога, что он, погубив дядю, не успел погубить двоюродного брата.

— Да, бедный сэр Генри! — вздохнул доктор. — Он остался в живых, но получил такую жестокую сердечную рану! Он ведь так ее любил! Искренне, всей душой!

— Мой дорогой Уотсон... — в голосе Холмса послышались едва различимые металлические нотки. — Пожалуйста, давайте сменим тему!

Сыщик торопливо убрал в конверт несколько листов, исписанных изящным женским почерком, и запер в верхнем ящике стола.

***

«Мой дорогой мистер Холмс!

Судьбе снова было угодно свести нас. Надеюсь, вы еще не забыли злосчастную Ирэн Адлер, которую так ловко чуть не обвели вокруг пальца. Может быть, вам будет интересно узнать, что со мной сталось.

Покинув Лондон, мы с мужем сначала поселились в Париже, затем переехали в Рим. Не буду описывать подробности нашей супружеской жизни, могу лишь сказать, что я весьма скоро испытала горькое разочарование. Не хочу винить одного лишь Годфри. Наверняка в нашем охлаждении есть и моя доля вины. Жить с незаурядной женщиной, знающей себе цену (простите мне эту откровенность и не сочтите за бахвальство) — нелегкое испытание для мужчины. В конце концов, мы решили, что лучше не мучить друг друга и расстаться. С немалым трудом развод все-таки был оформлен. Порой у меня мелькала крамольная мысль: не лучше ли было остаться содержанкой короля Богемии... Но что толку горевать о прошлогоднем снеге!

После довольно долгих переездов из страны в страну, я оказалась в Коста-Рике. Мне пришлась по душе и ее экзотическая, пышная красота, которой мне так не хватало в Англии, и очень теплый климат, и дешевизна (что уж там, мои сбережения подходили к концу, приходилось экономить). И вот тут судьбе было угодно, чтобы мне встретился некий мистер Рафлз Баскервиль. До сих пор не могу понять, что меня привлекло в нем. Более несхожих буквально во всем людей трудно было даже представить! Тем не менее... Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает! Мы поженились. Так я стала Ирэн Баскервиль.

Может быть, меня увлекла его одержимость наукой, которую я раньше не встречала в мужчинах. Вы бы слышали, как он часами мог говорить о волшебных изменениях, которые произойдут в мире, когда его великое изобретение можно будет применить на практике! Да, я оказалась единственным живым существом, которому он открыл свою великую тайну: возможность превращения других металлов в золото. Правда, не до конца: Рафлз утаил от меня кое-какие подробности. «Когда-нибудь потом. Но не сейчас!» — говорил он.

Для того чтобы наладить выпуск золота в больших масштабах, требовалось сложное и дорогостоящее оборудование. Таких денег не было ни у него, ни у меня. Рафлз буквально потерял покой и сон, он сходил с ума при мысли, сколько добра он мог бы сделать, будь у него необходимая сумма! Он поставил бы свое изобретение на широкую ногу, и тогда накормил бы всех голодных, обеспечил жильем всех бездомных, оплачивал исследования, позволяющие бороться с болезнями... Это стало самой настоящей навязчивой идеей. «Денег, о Господи! — чуть не плакал он. — Где бы взять денег?!» Ведь ни один банк не выдал бы крупную ссуду без обеспечения, а обращаться к какому-нибудь богачу за помощью Рафлз боялся: ему пришлось бы раскрыть тайну своего изобретения, и тогда никто не мог бы поручиться, что оно не будет использовано во зло людям. Я страдала, видя его мучения. Единственное, что могло его как-то отвлекать от тягостных мыслей — охота на бабочек. Он был к тому же страстным энтомологом.

И тут муж каким-то образом узнал, что его дядя сэр Чарльз, совершивший прибыльные операции в Южной Африке, вернулся в Англию и поселился в своем родовом поместье. Отец Рафлза, рано уехавший в Латинскую Америку, считался в своей семье паршивой овцой, поэтому не поддерживал отношения с родственниками. Они даже не знали, что у него есть сын... Рафлз навел справки и выяснил, что у дяди нет ни жены, ни детей, а ближайшие родичи — два племянника. Сам Рафлз и какой-то Генри, живущий сейчас в Канаде. Причем, Генри — сын старшего брата сэра Чарльза, поэтому первый в очереди на наследство.

Лучше бы Рафлз никогда этого не узнавал! Мысль, что достаточно прервать две жизни и заветная места исполнится, лишила его разума. Он убедил себя, что смерть всего-навсего двух человек — ничтожная плата за счастье всего человечества. Я на коленях умоляла его одуматься, но с тем же успехом могла просить океан не шуметь... Что я могла сделать, мистер Холмс?! Я ведь любила его! Скрепя сердце, я согласилась сменить фамилию и выдать себя за его сестру. Мы рассчитали слуг и приехали в Англию, поселившись рядом с Баскервиль-Холлом.

Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-то в Англии узнал меня, поэтому я перекрасила волосы в жгуче-черный цвет и изменила внешность с помощью грима. Ирэн Адлер ведь была актрисой, вы помните... Мое настоящее лицо возвращалось ко мне лишь по ночам, за крепко запертой дверью спальни. А на рассвете я накладывала грим и только потом звала новую служанку, чтобы она помогла мне одеться.

Мы свели знакомство с сэром Чарльзом, много раз бывали у него в гостях. Я была вне себя от ужаса при мысли, что муж хочет убить этого славного старика, но не решалась идти против его воли. Рафлз к тому времени окончательно свихнулся. Я была уверена: если он решит, что я могу помешать ему, он тотчас убьет меня.

Бедный сэр Чарльз очень хорошо относился к нам. Он сам рассказал мужу предание о зловещей призрачной собаке, которая будто бы преследовала его род, и этим подписал свой смертный приговор. Рафлз уговорил какую-то женщину написать письмо сэру Чарльзу, умоляя его о помощи. Встреча была назначена на десять часов вечера в тисовой аллее. Ничего не подозревающий старик пришел туда, и Рафлз натравил на него огромную голодную собаку, намазанную фосфорной краской... (Он купил этого пса в Лондоне и держал на островке посреди Гримпенской трясины. Тропинку до островка Рафлз нашел, охотясь за болотными бабочками). Сердце несчастного больного старика не выдержало этого ужаса, и сэр Чарльз умер.

Не передать словами, что творилось со мной. Я ненавидела мужа, и в то же время жалела его. Я ненавидела и презирала себя. Когда же в Англию из Канады приехал сэр Генри, я поняла, что не могу допустить нового злодейства. Сидя взаперти в номере лондонской гостиницы, я составила письмо-предостережение, вырезав нужные слова маникюрными ножницами из «Таймс». Два недостающих слова, которых не было в газете — «торфяных болот», я написала от руки печатными буквами. Такими же буквами был написан адрес на конверте. Письмо, как мне известно, дошло до сэра Генри Баскервиля и побудило его обратиться к вам за помощью.

Я не помнила, как выглядит ваш друг доктор Уотсон, поскольку видела его всего лишь раз, со спины и в вечерних сумерках, поэтому по ошибке обратилась к нему, потребовав, чтобы он немедленно вернулся в Лондон. Я не поняла, почему его лицо так странно изменилось... Теперь-то ясно: он узнал мой голос! Внешность-то можно изменить, а голос остался прежним!

Я не предвидела, что сэр Генри полюбит меня. Рафлз пришел от этого в ярость, но кое-как сдержался. Ведь чувства сэра Генри ко мне лишь помогали завлечь его в ловушку! Мистер Холмс, я больше не могу. Я и так взяла на душу очень тяжкий грех... Приезжайте в Меррипит-Хаус и арестуйте моего мужа. Это письмо послужит доказательством его вины. Меня там вы уже не застанете. Я убегу куда глаза глядят и где-нибудь начну новую жизнь. Может быть, снова буду актрисой...

Пожалуйста, передайте сэру Генри, что я горько сожалею о смерти его дяди, невольной виновницей которой стала. Искренне желаю ему найти хорошую, достойную спутницу жизни. Которая вытеснит из его памяти злосчастную Ирэн Хоу, то есть Ирэн Адлер».

[Convollar]

 

[Drago63]

Convollar, 
На Фандомных Битвах фантазия иной раз ударяется в ТАКОЙ галоп... 

[Tany]

Н-да, у Конан-Дойля только один эпизод с Ирэн Адлер, но наш романтичный Дракон упорно пытается свести несчастного Холмса с Той женщиной

[Drago63]

Почему же несчастного? 

[Tany]

Да будет ли счастлив великий сыщик при Такой женщине? Небось не до игры на скрипке и витания в опиумных грезах ему будет.

[Drago63]

Кто знает, кто знает... 

[Красный Волк]

Эр Drago, ! И - спасибо большое!
А вот, кстати, любопытно: кто знает, может быть, и самого Конан Дойля, когда он придумывал сюжет "Собаки Баскервилей", не раз искушал соблазн взять - и ввести в него Эту Женщину?

[Drago63]

Красный Волк, спасибо! 

[Drago63]

Ну, вот еще одна вещица с той же ЗФБ-2015. Наверное, ее можно назвать трагической пародией.

ДЕНЬ ГНЕВА
(По мотивам произведений А.Конан Дойля и романа Р.Джованьоли "Спартак")
--------------------------------

Симон Мела, некогда мирный житель Константинополя, а ныне — отшельник в далекой дикой степи, раскинувшейся за крайними восточными форпостами Империи, снова покачал головой и тяжело вздохнул. Множество раз за время, прошедшее после ссоры с братом Павлом, он запоздало сожалел, что не догадался найти более удачного ответа на вопрос: «Что ты, брат Симон, думаешь о природе Логоса?» Произнес бы, к примеру: «Дорогой мой брат во Христе, я долго и напряженно думал о сем важнейшем предмете, но так и не смог прийти к определенному выводу!», глядишь, не дошло бы до криков и проклятий. Старик, конечно, рассердился бы, побранил за недопустимое легкомыслие, а потом наверняка принялся бы убеждать, что Логос — лишь эманация Бога, ни в коем случае не равная Ему ни сущностью, ни вечностью. А он, Симон, сделал бы вид, что внимательно слушает поучения столь почтенного и мудрого человека… Но кто же знал, что Павел — убежденный сторонник Ария! И что слова внезапно объявившегося соседа: «Тут не может быть двух мнений. Логос — это, конечно, не что иное, как имя, которым святой апостол Иоанн обозначает божество», подействуют на него, как красная тряпка на быка! Да еще особенно злобного!
Симон невольно содрогнулся, вспомнив, какой лютой, испепеляющей ненавистью полыхнули глаза дряхлого старца. В ушах снова раздался хриплый вопль: «Вон из моей кельи, гнусный приверженец негодяя Афанасия! Сейчас же убирайся, не то я размозжу тебе голову дубиной!» И это не были пустые угрозы. Тяжелая сучковатая дубина, припасенная Павлом для защиты от волков, взметнулась в воздух. Откуда только взялись силы в высохших руках старика!
Взывать к рассудку взбешенного фанатика-арианина было не только бесполезно, но и смертельно опасно, поэтому Симон поспешно покинул его убежище. Сердце бывшего жителя столицы Империи разрывалось от мучительной боли. Он проделал такой долгий путь, спасаясь от религиозных распрей, дабы не видеть кровопролития и позора, пятнающего его святую веру, и здесь, уже за пределами империи, снова столкнулся с этим кошмаром!
С того дня прошло уже несколько лет, и ни разу за столь долгий срок они не перекинулись даже словом. Симон попытался пойти на примирение, как-то повстречав старого отшельника у родника, где они брали воду. Но Павел тотчас же решительным жестом велел ему оставаться на месте, скорчив такую физиономию, будто столкнулся с прокаженным. И Симон, устремившийся было к нему с улыбкой и распростертыми объятиями, застыл на тропе, словно его ноги вросли в каменистую почву. Слова: «Брат Павел, мы же веруем в одного и того же бога!» замерли на устах, так и не сорвавшись с них…
Если бы не молодой римский центурион Гай Красс из расположенного примерно в двадцати милях к западу укрепления под названием Тир, Симону Меле вообще не с кем было бы поговорить. Любопытство было свойственно даже римлянам, о дисциплине которых ходили легенды. К тому же этот человек происходил из семьи, придерживавшейся старых верований. Поэтому, когда до крепости дошли слухи о новом отшельнике, поселившемся за Днестром, центурион решил навестить его. Оглядывая пещеру Симона Мелы, где ложем служил кое-как обтесанный большой камень с тонкой тростниковой циновкой вместо тюфяка, а обеденным столом — тоже камень, только без циновки, римлянин не выдержал:
— Кому вы угождаете такой … жизнью? — спросил он, лишь из вежливости удержавшись от употребления слова «убогой».
— Тому, кто выше всех людей, даже цезарей! — сурово и убежденно отозвался Симон. — Мы показываем, что дух сильнее плоти, дабы стать достойными той великой награды, которая ожидает Его верных чад в жизни вечной.
— Разве для того, чтобы вести праведную жизнь, непременно нужно истязать свою плоть? — недоверчиво покачал головой Гай Красс. — Поверь, можно творить добрые дела и быть образцом всех совершенств, не возлежа при этом на жестком камне и не питаясь одним лишь сухим хлебом! Более того, поклоняясь тем богам, которых чтили бесчисленные поколения наших предков!
— Такие речи ни к чему не ведут, оставим их! — слегка повысил голос Симон, сдвинув брови. — Помни, неразумный, что конец света близок, и поспеши принять истинную веру, пока еще не поздно!
— То есть, по-твоему, я, Гай Красс, римский центурион, обречен на вечные муки, если не приму твою веру? Независимо от того, какой я человек и как живу? Но почему же?
— Потому, что лишь мой Бог истинный, твои же — идолища поганые!
Сказав так, отшельник отвернулся от римлянина и встал на колени перед деревянным распятием в углу пещеры. Гай Крас, пожав плечами, покинул жилище упрямца, спустился к подножию холма, сел на коня и поехал обратно, мысленно дивясь человеческому фанатизму. Через какое-то время Симон вышел наружу и долго смотрел ему вслед, пока бронзовый шлем центуриона, сверкавший в лучах закатного солнца, не превратился в крохотную искорку, а потом не погасла и она…
И опять потянулись долгие месяцы одиночества и безмолвия. Симон давно привык к этому, но иногда его мучила смертельная тоска по обществу людей, и он, охваченный страхом, с удвоенным рвением молился, дабы Создатель уберег его от искушения вернуться туда, откуда пришлось бежать.
Утром того дня, когда грянули события, перевернувшие весь дальнейший ход истории, Симон вновь почувствовал тоску. На этот раз она была такой сильной, что даже привычная молитва не принесла успокоения. Сожаление о ссоре со стариком-соседом, лишившей его единственного собеседника, терзало Симона, сводя с ума. Кроме того, келью буквально заполнил какой-то страх — назойливый, липкий, цепкий. Симон не мог понять, чем он вызван. Решив, что на свежем воздухе ему полегчает, отшельник взял бутыль из тыквы, служившую емкостью для воды, и вышел из пещеры, чтобы пойти к роднику. Но, не успев сделать и трех шагов, он замер, пораженный случившейся переменой. Утренний воздух гудел и дрожал. Отовсюду доносился низкий рокочущий гул. Симон торопливо перекрестился, затем, инстинктивно пригнувшись, поднялся к вершине холма. Какая-то неведомая сила заставила его лечь на живот, доползти до гребня и взглянуть на равнину. Отшельник содрогнулся при виде того, что предстало его глазам.
Вся огромная равнина была сплошь покрыта массой конников. Медленно и неумолимо сотни, тысячи, десятки тысяч конных воинов ехали с востока, направляясь к Днестру. Вооруженные копьями и луками, на небольших длинногривых лошадях, они надвигались, подобно стае прожорливой саранчи, готовой опустошить всю округу. У многих были также короткие мечи и арканы. Один лишь их вид этих невесть откуда явившихся воинов мог нагнать ужас на благочестивого христианина: плосколицые, с узкими глазами и смуглой кожей, с жесткими иссиня-черными волосами и симметричными шрамами-насечками на щеках, они казались демонами, вырвавшимися из преисподней.
Час проходил за часом, а этот страшный поток все так же медленно и неумолимо тянулся по равнине. Перепуганный Симон не верил глазам своим. Он был жителем огромного города, столицы Империи, куда стекались люди со всех концов земли — купцы, мореплаватели, искатели работы, просто любопытствующие. Симону приходилось видеть огромные толпы в порту и на ипподроме, но они показались бы сейчас жалкой кучкой по сравнению с этим нашествием. Время от времени поток конных воинов разрывали вереницы крытых повозок, конские табуны или стада коров и овец, а потом снова тянулись всадники — сотни, тысячи, десятки тысяч всадников…
Когда наконец начало темнеть, это неумолимое движение прекратилось. По всей огромной равнине загорелись огни бесчисленных костров. Ночная прохлада освежила разгоряченную голову отшельника, просто раскалывающуюся от потрясения. Ему стало немного легче, и Симон начал лихорадочно думать, как нужно действовать в столь неожиданной и страшной ситуации.
То, что это вражеское нашествие на Империю, не могло вызывать ни малейших сомнений. Симон, будучи образованным человеком, прекрасно знал, сколько раз восточные варвары беспокоили римлян. Разница заключалась лишь в том, что нынешнее нашествие было неизмеримо более сильным и опасным. А гарнизоны крепостей и жители поселений в Дакии ни о чем не подозревают! Лишь он, Симон Мела, может их предупредить, поднять тревогу! Отшельник перекрестился трясущейся рукой. Кто знает, не для этой ли великой цели Господь приказал ему поселиться здесь?!
Но чтобы вовремя добраться хотя бы до той же крепости Тир, нужна лошадь. Значит, надо подождать, пока неведомые пришельцы заснут, потихоньку украсть коня, и… Симон вдруг вспомнил о старике-соседе. В час беды полагается забывать о распрях и обидах! Надо хотя бы предупредить старика, может, он до сих пор молится к своей пещере и даже не подозревает, что уже наступил День Гнева…
Жуткое молчание встретило его, когда он, крадучись, стараясь не производить шума, приблизился к келье Павла. Он тихо окликнул соседа, на всякий случай добавив: «Брат Павел, стряслась беда! Ты должен выслушать меня!» Вновь тишина. Уже мысленно готовый к самому худшему, Симон ощупью вошел в келью, нашарил кремень и трут, высек искры и раздул огонь. Старик, раскинув руки, лежал навзничь возле своего каменного ложа; его голова была размозжена распятием, осколки которого валялись рядом. Симон перекрестился, шепча слова заупокойной молитвы и внезапно услышал приближающийся топот копыт. Сухая трава догорела, келью вновь затопила тьма. Симон, нашарив дубину отшельника, поднял ее над головой и бесшумно скользнул к стене сбоку от входа. В лунном свете он отчетливо видел незваного гостя, поднимающегося к пещере.
Это был низенький толстый человек очень уродливой внешности. Скорее всего, его привлек свет в пещере, или, может быть, он услышал от своих приятелей по оружию про старика, которого здесь убили, и захотел взглянуть на него. Как бы там ни было, он явился за своей смертью. Как только большая уродливая голова показалась на пороге, Симон со всей силы нанес удар дубиной. Пришелец рухнул ничком, не издав ни звука. С яростью, какой он сам от себя не ожидал, Симон ударил упавшего еще несколько раз, превратив его голову в кровавое месиво. Одна кровля была над первыми убитыми Европы и Азии.
Шатаясь, как пьяный, отшельник вышел из кельи. Он дрожал не от страха или раскаяния, нет! Его буквально трясло от энергии возбуждения, которая столько лет копилась без дела, а сейчас била ключом.
Он начал спускаться по склону холма, стараясь двигаться бесшумно. Теперь надо было украсть лошадь…
***
—

[Drago63]

— Кто ты? Как твое имя?
Симон, уже мысленно препоручивший душу свою Создателю и умолявший Его отпустить смертный грех убийства, невольно вздрогнул. Поскольку этот вопрос был задан на греческом языке. Причем довольно чистом.
Человек, задавший его, также был скорее похож на грека, нежели варвара. Высокий, стройный, мускулистый, с правильными чертами лица и пронзительными умными глазами, он разительно отличался от других людей, толпившихся в огромном шатре, куда приволокли связанного и жестоко избитого отшельника.
— С-Симон М-Мела… — с трудом ворочая распухшими губами, кое-как проговорил пленник.
— Откуда ты родом? — раздался новый вопрос.
— Из Константинополя.
— Как ты здесь оказался?
— Я живу в этих местах уже несколько лет. Я бежал сюда, ища уединения и покоя, не в силах вынести того ужасного позора, который обрушился на святую церковь, того безумия, которое охватило многих моих собратьев по вере…
— О каком позоре и безумии ты говоришь?
— Это… — Симон сглотнул тягучую слюну, старясь освежить пересохшее горло. — Это сложный вопрос, боюсь, я не смогу объяснить в нескольких словах…
Отшельник мысленно опять проклял боязливую лошадь убитого им пришельца. Если бы она не удрала, почуяв чужака, а позволила сесть на себя... Но что толку горевать о том, что уже произошло!
— Ничего, говори, как умеешь! Я не спешу, — предводитель варваров, выглядевший как грек, внезапно улыбнулся.
— Прости, Шерлок, он сейчас упадет! — раздался вдруг красивый мелодичный голос, явно женский. Эти слова также были сказаны по-гречески. — Разреши ему хотя бы сесть. А еще лучше прикажи дать ему воды.
Не веря ушам своим, Симон Мела начал лихорадочно оглядываться по сторонам. Толпа смуглых плосколицых воинов со шрамами почтительно расступилась, дав проход женщине. Молодая, красивая и стройная, с копной длинных темных волос, она уверенно приблизилась к предводителю. Потрясенный отшельник готов был поклясться, что и она больше похожа на гречанку, нежели на дикарку из восточных степей!
— Что ты здесь делаешь, Ирэн? — в голосе странного человека слышалось чуть заметное недовольство. — Твое место у костров для женщин!
— Я немедленно удалюсь туда, как только удовлетворю свое любопытство! — улыбнулась она. — Сам подумай, нашлась бы сила, способная удержать меня в женском обществе, как только я услышала, что схвачен вор, пытавшийся украсть коня?
— Я не вор! — воскликнул Симон, весьма нелогично оскорбившись таким обвинением. И тотчас ахнул от боли: стоявший сзади воин огрел его плетью.
Человек, которого называли Шерлоком, что-то резко сказал ретивому исполнителю. Грубое варварское наречие, непонятное и гортанное, жестоко терзало слух грека.
— Вот как? — подняла брови красавица. — А зачем же тебе понадобился конь?
— Чтобы предупредить римлян об опасности!
Симон даже не подумал о том, что такая откровенность может стоить ему жизни. Впрочем, если бы и подумал, все равно не стал бы брать на душу смертный грех лжи.
Глаза Шерлока стали холодными, как два куска льда.
— Римляне так дороги тебе? — его голос прозвучал резко, отрывисто.
— Мне дорог любой человек, кем бы он ни был. Даже ты, пребывающий во мгле слепоты и невежества! Так учит Бог, в которого я верю!
Наступила тишина. Шерлок и Ирэн переглянулись.
— Я вижу, наш разговор займет немало времени, — произнес, наконец, предводитель. — Сейчас тебя развяжут. Потом дадут напиться. А потом ты подробно расскажешь все, в том числе каким таким позором запятнал себя твой народ…
Он отдал несколько приказов своим людям. И хотя его слова явно не пришлись им по душе, судя по выражениям лиц, никаких возражений не последовало. Веревки с рук Симона были тотчас сняты, а затем ему поднесли небольшой глиняный кувшин с водой, к которому он жадно припал. После чего воины удалились, оставив в шатре их втроем.
— Начинай свой рассказ! — величественно кивнул Шерлок, сев на ковер и скрестив ноги. — Только советую, ради твоего же блага, не делать глупостей… И я, и Ирэн, прекрасно владеем оружием. Хотя и без него справились бы с тобой в два счета.
— Я не плачу злом за добро! — с нескрываемой обидой произнес Симон.
— Рад слышать это, — кивнул Шерлок.
— Ну, начинай же! — с чисто женской нетерпеливостью воскликнула Ирэн, устраиваясь на ковре рядом со своим господином и повелителем. — Я жду!

***
— Ты рассказал нам много интересного. Ты был искренен и не пытался нас обмануть. Я чувствую такие вещи сразу… В награду за это я подарю тебе жизнь. Более того, дам коня и позволю беспрепятственно удалиться. Ты хотел предупредить римлян? Исполни это. Твое предупреждение все равно им не поможет, ибо наступил День Гнева.
Голос Шерлока прозвучал торжественно, словно он возвещал о чем-то исключительно важном.
Симон перевел дыхание, пытаясь успокоиться и вникнуть в суть услышанного.
— Благодарю тебя, вождь! Благодарю искренне, от всего сердца. Но почему ты упомянул об этом дне? Ты же не веришь в моего Бога…
Шерлок и Ирэн снова переглянулись. Длинноволосая красавица чуть заметно кивнула.
— Теперь и я хочу тебе кое-что рассказать… — медленно произнес предводитель. — Ты ведь слышал про восстание Спартака?
— Да, конечно! Этот варвар… — Симон поспешил исправился, видя, как мгновенно посуровели лица собеседников, — этот фракиец был хорошим солдатом и опасным противником Рима. Даже люди, ненавидевшие его всей душой, говорили: «Жаль, что он не родился римлянином!»
— Так вот, одним из ближайших помощников Спартака был мой предок! — сказал предводитель, медленно отчеканив каждое слово. — Его тоже звали Шерлоком. Он бился бок о бок со своим вождем в той роковой сече при Брадане, где восставшие были разбиты. Он не выпускал из рук меча, пока не пал, сраженный бесчисленным множеством ударов.
У него была любимая женщина, гречанка по имени Ирэн. Он вызволил ее из рабства, и она полюбила его со всей страстью, на которую только способна благородная женская душа. От их любви родился сын. После поражения при Брадане, женщины и дети восставших снова попали в рабство. Такая же участь постигла Ирэн и ее мальчика. Хорошо, что их хотя бы не разлучили!
Разум бедной женщины помутился от горя. Она медленно и тихо угасала, терпя брань и побои надсмотрщиков, считавших, что скверная рабыня просто ленится. Через несколько лет она умерла. Перед смертью Ирэн взяла с сына, уже достаточно подросшего, чтобы понимать, о чем идет речь, клятву. Это была страшная клятва, нарушить которую едва ли посмел бы даже самый подлый и пропащий человек…
— О, да! — тихо произнесла женщина, лицо которой приняло очень серьезное, даже испуганное выражение.
— Ирэн заставила сына поклясться, что он, повзрослев, убежит от хозяина, или сумеет выкупить себя… ну, словом, станет свободным. А затем или возьмет в жены гречанку по имени Ирэн, или, по крайней мере, заставит жену выучить греческий язык и сменить имя. А главное, что он при первой же возможности постарается беспощадно отомстить проклятым римлянам, убившим его отца. Ты понимаешь? Не просто двум-трем римлянам — всему народу, всему государству! Если же такая возможность не представится, он должен поручить это сыну, которого назовет Шерлоком, и взять с него точно такую же клятву. Сколько бы времени ни прошло, сколько бы поколений ни покинули эту землю, новые Шерлоки и Ирэн должны быть готовы подвергнуть римлян страшной каре. Принести им День Гнева. Только тогда душа далекого предка Шерлока успокоится и обретет вечное блаженство в Элисии.
Симон яростно затряс головой, стиснув виски.
— Боже мой! — ахнул он. — Но… Но это же самое настоящее безумие!
— Может быть, — пожал плечами предводитель. — Как бы там ни было, клятва звучала вновь и вновь. Признаться, я сам путаюсь в подсчетах, кем приходился мне тот Шерлок. Прапрапрапра… Ну, словом, это очень далекий предок. Ведь прошло-то уже больше четырехсот лет! Но я дал клятву и сдержу ее. И моя Ирэн — он взглянул на женщину, и его суровое лицо расплылось в нежной любящей улыбке, — тоже ее сдержит. Ведь это страшная клятва!
— Да, именно так, — кивнула женщина.
— Волею судьбы, я стал вождем этого народа — очень многочисленного и воинственного. Не стану рассказывать, как именно это произошло… Мои гунны помогут мне исполнить клятву. А я завоюю новые земли и прославлю свое имя.
— О Боже! — Симону казалось, что он спит и видит кошмарный сон.
— Теперь пойдем! — приказал Шерлок, проворно поднимаясь на ноги. — Тебе предстоит еще дальняя дорога.

***
Центурион Гай Красс с недоумением и некоторым испугом следил за всадником, скакавшим к его крепости. И лошадь, и человек, изможденные, покрытые потом и грязью, были чуть живы. Легионеры, повинуясь приказу, поспешно открыли ворота, выбежали наружу и подхватили наездника, бессильно сползшего с седла. Оборванный, взлохмаченный, с полубезумными глазами, он внушал сострадание и страх.
— Что случилось? — вскричал Красс, также выбежав за ворота. — Воды! Дайте ему напиться!
Но измученный человек нетерпеливо оттолкнул протянутую кожаную флягу.
— Центурион… — хрипло произнес он. — Скажи мне, как есть: не твой ли предок разбил Спартака при Брадане?
Римлянин смущенно потупился. Этот жест более подходил бы молодой девушке, нежели опытному солдату.
— Марк Лициний Красс действительно был моим предком, хоть и очень дальним. Ведь прошло уже больше четырех веков! Но я никогда не хвалился этим, да и какое это имеет отношение…
— Господи! — вскричал человек, вцепившись в слипшиеся от пота волосы. А потом трясущейся рукой ткнул в сторону восходящего солнца.
— К оружию! День Гнева наступил!
И, посмотрев туда, римлянин почувствовал, как ледяной озноб пробегает по спине. Потому, что вдали за рекой равнину медленно заливала громадная черная масса.

[Convollar]

Эр Дракон! 
Но  мне почему-то и Анатоль Франс вспомнился
СПОЙЛЕРЫ

Есть и ещё что-то знакомое в вашей пародии!