Сказки и были

Окончательно напало настроение нарушать собственные правила и тестировать начатые вещи, поэтому выкладываю сюда начальный фрагмент одного недописанного приключенческого баловства.

Рабочее название "Время винограда"

1. Миракель

С юга дул ветер. Горячий, пропитанный сушью и миртовой смолой, он ерошил седые от пыли виноградные лозы и, срывая мертвые листья, швырял на тропу, под копыта лошадей. Солнце – знойное, неугасимое – палило так, что, казалось, весь мир прожарился до горелой корки. Даже дальние утесы – от века по весне зеленые, а по осени – золотистые с багрянцем, сейчас начали желтеть задолго до срока.
Верховые пробирались сквозь виноградники. Они давно оставили торную дорогу, и усталые лошади перешли с рыси на шаг, медленно ступая по тропе что, петляя между рядами лоз, уводила вглубь возделанной долины.
– Паскудная жарища! – выругался всадник, чья лошадь шла первой. Он протянул руку к ближней лозе и дотронулся до увядающей грозди: зеленые ягоды не так давно завязались, но уже умирали от жажды, съеживаясь и тускнея. Лоза зашелестела от порыва ветра, и жесткая пыль полетела всаднику прямо в глаза.
– Вот же дрянь!
Человек зажмурился и провел ладонью по потному лицу, оставляя на тщательно выбритой коже грязные разводы.
Это был мужчина сильно за сорок, смуглый (скорее от загара, а не по природе) и сероглазый. Темные с проседью коротко остриженные волосы он небрежно зачесал назад, высокий лоб прорезали две глубокие параллельные морщины. Невысокого роста, стройный и жилистый, человек был очень просто одет: расстегнутая рубашка, темная от пыли и пота, и суконные штаны, какие любят солдаты-наемники. В седле мужчина держался весьма уверенно – бросив поводья и правя только коленями, и, что самое удивительное для всадника, не носил обуви. Оружия он тоже не носил, ни кинжала, ни рапиры: на широком кожаном поясе висел только кошелек, и не сказать, чтобы очень тугой. Словом, ничто не выдавало в потном и взъерошенном типе человека сколь-нибудь опасного.
Ничто. Разве что глаза…
Как уже говорилось, они были серые – точнее, оттенка остывшего свинца. Когда человек смотрел на что-то пристально (вот как сейчас на лозу), глаза эти слегка прищуривались, лицо приобретало настороженное выражение, и во всей фигуре появлялось что-то резкое, жесткое. Жестокое.
Его спутница, высокая женщина лет тридцати, прятала лицо от солнца в белый шелковый шарф. Тончайшая серебряная сетка стягивала тяжелые каштановые кудри, и ветер упорно надувал легкий плащ, накинутый на дорожное платье.
Женщина достала из притороченной к своему седлу сумки платок и протянула взъерошенному типу.
– Вот, возьмите, джор Анрико.
Тот скупо улыбнулся.
– Без толку, Франческа. Нужна вода.
Третий участник маленького отряда – плечистый небритый малый – взирал на эту сцену, поглаживая сильного вороного коня по крупу. Длинные светлые волосы, стянутые в узел, и светлые же глаза выдавали в парне северянина, а рубашка тонкого полотна, расшитый золотой нитью колет-безрукавка и узкие кожаные штаны, заправленные в высоченные сапоги – изрядного щеголя.
И вот он-то вооружился за всю компанию. На перевязи висела скьявона, на поясе имелся кинжал (другой небось был надежно припрятан в сапоге), а талию обвивала тонкая стальная цепочка неведомого назначения, может, просто украшение, а может, и нет.
На мир парень смотрел расслабленно и невозмутимо.
– Какая ферма ближе всего, Лукас? – окликнул его сероглазый.
– Пьетро Ленивца, джор Анрико. – откликнулся тот. – С полмили.
– Значит, заедем туда, – решил Анрико. – Напоим лошадей. Паскудное солнце, уймется оно когда-нибудь!
Кони тронулись, и маленький отряд исчез за поворотом тропы.

Теща Пьетро Ленивца затеяла печь ячменные лепешки с тмином. Она растопила очаг, и пока пламя поглощало хворост и сухие листья, вымесила тесто. Поставив миску с влажным мучным комом на окошко – подыматься под ветошкой, она дождалась, когда огонь прогорит, одобрительно оглядела жаркие уголья и водрузила над ними закопченную сковороду. Потом споро раскатала куски теста скалкой и достала из сундука горшок топленого нутряного сала. Поджала губы – смальца оставалось всего ничего, на донышке. Скупо зачерпнула ложкой и шмякнула сало на сковороду.
Обернулась – взять со стола первый кружок теста.
И обомлела.
Посреди комнаты сидел миракель.
Теща Пьетро Ленивца была женщиной дородной и влегкую отвешивала затрещину не только собственному зятю, известному гуляке и разгильдяю, но и любому его дружку-собутыльнику, но тут она словно закаменела, сжимая в руке ложку.
– В-вла… д-ды… н-неб…
Все слова молитвы куда-то потерялись, рассыпались, губы перестали шевелиться. Теща пялилась на миракеля, не замечая, как остатки жира стекают с ложки в ладонь.
Миракель взирал на тещу. Несыто так взирал. Он опустился на корточки. Синюшное голое тело, щедро покрытое бородавками, слегка подергивалось, словно от нетерпения, передние лапы шлепали по полу, а с лица – плоского безносого лица, что так нестерпимо отвратно смотрелось на человечьем теле в пару локтей высотой, таращились глаза. Не человечьи, а иные – бесовские зеленые зенки с желтым зрачком-точкой.
Наверно, он явился через открытую по жаре дверь, а откуда вообще взялся посреди виноградника – бес его знает. Теща про это не думала. Она вообще не думала, только пялилась в его голодные глазищи, не имея сил зажмуриться, и чуяла, как острая игла колет и колет, колет и колет куда-то пониже левой груди.
На сковороде зашипело растопленное сало.
Миракель потянулся и, распрямившись, двинулся на тещу. Толстые губы его растянула злорадная усмешка, и стали видны клыки с мизинец длиной.
– Ы-ы-ы…, – просипела теща Пьетро Ленивца.
– Ы-ы-ы, – передразнил миракель и высунул тонкий синюшный язык.
Откуда-то издалека, где есть солнечный свет и ветер, послышался топот. Копыта? Послышался, да и сгинул – миракель даже не моргнул, все так же таращил злые зенки, и желтый зрачок-точка все расширялся и расширялся, пока не заслонил для тещи Пьетро Ленивца весь мир.

Кто-то шагнул на порог. Шагнул – неправильно сказано, скорее скользнул бесшумно, словно полевая змейка. Но миракель учуял, обернулся, выпустив тещу Пьеро Ленивца из желтого плена, ощерился на нежданного гостя.
Тот стоял, заложив одну руку за спину. Свет из окошка падал на грязное лицо, по шее стекала струйка пота. Выглядел пришелец, точно бродяга с большой дороги, но когда теща Пьетро Ленивца признала, кто он есть, этот бродяга, то оторопела вконец. Так и стояла, недвижимая: в руке – ложка, на лице – изумленный ужас.
Миракель заерзал и угрожающе зашипел, устремляя глаза на пришельца. Тот застыл, как вкопанный, веки его чуть сощурились, губа вздернулась, обнажая зубы…
А после теще Пьетро Ленивца почудилось.
Будто бы свинцово-серые глаза у гостя вдруг побелели, заволоклись слепой облачной пеленой, а после вспыхнули нечеловечьей зеленью.
Будто бы миракель задергался, точно мошка, попавшая в паучью сеть, и завыл, тщетно пытаясь сдвинуться с места.
Будто бы бродяга выпрямил руку, которую до того держал за спиной, шагнул вперед, и лезвие ножа полоснуло чудище по горлу, разбрызгивая прозрачную кровь…
А миракель захрипел столь жутко, что игла вонзилась в тело пониже левой груди, и теща Пьетро Ленивца осела у очага на глинобитный пол, почуяв напоследок вонь подгоревшего сала. Так и ушла…

– Тетка! Эй, тетка! да очнись же ты!
… Так и вернулась.
На лицо полилась водица. Кто-то поднял ее за плечи, сунул под нос склянку, и в ноздри потекла такая ядреная вонь, что теща Пьетро Ленивца икнула и открыла глаза, а заодно и рот – чтоб легче дышалось.
– Ну вот, а я уж думал…
Смердящая склянка отодвинулась от лица. Тетка ошалело огляделась и обнаружила, что лежит на топчане у стенки, а прямо над дней склонился белобрысый мордоворот, замковый капитан Лука Цеп, тот самый, что на прошлой ярмарке прилюдно выпорол мельника за воровство зерна.
Вроде оброки рано собирать, чего он приперся, подумала теща и вдруг обмерла, все припомнив. И сало, и миракеля, и бродягу с ножиком, то есть не бродягу, конечно, не бродягу, милостивый джор, простите, не признала сразу…
– Эй, тетка! Пей!
Тетка тупо сделала глоток из протянутой фляги. Горло ожгло от ячменной браги – но ступор сгинул, боль от сердца отлегла.
Комната была пуста. Ни миракеля, живого ли, мертвого ли, ни нечаянного спасителя с ножом.
Было ли? А может, привиделось от жары?
Вот только плавает дым от сгоревшей жаровни, да то место на глинобитном полу, где сидел миракель, обильно полито коричневой жижей из колодца – вон и ведро стоит. Да и Лука Цеп…
Где пес, там и господин.
Надо бы в ноги валиться – благодарить за спасение от неминучей погибели, но тело не двигалось, а душа маялась в сомнении. Неужто правы сплетни-то? И что делать – уж не лучше ли смолчать покуда…
Словно прочитав ее мысли, белобрысый выпрямился во весь рост.
– А что, тетка, родичи твои где?
Теща Пьетро Ленивца встревожилась. Чего удумал, окаянный?
– Знамо где, джор, – пробормотала она. – Как и все, на Монастырскую гору подались, вода-то сами видите…
– Вижу, – согласился Лукас. – Конь и то не пьет.
Он прошелся по комнате, потирая щетинистый подбородок. Теща Пьетро Ленивца настороженно следила за каждым его движением – Лука Цеп был под стать господину – непонятный человек. Себе на уме.
Капитан пнул носком сапога закопченную жаровню.
– Вот, что тетка! – решительно заявил он. – Вижу, ты оклемалась. Значит, на солэри, – он вытащил из кошелька монетку и бросил женщине. – Купишь себе уксуса. Зять спросит, скажешь – сбежала псина.
Теща Пьетро Ленивца поймала золотой кругляш и с готовностью закивала, дескать, поняла, джор, все исполню, как скажете. На кой бес покупать уксус, когда в сундуке целая бутыль, она не спрашивала. Лишь бы отвязался, хмырь белобрысый!
Лука Цеп перешагнул через лужу на пол. Нагнулся – притолока была низковата.
– Да и еще, – понизив голос, проговорил он. – Про то, что видела, молчи покуда. А я уж тебя как-нибудь проведаю.
Теща Пьетра Ленивца аж закашлялась от такого обещания. А белобрысый качнул башкой в знак прощания, так что стянутые на затылке патлы, замотались, словно конский хвост, и вымелся прочь из дома.
И остался лишь солэри в руке, мокрый пол, да дым, да сковородка горелая.
И как теперь лепешки печь, скажите на милость?