Московит - II

[Drago63]

                                                Глава 8.
     
      «Что может быть хуже голых мужчин?!» -  в сердцах воскликнула однажды прелестная китаяночка Мулан, отправившаяся на войну под именем сводного брата Пинга? и быстро понявшая все неудобства своего положения… Особенно при водных процедурах.
       Анжела обожала этот диснеевский мультик, а эпизод на берегу водоема приводил ее в восторг, смешанный с экстазом. Она хохотала до слез. И, естественно, ей в голову не могло прийти, что наступит день, когда она уверенно ответит на этот вопрос: «Куча голых баб!»
       Нет, застенчивость тут была никаким боком. Ею, как и  излишним ханжеством, достойная дочь двадцать первого века сроду не страдала, хотя попытки двух знакомых по конной секции, убежденных нудисток, затащить ее на пляж к «братьям и сестрам» в Серебряном Бору были решительно отвергнуты. Анжела терпеливо объяснила, что дело тут вовсе не в ложной стыдливости – ведь микроскопический треугольный лоскутик на лобке и «нашлепки» на сосках можно принять за купальный костюм только при плохом зрении, или с перепою. И уж тем более она не боится посягательств мужчин, распаленных видом ее девственно обнаженных прелестей... Да знает, знает, что Серебряноборскую братию ими не распалишь! Просто не считает нужным избавляться от этих «остатков».  Во-первых, ультрафиолет очень вреден для женских сосков, взрослым девкам знать бы надо! Во-вторых, этот песочек, чтоб ему, обладает подлой способностью забиваться в самые укромные места даже при наличии трусиков!  А уж без них… А кто знает, сколько глистов и прочей гадости на этом Серебряноборском пляже! Опять-таки, и собачки там бегают, лапки задирают… Так что извините, уподобляйтесь Еве до грехопадения, на здоровье. Но без меня. Пусть трусики и впрямь микроскопические, а все же в них спокойнее.
      Вроде  растолковала ясно, четко, подробно… Не дошло.  Вновь принялись уговаривать, божась, что песочек там чуть ли не стерильный.  Тогда Анжела психанула, столь же четко и подробно объяснив, куда им надо пойти со своими правилами «единения с природой» и чем там заняться. Обиделись, отстали. 
       И вот теперь красавица-блондинка, растерянно озираясь по сторонам, впервые пожалела, что не поддалась на уговоры нудисток. Поскольку тогда она едва ли привлекла бы внимание толпы голых средневековых полячек, во главе с ясновельможной княгиней Гризельдой! А также ввергла дочерей Речи Посполитой в состояние, которое решительно невозможно описать одним словом, даже при всем желании. Впрочем, в двух или даже трех – тоже.
      Хотя, справедливости ради, надо сразу указать, что сначала Анжелина нагота привлекла внимание всего одной полячки – толстой пани Катарины. Она же, побледнев и застучав зубами, испустила такой вопль, будто увидела в воде возле себя дохлую мышку. А потом, закатив глаза и схватившись… скажем деликатно, за то место, где полагается быть сердцу, завалилась набок, чуть не придавив родную дочку. Агнешка самоотверженно попыталась удержать мамулю, но добилась лишь того, что в воду шлепнулись обе. Вздыбленная приливная волна хлестнула на берег.
     Естественно, через несколько мгновений вокруг них собралась толпа. Как всегда бывает в подобных случаях, все дамы загалдели одновременно. Одна шумно доказывала, что пани Катарину больно ущипнул рак. Другая с презрительным смешком ответила, что даже хлопам известно: на песчаном мелководье раки не водятся. Третья с ядовитой вежливостью тут же указала, что по-настоящему благородная пани в таких хлопских мелочах вовсе ничего не смыслит, а вот всякие случайные выскочки, которых зачем-то пустили меж вельможную шляхту… Четвертая гневно поинтересовалась, кого это имеют в виду… Словом, если бы озадаченная и рассерженная Гризельда, выбежав из своей персональной купальни - участка берега, огражденного полотнищами,  - не повысила голос, потребовав тишины,  эта самая тишина установилась бы ой как нескоро!
     -Так что все-таки произошло?! – строго спросила  княгиня у пани Катарины, которую кое-как привели в чувство.
      Бедная женщина, трясясь, как груда студня (и в прямом, и в переносном смысле), с трудом промямлила:
     -Вот они… Ведьмины пятна!
      И, торопливо перекрестившись, шепча посеревшими губами: «Матка Бозка, смилуйся и защити…», поочередно указала на соски и лобок Анжелы.

[Drago63]

       ------
       Добрая выпивка (а особливо еще под сытную, обильную закуску) способна творить чудеса, это известно всем.
       Пан ротмистр Квятковский, как и подобало природному поляку, да еще убежденному католику, сначала всячески держал дистанцию меж собою и «схизматиками», оказывая – и то скрепя сердце – уважение одному лишь Хмельницкому. Как-никак, хозяин, да еще бывший Генеральный писарь войска реестрового. Но после того, как по настоянию самозваного гетмана, сперва выпили за здоровье дорогого гостя, то бишь, самого Квятковского, потом – за здоровье ясновельможного пана сенатора Адама Киселя, пославшего его сюда с листом, а почти сразу же вслед за этим помянули безвременно усопшего короля Владислава,  ротмистр почувствовал, как что-то теплое шевельнулось  в душе.  Уж до того трогательную речь произнес сотник Чигиринский! Прямо голос дрожал, когда перечислял достоинства покойника: такой-де был умный, великодушный, благородный, с подлинно христианским смирением и мужеством нес свой тяжкий крест, подвергаясь злобной хуле, оскорблениям и нападкам беззаконников-магнатов.  Отцом родным был для всех детей Речи Посполитой, не различая и не выделяя никого ни по вере, ни по языку, как и подобает мудрому справедливому родителю. И вот призвал его теперь Господь, а безутешные дети осиротели… Плачьте же, плачьте, панове! И самозванец впрямь всхлипнул, утер слезы, заблестевшие на глазах. А сподвижники его по мятежу просто возрыдали! Грубиян с подбитым глазом, который грозился «дотронуться» до особы посла, вообще затрясся, закрывая лицо ладонями…
      «Ну, хамское быдло, конечно… - подумал растроганный ротмистр, с удивлением и растерянностью  чувствуя, как запершило в собственном горле. – Но что-то человеческое в них еще осталось! Какая-то искорка теплится…» 
       Выждав приличествующее время, он напомнил самозванцу про послание ясновельможного пана сенатора – пора, мол, вскрыть и прочесть! На что тут же услышал: к столь важному делу немыслимо приступать, покуда пышный гость, осчастлививший его скромный дом своим визитом, не утолил голод. Слава Богу, никто еще не упрекал Зиновия-Богдана Хмельницкого в неучтивости и нарушении стародавних обычаев гостеприимства! Ротмистр хотел было возразить, что он уже вполне сыт и самое время приступить к делу… но обнаружил, что его кубок снова наполнен до краев. Самозванный гетман громовым голосом призвал всех присутствующих выпить за славу и процветание любимой Отчизны, раскинувшейся «от можа до можа».  Разумеется, увильнуть было немыслимо. Потом без перерыва выпили еще за родителей пана ротмистра, осчастлививших Отчизну столь славным сыном. Потом кто-то из панов полковников, сидевший напротив посла, с натугой ворочая  заплетающимся языком, ехидно заметил, что сын, похоже, и впрямь славный, но вот в питье с казаками ему явно не тягаться… Ясное дело, смолчать в ответ на столь наглое высказывание было бы противно чести шляхетской!
      Выхватить саблю ротмистру не дали, буквально повиснув у него на руках. Опускаться же до хлопского мордобоя было бы еще противнее для той самой чести. Поэтому кипевшему от негодования Квятковскому оставалось лишь одно: осрамить наглеца, доказав делом свое первенство! И он, гордо вскинув голову, вызвал обидчика, коим оказался полковник Матвей Гладкий, на состязание. Все тут же встрепенулись, одобрительно загалдели, затопали… Самозванец, с доброй улыбкой глядя на ротмистра, кивнул, хлопнул в ладони и велел джурам подать еще горилки. 
     -Да побольше, хлопцы! – уточнил он.  – Бо противники достойны друг друга, ей-ей…

      --------
      Князь покачал головой – не в знак отрицания, а просто как человек, услышавший нечто совсем неожиданное, и потому обескураженный, сбитый с толку.
    -Я уже неоднократно убеждался, что советы пана очень полезны, - задумчиво произнес он. – Но сейчас, признаюсь, в замешательстве! На чем основаны подобные опасения?
     Ну, и что ему ответить? Сослаться на загадочное «шестое чувство»? Или на реальную историю? Можно, конечно… только в реальности-то Максим Кривонос дважды разбил отряды князя – под Староконстантиновым и под Махновкой… Нет, к Нестору Ивановичу, еще не рожденному на свет, эта Махновка не имеет ни малейшего отношения… Главное – что она на правом берегу Днепра, а не на левом, как Гуляй-Поле!..
    -Дело в том, ясновельможный, - я постарался придать и своему лицу, и голосу максимальную серьезность, насколько это возможно для голого человека, сидящего в переносной походной ванне, - что на самом деле, то есть, согласно реальному ходу событий… э-э-э… Кривонос переправился через Днепр. И преследовал твою княжью мосць весьма долго и упорно…
    -Вот же назойливый мерзавец, пся крев! – нахмурился Вишневецкий, сохранивший внушительный вид, даже будучи в чем мать родила. Князь занимал вторую ванну, стоявшую почти впритык с тою, где нежился его первый советник. – Самое интересное, я уже голову сломал, пытаясь вспомнить его мальчишку, и не могу! Ну, никак не приходит на ум, за что я мог казнить этого щенка! Может, так распорядился один из моих старост? 
    -Не исключено, ясновельможный, - кивнул я. – Однако же, горе отца от этого меньше не становится.
    -Поговорим об этом позже, - недовольно отрезал Вишневецкий. Точь-в-точь, как несколько дней назад. – Так, значит, пан первый советник настаивает на своем предложении?
     Ох, как не хотелось отвечать утвердительно! Ванна, пусть и тесная, казалась такой уютной, горячая вода нежила, расслабляла…
    -Настаиваю, ясновельможный! – с чуть слышным вздохом сказал я.
     Князь тоже вздохнул – но довольно шумно.
    -Что скажут дамы – страшно даже представить! – задумчиво протянул он. – Особенно ясновельможная княгиня…
    -Но ведь это для их же блага… -  пожал я плечами.
    -Пан надеется, что они это поймут? – как-то невесело рассмеялся Иеремия.
    -Ничуть не надеюсь, ясновельможный. Но так надо!
     Вишневецкий после чуть заметной паузы кивнул:
    -Надо – значит, надо… Но, тысяча дьяблов, пусть хоть сам Хмельницкий гнался бы за нами со всем своим войском, а мы еще час отдохнем. Гей! – он хлопнул в мокрые ладони, воздев их над головой. – Еще воды, да погорячее!
     Откинулся полог, в палатку поспешно вбежали слуги с ведрами, от которых шел пар.
   «Час – так час…» - подумал я, откинувшись затылком на деревянную стенку ванной, и закрыл глаза. Хорошо-то как, о Боже… Как мало надо усталому человеку, чтобы чувствовать себя счастливым!
      Я входил в эту палатку, готовый ко всему. Но только не к виду двух ванн с горячей водой, в одной из которых плескалось бренное тело моего господина и повелителя, будущего короля Речи Посполитой. Князь с довольной улыбкой предложил мне занять свободную емкость, не забыв уточнить, что это – великая честь, узнав о которой, паны Груховский и Качиньский позеленеют от бессильной злобы.
      Надеюсь, моего замешательства он даже не заметил. Или приписал обалдению от столь высокой чести… Не объяснять же ему, что у меня в эти секунды с плеч свалился камень весом под добрый центнер!

[Drago63]

                                                     Глава 9.

      -Матка Бозка! – с нескрываемым уважением и завистью произнесла княгиня Гризельда. – Поистине, это хороший урок всем нам: никогда никого не презирать! Мы считали московитов невежественными и отсталыми, а они… - судя по порозовевшим щекам княгини, она уже мысленно пользовалась всеми благами московитской цивилизации, столь красочно описанными княжной Милославской.  Впрочем, если учесть, что точно так же смущенно зарделись лица у всей женской аудитории, обступившей московитку полукругом, Гризельда явно не была одинока в своих мечтах. Даже служанки, скромно толпившиеся немного поодаль, затаили дыхание, чтобы ничего не пропустить.
      Если бы кто-то сказал Анжеле, что наступит день, когда ей придется читать лекцию нескольким десяткам совершенно голых женщин, она или расхохоталась бы шутнику в лицо, или приняла его за ненормального. Особенно, если бы он уточнил, что и сама лекторша будет в костюме Евы.  Тем не менее, это произошло. Благодаря микроскопическому купальнику, несусветно жаркому московскому маю и глупому суеверию толстой тетки Катарины… Ох, неужели Агнешка, когда родит, тоже так расплывется?! Генетика – страшная штука… А, впрочем, пускай! Тогда Андрей на нее точно глаз не положит...
      Сначала она ничего не поняла. Потом, когда до нее дошло, в чем дело, бедную блондинку обуял самый настоящий ужас. Поскольку нее хватило ума понять, что положение очень серьезное!  Средние века все-таки… Она в полном одиночестве, среди толпы религиозных фанатичек. Ну, пусть даже не фанатичек… хрен редьки не слаще!
      До сего дня Анжела  понятия  не имела, что в минуту серьезной опасности организм человека способен творить чудеса. Причем отнюдь не только в физическом смысле… Ужас очень быстро исчез из ее светловолосой головки, вытесненный холодной, безупречной логикой – той самой, над которой всласть поиздевались в тысячах анекдотов про блондинок.
     -А-а-ааа, вот вы о чем! – с доброй улыбкой протянула она, оглядев свое тело, будто увидела его впервые в жизни. – Так у нас в Москве с недавних пор принято, чтобы благородные женщины принимали солнечные ванны! Конечно, это позволено не всем, а только самым знатным, из древних родов, ведущих начало от… - Анжела, на секунду запнувшись, лихорадочно старалась вспомнить, как же звали этого чертова варяга, призванного на княжение. Не вспомнила, но выкрутилась, договорив: - от основателей державы российской! Например, из рода Милославских! – и смерила толпу обступивших ее полячек снисходительным взглядом барыни, решившей в добром расположении духа пообщаться с «подлым народом». - Лекари утверждают, что это очень полезно для женского здоровья, а особенно для кожи – она тогда становится гладкой, упругой, красивой, шелковистой, без единого прыщика, словно у ребенка…
     Глаза у дочерей Речи Посполитой сразу загорелись неподдельным любопытством, и Анжела поняла, что попала в свою стихию. Только толстая пани Катарина, поднявшая тревогу, все еще не сдавалась:
    -Так что же – там дамы из знатных семейств разгуливают… в непотребном виде?! И, проше княжну, что это все-таки за следы?!
      Взгляд, которым наградила ее Анжела, мог бы вогнать в краску каменную половецкую бабу. Так, наверное, посмотрела бы дама из высшего общества на неотесанную бедную родственницу-провинциалку, заявившуюся к ней в гости без приглашения.
    -Я как раз собиралась об этом рассказать… Но у благородных польских пани, я погляжу, принято перебивать, не дослушав?..
     Пани Катарина, на которую полячки уставились коллективным взглядом василиска, зарделась от стыда, замахав руками: да сохрани Матка Бозка, ни за что на свете…

---------- 
      Князь, повелительным взмахом руки отослав слуг с пустыми ведрами, пристально посмотрел мне в глаза:
     -Я дал слово не торопить пана первого советника, не допытываться, что же за чудесные новинки он хочет внедрить. И я сдержу его. Однако, у меня есть некие сомнения и опасения… Буду рад, если пан Анджей их развеет.
     -Почту за честь! – тут же откликнулся я.
     -Положим, мы дождемся и позора под Пилявцами, и многократного усиления Хмельницкого. Сейм, как предсказывает пан Анджей, переборет свою гордыню и призовет меня – приходи, мол, князь Иеремия-Михаил, спасай Отчизну! Разумеется, я не откажу. Но – пан первый советник особо указывал – нам надо одержать такую впечатляющую победу, продемонстрировать такую мощь, чтобы внушить Сейму самый настоящий страх.  То есть, это должна быть не просто победа над бунтовщиками, а разгром. Полный, абсолютный, беспощадный.  Пан Анджей согласен со мной?
    -Полностью согласен, ясновельможный!
    -Вот тут и возникает вопрос, каким образом достичь подобного разгрома? Казаки, надо отдать им должное, дерутся с отчаянной храбростью. Конечно – Вишневецкий снисходительно усмехнулся, - я не раз уж бивал их! И против удара моих гусар им не выстоять… Да не только им – ни одна армия мира не сдержит атаки гусарских хоругвей!
     Я решил не возражать.
    -Но ведь такое бывало и прежде. Почуяв, что проигрывают, они просто-напросто кинутся врассыпную, разделятся на великое множество мелких загонов, чтобы потом воссоединиться вновь.  Как пролитая капля ртути! Да, мы одержим победу, но едва ли она будет равнозначна разгрому. И очень сомневаюсь, что члены Сейма придут в благоговейный трепет… - Иеремия выразительно уставился на меня, точно приглашая: ну, любезный, я жду твоего ответа!
     Умен, негодяй! Бесспорно, умен… Впрочем, на глупца и я не сделал бы ставку. Ну, что ему сказать?
    -Сомнения ясновельможного князя вполне естественны и понятны, - осторожно начал я, подбирая слова. – Тем не менее, мы добьемся своего! И победа будет сокрушительной, и магнаты Речи Посполитой придут в ужас… Прошу ясновельможного еще немного подождать. Как только мы окажемся в безопасном месте, я посвящу его во все. Слово офицера!  - Видя, что князь недовольно хмурится, я поспешно договорил: - Пока же могу лишь намекнуть: прославленным княжьим гусарам в грядущей победе будет отведено очень скромное место.  Их роль сыграют совсем другие войска!
    -Какие, проше пана Анджея? – нетерпеливо вскинулся Иеремия.
     И я решился. В конце концов, немного раньше, немного позже…
    -Ясновельможный наверняка помнит, как он спрашивал меня о танках? Так вот, я создам нечто подобное.  Быстрота, маневренность, огневая мощь! Против такого сочетания не устоит никто.
    -Подробнее, як бога кохам! Подробнее! – чуть не подскочил в ванне князь.

[Drago63]

   -Что же, если ясновельможному угодно…
     И я начал рассказ.  Конечно, ограничившись лишь общей картиной, без указания деталей. Но и в таком виде, он произвел просто ошеломляющее впечатление. Князь не смог (да, наверное, и не захотел) скрыть эмоций:
    -Матка Бозка! Поистине, все гениальное – просто! Казалось бы, самая простая, естественная, вещь… В самом деле: на ближней дистанции не требуется ни особой точности боя, ни даже силы… Конная артиллерия! Кто бы мог подумать… Подпустить бунтарей вплотную, а затем – быстрый разворот и залп! В упор! Картечью! О-о-о, не хотел бы быть на их месте…
    -И я не хотел бы…
    -Однако же, проше пана, как утаить сие мероприятие от Хмельницкого, да и от Сейма? Конечно, можно принять самые строгие меры секретности, карать смертью за развязывание языков… Но – выплавку столь великого множества пушек едва ли можно удержать в тайне! Купить на стороне? Тоже не выход… Что предлагает пан первый советник?
    -Я уже думал об этом… Заверяю твою княжью мосць, что секретность будет соблюдена. Однако, для этого совершенно необходимо соблюдение некоторых условий… - я, многозначительно умолкнув, уставился на князя.
    -Каких именно? Пусть пан Анджей говорит совершенно откровенно, ничего не скрывая!
    -Первое и самое важное условие – это абсолютное доверие твоей княжьей мосци! Увы, не сомневаюсь,  что завистники и недоброжелатели постараются настроить ясновельможного князя против меня. Не брезгуя буквально ничем – ни мелкими подлостями, ни самыми гнусными и нелепыми измышлениями…   
    Я мысленно аплодировал сам себе: хорошо подвел дело к главному! Так, теперь еще немного благородного негодования в голосе…
   -Они могут взывать к набожности ясновельможного: дескать, убежденный католик приблизил к себе какого-то схизматика! Они наверняка будут говорить всякие гадости про мою спутницу,  упрекая нас в грехе. Или измыслят про нее еще какую-то гнусность. Даже… Даже допускаю, что они начнут нашептывать твоей княжьей мосци совсем уж невозможные и бесстыдные вещи! Например, что будто бы ясновельможная княгиня Гризельда одарила меня своей благосклонностью… - я с сокрушенно-горестным видом вздохнул и пожал плечами.
     Иеремия в первую секунду остолбенел, потом расхохотался:
    -Хотел бы я взглянуть на смельчака, который рискнет сказать мне такое! Пан первый советник наверняка имеет в виду Груховского с Качиньским? У них духу не хватит! Может, мой исповедник? – новый взрыв хохота потряс его худощавое тело. – Или… этот, как его, Беджиховский?
    -Не исключено, что именно Беджиховский… -  скорбно вздохнул я. – Идя к ясновельможному, я видел, как он, украдкой озираясь, садился в возок пана Груховского, где уже находились паны Качиньский и Микульский…  Похоже, речь идет  о самом настоящем заговоре!..
     У входа в палатку вдруг раздался шум, послышались испуганные голоса стражников: «На бога, не можно! Ясновельможный принимает ванну!», перекрытые могучим ревом пана Дышкевича: «Прочь с дороги!», затем полог палатки откинулся… и нашим взорам предстал разъяренный начальник личной княжеской охраны. В могучих ручищах пана Дышкевича что-то жалобно извивалось и трепыхалось. При более тщательном рассмотрении это «что-то» оказалось тем самым паном Беджиховским. 
     Швырнув его к своим ногам, Дышкевич проревел:
    -Проше твою княжью мосць… Вот он, паскудник, лайдак! Подглядывал, пся крев, за ясновельможной княгиней!!!

[Drago63]

                                                Глава 10.

      Ротмистр Квятковский, не посрамив ни имени своего, ни шляхетского звания, одержал победу над полковником Гладким. И преизрядно этим возгордился. Какая-то незамутненная часть сознания все-таки упрямо нашептывала, что не будь дьяблов схизматик уже в изрядном подпитии к началу состязания, еще неизвестно, чье лицо первым уткнулось бы в столешницу с громовым храпом. Но эта здравая мысль тут же сменилась ликующим торжеством… тем паче, что самозваный гетман провозгласил тост за победителя, и уклониться опять-таки было немыслимо, да и не хотелось, если честно…
      Стены гетманской горницы плясали перед глазами, в ушах раздавался непрерывно усиливающийся звон, а душе было одновременно и тоскливо до одури, и до невозможности приятно. Осоловевший победитель вдруг с удивлением обнаружил, что сидит не рядом с Хмельницким, а бок о бок со здоровенным громилой Прокопом Шумейко, бережно обнимая его за талию, словно хрупкую красуню.*  Могучая ручища командира нежинцев, соответственно, покоилась на плече у поляка. Вдребезги пьяный Прокоп убеждал Станислава Квятковского, что тот дуже гарный и справный хлопец, хоть и лях клятый. Снова проявились какие-то остатки трезвомыслия, настоятельно побуждавшие потребовать сатисфакции за столь нестерпимое оскорбление, противное и званию посла, и польскому гонору. К потрясению и ужасу пана ротмистра, вместо этого он издал какой-то неразборчивый горловой всхлип, и, смахнув рукавом набежавшую слезу, тотчас же, без самой малой паузы, затянул сильным, звучным тенором:
    -Несе Галя-я воду-у-ууу,
     Коромысло гнеться-я-яяя…
     Третью строчку напеть ротмистр Квятковский не успел, поскольку возрыдавший от нахлынувших чувств Прокоп Шумейко сграбастал его в свои медвежьи объятия, стиснув так, что чуть не хрустнули ребра, смачно, от души, троекратно облобызал, после чего сам заревел хриплым басом:
     -А за ней Иванко-оо
      Як барвинок, вьеться-яя!!!
      Все прочие паны полковники, которые еще могли что-то соображать, довольно дружным хором подхватили припев, начисто заглушив и жалобные хрипы полузадушенного пана ротмистра, и ликующие крики Шумейко: "Я ж казав: наш хлопец!", и всполошенные призывы генерального писаря Выговского: «На бога, осторожно! Задавите посла!»
    -А за ней Иванко-ооо
     Як барвинок, вьеться-я-яяя!!!
     Со страдальческим стоном приподнял было голову и разлепил сомкнутые веки пробудившийся полковник Матвей Гладкий, силясь понять: что за дидьков гвалт** его потревожил. Не понял и улегся снова, захрапев пуще прежнего.
     Гетман, у которого тоже в голове стоял изрядный шум, иезуитски усмехнулся.
    -А что, Иване, вскрывай-ка лист пана сенатора! – приказал он Выговскому. –  Вот зараз и прочтешь…

     ------------
     Пан Беджиховский, выбравшись из возка заговорщиков, вcкочил на запасного коня и дал шпоры. Первая, самая сильная, злость понемногу унялась, и в голову пришла вполне ясная мысль: кратчайшей дорогой к месту, где купаются дамы, не прорваться, там выставлены надежные караулы… Да и не на виду у всего лагеря же это делать! Придется добираться кружным путем, обогнув кромку леса. А если попадутся дозоры – сделать вид, будто едет княжью волю передать: ясновельможный, мол, приказал усилить бдительность, на тот случай, если объявятся загоны бунтовщиков…
    Так и случилось. Пару раз его окликали: кто едет, да по какой надобности? Хорошо поставленным начальственным голосом пан Беджиховский выкладывал только что сочиненную легенду, и добавлял от себя, строго грозя пальцем: «Так чтобы смотрели в оба!»  После чего, свернув с опушки на первую подходящую тропу, ведущую к реке, углубился в лес. А вскоре свернул и с тропы, спешился, завел коня в заросли погуще, привязал к молодому деревцу. Запомнил место, на всякий случай, сделал кинжалом насечки на нескольких стволах, вернулся к тропе и пошел вдоль нее, скрываясь за кустами.
    Вскоре впереди просветлело и донесся многоголосый женский гомон. Пана Беджиховского вдруг прошиб пот, и не только потому, что день был очень жарким… Торопливо перекрестившись, он прошептал: «Матка Бозка, прости меня, грешного…», утер взмокший лоб рукавом жупана и продолжил движение, стараясь ступать совершенно бесшумно. Легонький хруст тонких сухих веток под ногами казался ему артиллерийской канонадой. Пан нервно вздрагивал и шептал пересохшими губами молитвы, обращенные ко всем святым угодникам сразу.
    «Это же ради святого дела, як бога кохам! Для нашей матери-церкви! Этим рохлям нужны доказательства?! Добуду! Своими глазами увижу! Прости, Господи…»

      ------------
      Даже самый опытный разведчик, много лет успешно выдававший себя за совершенно другого человека в глубоком вражеском тылу, может внезапно «проколоться». Ведь человеческий организм – не машина! Секундная расслабленность, потеря бдительности, - и вот уже тщательно загнанный вглубь, усыпленный рефлекс, вдруг пробуждается, срывая с хозяина маску…
      Анжела опытной разведчицей не была. Впрочем, неопытной – тоже.  А сделала за эти дни куда больше, чем можно было ожидать от человека, попавшего в ее положение… Да еще только что, испытав сильнейший испуг, вывернулась из очень опасной ситуации! На чистом везении, сполна использовав принцип: «нахальство – второе счастье». Так стоит ли удивляться, что перетянутые нервы дали сбой, перенапряженный организм, избежав опасности, позорно расслабился, и она, продолжая рассказывать полячкам про быт «благородных московитянок», утратила контроль за собой, перепутала эпохи?
     Она заподозрила неладное, только когда одна из полячек с неподдельным любопытством спросила:
    -Проше ясновельможную княжну, а что такое – «прокладка с крылышками»?
    -И кто такой пан Тампакс? – подхватила другая. – Судя по тому, с каким уважением упоминает его княжна, это важная особа?  А ведь имя явно не московитское!
     У Анжелы чуть не подкосились ноги. Сердце на несколько мгновений прекратило бой, затем забухало с утроенной силой. Она отчаянно пыталась найти подходящие ответы, но в голове крутилась одна-единственная мысль: «Влипла, идиотка… И себя подставила, и Андрея!»
     Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут откуда-то сзади и сверху донесся сухой треск, перекрытый пронзительным воплем, и надломившаяся ветка старой липы рухнула вниз. Вместе с забравшимся на нее паном Беджиховским, прямой обзор которому перекрывали натянутые у купален полотнища…
    На пару секунд наступила гробовая, зловещая тишина. А потом, не сговариваясь, многие десятки женщин испустили жуткий, душераздирающий визг.
    Каким чудом на добрую сотню шагов вверх и вниз по течению не всплыла кверху брюхом оглушенная рыба – ведомо только одному Езусу…

[Drago63]

    ----------
    Генеральный писарь Выговский, напрягая последние силы, чтобы не отбросить лист его ясновельможной милости пана сенатора и не уткнуться лицом в ладони, разразившись истеричным хохотом, голосом, дрожащим от натуги, продолжал:
   -И ты сам, пане, поднимал саблю за Речь Посполитую, рискуя жизнью на поле боя. Отвага твоя и заслуги всем ведомы…
   -Герой, як бога кохам! Настоящий герой! Пусть пан гетман позволит… - и вдребезги пьяный ротмистр Квятковский снова обнимал Богдана. Тот с ласковой снисходительностью строгого, но понимающего, отца – дескать, перебрал парубок, сил не рассчитал, с кем того греха не случалось! – похлопывал его по плечу и спине, осторожно прикладываясь губами к щекам.
   -Слава батьку нашему! Слава гетману!!! – ревели нестройным хором осоловевшие паны полковники. Матвей Гладкий уже не поднимал головы со стола, только временами вздрагивал, причмокивал, по-прежнему храпя.
    Пан генеральный писарь, с видом человека, смирившегося со злой судьбой и оставившего попытки разобраться, куда эта самая судьба его занесла – то ли в придорожный шинок, то ли в лечебницу для душевнобольных, - продолжал чтение:
   -Мне хорошо известно, сколько велики и тяжки обиды, понесенные паном по вине злобного, недалекого человека, коего молодой, неопытный пан Конецпольский имел несчастье сделать правою своей рукою, назначив подстаростой Чигиринским. Всей душою сочувствую пану и соболезную, а также всецело разделяю праведный его гнев…
   -К-ктт-то посмел обидет-ть пана гетмана?! Покажите мне этого лайдака! На кусочки порублю, пся крев!!! – вскинулся ротмистр, в самом деле потянув из ножен саблю. Хмельницкий торопливо кивнул джурам – подскочили, повисли на руках Квятковского, начали успокаивать: негоже, мол, благородному шляхтичу марать клинок свой кровью такой паскуды! Пьяный посланец воеводы киевского и брацлавского, хлопая ресницами, кивал, глупо улыбался: и впрямь, негоже…  Лучше на палю!
   -Твой обидчик, виновник бед твоих – Чаплинский, с него и надо взыскивать! - продолжал генеральный писарь.
   -Взыщу, Господь свидетель! Уж так взыщу, когда поймаю!.. – проревел Богдан, бешено вращая глазами, налитыми кровью. Молоточки с силой бухали в виски, ломило в затылке. Боль утраты, которую не смогло приглушить ни время, ни даже огромное количество спиртного, властно овладела всем его существом и требовала выхода.
    Даже вдрызг пьяные «сподвижники» его испуганно притихли – так подействовал облик гетмана.  Выговский с трудом заставил себя продолжать:
   -Ведаю, что пытался ты найти на него управу в столице и не добился своего, лишь вынес насмешки и унижения…
   -То – святая правда! – рыкнул гетман, ударив ладонью по столу. – Стоял перед ними, бесстыжими, про смертную обиду свою говорил, про муки сына моего, канчуками засеченного по приказу змеи этой – Чаплинского… Взывал к справедливости, к правосудию! Не сдержал слез, панове полковники! Никогда не плакал, а тут не сдержался! А они… Они смеялись надо мною! Злорадствовали! Упивались горем моим и унижением!
   -Отольются им насмешки эти, батьку! – потряс кулаками Федор Лобода.
   -Истинно, отольются! – рявкнул побагровевший Данило Нечай. 
   -Позор сенаторам, як бога кохам, позор! – всхлипнул пан ротмистр, закрыв лицо руками. – Однако же, пан Адам Кисель не был в их числе…
   -Пан Кисель - отец наш и благодетель! – кивнул Хмельницкий. – Кабы все сенаторы были такими, процветала бы Отчизна в мире и довольстве! Продолжай, Иване.   

[Drago63]

                                          Глава 11.


   -Как пан прикажет это понимать?! – в голосе Иеремии Вишневецкого было не больше тепла, чем в здоровенном куске льда.
    Честно говоря, я был очень рад, что этот негодующий вопрос задали не мне. И даже в чем-то сочувствовал незадачливому пану Беджиховскому, распростертому у подножия княжеской ванны в самой нелепой и унизительной позе.  Поскольку ничего хорошего ждать ему не приходилось.
   «А не фиг подглядывать за чужими бабами!» - мелькнула вдруг злорадная мысль.
   -Я… Езус свидетель… Ведьма! Она ведьма!!! – зашелся вдруг в истеричном плаче пан Беджиховский, дергая кадыком. – Дьябловы пятна…
   -Что, что?! – брови князя поползли вверх. – Пан совсем сошел с ума, или еще не совсем?! Сказать такое про ясновельможную княгиню…
   -Ах, да при чем тут княгиня, проше ясновельможного! – чуть не взвыл пан Беджиховский, и впрямь похожий на безумца. – Речь идет о московитянке! О его невесте! – трясущейся рукой он ткнул в мою сторону. – У нее на теле дьябловы пятна!
    Вот тут-то мне показалось, что я сижу не в горячей ванне, а в ледяной горной речке.
   «Свернуть шею уроду!» - пришла на ум вполне резонная мысль. Но прогнал ее, хоть и с немалым трудом. Настолько невыносимо было думать, что это ничтожество, спрятавшись за кустами, бесстыдно пялилось похотливыми глазками на мою Анжелу…
    Князь был ошарашен, но не подал виду. Точнее, почти не подал.
   -Пан видел их сам, собственными глазами? – голос Иеремии ничуть не потеплел.
   -Нет, проше ясновельможного… Их видела пани Катарина Краливская… Точнее, не она, а покоевка Зося, которая потом бесследно исчезла!
   -И слов какой-то покоевки оказалось достаточно, чтобы пан, позабыв про всякий стыд и шляхетскую честь, рискнул подглядывать за благородными дамами?! В том числе, за ясновельможной княгиней Гризельдой?!
   -Да упаси Матка Бозка!!! – чуть не взвыл ошалевший от ужаса Беджиховский. – На кой мне княгиня?! Что я, голых баб не видал?! Ой…
   -Что??! – голос князя, завибрировав, взлетел в недосягаемые высоты. – Да как… Пан Дышкевич!
   -Весь внимание! – вытянулся в струнку гигант.
   -Взять мерзавца! Отобрать саблю, исключить из реестра! В цепи! Я подумаю на досуге, что с ним делать…

[Drago63]

      ------

      Генеральный писарь Выговский, торопливо смахнув рукавом пот со лба, продолжил чтение:
    -…Подумай, ведь и куда более славным и известным мужам случалось терпеть поношения, неправедные суды, великие обиды и несправедливости... И что же? Разве винили они в бедах своих отчизну, разве призывали на борьбу с ней ее злейших врагов, разве терзали родную землю, заливая ее кровью? Ведь ты христианин, той же святой грецкой веры, что и я…
      Тяжкий вздох прокатился по гетманской горнице. Слова пана сенатора тронули присутствующих. Кто-то попробовал было грозно рыкнуть, кто-то глумливо усмехнулся, но большинство смущенно потупили взгляд.
     -Дальше, дальше, Иване! – потребовал Хмельницкий, голос которого как-то странно дрогнул.
     -…А первейший долг христианина – верить, что все в мире происходит только по воле Его. И Он же, страдавший на кресте за весь род людской, каждого наградит и каждому воздаст. Коль случается так, что достойный терпит муки и незаслуженные обиды – значит, в том есть какой-то Божий промысел, недоступный пониманию смертных. Ибо пути Господни неисповедимы. Подумай об этом, пане, обратись мыслями к Нему в смиренных молитвах, и сам тогда увидишь и поймешь, что избрал неверный путь, позволив обиде и гневу затмить свой разум!
      Гетман, помрачнев, подпер кулаком подбородок. Выговский, опасливо покосившись на него, после чуть затянувшейся паузы, продолжил:
     -…Да, в отечестве нашем, к великому сожалению, многое скверно. Многое надобно менять и улучшать. Но не таким же способом, который ты избрал, разжигая повсюду нетерпимую вражду, возбуждая дикие инстинкты неразумной черни и проливая кровь христианскую!  Подумай и вот о чем: разъярить чернь легко, а успокоить – неизмеримо труднее. Ты рассылаешь повсюду универсалы, призывая ее к неповиновению панам своим, пуще того – к их истреблению; а что будешь с нею делать после?  Как приведешь к  повиновению?
     -Истинно, истинно так! – выкрикнул вдруг Мартын Небаба. – Хорошо говорит пан воевода! Поспольство будто обезумело…
     -Не перебивай, Мартыне! – сверкнул глазами Хмельницкий. – Дай дослушать! – И кивнул генеральному писарю: не задерживай, мол.
      Тот, переведя дух, торопливо зачастил:
     -…Если дикий зверь попробует вкус человечины, он так и будет упорно нападать на людей, пока его не убьют. Точно так же и тебе придется восстанавливать порядок и спокойствие ужасными мерами, пролив новые потоки крови, поистине подобные рекам.
      Терпением, воззванием к разуму и смиренными просьбами можно гораздо скорее добиться и справедливости, и прекращения гонений на православную веру, и возврата тех привилеев, коих за бесчинства и мятежи было лишено Войско Запорожское десять лет тому назад. Ибо не все же члены Сейма безрассудны и погрязли в распрях да интригах! Хвала господу, среди них хватает вполне разумных, достойных панов. С ними и можно, и нужно договариваться.
      Потому прошу тебя и заклинаю: отринь гнев свой, хоть тысячу раз и справедливый! Гнев, который, осмелюсь напомнить, есть смертный грех. Остановись, пока не поздно! Вложи меч в ножны и вступи в переговоры с Сеймом. Чтобы славное имя Хмельницких могло и впредь произноситься в Речи Посполитой с почтением и гордостью. 
      Поступи так хотя бы из уважения к памяти безвременно скончавшегося короля нашего Владислава, который всегда благоволил и тебе, и всем войску Запорожскому! Уверен: будь он жив, сам обратился бы к тебе с увещеванием, прося пощадить Отчизну.

      Выговский прекратил чтение, поклонился гетману.
      Наступила тишина – нехорошая, зловещая. Даже сваленный убойной дозой горилки пан полковник Гладкий перестал храпеть, будто почуяв, что сейчас не время.
     -Все, Иване? – напряженным, дребезжащим голосом, спросил Богдан.
     -Все, ясновельможный!
     -Ну, что же… - гетман, кое-как выпрямившись во весь немалый рост свой, криво усмехнулся. – Красно написал воевода, ничего не скажешь! И слова-то какие, за душу берущие… Ну, что скажет пан посланец? Согласен с ясновельможным паном Адамом Киселем?
      Ротмистр Квятковский, перед глазами которого все плыло, а в ушах неумолимо нарастал звон, героическим усилием сосредоточился, кивнул головой:
     -Полностью согласен… Перебори обиду свою, пане… Согласись на переговоры!..
     -Обиду? – возвысил голос Хмельницкий, перекрывая вспыхнувший было гвалт полковников, встрепенувшихся от этих слов поляка. – Господь мне свидетель – и гетман торопливо перекрестился, обернувшись к иконе, - если бы дело было лишь в моей обиде! Перемог бы, пусть сердце кровавыми слезами плакало! Стерпел бы, сцепив зубы! Неужто пан ротмистр думает, что все войско Запорожское, все поспольство поднялось, чтобы отплатить за обиду мою?  Нет, не я один обижен – весь народ православный, вся ненька наша – Украйна! Многие годы копилась та обида, переполнялась чаша народного терпения, а ныне – перехлестнуло через край! Нету терпения более!
     -Святые слова! – возопил Прокоп Шумейко.
     -Ни убавить, ни прибавить! – хлопнул ладонью по столу Кондрат Бурляй.
     -Но ведь кровь… бесчинства… - кое-как пытался возразить, с трудом ворочая языком, пьяный пан Квятковский.
     -То правда, - развел руками Хмельницкий, скорбно вздохнув. – Увы, везде быть не могу, да и мыслимо ли сдержать реку народного гнева? О бесчинствах сожалею всей душой, безвинно погибших горько оплакиваю… Бог даст, вскоре уcпокоится народ, опомнится.

[Drago63]

       -----------
      Когда за «Стивеном», тащившим истошно орущего и упирающегося пана Беджиховского, задернулся полог палатки, я скорбно вздохнул:
     -Похоже, что мои недоброжелатели решили больше не ждать… Вот они - те гнусные и бредовые измышления, о которых я предупреждал ясновельможного! И это лишь начало, в следующий раз они еще что-то придумают.  
      Иеремия презрительно хмыкнул:
     -Они будут тратить время впустую! Надеюсь, пан первый советник не считает, что меня можно обвести вокруг пальца?
     -Конечно же, нет! Но, повторяю, для меня очень важно полное доверие ясновельможного князя.  Дел предстоит много, а тратить время и силы на опровержение всяких поклепов… - я развел руками, всем видом говоря: тут и без слов все понятно.
     -Думаю, пан уже не раз имел возможность убедиться, что я полностью доверяю ему! – внушительно,  даже с некоторой обидой в голосе сказал Вишневецкий.
      Я тут же поклонился, прижав ладонь к сердцу: тронут, мол, и благодарен…
     -Тем не менее, ради предотвращения вздорных слухов и сплетен, осмеливаюсь попросить ясновельможного о некоторых вещах…
     -О чем именно?
     -Во-первых, приказать княжескому управителю, чтобы тот пресек болтовню своей супруги по поводу этих самых… э-э-э… дьявольских пятен, померещившихся то ли пани Катарине, то ли ее служанке.
     -Охотно. Более того, я сам ей это прикажу! Пани Катарина усердна и абсолютно честна, но вот насчет ума… - князь многозначительно хмыкнул. – Конечно, нельзя быть уверенным, что она уже не разнесла эту сплетню среди дам, но больше болтать не будет, ручаюсь… Что еще, пане?
     -Во-вторых, сразу же, как только мы окажемся в безопасном месте, обвенчать нас с княжною Милославской, - я лукаво подмигнул, произнося титул. – Прошу прощения, я не знаком с особенностями свадебных обрядов в Речи Посполитой! В частности, не знаю, существовали ли  в семнадцатом веке посаженные отцы… Не то непременно и покорнейше попросил бы ясновельможного оказать нам такую великую честь.

                                                    Глава 12.

     Казак, соскочив с коня, рванулся к атаману. Глаза его лихорадочно блестели, пересохшие от жары и пыли губы растянулись в широкой улыбке:
    -Ярема стал лагерем! На берегу Тетерева!
     Шумно выдохнул Кривонос, стараясь унять затрепыхавшее сердце. Подался навстречу, прожигая казака бешеным взглядом.
    -Сам видел?! Или с чьих слов говоришь?
    -Сам, батьку! Над шатром – княжеский штандарт! Ни рвов, ни вала… Опасности не чуют! По всему видать – стали надолго.
    -Господи, благодарю! – всхлипнул атаман, закрестившись. – Наконец-то! Услышал ты молитвы мои! – Внезапно ослабевшие ноги чуть не подкосились, но Лысенко-Вовчур успел подхватить, усадил, повелительно кивнул джуре: быстрее, шевелись! Михайло с негромким вздохом достал из сумы пляшку с горилкой, ворча под нос обычное: «Ох, сопьется батько!» Лысенко нетерпеливо выхватил у него наполненную чарку, протянул Кривоносу:
    -Ну-ка, пей! Полегчает…
     Атаман проглотил обжигающую жидкость  в один миг, рыкнул, переводя дыхание. Кровавая муть, заволокшая взор, рассеялась, мускулы снова налились силой. Кривонос вскочил на ноги:
    -Добре! Ну, с божьей помощью, в полночь и двинемся! Перед рассветом возьмем его, сатану, когда сон самый сладкий да крепкий… А ты, Вовгуре, скулил: «Коней напрасно заморим, а не догоним...» Однако же, догнали! Ох, потешимся, отведем душу!

     -------
      Я и не подозревал, что Тадеуш способен на такую ярость. Даже тонкие усики новоиспеченного полковника, казалось, возбужденно вздыбились. Кровь прихлынула к лицу, голос стал хриплым и прерывистым.
    -Все имущество мое, сабля, сама жизнь, - в распоряжении пана Анджея! И я готов повиноваться ему где угодно и когда угодно, слепо и без рассуждений. Но не сейчас, проше пана! Задета моя честь! То – дело шляхетского гонору, а над этим не властен не только первый советник ясновельможного, но даже Сейм! Мерзавец Беджиховский оскорбил мою невесту, бесстыдно подглядывая за ее наготой, и должен за это ответить! Я немедленно пошлю ему вызов!
    «О-ох, польский гонор, хвостом его… по всем местам! – мысленно застонал я. – Ну, вот что с ним делать?!»
     Целая вереница вариантов, включая новый вывих лучезапястного сустава, пронеслась в моей голове, и была отвергнута. Наверное, лучше все-таки так…
    -Разве пан забыл, что задета не только его честь, но и моя?! – с хорошо поставленным негодованием произнес я. – Беджиховский подглядывал также и за моей невестой! Кстати, если уж на то пошло, оскорблен и наш сюзерен! Ведь там присутствовала княгиня Гризельда… э-э-э…точно в таком же одеянии…
     Тадеуш, закашлявшись, еще больше покраснел.
    -Стало быть, по естественному праву старшинства, первым должен требовать удовлетворения оскорбленной чести ясновельможный князь Иеремия, затем – я. И только потом пан Тадеуш! У пана есть возражения?
     Пшекшивильский-Подопригорский зарычал, стиснув ладонями виски:
    -Ах, какие же тут могут быть возражения! Пан Анджей прав, как всегда! Его слова – будто сабельное лезвие, такая в них холодная, неумолимая логика… Но как тяжело, как невыносимо думать, что оскорбитель умрет не от моей руки! – Он яростно замотал головой. – Однако… Не хочет же пан сказать, что пресветлый князь сам вступит в поединок с этим негодяем?!
      Я усмехнулся.
     -Конечно же, нет… Можно отомстить и по-иному. Могу заверить: Беджиховский горько пожалеет о своем безрассудстве!
     -Неужели его будут пытать?! – ахнул Тадеуш, изменившись в лице. – Но, проше пана… Ведь он все-таки шляхтич, хоть и подлец!
     -Мы – точно не будем! – тихо, но внушительно, сказал я. – А за других поручиться не могу…  

       --------------------
      Совсем молодая женщина, осторожно коснувшись набухшего живота сестры, умильно улыбнулась, хоть лицо ее было напряжено, а в глазах стояли слезы:
     -Ох, толкается! Завидую тебе, Марьюшка… Тотчас же после свадьбы понесла! Коль сына родишь - государь осыплет милостями великими! А мне, видать, надеяться уж не на что… Мало того, что муж немолод, так еще в ссылку услали…
      Мария Ильинична досадливо поморщилась. И жаль было младшую сестру, и вместе с тем тайная злость брала: ну, к чему снова заводить разговор об одном и том же! Ясно же было сказано: государь сильно прогневался, пока хлопотать бессмысленно, только хуже будет.
     -Не в ссылку, глупенькая! – царица постаралась, чтобы голос прозвучал ласково, по-родственному. – Алешенька спас его от лютующей черни! Неужто сама не понимаешь?
      -Да где уж мне понять! – по-простонародному всхлипнула Анна Ильинична. – Во всей Москве надежного места не сыскалось, чтобы царского советчика да cвояка укрыть от подлого люда! Вот награда-то вышла, за труды его, за хлопоты… Вот она – благодарность царская!
      Мария Ильинична гневно сдвинула брови, кровь бросилась в лицо. Хоть и родная сестра, а понимать надо, кому и что говоришь!
     -Придержи язык! – повысив голос, топнула ножкой, и тут же охнула, схватилась за живот:  ребенок от испуга забился, заметался с удвоенной силой. Анна мгновенно осеклась, заломила руки:
     -Ох, горе мне, окаянной! Прости, сестрица… По глупости, истинно, по глупости сказала… Дитятко потревожила… Прости!
      Мария Ильинична, выдохнув, кивнула:
     -Бог простит… Только все ж следи за словами! А коль услышал бы кто?! Тотчас бы донесли, и что тогда?
     -А что было бы? – с неожиданной дерзостью выпалила вдруг младшая. – Неужто царскую свояченицу – и на дыбу?
     -Тьфу, типун тебе на язык! – не на шутку рассердилась Мария Ильинична. – Мало тебя батюшка вицами порол, мало!
     -Да уж не меньше, чем тебя! – обиженно огрызнулась младшая.
      И сестры вдруг дружно, не сговариваясь, прыснули в ладоши.
     -А ведь узнай он, что будущую царицу по заду прутиками охаживает, перепугался бы вусмерть! – хихикнула Анна Ильинична. – Небось, до ночи молился бы, лоб отбивая перед иконостасом…
    -Пожалуй, так… - улыбнулась старшая. И, решив довести дело до конца, покуда напряжение спало,  без перерыва продолжила, коснувшись сестриной руки: - Аннушка, наберись терпения! Что обещала – помню, не забуду. Но не время сейчас, не время, пойми! Алешенька разгневался по-настоящему. Что уж говорить – сильно подвел его Борис Иванович, сильно!
    -Так един лишь Бог без греха! – взмолилась Анна. – Коль виноват – отслужит, искупит! Сестрица, заступись! Царь же в твоих руках – будто воск мягкий… Он же мальчик еще совсем, прости меня, грешную…
    -Напрасно ты так думаешь! – покачала головой Мария Ильинична.
    -А неужто я не права? – вдруг озорно усмехнулась младшая сестра. – Ему ж еще двадцати нету, а ты пятью годами старше! Вот как на духу - понизила голос Анна, - кто из вас сильнее испугался в брачную ночь-то? Уж не он ли?
     Царица снова вспыхнула, но уже не только от гнева, но и от смущения. И неизвестно, чего было больше…
    -Ну, вот видишь! – с чуть различимым ехидством проворковала Анна. – Ты, сестрица, его девства лишила! А сейчас его дитя носишь... Значит, власть над ним имеешь, да еще какую! Так отплати добром за добро! Ведь если бы не Борис Иванович, не бывать тебе царицей, женился бы твой Алешенька на Евфимии… Ой… - она вдруг осеклась на полуслове, инстинктивно прикрыв ладонью рот.
    Мария Ильинична встрепенулась, подалась к сестре:
   -Ну-ка, договаривай! Причем тут Морозов? С Евфимкой падучая приключилась, потому царь ее в жены и не взял… Какая ж государыня из хворой… Или ты знаешь что-то?!
   -Сестрица, не слушай… Сама не знаю, что сболтнула сдуру… Дозволь уйти, не надо тебе утомляться, в твоем-то положении! – захлопотала младшая, торопливо поднимаясь.
   -Нет уж, погоди! – тут же ухватила ее за рукав старшая. – Кому сказано – договаривай! Да чтобы ни словечка от себя не измыслила!
   

[Drago63]

     Анна растерянно хлопала глазами, губы ее дрожали…
    -Сестрица, не прогневайся… Грех, конечно… Так тебе ж на пользу вышло, да и мне! Неужто было бы лучше, стань царицею Евфимия Всеволожская?!
    -Не ходи вокруг да около! – прикрикнула Мария Ильинична. – Говори, как есть! Что сделал Борис Иванович?!
    -Государю Евфимка понравилась, ни на какую другую и глядеть не хотел… - торопливо забормотала младшая сестра. – Да что тут говорить, сама знаешь… Ну, точно околдовала его эта змеища! Тогда Борис Иванович перемолвился с одной сенной девкой, что при матушке-царице состояла, посулил разные выгоды да вечную благодарность свою, и золотишка отсыпал, а как же! Кто ж за просто так рисковое дело сделает! Вот девка-то, когда Евфимку к обряду готовила,  ей так волосы стянула, что хоть криком кричи… А та пожаловаться побоялась: совсем молодая да глупая… Или, может, думала, что так и надо, потому и терпела до последнего.
    -Пресвятая Богородица! – ахнула Мария Ильинична, закрестившись.
    -Обряд-то долгий, а волосы натянуты - и не моргнешь, больно! Ну, Евфимка не выдержала, в обморок упала… Тотчас же шум поднялся: девка, мол, падучей страдает! Воровство против великого государя, злоумышление: хворую пытались подсунуть! Невестин отец-то клялся и божился, что никакой падучей у нее сроду не было, да разве ж мыслимо одному многих перекричать?..
    -А с теми многими тоже Борис Иванович загодя разговаривал? – каким-то мертвым голосом спросила Мария Ильинична. – Золотом осыпал, благодарность свою сулил?
    -Ясное дело, разговаривал! Правда, всего с двумя, которые погорластее. Мол, есть у меня подозрение, что больна царская невеста, так вы уж, ежели что… Сама знаешь: главное – начать, а остальные подхватят!
     Выждав малую паузу, Анна договорила:
    -Так что, сестрица, если бы не Борис Иванович - не выйти бы тебе за государя! Теперь знаешь все. Ты в долгу у него, а долги возвращать надобно.
    -А бедную Евфимку, со всем семейством ее – в ссылку, в Сибирь… - прошептала царица, словно не слыша, что говорила младшая.
    -Так ведь вернули немного погодя! – отмахнулась Анна. – Ничего худого с ними не случилось.
    -Да, конечно… Ничего худого! Только ошельмовали, опозорили на все государство! – голос Марии Ильиничны зазвенел, налившись силой. – Ступай, сестра! И более о муже своем не напоминай. Противен он мне! Слово сдержу, но слышать о нем не желаю!

[Convollar]

Ох, эр Дракон - чувствую, у Вас  уже много написано - это же целая книга. Текст такой яркий, выразительный и хорошо продуманный.
Не сразу, но затягивает, становится интереснее и интереснее.
СПОЙЛЕРЫ

Солдатский анекдот раньше не слышала, но полюбила с первого чтения.

[Drago63]

Convollar, 

Не теряю надежды, что первый том "Московита", который уже долгое время находится на рассмотрении, придется редакции по душе А не придется - ее дело

-----------------

                                         Глава 13.

     Кривонос, тяжело дыша и стиснув зубы, смотрел из укрытия на княжеский шатер, буквально пожирая его глазами. Так обезумевший от голода хищник следил бы за ничего не подозревающей дичью.   
     Сонный беззащитный лагерь лежал перед ним, как на ладони.  Во многих местах тлели догорающие костры, изредка доносилось конское ржанье. И ни рва, ни частокола, ни кольца из возов… Ничего! Ляхи не ждали нападения. Решили, что уже в безопасности… Расслабился сатана, ирод Ярема, утратил осторожность… И это - полководец, на всю Европу прославленный!
    -Вот он, батьку! – прошептал казак. – Его, сатаны, штандарт!
    -Вижу… - хрипло, с немалым усилием отозвался атаман: так пересохло в горле от страшного волнения. – Ну, с нами Бог и казачья слава! 
     Бесшумно отполз, поднялся, прильнул к шее гнедого, всхлипнув:
    -Черте… Друже! Дождались, ей-ей, дождались! Не подведи!
     Жеребец негромко всхрапнул, дернул головой, словно кивая… Кривонос, едва коснувшись носком стремени, впрыгнул в успевшее остыть седло, рывком вынес саблю из ножен:
    -За мной, хлопцы! Всех крошить, кроме Яремы! Его – живым брать! Вперед!!!
     С хрустом сминая кусты и молоденький подлесок, понеслась из лесу казачья лава. Тысячеголосый, дикий, пронзительный вопль, от которого у самого отчаянного смельчака заледенела бы кровь в жилах, прокатился над предрассветной равниной, над темной водой Тетерева, подернутой серым клубящимся туманом, над другим его берегом, постепенно теряя силу свою и утихая вдали…
      В лагере раздались всполошенные крики, заметались фигуры, освещенные угасающим пламенем… Ликующе взревел Кривонос, вздымая саблю над головой:
     -Не уйдете, пся крев! Попались!!!
     Остатки холодного разума, не приглушенные лютой злобой, пытались послать сигнал: что-то мало мечущихся ляхов, мало! Но атаман, сжигаемый жаждой мести, не обратил на это внимания. Вид врагов, в панике устремившихся к речному берегу, лишь подстегнул его… И только когда предрассветную мглу прорезала яркая вспышка пламени, через считанные мгновения превратившаяся в бушующую огненную стену,  до затуманенного рассудка Кривоноса дошло: проклятый Ярема вновь обвел его вокруг пальца. 
      Лагерь был покинут.  Лишь кое-где, на стороне, обращенной к лесу, остались настоящие палатки;  дальше же, вплоть до речного берега, их изображали куски домотканой материи, закрепленные на кольях. Точно таким же муляжом оказался и шатер князя, с грубым подобием штандарта на вкопанном в землю шесте.
      А те ляхи, которые оставались в лагере, сбивая с толку казачьих разведчиков, дождались начала атаки и спокойно ушли через брод, наверняка присмотренный загодя. Умело изобразив панику и отгородившись от погони огненной завесой. Судя по тому, с какой легкостью и силой вспыхнуло пламя, люди Яремы натаскали не только бревна и хворост, но и сухую солому с камышом… Может, еще и полили чем-то горючим! Преследовать их в темноте, не зная броду, было невозможно.
      Дикий, нечеловеческий рев Кривоноса перекрыл даже треск и гул бушевавшего пламени. Черт испуганно дернулся, припадая на задние ноги.
     Лысенко-Вовгур на всякий случай подался в сторону… Атаман, отшвырнув саблю и потрясая стиснутыми кулаками, изрыгал самую дикую, богохульную ругань, уставившись обезумевшим взглядом в начавшее сереть небо. По его лицу текли слезы.  Самые матерые казаки, которых, казалось, пронять уже ничего не может, торопливо крестились, дрожа и ожидая, что сейчас сверкнет молния и испепелит нечестивца.
     Каким чудом острый слух Вовгура уловил умоляющий крик: «На бога! Литосци!»*, донесшийся из-под куска материи, изображавшей Яремин штандарт, известно одному лишь Cоздателю, которого как раз в этот момент крыл последними словами Кривонос. Соскочив с седла, атаманов помощник кинулся вперед, рывком сорвал полотнище, прикрывавшее вход в «шатер»… Обезумевший от ужаса человек, скорчившийся на земле, хотел было инстинктивно отпрянуть, но не смог – помешала короткая цепь, которой он был прикован к шесту.
    -Литосци! Як бога кохам! – пролепетал он трясущимися губами.
    -Ты кто такой?! – рыкнул Вовгур, грозно насупив брови.
    -П-пан Юр-рек Б-беджихов-вский… - кое-как выдавил поляк.
    -Почему прикован?! Кто так велел?
    -К-князь В-Вишневецкий… По н-наущению п-проклятого м-московита, тысяча д-дьяблов ему в печенку!!!
     И пан Беджиховский вдруг разрыдался – истерично, визгливо, содрогаясь всем телом.

[Drago63]

      -------------                                           

      Ротмистр Станислав Квятковский с пронзительным, страдальческим стоном попробовал приоткрыть глаза. Голова трещала так, будто ее стискивали, закручивая обмотанную веревку с помощью вставленного штыря. Неукротимая тошнота волнами подкатывала к горлу. А во рту, судя по ощущениям, похоже, ночевал, попутно справив все полагающиеся дела, любимый жеребец пана ротмистра, на котором он и прибыл к мятежному самозваному гетману… 
    «Матка Бозка, помилосердствуй… - мысленно взмолился поляк. – Ну, на какого дьябла надо было столько пить…» 
     Какие-то остатки разума, не спасовавшие перед чудовищной дозой принятой горилки, напомнили ротмистру, как он вчера обнимал Прокопа Шумейко, напевая хлопскую песенку «Несе Галя воду».  А потом – как клялся в любви и уважении к «пану гетману», грозя собственноручно изрубить в лапшу его обидчиков. И даже пытался выхватить саблю… Квятковский снова крепко зажмурил отекшие веки, приоткрывшиеся было: такой жгучий стыд опалил его лицо.
    «Позор, як бога кохам… А если про то проведает ясновельможный пан сенатор… Срам на всю Речь Посполитую! О-о-о, голова-а-ааа…»
    -Ну, вот пан и пробудился! – послышался сбоку веселый голос. – И то сказать, за полдень перевалило! Ну-ка, с божьей помощью – чарочку горилки! Это с похмелья – первое дело. Враз полегчает.
     И ротмистр Квятковский, снова с великим трудом приоткрывший глаза, обнаружил у самого носа наполненную до краев чарку, поднесенную чьей-то заботливой рукой.
     Мучительный стон истязуемого в аду грешника вырвался из его груди.


                                                    Часть II.
                                                   Глава 14.

     Ничто не вечно в нашем грешном мире. Всему рано или поздно приходит конец.  Вот и беспорядки, сотрясавшие всю Москву, коим суждено было через пару столетий войти в историю под названием «Соляного бунта», понемногу утихли, унялись. Потому, как нельзя же с утра до ночи  только глотки драть да заниматься всяческими непотребствами! Человек – не лошадь двужильная, в конце концов, утомится и скандалить, и крушить, и грабить, и даже насиловать. Хоть и весьма сладостен последний  грех, а надо же и меру знать, совесть иметь! Чай, не басурмане гололобые, в Христа все-таки веруют.
    Огромный город, подобно пьянчуге, насилу пробудившемуся после тяжкого запоя и с тупым ужасом озирающему учиненный в беспамятстве разгром, понемногу начал приходить в себя. А осмелевшие власти взялись за наведение порядка. Ну, заодно и за расправу. Правда, с опаской, втихаря, чтобы снова не взбаламутить только-только утихший котел… Хватали пока немногих, без лишнего шуму. Но душу из них вынимали со всем усердием, не ведая ни жалости, ни устали.
     Дьяк Петр Афанасьевич Астафьев, почерневший и осунувшийся, не вылезал из застенков Разбойного Приказа. Кнутобойный мастер Мартынка Суслов, валящийся с ног от усталости, в конце концов, решительно заявил, что не управляется, даже с тремя подручными. И потребовал себе еще нескольких катов в подчинение: дескать, государев кат – тоже человек, негоже его гонять и в хвост, и в гриву, без роздыху, аки скотину бессловесную, прости, Господи! На это возразить было нечего, и дьяк дал добро. Для порядку пригрозив: «За них головой отвечаешь! Следи, чтоб усердны были, да лишнего не болтали».
     А болтать и впрямь не стоило. Ведь картина раскрываемого заговора, все более и более широкая и жуткая, могла бы вогнать в испарину даже храбреца. Все новые и новые воры, вздергиваемые на дыбу, с зубовным скрежетом и рыдающим хрипом рассказывали про злодея Андрюшку, да про его богомерзкие речи. Выходило, что прислуживал он не только Речи Посполитой, но и шведскому королю, да в придачу – турецкому султану. Упоминался и крымский хан Ислам-Гирей, но гораздо реже. Дьяк, в полном исступлении, топал ногами, кричал: «Врете, окаянные! Не может того быть!» Мартынка и прочие каты попеременно орудовали кнутами, горящими вениками, заостренными клиньями, вгоняя их ворам под ногти… Кто-то брал свои слова обратно, а иные стояли насмерть: и свеям служил Андрюшка, и османам, и крымчакам.
    Астафьев, хватаясь за раскалывающуюся голову, пытался найти ответ: то ли вправду можно одновременно стольким хозяевам служить, то ли на воров от страха да лютых мук умопомрачение нашло. А главное – что царю-то докладывать?!

[Drago63]

     Тем паче, что государь в последние дни был хмур да раздражителен. Судя по слухам, доходящим до Астафьева (а сколько в них было достоверного, одному Создателю ведомо) – из-за матушки-царицы.  То ли Марии Ильиничне – свят, свят! – стало худо, то ли позволила себе лишнее, опечалив помазанника Божьего… Известно же – баба на сносях порою невыносимой становится, будь она царицей, будь простой поломойкой. То в крик ударяется, то  в слезы, и не поймешь, по какой причине. Попытаешься по-доброму утешить – только хуже сделаешь. А поучить уму-разуму – ни-ни, младенчику повредить можно… Так что изволь терпеть, пока не опрастается. Будь ты царь, будь мужик крепостной. Тьфу!..
     Ходили также сплетни (передаваемые, ясное дело, с особым бережением), будто Мария Ильинична, презрев государев запрет, вновь взялась ходатайствовать за боярина Морозова. Сними, дескать, великий государь, с него опалу, он и так уж наказан достаточно – и немилостью твоей, и страхом перед лютующим подлым людом. Царь, ясное дело, осерчал, царица расстроилась… А, расстроившись, учинила венценосному супругу громкий скандал со слезами да жалобами. Отчего царь-батюшка, не привыкший к такому обращению, чуть в «изумление» не впал…
     «Сопляк он еще, a не батюшка!» - со снисходительной беззлобностью человека средних лет подумал Астафьев. Но тут же усердно закрестился, снова шепча: «Свят, свят...» Настолько явственно представил себя на дыбе – за «поносные слова» на священную государеву особу…
     Хорошего настроения эти мысли, ясное дело, не прибавляли.  Если бы про Андрюшку, подлеца, удалось хоть что-то проведать! Дьяк истово молил о том Создателя, даже не подозревая, что мольбы его в ближайшее время будут услышаны, и результат отнюдь не порадует…
     Люди, набранные им по цареву повелению, трудились усердно, с полным осознанием важности миссии своей. Ну, еще и потому, конечно, что жалованье было положено хорошее. Кто же, будучи в здравом уме, откажется от такой службы! Все были дворянами-новиками*. Астафьев специально отобрал, чтобы из самых худородных – тем усерднее будут службу справлять, стараясь наверх выбиться.
    -Отчитываться будете передо мною одним! – наставительно сказал он, прохаживаясь перед застывшим строем, будто воевода перед робкими новобранцами. – Более ни перед кем. Кроме великого государя, конечно! – торопливо поправился. – Но государь до вас едва ли снизойдет, так что я вам – и начальник, и отец родной! Глядите у меня, вольности лишней не берите, страх божий не забывайте! А то… Я тих, добр, но могу и по-настоящему прогневаться! – (Хороша, хороша была та фраза царская, чего уж там… Крепко в память врезалась).
     Новики торопливо замотали головами, всем видом показывая: да сохрани Боже, да ни за что…
    -Верю, верю! – снисходительно кивнул Астафьев. – А предупредить все-таки не лишне. Ибо – слаб человек, искусу подвержен… Вон, государь наш боярину Морозову верил - и чем тот ему отплатил?! Прости, Господи! - вздохнув, перекрестился.

[Drago63]

 …«Доверяй, но проверяй!» - это правило Астафьев соблюдал неустанно. Но пока к новикам не за что было придраться – службу несли усердно и про страх Божий не забывали. Несколько человек, посланные в приграничье, объезжали рубежную полосу, нагоняя должный страх на стражу (чтобы следила за всеми подходами к рубежу в оба глаза, денно и нощно, а от взяток шарахалась, словно праведник от беса-искусителя). А заодно посещали трактиры да постоялые дворы, заводя, словно невзначай, разговор: не объявлялся ли человек из Москвы, с такими-то приметами? Другие, возглавив стрелецкие команды, переворачивали верх дном окрестности столицы: может, злодей Андрюшка оказался хитрее, чем думали, и не ударился в бега, а затаился под самым боком, в надежде, что здесь-то искать не будут! Трясли и помещиков, и старост, грозя великим гневом государевым и встречей с Мартынкой Сусловым за утайку сведений. Третьи, кои показались дьяку особо толковыми, были пристроены к более ответственной работе: собирать по крохам информацию, доходящую из-за рубежа. Слушать, о чем иноземные гости* с русскими купцами бают, письма перехваченные вскрывать… Ну, а новик Степка Олсуфьев, сразу приглянувшийся Астафьеву тем, что смотрел на него хоть и с почтением, однако без малейшей робости или заискивания (трусов и подхалимов дьяк втайне недолюбливал) был послан на самое ответственное место – в Посольский Приказ. С одним-единственным и крайне ответственным поручением: читать все, что приходит из Европы. А особливо – из Речи Посполитой. Начиная от газет, заканчивая анонимными доносами.
      Думной дьяк Григорий Львов попытался было упереться – что, дескать, за безобразие, сопливому новику здесь делать нечего! Не по чину такая честь! Но Астафьев мигом поставил его на место, произнеся волшебные слова: «Волею великого государя!» И добавил, что сие делается, дабы разыскать и покарать виновника лютой смерти другого думного дьяка, Назария Чистого, растерзанного беснующейся толпой. После чего Львов, долгие годы водивший дружбу с Чистым, сверкнул глазами и поклялся, что ежели кто из приказа посмеет не то, что обидеть новика, а хоть слово непочтительное молвить – своей рукой за волосы оттаскает невежу. Пусть  трудится во славу Государя и Отечества, ничего не страшась.
     Вот с того дня и засел Степка в Посольском Приказе.  Читал все, что ему каждое утро на стол вываливали. С величайшим тщанием, до боли в глазах, всматривался в каждую строчку – не мелькнет ли где заветное имя. Уж так ему хотелось отыскать вора и злодея, первым на след напасть!  На сон грядущий молился усердно, прося и Богородицу, и Сына Ее ниспослать удачу. Но дни шли, а злодей Андрюшка нигде не поминался… Дьяк все нетерпеливее спрашивал при встречах: «Ну, что, опять ничего не нашел?!» Да таким резким и сердитым голосом, словно ленивый Степка в этом виноват… Иной обиделся бы, а новик по доброте душевной и не думал. Чай, бедному Петру Афанасичу тоже несладко приходится, когда царь-батюшка его недовольно вопрошает: «Ну, что, не нашел еще?!» С прежним усердием продолжал читать да молиться…
      И вот однажды молитвы его были услышаны.