В бесконечность замыкается круг (гет, мини, Алва, Луиза)

„Круг
бесконечно замыкается
Вдруг
перемены не случаются,
Вновь
между двух огней вселенная
Мир
не был создан для смирения
Всё,
что могли – решали силою
Свет
нам несут, хоть не просили мы.
Но
нас удача не покинула,
Ночь
снова будет очень длинная.
Слишком долго свивалась нить...
Может, срок подошел решить
Не пора ли ей стать короче?...
Кто ты есть? И чего ты хочешь?“
Хельга Эн-Кенти

Обещания свои герцог Алва выполнял всегда, в этом Луиза не сомневалась. Арамоне до него было как до луны. Или даже дальше. Тем страшнее было ждать – время шло, а Рокэ все не появлялся, хотя сказал, что вернется вечером. И на пренебрежительную забывчивость это не спишешь, хоть и хотелось бы. Уж лучше бы он забыл, чем... чем не вернулся. Но вечер у Первого Маршала может закончиться и заполночь, верно?
Луиза уже в который раз начинала расчесывать свои волосы, но утешения это приносило все меньше. Слишком много времени прошло с ухода Рокэ. Он ушел, когда часы на ратуше едва пробили полдень, а сейчас сумерки уже давно застыли в густую темень, ночь вступила в свои права, а его все не было. И ведь ясно же было еще утром, что что-то затевается, что-то серьезное и неприятное. Весна первого года после Излома – не самое спокойное время, и, как ни убеждай себя, что все позади, все равно страшно.
Короткий и резкий стук в дверь. Тишина.
Луиза вскочила и кинулась к двери, не в силах выдавить ни „Войдите“, ни короткое „Да“.
– Как вижу, не разбудил. Тем лучше.
Вернулся. Вернулся!
Луиза лихорадочно окинула его взглядом – похоже, не ранен. Вместе с облегчением накатила слабость – ни ответить, ни посторониться, пропуская в комнату.
Рокэ улыбнулся неживой, потусторонней улыбкой, словно не Луизе улыбался, а недавним противникам. Или недавним победам.
– Так что, как обещал, отчитываюсь: все в порядке. Даже не зацепило на этот раз. Повезло.
Отчитываюсь? Снова шутит?.. Он обещал сообщить, как только вернется, чтобы она лишний раз не волновалась, цел ли, жив ли.
Кровь стучала в висках, и очень не хотелось рухнуть на пол, как нервная дурочка. Она не дурочка, тем более, не нервная. Просто очень испугалась. Просто...
– Спасибо.
Прозвучало слишком чопорно и сухо, но Рокэ заметил вряд ли. А вот сорвавшийся голос он бы заметил, ну а голос непременно сорвался бы, произнеси она еще хоть слово.
– Не за что. Спокойных тебе снов.
* * *
Он уже давно ушел, а Луиза все никак не могла отойти от двери. Спать ложиться бессмысленно. Делами заниматься – слишком поздний час. Читать тоже не выйдет – строчки будут плясать перед глазами точно так же, как издевательски плясали сегодня днем.
Луиза глубоко вздохнула и решилась: она пойдет к нему. Если Рокэ уже лег, то вряд ли будет против того, что она эту ночь поспит на его кровати. Если не лег... А вот с этим „если“ лучше разбираться по обстоятельствам.
Алва не спал – это она поняла, еще не дойдя до его комнаты. Стремительная, резкая музыка, непривычный для уха напев...
Она видела у Рокэ инструмент, который он называл „гитарой“, но никогда не слышала его звучания, а теперь не сомневалась – это и есть та музыка. А песня с бешеным ритмом, так не похожая на все, что она слышала раньше, напоминающая не столько тягучую балладу или мелодичный сонет, сколько рык и стон, пусть даже сливающийся с музыкой – это его песня.
Луиза осторожно заглянула в распахнутую дверь. Комната освещалась одним лишь камином, перед которым и сидел Рокэ.
Алва почувствовал ее присутствие, оборвал песню и потянулся к стоящему рядом кубку. На полу выстроилась шеренга бутылок – судя по всему, планы на эту ночь у него были вполне определенные, и воплощал их в жизнь он очень настойчиво – одна бутылка уже опустела, хотя Луиза была уверена – прошло не так много времени, как он успел спуститься сюда.
– Мешаю уснуть? Верно, нужно было прикрыть дверь, – он с сожалением развел руками. – Не могу пообещать, что буду вести себя тише. Но двери крепкие и закрываются плотно. Будет почти не слышно.
Луиза кивнула и закрыла дверь изнутри – вдруг действительно эта музыка детей разбудит.
Рокэ нахмурился:
– Мы с тобой все обсудили. И своим привычкам я изменять не намерен. Тем более, они возникли не на ровном месте.
– Тебе так необходимо побыть одному?
– Мне необходимо напиться. И забыть то, что я видел сегодня. Хотя бы частично забыть. И постараться не думать о том, что для пламени Этерны я бесполезен.
Луиза пожала плечами и окинула комнату взглядом. Устроиться в кресле было бы удобнее, но тогда Алва будет смотреть на нее снизу вверх, как сейчас, а это неправильно, неуютно. Да и первое, что он увидит, если посмотрит в ее сторону – ноги... Значит, не в кресло. Лучше всего – на пол, рядом с ним.
На кресле лежал теплый дорожный плащ Алвы, и Луиза недолго думая взяла его, сложила пару раз и постелила в паре бье от него.
– Ты, может, и привык к походным условиям, а мне пол вовсе не кажется мягким, – сказала она, садясь на плащ.
От камина шло успокаивающее тепло, а может это ей стало спокойнее от того, что Рокэ рядом и не рвется остаться один.
– Принести еще один кубок? Или другое вино? Думаю, у нас есть и что-нибудь более сладкое, чем „Черная кровь“.
Рокэ уже собирался встать, но она покачала головой и протянула руку к его кубку:
– Можно?
– Тебе вряд ли понравится. Впрочем, кто знает.
Вино было терпкое, даже слишком терпкое на ее вкус. Но главным для Луизы было другое, и это главное Рокэ объяснять было бы просто глупо. Ну не говорить же ему, что хочется пить именно его вино и именно из его кубка?
Он снова склонился над гитарой, перебирая ее струны все быстрее и быстрее. Мелодия металась, кружилась водоворотом, увлекала за собой, а Алва пел песню за песней, прерываясь лишь на то, чтобы отпить еще вина или открыть очередную бутылку. Огонь в камине горел ровно и жарко, дрова тихо потрескивали, и Луизе хотелось, чтобы эта ночь длилась еще долго.
Она и сама не заметила, как оказалась к нему почти вплотную и чуть сзади, за правым плечом. То ли сама подвинулась, то ли он так сел, когда наполнял кубок, но от „Дурной крови“ собственная кровь казалась горячее прежнего, а понимание того, что красивого в ней – лишь волосы, и вовсе ушло, растворилось то ли в музыке, то ли в огне. Растворилось вместе со всеми сегодняшними страхами за Рокэ, вместе с давящим ожиданием и неприкаянностью...
Луиза пересела еще ближе к нему и обняла со спины. Алва на мгновение замер, оборвав песню, и Луиза поцеловала его в шею:
– Дальше. Я не понимаю ни слова, но хочу узнать, что там дальше.
И он продолжил. Теперь она не только слышала его голос, но чувствовала его – кожей, телом. Мелодия становилась все тише и все умиротвореннее, и Луиза сама не заметила, как заснула.
* * *
Разбудил ее нахальный солнечный луч, пробравшийся сквозь неплотно закрытые ставни – вчера она то и дело выглядывала в окно, пытаясь отвлечься от тягостного ожидания, вот и забыла запереть. Пришлось зажмуриться и отвернуться – вставать не хотелось.
На сердце было легко, голова была ясная, словно Луиза не сидела вчера всю ночь напролет у камина вместе с Рокэ. А может, действительно приснилось? Она сладко потянулась, вспоминая обрывок сна, где Алва помогал ей высвободиться из платья, а она в этом сне так и не могла до конца проснуться, и говорила что-то неразборчиво-сонное о том, чтобы Алва остался и продолжил петь, он смеялся и обещал ей кэналлийскую колыбельную. Колыбельной во сне она так и не услышала, провалившись в темно-синий туман.
Рука уперлась во что-то теплое и живое, Луиза вздрогнула и открыла глаза. Рокэ спал рядом, на краю кровати, так и не раздевшись. Одна нога свисает с кровати и упирается сапогом в пол, голову он положил на руки, так и не пододвинув к себе подушку.
Луиза осторожно села, надеясь не разбудить его, но не вышло – Рокэ проснулся, зевнул и тоже сел.
– Похоже, кэналлийская колыбельная усыпила и меня самого, – произнес он с иронией, – но к справедливости надо бы добавить, что к тому времени я уже был изрядно пьян.
– Иначе не стал бы петь? – Луиза хотела ответить ему в тон, с иронией, но вышло как-то невесело и слишком серьезно.
Алва чуть вскинул брови и с хрустом потянулся, оскаливаясь довольной улыбкой:
– Иначе не уснул бы на полуслове. Не люблю не заканчивать начатое. Тем более, если пообещал.
Луиза улыбнулась в ответ и поймала себя на мысли, что у Рокэ сейчас наверняка раскалывается голова, что нужно бы закрыть ставни и дать ему отоспаться, а еще лучше заварить травяной сбор, чтобы похмелье поскорее прошло... но выглядел он так, словно всю ночь мирно спал, а накануне провел спокойный, даже скучный, день.
Он чуть подался к Луизе и провел рукой по ее волосам:
– Рамиро Алва первым стал Первым Маршалом Талига. Талига, не Талигойи. А сейчас все возвращается на круги своя. Спустя четыре века. Если верить родовым легендам, у жены Рамиро Алвы были пепельные волосы потрясающей красоты. Как у тебя. А я в пустые совпадения не верю.
Рокэ притянул Луизу к себе и запустил пальцы обеих рук в ее волосы, говоря то ли с нею, то ли с самим собой:
– Это не может быть совпадением. Особенно после сегодняшней ночи. Круг замкнулся, и все на своем месте.
На своем, точно на своем. Даже если ей каждую ночь не хочется засыпать – от страха проснуться в родительском доме, зная, что все привиделось и все неправда – от того, что он взял Герарда порученцем, до того, как она стала герцогиней Алва.
– И вчера все было на своем месте. Как никогда. Я пытался смыть память о прошлом, пытался перестать думать о том, о чем хочется забыть, и – в кои-то веки! – мне это удалось. Не помню, чтобы я когда-то чувствовал так остро, что я действительно вернулся и что действительно жив.
Его речь становилась все глуше, обрывистее, но Луизе было не до слов, смысл она улавливала и так – из того, как скользили его губы по ее шее, из того, как крепко обнимали ее его руки, из того, как билось собственное сердце, словно выстукивая вчерашнюю бешеную мелодию.
– Это как когда долго плывешь под водой... легкие уже горят и приходится сильнее стискивать зубы, чтобы не поддаться... не втянуть со всей силы соленую воду... а потом вырываешься на поверхность... вдыхаешь острый свежий воздух... Леворукий сказал бы... „так умеют радоваться жизни лишь смертные“... и он прав.
К Леворукому Леворукого. Не до него – здесь, сейчас. О Леворуком и прочих Чужих – это после. Когда-нибудь. Очень после. Сейчас – только горящие живым огнем синие глаза, вдыхающие жизнь губы и обнимающие ее руки.
Черные пряди смешались с разметавшимися по кровати пепельными, почти сливающимися сейчас с серебристо-серым шелком подушки – как когда-то летящий против ветра ворон сменил на гербе дома Ветра белую ласточку. Круг замкнулся.

~ fin ~