Исповедь (ночь, дождь, Ноха)

Автор: Mik@
Жанр: юмор, AU
Рейтинг: G? PG?
Персонажи: Марианна, а там видно будет
Таймлайн: СЗ 1, 400 год К.С. Ночь с 1‑го на 2‑й день Весенних Ветров
Фэндом: Этерна
Дисклеймер: персонажи и вселенная принадлежат В.В. Камше, местный церковный фольклор - Клементу бесхвостому, цитаты - курсивом

– Сядь! – бросил Альдо. – Тебе еще с кузиной объясняться, так что слушай…
Вот тебе и высочайше заверенный пропуск в Ноху. Бери, пока дают. Кузена Катарины туда впустят, а вот соглядатаев белоштанного величества – вряд ли. Глядишь, удастся поговорить не только с Катари, но и с Левием. Как, интересно, Иноходец Эпинэ собирается выпытывать у голубя Левия что бы то ни было, надеясь, что тот не раскусит его с первых же слов? Сейчас он сам не знает, как. Но голубиное преосвященство можно иметь либо союзником, либо трупом. Усталость и равнодушие на лице и в голосе. Только усталость и равнодушие.
- Да, я поговорю с сестрой, как только освобожусь.
Он не поедет отсюда к Капуль-Гизайлям, он поедет в Ноху.
Поехал. Поговорил со всеми. И уже собирался уходить. Может быть даже, ещё не слишком поздно для визита в золотистый особняк? Если в такой дождь там принимают промокших до нитки маршалов и заговорщиков. Но тут на площади перед воротами аббатства остановился экипаж, весьма любопытный в таком месте в такое время суток. Выбравшиеся из него двое были ещё более любопытны.

– Брат мой, – воззвал к Марселю монах, – я не могу тревожить отца настоятеля. Облегчит ли душу вашей спутницы простой монах? Поверьте, лучше прийти в более подобающее время…
– Святой отец, – понизил голос Валме, – она не уйдет… Я… я сделал все, что мог, поверьте. В конце концов, исповедовать грешников – ваше дело.

- Будь благословенна, дочь моя, и да не хранит сердце твоё тайн от Создателя нашего.
Голос монаха был сиплым и гундосым. В такую ночь, в таких промозглых стенах – не удивительно.
- Сердце моё открыто, а помыслы чисты, – Марианна потупилась, будто вместо подслеповатой решётки исповедальни перед ней были живые глаза, и без пауз продолжила:
- Я грешна, святой отец. Очень грешна и очень боюсь. – Дрожащий голос, всхлипывание, пока достаточно.
- Чужой расставляет ловушки праведным на каждом шагу. Кротость и скромность – вот щит от козней его.
- Чужой… да, Чужой… Нет! Твари его! Только Твари. Они снились мне… четыре ночи кряду… Их было много… они были везде… Они ужасны! Святой отец, ужасны! Мне поздно молиться… поздно просить… Мне нет прощения!
- Молитва может быть вознесена кем угодно и когда угодно, лишь бы шла от чистого сердца. Не бойся, Создатель слышит тебя.
- Да, я расскажу всё… а дальше – всё в руках Его. Я грешна с самого рождения, святой отец. Я – плод греха. Мне следовало уйти в монастырь ещё в отрочестве, чтобы денно и нощно отмаливать грех родителей. А вместо этого я… - куртизанка перевела дух и старательно подавилась слезами.
- Говори, дочь, моя, облегчи душу, милость Создателя безгранична.
- Я посвятила себя греху. Я сама стала грехом. У меня было столько мужчин… святой отец, столько, что мне их не счесть и не вспомнить… А ведь чтящая и ожидающая должна… должна… Нет! Я напрасно пришла сюда. Закат поглотит мою душу! Это ужасно… ужасно!!!
Кающаяся разразилась рыданиями, святой отец то ли поперхнулся, то ли икнул, но всё же изрёк ещё более сипло:
- Вспомни, кого сможешь. Создатель слышит не слова наши, но сердце.
- Да… Виконт Валме… он и сегодня со мной… Когда мы впервые встретились, он был молод… моложе, чем сейчас… и беспечен, но неиспорчен душой. Если бы не я… не мои чары, подарок Чужого, он встретил бы достойную его девушку… знатную, скромную, чистую… и не прошёл бы мимо. Он был бы любящим мужем и заботливым отцом. А кто он сейчас? Наверное, он и сам этого не знает. И всё из-за меня… из-за меня…
Представить Валме в роли совращаемой добродетели, пожалуй, ещё сложнее, чем вообразить ранее помянутых Тварей, ну и пусть. Монах, похоже, проникся.
- Утешься, дочь моя, - слова, просачивающиеся в решётку исповедальни, подозрительно напоминали шипение. Вероятно, святой отец приступил к самоудушению во славу Создателя.– Любовь истинная – дар Его, и если сей молодой человек будет отмечен рассветной благодатью, ничто не станет преградой богоугодному союзу.
- Ничто, – Марианна послушно утешилась, но тут же снова всхлипнула. – Ничто. Кроме смерти. Виконт Валме, слава Создателю, жив. Но, святой отец, из-за меня не только губили души, но и гибли! Граф Килеан ур Ломбах… он был добропорядочным слугой Создателя… и тоже удостоился бы истинной благодати Его… когда-нибудь… наверное… Но он пал жертвой… А после пал от руки герцога Алва. За то, что хотел стать моим покровителем. И после… даже после этого я ждала, что убийца невинных и потомок предателя соблазнится мной… Я желала его, святой отец! Мне нет прощения ни на этом свете, ни в Закате! Ведь все знают, что Алва – отродья Леворукого!
Грешница разрыдалась в голос, исповедник окончательно самоудушился.
- Враг хитёр и коварен. И люди суть не только жертвы, но и ловушки его. Но Создатель хранил тебя от сего соблазна, это ли не доказательство безграничной милости Его? Возрадуйся, дочь моя, и вознеси молитву от чистого сердца.
- Да! Да, святой отец, я молюсь! Хотя знаю, что не вправе молиться. Этот несчастный юноша, которого прислал герцог Алва… Он был чист и невинен… мне следовало отвратить его от греховных мыслей и наставить на путь истинный… Нет! Мне следовало отослать его к вам! А я… я погубила его! Даже дважды погубила. Зная, что в роду святого Алана отказывают в руке и сердце несчастным, посещавшим таких женщин, как я. Теперь этот бедняжка окончательно помутился рассудком и полагает себя потомком древнего демона… Я погубила его! Я! Всё – я!
Если Создатель действительно слушает сердца чтущих и ожидающих, ему давно следовало бы рыдать багряноземельским ливнем. Ну, или хохотать – дело вкуса. Впрочем, сейчас он всё ещё рыдает…
- Будем молиться о спасении заблудшей души, дочь моя, – просипел монах. – Будем молиться вместе.
- Мне следовало молиться ещё тогда… сразу… И следовало навсегда отречься от своего нечестивого ремесла! Я же вместо этого приняла непристойное предложение графа Савиньяка… Он увидел меня в демонских украшениях со змеехвостыми тварями и не устоял… Этот человек делает хорошо все. В том числе и любит…
Пауза вышла длинной и красноречивой. Монах успел несколько раз закашляться и снова загундосить о всепрощении. Уже каким-то слегка другим голосом.
- А потом… Потом граф Савиньяк каждый раз требовал признать, что он – лучший из всех известных мне мужчин… Святой отец, каждый раз! Трижды или четырежды за ночь! Уезжая, он подарил мне роскошный экипаж и дорогих лошадей… чтобы никто и никогда не узнал о его греховной гордыне. Но Создатель видит всё! И моё сердце открыто Ему!
- Не тревожься о душе графа Савиньяка, дочь моя, – теперь исповедник не сипел, а тихо побулькивал. – Он искупает грехи свои, служа Создателю на ратном поприще, и не будет обойдён милостью Его!
- О! Теперь я знаю, – не унималась куртизанка, пообещавшая «совращённому» Валме каяться подлиннее, – это был знак! Последняя капля долготерпения Создателя! Но тогда я была слепа и глуха… Я не вняла! И соблазнила несчастного маршала Рокслея… Он был немолод и немощен… он так хотел внуков… Он усаживал меня к себе на колени, гладил по голове и называл «малышкой»… Мною же двигали лишь мерзостные похоть и корысть… И он тоже погиб… из-за меня… за свой грех… за слёзы безутешной супруги…
Любопытно, монах, если это монах, поверит, что пыхтящий, как обожравшийся боров, маршал Генри и похоть совместимы хотя бы в покаянном бреду? Верит ли – нет ли, но булькает – значит, жив. Голос кающейся грешницы стал запредельно горестным.
- И мой последний грех… О, святой отец, я так хочу верить, что последний! Герцог Эпинэ всегда такой усталый… Он говорит, улыбается, смеётся, а сам будто не здесь… Даже не знаю, что заставляет меня снова и снова принимать его… ведь он так несчастен… Он явно нуждается в утешении церкви, а не куртизанки…
Бульканье за перегородкой перешло в сопение.
- А когда мы остаёмся наедине, он засыпает. Святой отец, всегда засыпает!!!
- Не правда!
Лёгкая дверца исповедальни, точнее, её «мирской» половины, жалобно хлопнула, и в узком проёме нарисовался «вечно сонный страдалец», стягивающий через голову монашеский балахон и негодующий одновременно.
- А маршал, на одну ночь ставший монахом – правда?!
- Маршал передумал! Он этим больше не будет. Никогда. У него от этого уже язык болит.
- Правда?.. Сильно?..

Валме покосился в сторону исповедальни – там уже с четверть часа ни в чём не каялись.