Творчество Владимира Коваленко, он же Rrrl

[Уленшпигель]

Тогда уж не стоит забывать и об обеих Индиях. И куда денем Торквемаду? Или в Вашем мире он не родился?

мифы  и реальность отдельно о Торквемаде.

[Rrrl]

Тогда уж не стоит забывать и об обеих Индиях. И куда денем Торквемаду? Или в Вашем мире он не родился?

Родился, родился.
Но жечь - и в нашем и в том мире - решительно предпочитал ЗА городом, на пустыре, да и вообще предпочитал кострам порку.

[Rrrl]

История вторая,
в которой выясняется главный источник благосостояния семьи де Теруан

Руфина идет по улице и злится.
Еще с утра все было хорошо. Хотелось петь, кружиться, комнату заполнял свет... Пока не вошла мама. Увидела безмятежное счастье на лице дочери - сама аж почернела. Спросила:
- Снова?
Руфина поняла сразу. Скосила глаза - четыре года не приходилось, но как - не забыла. Точно, свечение. Маленькое, как мотылек, яркое, как облитый водой камешек в полдень. Старалась не спугнуть, но сердце сжала тоска, и мотылек упорхнул, оставив после себя лишь пустоту.
Маленькая, безобидная, сотканная из воздуха блестка - за которой встает отсвет костра. Четыре года назад тяжело больную девочку предупредил сам архиепископ: духи бывают не только добрые. Еще Иоанн Богослов предупредил, что будут лжепророки и лжесвятые. Так и бывает. Сначала - сотканная из воздуха блестка, потом - желание проповедовать, потом... Очень часто - арест, суд, приговор. При раскаянии - удавка прежде костра или темная келья в монастырской тюрьме - навсегда!
Потому следует все рассказать его преосвященству, архиепископу Севильскому, тайно... Один раз спас - духи отстали на долгих четыре года. Теперь Руфина взрослей и сильней, ее труднее сбить с пути. А все равно нужно навестить собор! До того - жить так, будто ничего не произошло. Ну, не считая того, что кто-то крепко испортил алькальдовой дочери настроение!
Пока же следует жить, как жила. Например, сходить на рынок...
Теперь, когда искорка ушла, Руфину злит все, что прежде легко терпела. Чапины - высокая платформа,  на них она выше колокольни! - а так шлепанцы-шлепанцами, летят в угол. Хорошо, есть новенькие туфли, с носком и задником. Отныне - только такие! Но раз уж подошвы попирают камни мостовой, значит - лицо завешено кружевом, и от этого не деться никуда! Покрывало, смейтесь, весит больше украшенных перьями шляп благородных донов. И если некий кабальеро случайно выйдет из дому без шляпы, он не рискует ни осмеянием, ни костюмом, разве голубь какой постарается. Известно, широкополая шляпа для того и назначена, чтоб, попав под выливаемый из окна поганый горшок, благородный человек лишь шляпу отряхнул. Но в городе существует канализация, и за те подвиги, которые в Европе, за Пиренеями, кажутся обыкновением, на полуострове следует такое наказание, что виновному - хоть в инквизицию беги, в лютеранстве сознаваться. В первый раз не сожгут, зато светским властям не выдадут.
О, горожане сопротивлялись! Мадрид и вовсе восставал. Но король поставил на своем - и вот уж тридцать лет, как в городе не видали моровых поветрий.
Мало веса на голове, мало того, что видно из-за завесы плохо, так она еще и траурная! Ну да, война, веселиться ни к чему. Добрые христиане, живя в беленых домах, ходя по узким кривым улочкам, напевая тягучие заунывные песни, белый цвет продолжают считать роскошным и праздничным. Да какая разница, сколько стоит желудевый сок, которым чернят сукна, и сколько - отбеливание, когда черная накидка ловит, кажется, все лучи, которые солнце посылает на город!
Значит, вставать нужно раненько, пока солнце не кусается. Плескаться в холодной воде, подогретая не по карману, да и эту самой таскать приходится. Рано, слуг еще нет, маме уже тяжело. Потом одеваться. Испанский корсет, рамка из досок - не для Руфины. Своя спина не хуже доски, и грудь с животом тоже.
Вертугаден, рамку из ивовых прутьев и кожаных ремней, приходится к поясу прицепить, иначе при ходьбе туфли будет видно. Считается неприличным! Почему Изабелла Кастильская этой гадости не носила, а почитается за образец нравственности и женского достоинства? А ведь, судя по старым картинам, у нее под юбками если что и есть, так небольшая войлочная подкладка. Чтоб складок не было.
В общем - мавров прогнали, а нравы остались.
Размер кринолина большинство дам определяет, исходя из моды - Руфина сделала это, исходя из ширины своего шага. Шире - неудобно, в иную улочку и не войдешь. Уже - придется семенить.
Одно у этой штуки преимущество - никто и не догадается, что сложено в карман. Редкий случай: мода принесла полезную штуку. Кошель на поясе - цель для вора. А в карман еще нужно суметь незаметно залезть. Разобраться среди отделений. Не заорать, напоровшись на иголку - она там есть, и не одна. В общем, искусство шарить по чужим карманам воровским миром Севильи еще не освоено.
Платье застегивает мама. Сзади. Пусть это простенькая одежка для рынка, шнуровка спереди, как у служанок, для доньи недопустима. А еще недопустимо показываться на улице без достойного сопровождения.
Тут девушкам, бедным, но благородным, приходится хитрить. Одной ходить нехорошо. Даже вдвоем - не вполне прилично. Нужно сопровождение... Хотя чем в случае, скажем, похищения, поможет пожилая дуэнья? Смотря какая? Так наваха в кармане может и у девицы найтись. У Руфины найдется.
Постоянной дуэньи у Руфины нет - и не надо! Для приличий есть жена отцовского помощника по торговым делам. Рынок - тоже коммерция, пусть и маленькая. Другое дело, что та может сопроводить не каждый день.
Так что, раз Руфина идет на рынок, значит, рядом с ней не только сопровождающая, но и Ана де Рибера. Соседушка. Непоседа. Тоже донья. Семейка ее успела сделать обычный для Севильи кульбит: "дед-купец, дворянин-отец, сын-кутила, внуку не хватило". Подружка - правнучка. Доходов нет, родители вбили себе в головы, что дворянину достойно только жрать и спать. То есть воевать и служить государю на статской службе тоже вполне достойно, но на первое не хватает пороху, а на второе - мозгов. Семейство не успело стать настолько влиятельным, чтоб заполучить синекуру.
Приходится сеньорите Ане ходить на рынок с соседкой, и общей, на двоих, "дуэньей" - то Руфининой, то своей, да еще радоваться, что хоть куда-то из дому выбралась - гостей в обедневшем доме не бывает, самих де Рибера приглашают редко. Так что сидит, бедняжка, у зарешеченного оконца, ждет жениха. Ана на год старше Руфины. Семнадцать лет - почти старая дева!

[Rrrl]

Уже назавтра в окошко доньи Аны стукнул камешек. Выглянула, осторожно, из-под мантильи, но сразу: горит надеждой увидеть воздыхателя. Увы ей, под зарешеченным окном соседка и дуэнья. Уже собрались... Прищурилась, увидев на Руфине лучшее платье цвета вороньего глаза. Отменнейшее сукно, но никакой отделки: все деньги ушли на ткань и пошив. Голова завернута в кружево, как у всех приличных дам в этом городе. Подруга уверяет, что на севере не так. Но кому нужен нищий север?
- Доброе утро! Все спишь? А меня мама посылает в Собор. Составишь компанию?
Собор - это центр города. С одной стороны, себя показать. С другой - там без кареты девушку не заметят. Ну, разве в самой церкви. Зато на астурийку оглядываться будут: во-первых, уж больно рослая, во-вторых, у нее сквозь мантилью каштановое просвечивает. Для коренного андалусийца всякие волосы, что не черны, как смоль, исполнены неизъяснимой притягательности.
- Ладно. Подождешь, пока соберусь?
- Конечно.
Это долго, но неизбежно, потому подруга поймет и простит. В крайнем случае, назовет копушей. Но при чем тут "копуша", когда нужно решить, что будет лучше смотреться на фоне руфининой черноты: цвет голубиной шейки или гвоздичный? Хотелось бы поярче, но раз при дворе изгнали цвета, приходится выбирать из оттенков серого. Или почти серого. А черный... Роскошный цвет, но или сереет быстро, или стоит дорого. То-то у Руфины ни колечка, ни ленточки.

Сегодня у сеньориты де Рибера хорошее настроение. Даже надушилась - а ведь настоящие, на мускусе и амбре, духи, очень дороги. Отец подарил ей два года назад пузырек на день ангела - много хвасталась, да редко расходовала сокровище. Теперь прижимается поближе к подруге. Мол, пусть и на Руфину малость перейдет. Так и идут - парочка впереди, добрый цербер - чуть сзади. Стесняться нечего, они не одни такие.
Толпа на рынке четко делится на половинки: торговцы и покупатели. Словно два разных народа, а то и вовсе животные разной породы. Горожане - и те, кто тащит в город снедь. Редко-редко мелькнет дама с прислугой, одетой простонародно, как и торговки. Ну, а ежели чей управляющий явится, так он разодет ежели не по-дворянски, так уж не хуже иного купца.
Рабочим на рынке делать нечего - их кормят хозяева. Богатый мастер - угонится и за модой. А те, кто перебивается без законного средства к существованию, ходят в ряды, среди которых не встречаются небогатые доньи.
Зря Ана по сторонам оглядывается, здесь богатого жениха не заметишь. Разве такого, что часом заменяет обед обедней, и собирает после пирушки кости от окороков, дабы сдать их мяснику с целью изготовления новых. Старая кость, мясо из частей туши подешевле... А то и вовсе из буйволятины! Что ж, страдать желудку, но со стороны подделку не отличить от настоящего свиного окорока. Вот и хвастается друг перед другом нищета. У прочих на рынок ходят либо слуги, либо жены. А сами заняты службой или делом.
Впрочем, сегодня нет ни фальшивок, ни их покупателей. Настоящего мяса тоже нет - постный день, и, значит, Руфину интересует рыба. Не свежая треска с быстроходного люгера по реалу за голову, не соленая с рыбачьего судна вроде колумбовой "Ниньи", они вовсе не поменялись с тех времен, не полупротухшая, за которую все равно просят почти сорок "белых" испанских мараведи, или шестьдесят португальских "красных". На первую рыбку Ана засматривается, от второй воротит нос, от третей - зажимает.
Севилья сожрет все, вопрос только в цене. Пасть мира гребет, не разбирая. Зато донья Руфина не прочь и разобраться. Морская рыба плоха или не по карману - значит, следует посмотреть речную.
Ана сразу цепляет взглядом форельку из притоков Гвадалквивира. Маленькая, в серых пятнах, но вкусная. Цена, увы, вкусная только для торговца, видимо, плохой улов. Есть рыбка и из большой реки, подешевле. Соседушка целует свои пальчики...
- Возьму.
Потом будет говорить, что вредность руфинина раньше нее родилась! Под мантильей даже не видно, улыбается или нет - но говорит такое, что предвкушение сменяется отвращением:
- Как хочешь. Только вспомни, подруженька, что самыми рыбными местами на реке считаются воды чуть пониже места, куда город выливает содержимое наших ночных горшков.
Ана фыркает и отворачивается от прилавка.
- Моя рыба поймана выше города! - возмущается торговка.
- Даже если у нее есть в том золоченая грамота, я буду сомневаться, - объявляет Руфина, - Случаются ведь и подделки. Нет, Ана, если уж в ручьях нет улова, значит, сегодня наш удел - садки.
Говорит громко-громко, на весь рынок слышно. Право, спорить с дочерью сеньора старшего алькальда - не лучшая политика!
Ана стучит пальцем по виску, потом вздыхает и смиряется. Садки - значит, карпы. Карпы - значит, кости, преострые. Теперь и Руфина вздыхает. Чистить-то придется маме. А если та опять занозит руку костью - самой. Чужие руки к отцовскому обеду мать не допустит... Зато это рыба здоровая и вкусная. И толстая, ведь откармливают их, точь в точь, как поросят! Дочь старшего алькальда может ходить на рынок сама, но притащить отцу на службу меньше пяти кушаний просто не имеет права.
Из пяти обязательных блюд в постный день должно быть два рыбных - ради этого придется расстаться с несколькими восьмерными мараведи, новенькими, в которых олова, пожалуй, больше, чем меди и серебра. Что дальше? Зелень в доме пока есть. Подруга что-то говорит. А, у них имбирь заканчивается! Значит, придется навестить ряды с пряностями...
Тут-то, между шафраном и корицей, Ана и дерни подругу за рукав.

[Rrrl]

- Видишь? - не говорит, шепчет. Зачем? Сеньоре Венегас мало дела до одной из подопечных. Наоборот - несколько быстрых шагов, и рядом окажется благожелательная советчица.
- Что?
Руфина скосила глаза... Нет, мотылек не появился. Немудрено - когда рядом летит сверкающая мошка, на душе так радостно! Сейчас же хочется кого-нибудь как следует отругать или даже поколотить. Еще лучше - высмеять! Соседка между тем повернулась к предмету интереса, смотрит прямо. Чуть пальцем не тычет!
- Не что, кого. Гляди, кабальеро. Красный перец покупает. Ну, видишь? А одет-то как!
Такого трудно не заметить. Приятно видеть среди смешения благородно-черного и простонародно-блеклого столь насыщенную цветом фигуру! Но дурное настроение порождает дурные слова.
- Одет? Как попугай.
   За спиной - пара быстрых шагов. Временная дуэнья торопится объяснить:
- Он перуанец, сеньориты. Как же ему еще наряжаться? Но... Донья Ана права. Он может быть богат. Может быть, девочки! А не - непременно.
Подруга слушает вполуха. У нее свои глаза есть!
- Бархат и шелк - свежие. Кольцо на пальце, готова спорить, с настоящим камнем. Ну, что, снова будете говорить, что женихи на рынке не встречаются? Пусть раз в сто лет...
Сеньора Венегас ничуть не удивлена. Вот Руфина - в недоумении:
- Да какой это жених? Он тебе в отцы годится. А то и в деды.
- Не важно. Золото закрашивает любую седину. Вот если он женат... Но тогда что он делает на рынке?
- Покупает любимую приправу.
Ана поморщилась. Ну что за манера у соседки - поминать то, что и так ясно?
- Сам... Никого не послал. Или он очень прижимист, или большой знаток в перце.
- Ну, для перуанца нормально и то, и то...
- Ты о нем что-то знаешь? Впрочем, потом. Мне нужно в ту сторону. Срочно. И я очень неловкая!

Гаспар Нуньес, и верно, очень привык к красному стручковому перцу, который все чаще именовали чилийским *. [* - На самом деле перец никакого отношения к Чили не имеет, название происходит из языков мексиканских индейцев. Но автор явно не изучал ацтекский.] Пусть он не такой злой, как левантийский, зато в Перу его много. Едва не больше, чем соли. Им натирают мясо, чтобы лучше хранилось. Кусок покрывают сплошным слоем перца со всех сторон. Получается и здорово и вкусно, особенно, если привыкнешь.
После колониальной кухни вся еда полуострова перчена не так и не тем, хоть выплевывай. Или переучивай поваров... А на рынке неприятный сюрприз: цены на пряности. Умом перуанец ожидал, что колониальные товары на родине будут дороги, но не настолько же! Даже мысли закрались: а не рановато ли вернулся. Хватит ли средств с толком обустроиться? Не лучше ли было спуститься из Потоси в Лиму, купить дом, приискать жену... Да хоть и индианку: прежние вожди числятся графами и маркизами, и охотно мешают кровь с потомками конкистадоров. А вино в Перу свое, не сильно хуже и много дешевле испанского, да и знакомых кругом побольше.
Большинство оставалось. И шли с кораблями на Родину письма: "Тут все... Да остался ли хоть кто-то в Испании?"
Оказывается, остался. И мимо этих, оставшихся, совсем нелегко пробить дорогу - к созданию нового сильного рода. Впрочем, он знал, что делать: купить опустевшую землю, отдать ее овцам. Создать достойный доход, который, как пламя мотылька, подманит со временем власть и титулы. Быть может, не сразу. Быть может, славы и места рядом с королем удостоятся даже не дети Гаспара - внуки. Какая разница? В основании родословного дерева будет он. Конечно, после того, как купит немного привычного перца...
Чапины, кажется, как раз для таких случаев и придуманы. Ходить в них неудобно - впрочем, большинство севильянок это не смущает, благо из-под юбок сие убожество показывать не пристало, зато спотыкаться - лучшей обуви не измыслено. Ну, еще рост малость увеличивают, подошва-то толстая.
Ана цепляет носком, даром что на дереве да пробке, щелку между каменьями, очень изящно шатается и роняет корзинку. Не просто роняет - опрокидывает. Собирать - не собрать, а дуэнье нужно не только помогать одной подопечной, но и глаз не спускать со второй, что задрала нос и не спешит кланяться чужим овощам.
Перуанец оглянулся, но на помощь уже рвется молодой человек. Шустрый да тощий, точно пикаро* [*бродяга, мошенник] из плутовского романа. Впрочем, романы романами, а за последние два десятка лет многовато развелось в Севилье бездельных дворян - и тех, кто о дворянстве только кричит. Что ж, если в чапинах хорошо спотыкаться, то руфининым туфелькам на узком каблучке нашлась иная работа. Такая, что молодой человек сперва взвыл, потом помянул нечистую силу...
- Сеньор, вы ослепли?
- Я только хотел помочь вашей подруге, La Carina. Позвольте...

[Rrrl]

Да, это не жених. Проследи за взглядом и уткнешься в рыбу, а не в красавицу-Ану, которая - о беспомощная грациозность! - пытается собрать рассыпавшиеся покупки, не показав городу и миру изящных ножек. Запрятанных, впрочем, в дурацкие сооружения без задников. Что ж, ей найдется другой помощник.
- Не позволю. Хаму, сшибающему честных девиц с ног? Да вы недостойны ходить по той же мостовой, что донья Ана!
- Но вы ведь позволите мне принести извинения? - пикаро убедился, что корзинка доньи Аны наполнена, и девушка благодарит сеньора в бирюзовом колете и дурацкой высокой шляпе с короткими полями. Короткая стрижка, острая бородка. Так ходит поколение тех, кому ныне за сорок, только переоделись в угодный королю черный цвет. Эпоха экономии. А этот сверкает, будто дни побед не истекли, и "год чудес" еще впереди. Год, что принес Испании ключи от Бреды, Бразилию, позже упавшую в руки предателям. И Руфину де Теруан!
- Нет. Шли б вы своей дорогой, сударь.
Пока ноги не оттоптаны вторично. Иные девушки такие неловкие... И точно знают, как наступить человеку на ногу, чтоб тот перестал хромать лишь через месяц-другой.
- О, пощадите! В наказание я готов на время обратиться вашим слугой и помочь донести до дома корзину. Право, не знаю, отчего вы не поручили ее лакею: она ведь, наверное, тяжелая.
- Для меня - легкая. И знайте - если я не доверила ношу служанке, то вам ее не видать и подавно.
- Не доверяете? Зря... Неужели я похож на мошенника?
- Еще как! Только мошенники машут руками сильней, чем ветряные мельницы - крыльями.
- Но я не таков, поверьте. Возможно, вы примете в залог моей честности эти четки? Они стоят куда дороже вашей корзинки.
- Возможно, я кликну альгвазила, и спрошу, не поступало ли жалоб по поводу хищения этих четок.
Голос у Руфины - не намного тише того крика. Вокруг уже собрались охотники до скандалов и драк. И вот на месте самоуверенного кавалера - разбитый человечишка.
- Да, я нищий пикаро... Что поделать, сеньорита, так Испания награждает своих солдат...
Еще одна смена поведения. А толку? Сегодня Руфина неумолима.
- Тыловых дезертиров? - вокруг начинают собираться люди. Надо же, пикаро попытался обобрать Руфину де Теруан. Явно новичок в городе. Что ж, астурийская Хиральда* [*колокольня севильского собора, и статуя великанши, на ней установленная] сотрет его в порошок. Стоит посмотреть! Пусть вместо шпаг - слова, андалусийская публика обожает любые поединки, от кровавых до поэтических. На сей раз подвернулось нечто среднее. Пикаро - явно пикаро! - понимает, что его уже не выпустят. Если он не убедит людей, что...
- Я был во Фландрии! Слыхали? А теперь солдат не нужен никому!
Руфина подняла бровь.
- Фландрец? Хорошо. Назови свой полк. Роту. Где стоял? Как выглядит ваше знамя? Имя полковника? Молчишь?! Тогда пошел вон!
Куда тут идти, если чья-то ловкая рука вытащила из ножен шпагу, другие ухватили за локти. Кто-то не побрезговал сорвать с пояса тощий кошель с медью, да половину просыпал. Ну, а где звон монеты, пусть и медной, там и альгвазил.
- Солдат-самозванец? - хмыкает, - Занятно. Что ж, хочешь послужить королю - это дело. Только, сдается мне, место тебе на галерах. Впрочем, посмотрим. Если четки не краденые, бояться тебе особо нечего. Врать у нас пока не запрещено. Мое почтение, сеньорита!
Учтиво приложил руку к вислым полям шляпы, намекая на приподымание, повлек беднягу в узилище. Известное дело - кроме главной тюрьмы, воспетой Сервантесом и осмеянной Кеведо, в Севилье имеются и иные застенки, попроще. Места, откуда несложно выйти до суда и вместо суда, ежели у тебя довольно эскудо и поручителей. Что ж, в этом патруле нет алькальда, а если судья не выходит на улицу, как положено по городским установлениям, то задержанного приходится к нему вести.
Увы, большинство младших алькальдов работает только на бумаге, а те, что есть, свои должности унаследовали. Получая жалованье, они редко исполняют обязанности - и хорошо. Что может быть страшней судьи, не ведающего законов? Пожалуй, город прав, проще бросить таким горсть серебра, чем расхлебывать последствия их работы.
Между тем, пока подруга, в полном сообразии с традицией старого плутовского романа, поменяла в жизни очередного пройдохи темную полоску на претемнейшую, донья Ана успела поблагодарить сеньора-perulero, да в таких выражениях, что тот отныне при желании всегда сыщет и дом неуклюжей, но очаровательной девицы, и церковь, в которую та ходит по воскресеньям.

[Rrrl]

Они его не видят. Еще бы - людей в соборе немало, пусть и теряются под этими сводами, но эту парочку потерять невозможно. Высокая девица, что нанесла на рынке злой удар по карьере пикаро - и, верней всего, начала для того жизнь гребца королевских галер - в какой толпе затеряется? В ее походке и манере ни следа спокойной горделивости, свойственной девушкам Андалусии, славной красавицами. Напротив, весь ее вид словно просит: не смотрите на меня! И я на вас не буду...
Взгляд невольно соскальзывает на ту, что рядом. Ту, что споткнулась. Нарочно, разумеется. Разве может споткнуться кошка? Истинная андалусийка - тем менее! У нее нет особенной фигуры - а та, что есть, создана корсетом. Да и невысоких - и, чего уж там, нехудых, девушек в Севилье - пруд пруди, в скрытое мантильей лицо не заглянуть. Но, Пресвятая Дева, как же она течет над мозаичным полом! Да ей даже вертугаден не нужен, чтоб скрыть от нескромных взглядом ножки. В то время как рослая подруга рядом попросту шагает. Немного даже тяжеловато. Корсет? Зачем одной доске другая?
Стоило девушкам войти в неф, впечатление переменилось. Спотыкавшаяся казалась среди готических колонн чем-то чуждым. Не то языческим, не то мавританским. Высокая... Коротко преклонила колена - одно, потом, словно нехотя, второе.
Разобрать слова молитв Гаспар не смог. Впрочем, явно было, что маленькая проговаривает привычную скороговорку многократных Ave или Pater Noster, прокручивая четки. Высокая - тяжело роняет латинские слова, четки не трогая. Встала. Прошептала несколько слов подруге, отошла в сторону, где стоит служка в белом одеянии. Короткий разговор. Туда - склянка. Обратно - тугой кошель, немедленно скрывающийся в глубины кармана.

Половина дела сделана. Осталось - передать дурные вести и гарантировать, что они не потеряются по дороге.
- Благодарность его высокопреосвященства сегодня весома, как никогда.
- Разумеется, донья Руфина. Господин мой, архиепископ, если и не разделяет вполне все беды паствы, что воистину не по силам человеческим, то, по крайней мере, знает о них, а потому заботится о стаде своем. Прежде же всего - о тех, кто облегчает пастырское бремя. Он знает, какую дороговизну вызвала война. Увы, те эскудо, что лежат в кошеле, полны свинца. Так что мой господин всего лишь счел, что суть важней имени.
- Благодарю, - отозвалась Руфина.
- А для моей беды нет ли у вас лекарства?
- Есть.
Руфина извлекла из кармана еще одну склянку.
- Моя матушка рассчитывает, что это поможет. Как и всегда. И еще просит передать: случилось то же, что и четыре года назад...
- Разумеется, я все передам. Что ж, донья Руфина, я благодарю вас - и покидаю, дабы господину моему не пришлось ждать.
Девушка кивнула. Теперь - все. Лекарства хватит архиепископу на месяц. Служка спустит афродизиак в ближайшие пару дней - и будет потом месяц жить предвкушением удовольствий. Зато не посмеет утаить ни мараведи из епископской благодарности.
Торговать зельями Бланке де Теруан нельзя. Но нигде не написано, что достойная матрона не может поделиться лекарством, приготовленным по древнему фамильному рецепту, с иными из сильных мира сего, а благородным господам - сделать ответный подарок...

[Rrrl]

Что делает человек, оказавшийся в замешательстве? Ну, например, просит совета у друга. Правда, найти в Севилье друга не так уж легко. Впрочем, послать человека по месту службы - и вот дон Диего де Эспиноса навещает сеньора Гаспара Нуньеса в новом доме. Увы, ахов и охов не слышно: немудрено, великий город удивить сложно. Зато острый критический взгляд молодого человека подметит любую несуразность - и, по крайней мере, новое жилище перуанца будет вызывать не насмешки над переселившимся на пуп земли провинциалом, но сдержанное уважение ко вкусу и достатку.
Впрочем, дон Диего с порога заявил:
- Я - не обычный севилец. Вероятно, Гаспар, вам следует выслушать меня и поступить наоборот.
Перуанцу осталось только рукой махнуть. Мол, советуй, а у меня и у самого голова есть на плечах. Диего принялся прохаживаться по заполненному рабочим шумом дому. Кое-где обойщики еще продолжали работу.
- Ярко, - сказал, наконец, - но это, по мне, не беда. Кстати, вы уже наняли слуг?
- Да. Троих на кухню, еще полдесятка по дому. Камердинера - у канальи неплохая рекомендация, похоже, прежним хозяевам он попросту стал не по карману. В общем, обедом угощу, но устроить званый вечер пока не способен.
- Ясно. Кстати, спите вы где? Тут? Угу... И что, весь этот народ мимо шастает?
- А что?
- Ну, не знаю. Мне бы такое не понравилось. Заходи, кто хочет, делай, что хочешь, хозяин спит... Не жилье, проходной двор, и мебели уж очень много. Ни уюта, ни простора. Гаспар, поверьте - правильно организованная пустота смотрится гораздо величественней, чем Пиренеи из шкафов, столиков и кресел. А, кстати: о поставце. Уберите. Продайте. Или хоть откромсайте лишние этажи.
- Почему? Я купил достаточно китайского фарфора на все полки!
- Ну, в фарфоре я не разбираюсь. Зато точно знаю, что, когда вы выставите поставец на улицу на Пасху, немедленно найдется желающий запулить в твою роскошь камнем. А алькальд дело даже расследовать не будет. Сразу сунет под сукно.
- Почему?
- Потому, что вам положен столик вообще без этажей. Как простому дворянину, без титулов. А тут... Четыре уровня. Минимум граф! А почему не восемь?
- А что восемь?
- Восемь имеет право выставить разве король. Не веришь - сходи в собор, глянь на фреску, где Иродиада пляшет. Так вот - у царя Ирода за спиной как раз восьмерной поставец. Говорят, оттого наш великий король семерной содержит. Чтоб не уподобляться.
Гаспар хмыкнул.
- Ладно. Сделаю несколько низеньких. Надо же куда-то посуду ставить? Еще что-то?
- Все.
- Годится такое, чтоб детей воспитывать?
Диего склонил голову набок.
- Это вам не меня - свою жену надо спрашивать. Которой у вас пока и нет. Хотя... Ребенком я был сравнительно недавно. Кое-что и помню. А потому повторю: завалы разберите. Детям, особенно мальчикам, бегать нравится. Да и девочкам тоже. Некоторым, по крайней мере... Но, в любом случае, это вопрос не ко мне, а к той, которая этих детей будет рожать.
Гаспар кивнул. Он собирался как следует расспросить Диего о паре девиц, что недавно встретились ему - сперва на рынке, потом в соборе. Хотелось подробностей, а младшего алькальда, по слухам, то и дело видят в окрестных кварталах с виолой наперевес. Значит, должен что-то знать. В любом случае, разговор о женах и невестах он завел первым.
- Дон Дьего, я нуждаюсь в совете. Дом у меня, как видите, уже есть. Но дом без хозяйки и детей пуст...
- Согласен, но причем тут я? Я не сваха. Скорей наоборот: на прошлой неделе ловил двоеженца.
- И как, поймал?
- Точно. А потом отпустил. Выяснилось, что подозреваемый давал даме, почитавшей его мужем, лишь обязательство жениться со временем. Имея в виду - когда и если овдовеет. Недоразумение! Зато пришлось поработать перышком: что-то указанная дама перестала доверять свидетелям. Захотела договор, заверенный алькальдом. Ну, еще этот тип обязался признать всех ее детишек. В общем - мировая.
- Занятно. Интересно люди устраиваются. Но у меня-то пока ни одной жены не имеется!
- А нужна?
- Эх, дон Дьего, это в вашем возрасте "свобода" звучит заманчиво. А в моем... Мы ведь не вечны, поневоле начинаешь думать, кому оставишь все то, чего достиг. Деньги, имя. Лучший вариант - сын.
Диего хмыкнул.
- Дочь тоже неплохо, - сообщил задумчиво, - хотя, по мне - лучше несколько детей. Мальчиков, девочек... Уж кто получится.
- О, да тебя тоже посещают мысли о семейной жизни!
- Ну, я с детства обручен. Заведу практику, и жену мне попросту привезут.
- Старая семейная политика? Мои дети тоже получат такую привилегию! Вот я - в городе чужак, после стольких-то лет. Родители невест будут выжидать. А у меня не так уж много времени. Я, видишь ли, хочу повидать внуков.

[Rrrl]

Диего вежливо рассматривает обивку стен. Гладит ткань рукой. Такую он и на мантию пустил бы с удовольствием. У него в комнате на территории Университета - обычный крашеный камень. Вечно завешенное окно-бойница, окованная железом дверь корабельного дуба - а еще доверенный хозяин, не забывший, что его род - исконные вассалы... ну, неважно, чьи. Любого незваного гостя спровадит разум непреклонно и вежливо. Поэтам, скажет, нужна тишина... Диего, и верно, кропает стихи - и приплачивает мускулистому светилу теологии как раз достаточно, чтобы страж снимал каморку напротив.
Гаспар что-то рассказывает про собор, пару девушек, одна из которых свалилась ему на рынке под ноги. Явно нарочно. И на квартал, где живет, намекнула.
- А ведь вы, слуги говорят, по тому кварталу изволите ночами хаживать. Вне службы.
Диего кивнул. Севилья такой город, да. Тысячи глаз... Но каждый увидит то, что хочет увидеть.
- Скажи мне - они действительно тамошние обитательницы? Не въехавшие недавно мошенницы, а порядочные девицы? Может, у их семей и вес какой в городе есть?
- Есть, - Диего обозначил пожатие плечами. - Конечно, их я знаю, хотя и не представлен. Та, что высокая, дочь моего начальника, старшего алькальда над портом, дона Хорхе де Теруана. Вторая - Ана де Рибера. Тоже донья. Обе девочки домашние, но в разном роде. Могу еще сказать, что Ана довольно симпатичная - временами у окошка сиживает. Руфину без мантильи видали, верно, лишь отец с матерью. Она у них одна, в детстве много болела - теперь берегут в четыре глаза.
- Значит, дочь старшего алькальда? - потер руки Гаспар, - Да единственная... Интересная партия. Старших-то на всю Севилью восемь. Я же хочу, чтобы мои дети заняли достойное положение, а у дона Хорхе иных внуков, кроме моих, не будет. Кто-то из них займет место деда. Уже хорошо!
Перед перуанцем маревом стоят перспективы, и кислому выражению лица друга особого внимания он не уделяет. Слова, правда, слышит.
- Может, и не займет. Должность дона Хорхе выборная, не наследуемая.
- С его связями и моими деньгами? Диего, видно, что ты еще мало пожил на свете. Место будет наше! - Гаспар начал бегать между комнатами, наткнулся на низкий шкаф, - Кстати, ты прав, мебели многовато, нужно больше простора. Нет, донья Ана, конечно, миленькая, но чего стоит смазливое личико на фоне таких перспектив? Я уже вижу маленьких донов де Нуньес-и-Теруан.
- Не будет таких.
- Это еще почему?
- Ну, даже если вы на ней женитесь...
- Женюсь, и никаких если! - и кулаком по застонавшему столику. Аж мрамор столешницы трещинами пошел... Нет, показалось, он от природы с прожилками.
Диего словно не заметил, что его пытались перебить.
- ...то дети единственной наследницы будут именоваться только ее именем. Словно вас и на свете не было, а благородная северянка зачала беспорочно.
- Не позволю!
- Тогда и не женитесь. Простите, Гаспар, но вам и так придется валяться в ногах, умоляя выдать за ваши чернявые залысины и короткую шею чистую кровь. Руфина не просто донья. Она астурийка! Вы в ее глазах кусок грязи. Новохристианин. Почти мориск.
- Как ты смеешь!
Диего словно не заметил вульгарного "ты". Зато куда-то исчезли все жесты, пусть скупые и незаконченные. Осыпались шелухой, как и часть окончаний. Перед Гарпаром стоял астуриец, словно и не окатанный Севильей!
- Я режу правду. Иначе вы, южане, не понимаете. В Астурии люди зовут себя истинными христианами. Выслужили привилегию в нескольких столетиях резни, отбиваясь десятками от тысяч. Не забудут, на золото не поменяют. Женишься на Руфине? Допустим. Вам придется кланяться такой жене и называть ее в постели полным титулом. Ваши деньги она будет принимать, словно грязь. Вас...
Лицо перуанца налилось пурпуром. Как бы удар не хватил... а северянин продолжает:
- Когда прогонит, словно пса. Когда пустит под бочок. Украдкой. Морщась от отвращения. Всю жизнь будет попрекать: мол, осквернил ее северную чистоту. Ну, как?
Вместо ответа - грохот кулака по дереву.
- Я вернусь, когда ты остынешь.
Выходя, Диего спиной ощутил мощные удары - как только дом не развалился. Выходит, при госте сеньор Нуньес себе воли не давал.

[Rrrl]

История третья,
в которой Руфина слушает обедню, а Гаспар Нуньес примиряется с доном Диего

Остыл горячий перуанец к концу недели. Советы друга предпочел забыть. Вместо того в воскресенье оказался в церкви, куда обычно ходит семья старшего алькальда. День не оказался исключением - семья на привычном почетном месте. Гаспар не мог заметить, что Хорхе с Бланкой смотрят строже, чем обычно, что Руфина впервые за долгие годы вцепилась в отцовскую руку - как в детстве...
Горячего взгляда сзади она не чувствовала. Девичья душа забыла про мирское чутье. Ждала. Раз "мотылек" вернулся, значит... Согласно с торжественной латынью на алтарь упал толстый белый луч, дароносица озарилась сверканием... Больше ничего, но этого достаточно, чтобы не сомневаться: спасение есть, и раз церковь отпустила твои грехи - с тобой все должно быть хорошо. Точно так, четыре года назад, обычное, ежедневное чудо вернуло уверенность в себе маленькой девочке, боящейся жизни и смерти разом и поровну.
"Если я больна, значит, что-то не так или со мной, или с миром".
Тогда она научилась не ненавидеть себя, а ненавидеть мир, частью которого являются папа и мама... Глупо. И невозможно!
Проповедь почти не запомнилась. Зато после... Давешний перуанец подошел к отцу, попросил о разговоре. И в день воскресный служба! Руфина посторонилась, но уши навострила. Достаточно, чтобы услышать, как отец отрезал:
- Вы в Севилье без года неделю. Извольте, сударь, себя показать. Впрочем, я разрешаю вам поговорить с дочерью: здесь и сейчас, один раз. Последнее слово - за ней. У нас в семье нравы северные. Девушку спрашивают.
Кажется, весь неф уставился. Надо же, заморский фазан вздумал свататься к соборной колокольне! Нет, к башне крепостной! Все, что успел сказать:
- Сеньорита...
- Нет, - фыркнула навстречу Руфина.
Если человек настолько занят,  что не желает подождать, пока новые соседи к нему присмотрятся, и настолько скуп, что не желает тратиться на сваху - он заслуживает быстрого ответа. Зачем тратить его драгоценные минуты и мараведи? Сегодня Руфина добрая...
Гаспар не сразу понял, что разговор окончен. Говорил дальше. Впрочем, об этом ему напомнил дон Хорхе. Оставалось стиснуть зубы, поклониться и отойти - под улыбки, которые дамы прячут под мантильями, а кавалеры - прикрывают плащами.
Гаспар Нуньес умел учиться на ошибках. А еще припомнил, что дон де Эспиноса, невзирая на молодость безусую, уже разок спас его от лишних расходов и осмеяния. Так, неделю спустя после разговора, дон Диего вторично стал другом перуанца.

[Rrrl]

История четвертая,
в которой дон Диего де Эспиноса знакомится с ночным лицом порта, а потом доходит до шпаг

Терновник явился в назначенное время - под возглащающий вечерню колокол. Обыденно приветствовал товарищей по первому ночному обходу. Что творится у него внутри, догадывался только альгвазил Эррера. В отличие от рубак-стражников, человек, которому не только порядок на улице поддерживать, но и пакостные загадки распутывать, должен читать по лицам не хуже профессионального шулера.
Дон же Диего, при всех достоинствах, очень молод. Рвется в дело, как гончая, почуявшая запах зверя, а что лицо держит каменное, и манер не забыл... Так это в Севилье ценят непосредственность и искренность. Уже кастилец одевает на тело и лицо футляр сдержанности. Астурийцы же превыше всего ценят невозмутимость. Прямая спина, неподвижная верхняя губа - так они  встречают и невзгоды, и радости. Альгвазилу подумалось - а не выгдядит ли для северян Севилья городом шутов? Здесь каждый кричит и машет руками, здесь женщины, невзирая на неодобрение церкви, чернят брови и румянят щеки. Здесь убивают быков на арене копьем с коня или мечом, а не выходят на него с пехотным копьем. Северяне от быков не уворачиваются, встречают глаза в глаза. Даже женщины.
Черт побери, Хорхе рассказывал, там даже вина не пьют! То есть пьют - вельможи, народ обходится перебродившим яблочным соком. Живут между морским прибоем и горными вершинами, но за славой и удачей, как все, подаются в Севилью.
Впрочем, семейка дона Диего вино явно пьет. Купить мальчишке - а кем он был еще год назад? - университетский матрикул вовсе не дешевое удовольствие. Второй вариант - могучая лапа наверху, которая попросту отдала приказ о зачислении. Сил таких три. Церковь, король. И святейшая инквизиция, уверенно сидящая между стульев власти светской и духовной. Впрочем, одного взгляда на младшего алькальда довольно, чтобы понять - за него просили не дублоны и не сутаны.
Зеленая, и близко не монашеская, мантия. Устаревший на полстолетия берет с павлиньим пером. Ни аскезы богослова - впрочем, он юрист, а не теолог. Ни скромничающей заносчивости друга инквизиции, что облекся бы в черное. Веселая дерзость человека, готового жить шпагой, не просчитывая интриг и мнений.
Но главное - оружие.
Ладные ремни, не новые, но и не изношенные. Легкие стальные ножны сами по себе оружие, а заодно - еще один объект чистки. В ножнах - эспадрон. Сложная гарда - единственное украшение - слегка потускнела в местах, куда при чистке особо не дотянешься.
- Дон Диего, позвольте взглянуть на ваше оружие. Ночью оно понадобится почти наверняка, вы же идете с нами в первый раз.
- Разумеется.
Не обижен. Хорошо. Действительно, де Эспиноса. Кажется, в Монтанье и Астурии иные рождаются для королевской гвардии. И с чего этого потянуло в сутяги? Что ж, место уличного судьи - отличный способ совместить крючкотворство с кровопролитием.
Итак, эспадрон. Не новенький. Тесно знаком с точильным камнем, но на клинке ни щербинки. Были, но сточены. Уже любопытно. Иные взрослые кавалеры зубрят клинки о камни мостовой да оконные решетки - лишь бы казаться лихими рубаками. Этот, напротив, свел каждую зазубрину.
Сталь... Дурная. Не то, что не толедо - вовсе дрянь. Клинок прочен, но толст. Как в сельской кузнице ковали, дикие горцы: ни ложбинок, ни ребер. Толстенный округлый лом с двусторонней заточкой. Таким проще избить, чем зарубить.
- Диего, простите, но ваше оружие негодно. На ночных улицах нужна скорость, ваш же меч тяжел, словно якорь галиона-"апостола".
Санчо вынес вердикт - и принялся ожидать юношеского гнева. Не дождался. Диего отрицательно мотнул головой, но слова произнес спокойные и взвешенные:
- Знаю. Я с ним тренируюсь, а для этого чем больше вес, тем лучше. Но другого у меня нет.
- И денег купить, что поприличней, тоже? Ладно. Пока походите с этим. Но с первого же жалования извольте приобрести нечто более... маневренное.
- Да.
Принял оружие, лязгнул ножнами.
- Попрыгали.
Диего тоже подпрыгнул, но сразу спросил:
- Зачем, сеньор альгвазил?
- Затем. Наше дело пугать ночную шваль. Потому мы должны греметь, как стальная шина по брусчатке, и скрипеть, как не смазанная ось.
- Ясно. Я слишком тихий? Сейчас! Ножны у меня достаточно длинные...
Сунул руку в привешенный к поясу кошель. Извлек восьмерной медяк.
- Для молодого школяра, - пояснил, - самая правильная монета. Пирог с треской столько и стоит. Меньше только с тухлятиной или собачатиной.
Медный пирог отправился в ножны. Диего подпрыгнул. Тихонько лязгнуло.
- Годится?
- Вполне. Ну, да благословит нас святой Яго... Пошли.
Яркий свет факелов. Багряные блики на лезвиях алебард. Лязг и скрип амуниции. Не хватает разве знамени и барабана. Больше топота - меньше работы мечам. Спите спокойно, добрые горожане. Впрочем, откуда таким взяться - в порту, который есть продолжение корабля на суше? Отличия есть, главное - на хорошем корабле чисто! Вот крысы водятся и там, и тут. Потому и там, и тут держат крысоловов!

[Rrrl]

Хорошо шагается, весело.
Изредка по углам шныряет тень.
- Хосе, старина! Чего тащишь?
На место дневных понятий приходят ночные. Вот, например, человек с мокрой сетью на плече и четырехлапой "кошкой". Это не вор, честный добытчик - шарит по дну в поисках того, что потеряли рыбаки или корабли. Находит разное, как повезет. Для стражи - друг незаменимый.
- Сегодня трупов нет. Зато есть сеть, совсем целая, и медяшка, - которую ловец и демонстрирует с гордостью. Еще бы, нашарить на дне кольцо с дырой в два кулака да толщиной в палец! Тут и опыт нужен, и везение, - Перуанский галион с паруса обронил, а я приметил, куда. Главное - под самый берег! В общем, дня три жить можно весело. А ведь у меня ни дня без улова.
- Ну да, ты ловкач. Ничего подозрительного не видал?
- По мне, так все в порту подозрительно... Но этакого особого, поди-ка, нет. Сеньор альгвазил, если вы увидите, что кто-нибудь ловит на моем месте, вы ведь его вздуете?
- Я-то вздую. А что сделает младший алькальд?
- Приговорю к позорному столбу за нарушение монополии, - немедля отзывается Диего.
- А что тот столб? Тут такой народец, молодой сеньор, им стыд глаза не выест. Хотя, конечно, никто не помешает мне купить корзину апельсинов, да душу отвести как следует, швыряючи...
Патруль расходится с вежливо приподнявшим рыбацкую шляпу законопослушным гражданином. Он не один такой - но река поделена. И права незарегистрированной гильдии соблюдаются не менее строго, чем иных официальных. Иначе будут драки и поножовщина. А сеньору альгвазилу нужно спокойствие. Не потому, что он такой умный, что сам знает, как лучше - потому, что с него именно за спокойствие и спрашивают.
Порт должен работать.
Днем и ночью, зимой и летом. У причалов кораблей, как сельдей в бочке. Места мало, но Севилья справляется. Стоит кораблю причалить, как опись сложенного в трюмы товара, еще не минув таможни, аппетиты которой велики, но известны, отправляется под своды Лонхи. Там купеческое собрание немедля расхватывает груз. И, когда чиновники подписывают разрешение, а им тоже нет смысла время тянуть, в дело вступают грузчики. Стоять и ждать некогда, у Севильи гавани нет. Вместо нее - река.
Четыре-пять дней - и корабль готов принять новый груз, отдать швартовы и двинуться вниз по течению - навстречу морю и новому плаванию.
Товар не настолько быстр, и если корабли могут быстро меняться у причалов, то грузы ждут столько времени, сколько нужно - на складах. Простецкими сооружениями без окон и архитектурных изысков, неказистыми, но прочными, живет торговля Испании. Чтобы склады работали, нужна не только сохранность строений, нужно, чтобы потоки людей и повозок текли, не прерываясь малейшими беспорядками. Отсюда и очередность забот альгвазила.
Если кого убили и похоронили в тине - город вряд ли заметит. Если кого обворуют - в обиде лишь обокраденный. Но если драка перекроет пути повозкам на несколько минут - в Лонхе будут недовольны, а значит, недоволен будет и городской совет. Если наваленный хлам снизит скорость доставки груза с кораблей на склады и обратно - об этом может услышать и первый министр. Если же случится пожар на складах, обеспокоится король.
И если причалы да дороги в полном доступе стражи, то для того, чтоб заглянуть на склад, необходима санкция алькальда. До этого самого дня во время ночных обходов Санчо Эррера нес полный груз ответственности - но не располагал многими возможностями. Разумеется, всегда можно побеспокоить старшего алькальда - если причина серьезна, даже и ночью. В конце концов, принимает же "старый ворчун" по ночам осведомителей! Но так, с судьей под рукой - гораздо удобней.
- Стой! - у Диего рука на эфесе.
- А поздороваться? - добавляет сеньор Эррера. К чему зря пугать троицу сменившихся стражей, пусть у них и оттопыриваются плащи?
- А как же, сеньор Эррера! Доброй вам ночи.
- И вам хорошо отоспаться. У Кальяри, вижу, нынче партия шоколада?
- Да, сорок бочек с "Афортунадо" и еще сотня с "Новия дель Вьенто". И, верно, не залежится, флот из Индий уже должен выйти. Цены рухнут, и надолго. Но уж мы перед тем домашних побалуем. Хотите своим, Санчо? Тебе - полголовы отколем.
Альгвазил развел руками.
- Таскаться неохота. Мне тут еще всю ночь маршировать...
Когда довольную троицу поглотил очередной поворот, Диего поинтересовался:
- Сеньор Кальяри, полагаю, знает, что его служащие поворовывают?
- Это не поворовывают. Поворовывают, когда купец недостачу на своей мошне заметит. А это - пробуют. На шоколаде сидеть, и не откусить? Ни самому, ни семье с детишками прихватить? Ну, приволокут домой по шоколадной голове. Купец торгует десятками и сотнями тонн, что ему десяток фунтов? И, разумеется, он знает. Что охрана прихватит чуток товара - принято. Обычай...
При слове "обычай" непонимание в глазах алькальда рассеялось.
- Это интересно. Обычай старый?

[Rrrl]

- Скорей древний. При арабах тоже так было. Ну, а теперь никто ничего не меняет потому, что всех это устраивает. Купцы учитывают потери, когда платят за место, хозяева складов - назначая жалование охране.
- Ясно. Но не проще ли поднять им жалованье? Так, чтоб они согласились не носить домой товар?
- Ну, нет. Медь да серебро все дешевеют да дешевеют. К тому же для портового люда куда интересней добыть вещь, чем ее купить. Больше славы. Ну, вот обычай этому и потворствует.
- Ясно...
Диего молча шагает дальше. Смотрит под ноги, губы шевелятся... Наконец, роняет полупонятное:
- Соотношение формального и обычного права в легальной практике портового района Севильи.
- Что?
- Я вслух сказал? Это тема для разработки тезиса. Я ведь еще не выбрал окончательно, а это и вопрос практичный, и звучит внушительно.
- Да, вполне. Так ты у нас временно? Вернешься в школяры?
- Ну, тезис лиценциата защищу точно. А бывших школяров не бывает... Но ночная служба мне пока нравится.
Чему тут не нравиться? Приятная прогулка, неплохое общество, интересно. Даже когда вокруг будет знаком каждый булыжник, река и порт подкинут что-нибудь новенькое.
Например, лежащее поперек пути тело. И не в том дело, что пьяное, а том, что - захламляет. По кодексу выходит штраф или порка. Что ж, оттащив кадавр в сторонку, стражники живо принимаются изучать карманы бедняги. Тащить на себе в кутузку? Не дело. Потому в составе патруля, помимо алькальда, имеется палач.
- Денег нет, только бумажки, - сообщает один из стражников, - Будем пороть? Заодно и протрезвеет...
Так бы и вышло, не будь в патруле судьи. Терновник вмешался.
- Погоди пороть. Посмотрим бумаги. Может, человека обобрали, а штраф ему по карману.
- Так он одет простым матросом...
- Вот потому бумаги и посмотрим. Судья должен изучить все доступные сведения. Так. Договор о найме Хуана Бальса, матросом на "Энкарнасион". Сбор завтра.
- Точно были деньги... - вздыхает стражник, что заглядывал в пустой кошель моряка, - только бурдюк на ремне теперь пустой, а бурдюк под ремнем - полный.
- А вот вторая... Посветите-ка ближе... Договор о найме... матрос... на "Афортунадо". Время сбора - через три дня. Третья бумага. "Сольтеро". Время сбора... неразборчиво.
- "Сольтеро" вчера вышел, дон Диего.
Патруль вздыхает. Волочь пьяного придется. Не всем. Двое доставят груз к причалу, у которого стоит "Энкарнасион". Вызовут дежурного офицера. Сдадут гуляку - с тем, чтоб тот не мог сбежать на берег. А с ним - бумагу. Приговор. Дон Диего уже скребет перышком, приспособив лист бумаги на кирасу альгвазила. "Надлежит человеку сему отслужить полученную по каждому из контрактов премию вдвое, ибо сорвал он один, и имел намерение сорвать один из оставшихся. Поскольку же намерение есть действие..."
"Сольтеро" ушел за треской, теперь его полгода не увидеть. На "Энкарнасионе" за ненадежного человечка цепляться не стали. Продал дежурный офицер оба причитающихся на долю своего галиона месяца подневольного моряцкого труда за десяток реалов. Так Хуан, страдая похмельем, отправился на "Афортунадо", на котором ему предстояло служить полгода бесплатно. Первый лейтенант этого урка был доволен. Моряк-то Бальса Тройная Глотка неплохой, а что на берегу любит гульнуть - так это его проблемы! Что стряслось - и гадать не стоит. Взял, как написал законник, "премию", что в переводе с латыни на живой язык значит - "первые" деньги, выпил. До пустого кошеля. С похмельных глаз да сухой глотки забыл, что уже записался на корабль. Взял вторую... Хорошо, его стража нашла. Так она и топочет по порту, чтобы все шло заведенным порядком.
Это будет завтра. Сегодня - почти утро. Утро после спокойной ночи: разогнано три драки, предотвращено с десяток попыток выбросить громоздкие вещи на проезжую часть. Терновником выписана добрая тысяча плетей по сотне спин, взяты и должным образом поделены штрафы. Городская стража, как и складская, живет не только жалованьем. Совершенно официально. Для короля - пережитки старых времен, для школяра Диего типичный казус обычного права. Для совета Севильи - способ сэкономить вовсе не бездонную казну. Впрочем, доля короля и города аккуратно отложена. Патруль исполнил долг. Осталось вернуться в присутствие, сдать деньги под запись, и - по домам, отсыпаться!
Вот и Диего позевывает. Долг исполнен, по сторонам - чужие кварталы. Дозора больше нет - есть четверо попутчиков. Остальных вобрал в себя город.

[Rrrl]

Диего что-то говорит о нелюбви к узким улочкам. Сравнивает стены с кандалами.
- Да вы поэт.
- Я обычно оцениваю себя скромней. Но в Академии меня иногда милостиво выслушивают...
- Эй, там, впереди, толпа!
Лица, замотанные плащами, злое мелькание извлекаемых из ножен клинков... Приходится Санчо отдать единственную уместную в таких обстоятельствах команду:
- Уходим!
Что толку для стражника помирать в узких проходах, что звания улиц никак не заслуживают - на чужом участке и вне дежурства?
Этим типам нужно только отогнать патруль - дать уйти остальным. Для того они и толкутся кучей. Биться вчетвером против десяти ради того, чтоб задержать какого-нибудь голодранца - не стоит. И вообще, портовая банда - не убийцы какие. Драться будут только за своих. Стоит освободить дорогу - исчезнут, как не бывало.
Увы, дон Диего стоит столбом, рука указывает заточенным ломиком в сторону нападающих, в другой пылает маленькое солнце факела. Пришлось альгвазилу скрипнуть зубами и становиться рядом, ввязываясь в совершенно ненужную и смертельно опасную стычку. Бросить парня? Мысль мелькнула. Вспомнилось, что дома жена и дети. Санчо помянул нечистого, толкающего на легкие пути. Четверо против десяти показалось мало? Так двое стражников уже бежали! Сам разрешил. Хорошо хоть, место узкое. Есть надежда выжить.
Время вышло. Неровно, будто прыжками, подскочили первые противники. Диего, кажется, и не шелохнулся, но ему под ноги полетело сразу двое. Словно споткнулись. Третий вскинул меч, чтоб рубануть сплеча - Санчо встретил его легким ударом от кисти, немного поспешным - чтоб не опоздать. Случилось чудо. Противник даже не пытался уйти или закрыться. Принял удар. Меч прозвенел по камням, вслед за ним рухнул и его владелец... Короткий взгляд вбок - Диего выдергивает эспадрон из чьей-то глазницы. Оставалось громко вознести хвалу Марии, и удвоить старания.
- Они пьяны! - голос Диего непривычно звонок.
Только теперь Санчо разобрал запах. Точно. Выходит, мерзавцы отучились уважать стражу? Ну, пусть пеняют на себя. И, кстати, пусть плачут альгвазилы этого района. Дон Хорхе получит полный отчет. И пусть здесь он не начальник, весом в аудиенсии обладает немалым. Еще бы! У него в порту порядок, а тут, внутри стен, что творится? Хуже, чем в Триане! * [* - Триана - пригород Севильи. Известен керамической плиткой, как прибежище всяческой богемы, а заодно как гнездо разбоя и разврата.]
А рассказать будет кому. Пусть на ногах еще пятеро врагов, шансов победить у них мало. Какой тут бой, если до них до сих пор не дошло, что пора отступать! Первые удары алькальда с альгвазилом были слишком уж точны и убийственны. Остатки хмельной банды даже не понимают, что спотыкаются о тела товарищей...
По счастью, не все удары оказались идеально смертоносными. Воздух насытился проклятиями тех, кого слегка задели, и стонами тех, кого задели сильно. Иные не заметили серьезных ран - эти умрут позже. Ну и кому они нужны?
Не тем, кто, наконец, показал пятки, и не тому, ради кого изображали перед стражей грозную силу. Хотя бы потому, что не смогли ни запугать, ни победить в стычке. Десятеро - двоих! Значит, цена им меньше, чем камням пропитанной конской мочой и человеческой кровью мостовой. По крайней мере, в глазах черной тени, которой не удалось мелькнуть мимо разгоряченного боем алькальда.
- Стойте, сударь! Покажите лицо, и назовите свое имя!
Фигура в черном - впрочем, ночью всякий кот черен - остановилась. Выпрямилась. Ленивым движением откинула плащ с левой стороны груди, показывая кровавый знак меча. Едва заметный на черном колете.
- Я рыцарь Калатравы. Этого довольно.
- Покажите лицо. Назовите имя. Или ступайте с нами!
Звон голоса. На улочке словно светлей стало! В ответ - свист покинувшей ножны шпаги и выпад. В пустоту - дона Диего уже нет на прежнем месте.
- Сопротивление аресту, сударь, серьезный проступок, - законник еще ухитряется говорить, между уходами, - А покушение на жизнь городского чиновника при исполнении - тем более...
Диего замолк. Верно, бережет дыхание. Схватка оказалась тихой - ни звонкого стука сталкивающихся клинков, ни злых словечек. Сосредоточенное противостояние двух человек, одному из которых нужно уйти, а второму - взбрелось загородить дорогу.

[Rrrl]

Диего продолжает бой. Только что чувствовал себя великим мастером фехтования, совершенно непобедимым. Не ожидал. Студенты, народ, конечно, буйный - но, сцепив шпаги с любым забиякой, чувствуешь только желание поразмяться, показать себя - и уйти целым. Или не совсем целым, небольшой порез придает мужественности. Потому за последний год, как перестал числиться ребенком, Диего дрался с десяток раз - и не получил ни одной раны, удовольствовав противников царапинами. Иные теперь числятся приятелями. Но вот разбив десяток пьяных пикаро... Океан по колено, Пиренеи по пояс! Да и огонь в левой руке придает уверенности, нашептывает: "Пусть рухнет мир, но восторжествует Закон!"
Теперь обретенная самоуверенность трещит по швам.
Уход. Еще уход... Противник отжимает к стене. У него совсем немного приемов, но, Пресвятая Дева, как же быстро мелькает сталь! Сталь, что при первой же ошибке принесет боль и смерть. А движения человека - и клинка - так трудно читать в тенях! Уход. Еще уход. Сеньор Эррера куда-то исчез. Неужели бежал, как стражники? Что ж, этот враг куда опасней тех десяти...
Диего понимает: спасти его может только ошибка человека в черном, чей клинок заставляет танцевать и отжимает к стене. Сужает маневр, оставляя выбор  между шагами, ведущими к отсрочке и шагами, ведущими к быстрой смерти. Будь пляска стали чуть медленней, можно было бы...
Диего сделал шаг вперед и вбок, повернул руку - и с удивлением увидел, как противник не то что отступил - шарахнулся назад. Времени хватило. Диего снова шагнул вперед и вбок, пытаясь выиграть если не бой, то позицию. Недостаточно быстро - враг наклонился вперед, в неимоверном, кошачьем движении обошел клинок алькальда, на который должен был напороться... Рука школяра не довернула какой-то градус. Не то, чтоб не успела - Диего и представить не мог, что человек в состоянии так извернуться. Пришла его очередь отступать - быстро, взахлеб, в несколько панических шагов. То, чего делать никак нельзя. Так можно запнуться даже на ровном месте. Он это знал - но забыл, когда смерть промелькнула слишком близко.
Под каблук сапога подвернулся скользкий камень. Инстинкт - падать не учили - заставил выставить локоть, немедля взорвавшийся болью. Факел улетел в сторону, шипит на сырых камнях... Меч выпал из руки, подобрать левой времени  нет. Глаза запоздало-заученно уперлись в противника, и даже закрыть их напоследок - нет сил. В голове бьется: "упал, значит, умер".
Противник подскочил - и отшатнулся, перебросил оружие из правой руки в левую. За его спиной выросла фигура титана - голос, однако, принадлежит альгвазилу Эррере.
- Уходите, сударь. И оставьте в покое моего ученика.
- Годится. Прощайте, сеньор диестро. Надеюсь, вы научите своего протеже не только бою, но и осмотрительности.
Тень растворилась в рассвете, спокойные шаги исчезли в тишине города, столь непохожей на портовый шум, что ночью только усиливается, ведь ночь - время ломовых телег...
Санчо протянул руку алькальду, помог встать.
- Цел?
- Да, - и только теперь вспомнил об ушибленном локте, морщится, - Сеньор Эррера... Вы ударили этого человека в спину. Ну, то есть в руку, конечно, но со спины.
Нашел время и место обсуждать вопросы чести! Впрочем, вызова в словах Терновника нет. Только вопрос. Значит, следует просто ответить. Во всяком случае, парень в состоянии говорить, и голос не дрожит - а ведь только что должен был умереть. Или не понимает этого?
- Он стоял ко мне спиной. Это ведь не дуэль. При задержании преступника не до благородства. Запомни: одно предупреждение, потом удар насмерть. В спину, если получится. А если внезапно, совсем хорошо.
- Но вы не убили этого человека. Хотя могли.
- Заметил? Будь покоен, он тоже обратил на это внимание. Я мог уколоть не в плечо, а под лопатку. И если нам, и верно, встретился рыцарь Калатравы - что почти означает секреты короны - он тоже это понял. И запомнил. И не будет мстить. Что вовсе не означает, что не убьет, если получит приказ.
- Ясно...
- И прости, что не помог сразу. Решил не мешать тебе. Я немало слыхал о школе дона Нарваэса Пачеко, и знаю - она не готовит к бою бок о бок с товарищем. Хотя учит битве против нескольких противников. Но десяток, конечно, слишком. Почему ты не отступил со всеми? С самого начала?
- Испугался, сеньор Эррера. Ноги словно к земле приросли. Пришлось драться.
Вот так спокойно и говорит: испугался. Ну и где, спрашивается, испанский дух? Впрочем... это в поговорках хорошо хвастать, мол, "смерти боишься - живешь наполовину". А брехать в глаза человеку, что только что спас тебе жизнь, тоже не дело. Может, Диего и прав?
- Все бы так пугались, - настроение у Санчо вновь поднялось. Уж он-то не струсил. Ни так, ни этак. А из молодого человека будет толк. Что до бледности, ее можно прогнать. Есть верное средство. - Чего б там не говорил наш ворчун Хорхе, ты у нас приживешься. А раз так... Пошли ко мне домой. Там у меня добрый херес и злая жена.
А еще дети. Пусть парень посмотрит, да поймет, что осторожность старых служак объясняется заботой о семье.
- Хорошо, сеньор Эррера. Тем более, патруль мы уже не соберем.
- Это точно. И вот что - бросай своего сеньора Эрреру! Для тебя - Санчо.
- Польщен честью.
- Взаимно. Кстати, в будущем сам захаживай. Думаю, несколько тренировок со мной пойдут тебе на пользу.