Школьное

Yaga, эр Уленшпигель, продолжение следует... Подмигивание

Мамино детство
Мама пару лет назад в вечер Сочельника разговорилась и поведала нам с гостившей у меня подругой массу историй из своей жизни. Я большую их часть слышала, а для Т. они стали настоящим откровением. Особенно ее потряс рассказ о том, как в десять лет мама субботним зимним вечером пошла встречать свою сестру. Тетя работала учительницей в соседней деревне, но почти каждый выходной приходила домой. Дорога шла по зимнему озеру. Мама пошла встречать сестру, надеясь вскоре увидеть ее. Я очень явственно представляю ее надежду и нетерпение: вот-вот за тем поворотом покажется знакомая фигурка, нужно пройти еще несколько вешек, еще немного… А потом совсем стемнело, идти вперед казалось правильнее и надежнее, чем возвращаться назад. Дороги уже не было видно, ноги то и дело проваливались в неутоптанный снег возле наезженного тракта, снег забивался в валенки, усталость брала свое. Началась метель. Наконец, вдали показались огоньки. Мама побежала туда, рискуя провалиться в прорубь или полынью, оставленную рыбаками. Деревня оказалась не той. До Ч. было еще около трех километров. Странные люди в этой деревне - показали дорогу и отпустили десятилетнего ребенка в ночь и метель. Дальше дорога шла мимо кладбища. Мама говорит, что страшно ей не было, но, тем не менее, она побежала. Наконец, показались огоньки колхозной фермы. Там в удивлении воззрились на полу-обмороженное заснеженное чудо, разыскивающее свою сестру-учительницу. Ей объяснили, что сегодня было родительское собрание, Анастасия Федоровна задержалась допоздна и не собиралась идти в К. Квартирная хозяйка тети в испуге всплеснула руками при виде возникшей из темноты младшей сестренки своей квартирантки. Маму втащили в дом, раздели, растерли водкой, укутали, загнали на печь, накормили деревенскими вкусностями. Встревоженная тетя побежала на почту просить телефонистку сообщить бабушке, что непутевая дочь жива-здорова. К тому времени бабушка собрала народ, и несколько десятков человек с фонарями рыскали по озеру в поисках пропавшей девочки. На следующее утро маму с почтовыми санями отправили домой, и бабушка задала ей хорошую трепку ивовой хворостиной-вицей.
Мама за свои детские прегрешения была бита всего два раза. Второй – за купание в маленьком озерке возле больницы. К тому времени она прочитала роман Фадеева «Молодая гвардия», всеми правдами и неправдами семь раз просмотрела первую серию одноименного фильма и восемь раз вторую и буквально бредила именами молодогвардейцев. Страницы романа она знала на память, переписывалась с издательством и оставшимися в живых молодогвардейцами, сколотила из своих друзей тимуровско-молодогвардейскую организацию. Одним словом, сейчас ее бы именовали безликим словом фан, а тогда такого понятия просто не существовало. Конечно, любимой героиней была Ульяна Громова, у мамы были такие же длинные темные косы, большие тревожные глаза. А любимым цветком Ульяны были белые водяные лилии – кувшинки. В тот день был мамин день рождения. Тетя пошила ей нарядное белое платьице, на ногах красовались надраенные зубным порошком спортивного типа тапочки, одним словом, по сельским меркам – девочка-картинка. Бабушка отправила чадо встречать с пастбища корову, но коровы разлеглись после жаркого июльского дня на берегу озера на песочке, и мама решила добыть из маленького лесного озерка несколько любимых цветков. Озеро пользовалось в деревне дурной славой – берега были топкими и болотистыми, не одна корова зальнула и погибла в этих топях, а во время войны тут, не мудрствуя лукаво, хоронили умерших эвакуированных из Ленинграда блокадников. Однако поклонницу молодогвардейцев это не остановило.
- Смотрите, девчонки, я буду грести одной рукой, как в фильме, - радостно сообщила подружкам Шурочка Ф.
Бабушка, не дождавшись ни коровы, ни дочери, появилась под занавес представления. Хворостина, предназначенная скотине, загуляла по спине и заду несостоявшейся героини. Пришлось натягивать белоснежное одеяние прямо на измазанное черной тиной тело. Через всю деревню на потеху честному люду бабушка прогнала хворостиной непутевую дочь и загулявшую корову. Зная крутой характер бабушки, думаю, что досталось обеим, но маме больше. Однако, лавры любимой героини не давали маме покоя.
- Вы стойте под окном и слушайте, - шепнула она подружкам. – Мама меня будет бить, но я буду молчать, как молодогвардейцы под пытками.
Бабушка старалась вовсю. Сжалилась над сестрой тетя, умолив прекратить порку, как-никак, у провинившейся был день рождения.
Утомленная бабушка в сердцах отшвырнула вицу:
- Хоть бы заплакала, что ли, так нет, молчит, как истукан. Она ведь там погибнуть могла. – Тут бабушка сама залилась слезами...

А вот мне тимуровцем быть не очень хотелось Смех

О детстве

С детства я живу в двух мирах: реальном и своем вымышленном, мире игры и грез. Иногда он кажется мне основным, более реальным. Это мои фантазии, мой мир. Он складывался постепенно, под влиянием прочитанных книг и увиденных кинофильмов. Иногда он тоже снится мне, но чаще я грежу наяву. Этот мир помогает мне жить, не представляю, как бы я выжила без этих своих фантазий, обычные разговоры окружающих мне скучны и утомительны. С детства это отделяло, обособливало меня от моих сверстников. Чтение было той отдушиной, куда я уходила ото всех своих реальных бед и огорчений. Я могла читать часами в любое время суток, в любом месте. По утрам в выходные я могла пролежать с книгой в постели до обеда. По вечерам я ложилась с книгой, и если бы не постоянные напоминания мамы, могла прочитать до утра. Иногда мама уходила на вызов или засыпала, не дождавшись окончания моих ночных бдений, это было для меня праздником. Я открывала книгу, едва переступив порог дома после школы, я читала, пока грелся обед на электроплите (из-за этого суп и котлеты частенько пригорали, я просто забывала о них), я читала, сидя за обеденным столом, лежа на диване, на полу. В туалете я читала обрывки газет, заменявших нам в то время теперешние изыски цивилизации. Я умудрялась читать даже готовя уроки. Несколько страничек любимой книги были наградой в перерыве между надоевшими упражнениями по языку и алгебраическими формулами. Я и к экзаменам всегда готовилась так же: шла куда-нибудь на зеленую лужайку или в лесную чащу с учебником и любимой книгой. После каждого повторенного вопроса – несколько страниц беллетристики. Намного лучше усваивается сухой гранит науки, если его тебе помогает грызть отважный капитан Блад или неунывающий д’Артаньян. Многие мои любимые детские книги я прочитала сидя на дереве. В детстве у меня было одно заветное местечко: у забора между больничной прачечной и лозоплетением на стороне «лозоплута» лежала на боку большая деревянная плоскодонка. Бог весть, как ее туда занесло, но через лазейку в заборе мы с подружками забирались на ту сторону, карабкались на лодку, а с нее на забор и дальше – на высокие тополя-осокоры возле больничной кухни. Там было наше убежище, наш тайный домик. Мы делали там запасы еды, состоящие, в основном, из хлеба и яблок, и могли часами торчать на толстых ветках, играя то «в домик», то «в индейцев или партизан». Верно, почти у каждого в детстве бывал такой домик на дереве, и мне жаль тех, кто не изведал этого счастья: карабкаться вверх по шершавому стволу, выбирать удобные надежные ветки, с замиранием сердца смотреть вниз, и снова упорно лезть выше, к виднеющимся сквозь листву кусочкам неба, а потом прижиматься к остро пахнущему деревом, горячей пылью и горьковатой свежестью стволу, обнимать его, касаться щекой, пробовать на зуб и гордиться своей ловкостью и бесстрашием, чувствовать себя защищенным и недоступным никакому злу. Вообще-то, я очень боюсь высоты. Тем интереснее было взбираться на деревья и крыши. Однажды я здорово шмякнулась, упав с довольно высокой тонкой вербы (мы лазили туда за «котиками»). А еще я почти каждый день прыгала с балки в нашем дровяном сарае. Это было как ежедневный обряд. Я пилила дрова – тонкие длинные рейки для растопки, их привозили целыми машинами – отходы с музыкальной фабрики. Мне нравилась эта работа. Рейки пахли сосновой смолой, ножовка легко вгрызалась в мягкую древесину, напилив охапку коротких реечек, я взбиралась на балки, находившиеся метрах в двух с половиной от земли (не бог весть какая высота, но мне хватало), и прыгала вниз. Иногда я делала это сразу, иногда долго колебалась, но потом все равно прыгала, а в наказание за трусость проделывала это еще несколько раз. Однажды я подвернула при приземлении ногу, с тех пор моя нога частенько подворачивается даже на ровном месте, иногда жутко распухая. Мама об этих моих опытах, естественно, ничего не знала. В этом же сарае я произвела как-то опыт со взрывом. У меня была очень оригинальная ручка в виде длинного блестящего гвоздя. Трубочка прикручивалась к шляпке с насечками. Ручка была тяжелая, очень удобная в драках с мальчишками, удар по лбу получался весьма ощутимый, в конце концов, кто-то из парней, не на шутку осерчав, согнул мое оружие. Дома я не стала ее распрямлять, а при помощи зубила поделила на две части. Оказалось, что трубочка медная, сверху никелированная, я набила ее головками от спичек, положила на кирпич, сверху ударила куском угольной породы. Звук получился неслабый.
На стене сарая маминым косметическим карандашом я нарисовала мишень и каждый день упражнялась в стрельбе из лука. Луки я делала из ореховых прутьев, для крепости обматывала темно-серой изолентой. Тетива была из сапожной дратвы. Стрелы я выстругивала из своих реек рубанком, а наконечники вырубала из железа около трех миллиметров толщины зубилом. Тисками и зубилом пришлось пользоваться почти тайком, они были у отца моей подруги. К стрелам я тонкими нитками прикручивала индюшачьи перья. Перья были хвостовые, хотя я знала, что на стрелу должны идти перья из крыла, причем из одного и того же. Вообщем, получилось неплохое боевое оружие, посмотреть на мои упражнения сбегались все соседские мальчишки. Иногда я позволяла им пострелять, обучая «правильно», по книге Сетон-Томпсона держать лук и натягивать тетиву. Вообщем, меня с детства тянуло к мальчишеским забавам и героическим подвигам. Я воображала себя героями любимых книг, иногда переделывала на свой вкус концовки или некоторые эпизоды, если мне не нравились события или поведение героя. Мне редко хотелось быть на женских ролях. Я искренне не понимала в детстве, что хорошего в Машеньке из «Капитанской дочки» или в Наташе Ростовой. Почему Айвенго полюбил леди Ровену, а не отважную Ребекку? Зачем капитан Блад хранил верность Арабелле, а Марион не осталась в лесу с Робин Гудом?