Про Олларию, Закат и конец света

Название: Про Олларию, Закат и конец света
Автор: Mik@
Бета: Хелика
Рейтинг: G
Персонажи: Робер, Арлетта, Марианна, Левий, Инголс и другие героические обитатели «зачумлённой» Олларии
Таймлайн: после событий, описанных в спойлерных главах СВС
Фэндом: Этерна
Дисклеймер: персонажи и вселенная принадлежат В.В. Камше, идеи из области кэртианской магии позаимствованы на ЗФ. Кто узнал что своё – то всё, соответственно, не наше
Саммари: выключать свет – дело профессионалов

Шар Судеб не остановить. Мир катится в Закат, город катится в Закат. Всё вокруг катится с таким упорством, будто оно и есть этот Шар, и всё – прямиком в Закат. И поди удержи столицу от смуты, хотя бы и завалив её провиантом по самые крыши, когда незримые колокола во всех аббатствах давно спутали день с ночью и звонят едва ли не чаще, чем часы на ратуше. Когда призрачных монахов в Нохе больше, чем живых, счастье ещё, что последние, по крайней мере, не мрут на ходу с упорством первых, зато и молиться им почти некогда. Немногочисленная и во многом странная братия его высокопреосвященства разгоняет кишащую в столице нечисть не молитвами. Похоже, их заклинания и ритуалы вообще не имеют ничего общего с эсператизмом. Но только разгоняют. А в пятнах облупившейся штукатурки и плесени на стенах уже едва ли не каждому видится самое разное, причём не в меру фантазии и выпитого, а сверх всякой меры. А обезумевший Данар и все колодцы, фонтаны и даже, кажется, лужи в городе неудержимо вспухают зловещей зеленью. А после дождя из них иной раз вылезает такое… сьентифики любопытствуют, какое именно, но прыткое нечто упрямо не даётся им в руки.
Лично Проэмперадора столицы регулярно доводит до белого каления маленькое мерзкое создание в несуразной ночной рубашке с зеленоватым, изукрашенным ожогами личиком, нудящее и галдящее под окнами особняка, а также вертящееся под ногами в самые неподходящие моменты, как по ночам, так и средь бела дня. Девчонка без тени давно не пугает, поскольку надоела – дальше некуда, но и не отстаёт. Хорошо, по крайней мере, что в такие моменты её не видит и не слышит никто, кроме него. И, закатные твари, он, пожалуй, согласился бы на её истошные «хочууууууу», если бы таким образом можно было – ну, скажем, избавить город от всей навалившейся мути разом. Но столь простого решения проблемы явно не существует, как и способа избавиться от самОй щербатой напасти. А значит, придётся терпеть «молодую королеву» до самого Заката. Вероятно, там она будет к месту.
Сорок раз прав Алва, опоясавший окрестности столицы карантином, молчит Левий, совсем недавно уверявший, что «чума» не внутри, а снаружи. Так не живут. По крайней мере, сколь-нибудь долго. Но бесшабашно умирать до срока хорошо в одиночку. А самопровозглашённому Проэмперадору просто надо, надо, надо. И ещё – нельзя.
Надо вылавливать остатки манриковских кукушат, надо чинить мосты и дороги, надо кормить город и заботиться о том, чтобы четырежды пуганые негоцианты не разбежались от зачумлённой столицы шустрее, чем родня его крысейшества от родни любимой закатной твари его высокопреосвященства, надо делать всё возможное и невозможное, чтобы гарнизон Олларии оставался гарнизоном. Нельзя гадать, что придёт раньше: конец всему от непостижимой «скверны», или люди Эчеверрии, которым надлежит проделать с «осквернённой» столицей то же, что мориски проделали с Агарисом. И нельзя задумываться: когда оно придёт. Потому что следующей мыслью будет: хватит ли до той поры тебя самого. А этого тоже нельзя.
Раньше надо было ещё следить за свежеиспечёнными союзами и тихой грызнёй в Посольской палате, и это было гаже всего. Теперь эта надобность отпала. Послы дружественных и не слишком держав устами дуайена объявили о желании далее поддерживать надлежащие отношения с Талигом, находясь вне зоны карантина. Их не держали. Увезли и маленького Октавия – на Север, к Рудольфу, к сёстрам и брату.
А вот купцы, к счастью, отворачиваться от столицы не спешат. «Чума» - «чумой», но когда привезённый в город товар вчистую разметают прямо у ворот, это стоит любого риска. По крайней мере, с точки зрения негоцианта. А жители Олларии разметают. Их никто никуда не выпустит, но помирать по одной этой причине они тоже не собираются. А значит, нужно запастись необходимым и пересидеть, если удастся. Это ясно и Клементу. Похоже, единственной оставшейся в городе крысе. Нет, если можешь не голодать, то голодать не стоит. Даже по дороге в Закат. Тем более, не факт, что там кормят по прибытии.
А есть те, кто вполне мог бы соскочить с этой несущейся в небытие колымаги, но они почему-то здесь. Карвалю, по большому счёту, не следовало возвращаться – кто осудит за здравое желание жить? Однако вернулся, доложил о результатах инспекции и без лишних слов впрягся в знакомое ярмо коменданта всего и вся. Сэц-Арижу, ездившему к Эчеверрии за пропуском для траурного кортежа, остаться бы у Кольца – и этот вернулся.
Арлетте давным-давно нужно было уехать. Её выпустят, как впустили. Однако не уезжает. Хотя не её забота, что без её светлой головы, нужных слов и столь же нужного молчания господину Проэмперадору впору было бы лезть на стену и скрипеть зубами, не хуже Клемента.
И Марианна, выбор которой столь же непоколебим, сколь и неразумен. Проэмперадорской власти вполне хватило бы на то, чтобы вывезти за пределы обречённой территории ещё двух человек, пусть и жителей столицы. Законно, незаконно – как угодно. Но она не уедет, и барон, соответственно, тоже. А ещё Марианна-Жозефина приняла некогда крайне настойчивое предложение. Приняла однозначно и… именно сейчас. «Мне всё равно, как называется то, что, по сути, называется «быть вместе». И я не поверила бы, говори об этом только церковники. Никогда им не верила. Но мама тоже часто повторяла, что только связанные этими узами, во многом нелепыми,.. обречены друг на друга не только при жизни, но и… там. Если, конечно, тебя не пугает подобная перспектива».
Она этого хочет. Значит, так и будет. А барон по-прежнему не хочет. При иных обстоятельствах с бароном трудно было не согласиться. Но в сходящем с ума городе барону придётся признать, что если власть настаивает, с ней не спорят. В своё время барон не спорил с комендантом Килеаном, пусть даже у того были иные планы. «Вы собираетесь привести её в ваш дом? – На сей раз Капуль-Гизайль негодовал не только бурно, но и более чем всерьёз. – В дом, который и поныне, извините за прямоту, скорее казарма?!» «Вы же не хотите, чтобы мы заняли ВАШ дом?» – Не остался в долгу по части прямоты господин Проэмперадор. «К тому же, – шитый пенькой и лыком аргумент предназначался барону в качестве последнего утешения, – сейчас я не военный. И попаду ли когда-либо на какую-либо войну – неизвестно».

Ввиду неординарности ситуации, а именно, в отсутствие поблизости короля либо регента, Инголс согласился не только подготовить, но и, на правах вице-супрема, подписать необходимые бумаги. Что ж, по крайней мере, не пришлось подписывать их самому. Хотя тот же Инголс наверняка назвал бы такую нелепость прецедентом. Маленький барон, кажется, впервые на памяти всех, его знавших, беззвучно рычал и почти не разговаривал, но на открытый бунт не пошёл и формальности выполнил.
Его высокопреосвященство вызвался лично провести церемонию. Ну, преосвященство – так преосвященство. В конце концов, преосвященство зовут не Клементом Бесхвостым. Обещал и провёл. К его чести, не только камерно, но и быстро. Самой соответствующей моменту была, кажется, Арлетта, самым торжественным – Карваль, самым мрачным и безгласным – барон, за какими-то кошками пожелавший присутствовать. На риторическом вопросе кардинала о том, не известны ли кому-либо причины, по которым этот брак не может состояться, он едва слышно, но упрямо пробубнил под нос, что ему таковые известны. На что Марианна быстро и тоже тихо ответила: «В таком случае, будем считать это половиной брака, только молчи», потом, уже господину Проэмперадору: «И ты молчи. Пожалуйста». И кардинал с облегчением продолжил.
В кульминационный момент церемонии торжественную тишину храма порвало невообразимым ором, от которого дрогнули оконные витражи, затрепетали язычки свечного пламени и, кажется, даже посыпалась штукатурка со свода. Ором, слишком знакомым. Господин Проэмперадор втайне надеялся, что это, как всегда, слышно ему одному но, судя по лицам окружающих, на сей раз, он ошибся. Вопль обиженного ребёнка, вопль Изначальной Твари, которой прищемило хвост Капканом Судьбы. Если, конечно, у Изначальных Тварей есть хвосты. Одно из двух: либо щербатое недоразумение не выпустит их отсюда живыми, либо о нём можно наконец забыть. Как же хочется надеяться на лучшее!
На выходе недоразумения не обнаружилось. Зато стало очевидным то, чего внутри не позволяли заметить свечи и дробящиеся радугой витражи. Закат безумствовал. И не только на западе. Небо от края до края залило неистовым, кипящим огнём, в котором ошалело метались золотые – нет, белые от ярости молнии. Беззвучные, великолепные и жуткие. «Началось», – подумал господин Проэмперадор.
Жители столицы, видимо, подумали то же самое, только раньше, потому что город опустел, затих и замер, как… нет, такой запредельной, давящей на уши тишины не бывает и в самый глухой предрассветный час. Замер, не умер. В окне дома напротив скрипнула и распахнулась ставня – её торопливо захлопнули. Где-то в стороне площади Блаженного Хьюберта зашлась лаем не в меру беспокойная псина и так же внезапно смолкла, вразумлённая то ли собственным страхом, то ли хозяйским башмаком.
Началось. Теперь – запереться покрепче и не высовываться, пока… Оллария, похоже, отнеслась к происходящему, как к погрому, коих повидала немало. Ну – к большому погрому. И только. Что ж, так даже лучше. А вот что делать им? Тем, от кого зависит, сколько продлится эта тишина, а на самом деле, не зависит ничего. Глупость – готовить защиту неизвестно от чего, которое явится неизвестно откуда. Но смотреть на взбесившееся небо, сложа руки, просто невозможно. «Жильбер! Никола!» Похоже, Сэц-Ариж с Карвалем и сами знают, что первому – объезжать городские ворота с приказом сменить и усилить охрану, второму – поднимать южан и Халлорана на патрулирование улиц. Патрулировать пустые улицы… А долго ли они будут пустыми? И кто или что на них вскоре появится?
В проёме высоких храмовых дверей показался кардинал. «Думаю, будет правильным, если к солдатам генерала Карваля присоединятся мои… – преосвященство сосредоточенно обозрело сошедшие с ума небеса, – ну, так и быть, НЕ СОВСЕМ эсператисты». Правильнее сказать – СОВСЕМ НЕ эсператисты. Во всём, за вычетом бубнения молитв и серых хламид. Но кардинал прав.
А господин Проэмперадор, при всём желании быть везде и сразу, по крайней мере, обязан отвезти супругу… в казарму.
Пустые улицы патрулировали до утра. И на следующий день – тоже. К вечеру они были уже не столь пусты. В конце концов, небесная феерия – не повод сидеть взаперти, тем более, для жителей видавшей виды столицы. Небо бушевало ещё четверо суток, прошествие коих можно было констатировать лишь по часам. Но кроме этого не происходило ничего. Совсем ничего. Более того, призрачные процессии, ядовито-гнилая зелень воды и прочие радости предыдущих недель – всё это тоже куда-то подевалось, будто выжженное небесным пламенем.
А на шестой день, ближе к обеду, к господину Проэмперадору – хорошо – не домой, в дворцовый кабинет – вломился всклоченный и совершенно счастливый сьентифик и возгласил, что загадочное «нечто» не только выловлено из фонтана, но и препари… – тут учёный муж наконец заметил присутствие графини Савиньяк, – исследовано. Да, и теперь «оно», вне всяких сомнений, окончательно мертво, хотя и ранее было не слишком живым. Графиня Савиньяк попросила не волочь выпотрошенное «нечто» во дворец и заверила, что, во имя науки, оно будет… освидетельствовано на месте. На месте господин Проэмперадор убедился, что данное «нечто» ему знакомо. Более того, в своё время, он сам с удовольствием несколько раз утопил бы «это», а потом ещё несколько раз препарировал, если бы жители Олларии не справились с той же задачей иным способом.
Небеса набушевались? Провидение передумало? Шар Судеб выбрал другую дорогу? Гадать над безответными вопросами бессмысленно, а жить дальше необходимо. Самым обычным вечером самого обычного дня Проэмпередор Олларии ждал коменданта Карваля с привычным докладом. Благо, это можно делать и дома. Ждал и не дождался – ни в положенный срок, ни полчаса спустя. Хотя въезжающим в ворота особняка коменданта Карваля видели. Никола пренебрёг служебными обязанностями? Скорее мир свихнётся ещё раз. Господин Проэмперадор вошёл в комнату, занимаемую его генералом, и почувствовал, что сейчас свихнётся сам.
Никола не пошёл докладывать своему монсеньору. Он был занят. Сидел за столом и писал. Вот только Никола не умеет писать левой рукой. Да и что можно писать с таким выражением лица? Если бы Проэмперадор Олларии был знаком с маэстро Гроссфихтенбаумом, то, возможно, предположил бы, что с таким лицом тот сочиняет реквиемы. Но подобное предположение господина Проэмперадора по понятным причинам не посетило. А с закаченными к потолку глазами писать вообще сложно. Энергичное сотрясание за плечи и пара, говорят, спасительных в иных случаях оплеух должного эффекта не произвели. Никола по-прежнему выводил на бумаге ровные, круглые, будто нарисованные старательным школяром буквы. Кстати, это и не его почерк. Видимо, Никола снова пишет под диктовку. Должно быть, что-то очень важное. В глаза бросилась первая строчка. Всё же доклад? Письмо? Во всяком случае, это адресовано господину Проэмперадору. Оставалось встать за спиной маленького генерала и читать.
Трудно сказать, кто именно воспользовался рукой и письменными принадлежностями Карваля – очевидно, за неимением собственных – но манерой изъясняться он напоминал незабвенного барона Райнштайнера.

Повелителю Молний, в настоящее время занимающемуся не своим делом.
Вас, несомненно, порадовало происшедшее. Однако Вам надлежит знать, что именно произошло и почему произошло именно это. То, что вы называете Изломом, светопреставлением и т.п., действительно миновало и в обозримом для вас будущем не повторится. Если, конечно, Ваш НЕ кардинал или кто-то, ему подобный, случайно не вытащит из Гальтары что-либо, совершенно лишнее.
Того места, которое вы называете Закатом, куда так основательно готовились попасть и, без сомнения, попали бы, более не существует, и на его восстановление потребуется немало времени. То же произошло и с Рассветом, который, в действительности, не настолько ДРУГОЕ место, как вам кажется.
Причина случившегося – ещё один Эпинэ, слишком долго занимавшийся не своим делом. Вследствие чего ему, а именно – герцогу Анри-Гийому, при жизни и в посмертии были слишком небезразличны вещи, вникать в которые ему было не только не нужно, но и вредно. Последним таким фактом, обеспокоившим и крайне возмутившим Вашего деда, стал Ваш совершенно недопустимый, с его точки зрения, матримониальный выбор. Герцог Анри-Гийом потребовал незамедлительно отпустить его в Кэртиану по срочному семейному делу, причём, отпустить непременно во плоти, но получил отказ ввиду невозможности требуемого. Сразу засим выяснилось, что герцогу совершенно напрасно позволили воссоединиться в посмертии со столь дорогим его сердцу предметом – мечом, которым он некогда был посвящён в рыцари. В человеческом мире подобные предметы – лишь символ и память, здесь же они, становясь одним целым со своим хозяином, приобретают иные свойства. Итак, Заката и Рассвета в настоящее время нет. Отсюда следуют две, касающиеся непосредственно Вас, вещи.
Первое. Совсем скоро у вас – с большой долей вероятности, именно в столице – появится несколько странный, но весьма энергичный молодой мужчина, которому также совершенно необходимо заниматься своим, и только своим делом. Посодействуйте ему в этом. Кстати, в отличие от меня, он – правша.
Второе. Если ещё когда-либо, хотя бы один Эпинэ посвятит себя чему-либо, кроме армии, я уйду в соседнее Ожерелье, или ещё куда-нибудь, где вас не будет. Иначе я сойду с ума и забуду, кто я есть и что должен делать.

Подпись под загадочным посланием отсутствовала.
Никола отложил перо, повёл явно затёкшими плечами и зажмурился так крепко, будто только что увидел стоящий прямо перед ним трёхрогий подсвечник, вынырнув из полной темноты.
***
В клубящейся межмирной мгле, вдоль нити Ожерелья, по направлению к кэртианской бусине медленно шёл чем-то очень недовольный и озадаченный блондин в чёрном и алом, привыкая к возвращённой ему человеческой памяти. «Вот, делать мне больше нечего!..» – Читалось в зелёных, по-кошачьи сощуренных глазах. Навстречу ему, ещё медленнее, брела неухоженная пегая кляча с умостившейся на её спине задом наперёд толстой девчонкой в нелепой ночной рубашке и чепце. «Там нам делать больше нечего», – свидетельствовали три тоскливых глаза: один, глядящий вперёд, и два – назад.