По ту сторону объектива

По ту сторону объектива
1
Пурпурное платье очень шло ей, такой бледной и тающей. Она в нем казалась реальнее, что ли. Мне всегда было жалко, что за такой хрупкой внешностью люди подчас не видели в ней сильной волевой души. Так вот, это платье, в первую очередь, шло ее душе. Они (душа и платье) так гармонировали друг с другом, дополняя друг друга, вливаясь друг в друга, что я подчас не мог разобраться, где душа, а где платье. Именно поэтому я всегда фотографировал ее в пурпурном платье. Мне доставляло удовольствие смотреть, как оно колышется, шелестит при первом порыве ветра и развивается, как алые паруса в любимой сказке. Поэтому мы с ней просиживали часами в парке в ожидании ветра, чтобы поймать тот самый момент. А если была уж совсем безветренная погода, я заставлял ее бегать по поляне. Помнится, она так смеялась всегда, бежит, закатывается не бог весть с чего, а платье так и струится по ее тонкому стану, подчеркивая все изгибы идеального тела. Мне тогда так хотелось ее поцеловать прямо в смеющееся раскрасневшееся лицо, но я сдерживал себя и сосредоточенно смотрел в объектив, стараясь уловить самые мелкие детали ее настроения. Ведь ее лицо менялось каждую секунду, поддаваясь непредсказуемым внутренним течениям души. К тому времени я уже научился различать по крайней мене десять различных улыбок, каждая из которых появлялась непредсказуемо, следуя своим собственным законам. Она умела улыбаться не только губами, но и глазами, бровями, лбом, щечками и даже кончиком носа. Все лицо было настолько подвижно, что создавалось впечатление, что каждая черточка на нем жала своей отдельной жизнью, грустила и веселилась, когда ей вздумается, дразнилась, насмехалась, плакала…
Она безупречно владела своим маленьким хрупким и на первый взгляд несуразным телом. Особенно, надевая пурпурное платье. Тогда ее движения, срастаясь с платьем, становились удивительно гармоничными, отточенными и будто начертанными невидимым карандашом. Я щелкал затвором фотоаппарата, стараясь выхватить из вечности кусочек безупречности, украсть его у времени, не дать ему погибнуть. Мне так хотелось хоть на мгновение продлить жизнь каждого движения ее тела. Не всегда, конечно, мне это удавалось. Я не успевал. Она так резко менялась, что я просто не был в состоянии поймать все. Как жаль было, когда какой-нибудь жест из-за моей нерасторопности растворялся в небытие. Ведь она не могла ничего повторить. На моих глазах рождались и умирали идеальные формы и настроения.
Однажды мне удалось выхватить один удивительный момент. Мы сидели под деревом у реки, она что-то увлеченно рассказывала, а я смотрел на нее сквозь объектив. И вдруг все тело ее задрожало, словно по нему волнами пошел мелкий ток, глаза переполнились до краев кристальной водой, лицо вспыхнуло огненным цветом. Руки она вскинула к небу, тщетно стараясь ухватиться за воздух, но не найдя опоры, безвольно опустила их на дрожащие колени. По щекам уже вовсю хлестал дождь. Она, было, попыталась вытирать их рукавом платья, но когда поняла, что это бесполезно, перестала. Я ждал. Я весь превратился в ожидание, отсчитывая секунды. Раз – два – три – она вся сжалась в маленький такой комочек, не зная, что делать с внезапно нахлынувшими эмоциями – четыре –пять – шесть – напряжение нарастало – семь – восемь – девять – ну – десять – прорыв… Она вскочила так неожиданно, что я сам невольно дрогнул. Тело, которое то и дело сводили судороги, начало двигаться, повинуясь каким-то своим неведомым законом. Она танцевала. Впервые в жизни я наблюдал столь отчаянный танец. Она будто балансировала над пропастью, рискуя сорваться. Каждый ее жест говорил о решимости и бесстрашии. У меня на глазах маленькая наивная девочка, разбиваясь на сотни осколков, превращалась в женщину, сильную и уверенную в себе. Я щелкал камерой, непереставая. Хотя руки у меня тоже дрожали, а лицо покрылось мелкими капельками пота. И вот, источник начал постепенно иссякать, а движения замедляться. Глянув на меня безнадежно-устало, она повалилась на траву без сил. На мой вопрос: «что это было?», придя в себя, она только странно улыбнулась и передернула плечами, словно стряхивая с себя остатки нахлынувших эмоций.
С тех пор что-то в ней неуловимо изменилось. Словами вряд ли смогу объяснить. Это как сигарета, летящая с балкона маленькой светящейся точкой, а потом рассыпающаяся на сотни мелких искорок на земле. Так и она представляла теперь собой сотни искорок, сплетающихся тонкой линией души, словно с этого момента в нее вселилось много-много новых я. Теперь каждый раз заглядывая в объектив, я попадал в комнату, полностью увешанную зеркалами. Отражения с потрясающей быстротой сменяли друг друга, но в каждом из них теперь чувствовалась удивительная сила.
2
-Не двигайся. Хорошо, очень хорошо. Так, а теперь подними руку, плавно, не надо так резко, вот, вот… Есть! Посмотри, как чудно получилось!
Аня устало поднялась с травы и подошла к фотографу. Как всегда, одно и то же. На картинке была мраморная кукла. Красивая, идеальная, но кукла. Ане хотелось расплакаться. Неужели он не видит? Вот уже год они с Денисом знали друг друга. Вот уже год они ни чем другим не занимались, кроме фотографий. Вот уже год, просыпаясь утром, Аня, глядя в потолок, снова надеялась стать настоящей. Он восхищался ею. Он боготворил каждый ее жест, взгляд, - все, все… но ей не хотелось быть божественной. Ей хотелось просто быть. За это время в нее вселилось столько много маленьких «я», что Аня уже совсем не могла разобраться, а кто же из них настоящая. Она никогда не мечтала быть актрисой. Она не хотела играть чужие роли, проживать чужие жизни. А теперь она проживала сотни таких вот жизней перед экраном объектива. Может, отчасти, это были ее собственные жизни, кусочки ее самой, разбросанные по разным уголкам души. Но это не значило, что она хотела быть всем и сразу. Ей надоело меняться. Ей не хватало обыденности, той самой, от которой бегут все молодые люди. Ей нужно было разве что знать, что она любима, и любить.
-Неплохо. – Сказала Аня, глядя на себя.
-Вот, смотри, по-моему, это опять что-то новенькое. Такой улыбки у тебя еще не было. А глаза, глаза, посмотри, какой взгляд… Анечка, это шедевр…
-Денис…
-Подожди. Вот, глянь, какой изгиб. Нет, все-таки это платье чертовски тебе идет!
-Денис…
-Да, да, я тебя слушаю, надо будет эту фотографию отправить на конкурс, что будет в октябре, на этот раз мы точно возьмем первое место…
-Денис!
-Что? Почему ты кричишь? Я тебя слушаю!
3
… Я уговаривал ее остаться. Я придумывал всевозможные предлоги. Я говорил даже, что люблю ее, хотя в душе понимал, что я лишь восхищался ей, а, скорее, ее изображением на пленке, как художник восхищается своими творениями. Я врал искусно. Но она ушла. Вы же знаете, как это бывает. Бытовая мелочь – пошло-поехало, чемоданы – входная дверь. Ушла даже не потому что я не любил ее, а потому что устала от роли актрисы, играющей собственную жизнь. Ей хотелось самой стать режиссером фильма, без посредников. Я просто перестал быть нужным ей. Достаточно потешив самолюбие, она захлопнула дверь и разбила в дребезги все свои отражения в моем сознании. Я остался один на один со своими творениями, которые как бы то ни было, оставались всего лишь бледным подражанием ее реальной. Я затосковал. Мне было жаль себя. Ведь я так и не сделал самой главной своей фотографии. Фотографии, которая должна была стать шедевром. Я так и не успел найти в ней то самое… то трепещущее, что нередко зовется жизнью. Я фотографировал ее плачущей и смеющейся, разгневанной и радостной, но почему мне теперь кажется, что во всем этом не хватало жизни? Ведь она не играла, она не врала, она жила на моей пленке… И все-таки, все-таки… Наверно, проблема в том, что она жила своей непонятной мне жизнью, она так и не раскрылась до конца, она не любила меня. А я ее. Мы были влюблены: она в себя, я в свои творения. И это мешало нам соединиться в неделимое целое, найти точку опоры. Блуждая каждый в своем мире, мы не заметили, как увлеклись. Как же так?
Эпилог
Аня шла по улице. В бледном свете фонаря ее лицо казалось еще красивее. Звук закрывающейся двери до сих пор стучал в голове. Дул пронизывающий ветер. Аня дрожала. Впервые за год дрожала не на камеру, а действительно оттого, что ей было холодно. Перед глазами все еще стояло растерянное лицо Дениса. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Она не задавалась ненужными вопросами, любила, не любила. Не все ли теперь равно? Теперь надо совсем не о том. О чем именно теперь надо думать, она еще не представляла, но смутно предчувствовала, как на горизонте замаячила новая жизнь. Ее собственная жизнь.