Золотые паутинки/От 27 января

[Огеньская]

   Верхние Ростельцы, третьего октября одиннадцатый час вечера.
  Войчех выбежал на крыльцо.
  Марево начиналось на горизонте, переплетаясь с далекими пролесками, а заканчивалось - рукой подать. Колыхалось в сотне футов Войчеха. Марево было густое, как кисель, ленивое, и как будто бы совсем не двигалось. На его фоне солдаты казались черными засушенными жучками в янтаре. Они едва-едва перебирали лапками и орали.
  Медленно, трудно спустился. Понял, что на самом деле марево ползет, хотя и неспешно. Чего они орут?! Мешают понять... Чего орут?!
  Удушливая волна ужаса докатилась. И Войчех заорал вместе со всеми. Янтарь марева поднимал такую жуть в душе, что впору было валиться на колени. И ведь не поймешь, отчего. Только королевское достоинство и удержало. И еще дядька, тоже воющий, но притом крепко вцепившийся в плечо воспитанника.
  А марево шло.
  Марево, морок...
  Прикрыл глаза. Между лопатками побежал пот. За закрытыми веками марево не исчезало, однако поблекло. Зато исчезли жуки, дергающие лапами. Проступило иное. За шторой марева ворочалась и огрызалась дикая чужая силища.
  Родственная силища.
  Дорогой дядюшка, отстраненно подумал Войчех. Решил, значит, под покровом ночи, забывши законы чести... навестил племянника. Не успел помереть любезный брат.
  Меж тем дядюшка весьма преуспел. Шёл. Это сперва казалось - медленно. Теперь же - быстро. И Войчех не хотел знать, что станется с теми, кто завяз в янтаре.
  - Прекратить! Молчать! - заорал. Голос его мог бы потонуть во всеобщем реве. Но тут Войчех опамятовался - он король! И голос поднялся выше этого - и страха, и слабости, и готовности сдаваться. Вот оно, глубинное - им страшно и они сдаются. Готовы. Они и в мыслях не имеют задуматься, чего, собственно, боятся. Что пугает их до смерти? Оно ведь и не настолько страшно, если глядеть отстраненно. Ну, марево. Ну, движется. - Молчать!
  Стало тихо. Даже лошади примолкли и замерли. Только дергался один из жуков, залипших в янтарь. Но тоже молча.
  - Вы солдаты. Ни шагу назад. Это ваш долг. Это наша земля. Мы свое не отдаем.
  Дернул за рукав дядька. Дескать, безрассудно рисковать своей жизнью более необходимого...
  - Поэтому мы будем стоять. Всего лишь. Это всякому по силам. Если кто терпеть не может, пусть закроет глаза. Стоять. Этого достаточно.
  Молчащие солдаты забыли сейчас про марево. Их сейчас занимало, как король сумел всех переорать. Потом они сообразили: король-то с ними. Вот он, никуда не девается. Если бы было по-настоящему жарко, на самом деле, разве бы он здесь торчал? Небось, драпал бы уже во все лопатки - так им думалось. Войчех читал их всех сейчас как открытую книгу. Нет, думали они, если он здесь стоит и даже неплохо стоит, значит, ничего еще. Можно жить. Сейчас солдаты Войчеху верили. Не в него верили, а всего лишь ему: что нужно стоять, что это каждому по силам. В конце концов, можно ведь не смотреть.
  Королю этого достаточно.
  - Стоять, - еще раз повторил Войчех.
  Про марево вспомнили. Хорошо видный Войчеху с его крыльца - тот самый молоденький и вшивый - солдатик крепко зажмурился, а по щекам заблестели то ли слезы, то ли пот. Кто-то заскулил.
  Но это никому не мешало верить. Пока король стоит.
  Король с нами.
  - Я опустошу лагерь, - пробормотал. - Утром никто и ложки ко рту поднести не сумеет.
  - То - утром.
  Марево стало перед глазами.
  Дядюшка, улыбнулся Войчех. Всё-таки интересно, на кой ляд тебе княжонкино приданое.
  Марево не ответило. Со всех сторон от солдат текли ручейки веры. Войчех стал озером. Большим, холодным, неподвижным. Его сковало примороженными берегами. Ему это не понравилось, и тогда он переполнился. Вырос в море. Море билось о колючие уступы скал и тяжело давило самое себя. Сделалось тесно. Ручейки не иссякали. Поднимали выше. Над головой захохотали чайки, поплыл золотой кораблик с надписью "Паутинки". Он плыл себе, словно ничего и не происходит. Войчех рассердился и стал океаном.
  На границе марева воздух раскалился. Схлестнулись. Зашипели, обращаясь паром, волны океана.
 
  Утро оказалось внезапным. Под забором лежала дохлая лошадь. И еще одна, за воротами. Солдатик лежал на телеге, завернувшись в шинельку. Он был жив, это Войчех знал. За забором уже ходили, пошатываясь.
  Войчеха бил озноб, голова была тяжела, как после возлияний. Сидел на крыльце. Посидел, поднялся и, пошатываясь, как и все прочие, пошёл. Добрался до телеги, пихнул под бок солдатика. Тот дернулся и распахнул заспанные глаза:
  - Чего?
  - Вставай. Замерзнешь.
  В ответ полилась сонная брань.
  Пошёл дальше. Под лошадиным боком спал еще кто-то. Этого кого-то пихнул ногой.
  - Подымайся.
  Солнце било в глаза, слепило. Ночью пришло неуместное в октябре тепло, снег вытаял полностью, кое-где пробивались клювы свежей травы. Неузнанным, прошёл через лагерь. Дошёл до черной полосы взрытой и словно бы оплавленной земли. Это здесь, значит. Граница.
  Отстояли.
  А я король.
  Только сейчас понял, что это означает.
  - Ваше величество! - ковылял, бодрясь, размахивая руками, генерал... как же его?...
  - Да.
  - Ваше величество, вы победили!
  - Мы, - поправил. - Мы победили. Сегодня. Будет еще завтра... И потом.
  Язык заплетался.
  Как шёл назад, не помнил. Кто-то еще бормотал: "Вот они, короли, как воюют".
  Рухнул на постель. Кто-то стягивал с него сапоги.

[Огеньская]

   ***
  Радослава Витольда больше не видела.
  Вита вообще ничего больше не видела - снова и снова тонула, захлебывалась депешами. Точки-тире-точки... Наступление. По всем фронтам. Точки-тире-точки... От усталости перед глазами мир сделался серым. Генерал, забывшись, курил свою трубку беспрестанно, и в комнате стоял сизый туман. Из распахнутого окна лился воздух вперемешку с моросью, рвал туман, но ненадолго. За спиной беспрестанно бегали и шумели. Один или два раза приходила зачем-то Велька - Вита слышала ее голос, но не разобрала, что та хотела. Точки и тире лились и не было им конца.
  Вдруг разом стало темно.
  Дым иссяк. Вита даже отняла от волнера зудящие пальцы и вопросительно поглядела на генерала. Но генерала не было, а на его месте сидел адъютант Радзиевский. Он не курил. И еще - опустели дом и двор. Тишина сделалась. А небо очистилось и залилось вечерней синькой. Адъютант кивнул в ответ на изумление:
  - Докладывайте мне, их превосходительство уполномочили. Здесь сидеть, с вами. Все донесения - мне.
  - А где?..
  - Неприятель расположился на том берегу Анадана и, по всей видимости, ночью намерен форсировать реку.
  - О. Мы теперь на передовой...
  - Не бойтесь. Сейчас еще всё спокойно. Работайте. До ночи далеко... а ночью уйдем.
  Вита кивнула. До ночи далеко - есть еще тоненькая полоска заката сквозь голые яблоневые ветви... Надо предупредить Вельку. Город ведь... Целый город!
  - Я должна предупредить подругу.
  - В городе уже предупреждены. Работайте.
  И Вита работала. Ещё какое-то время он слушала точки-тире и ни о чем больше не думала. И только потом испугалась. И еще подумала, что ведь зря эти депеши, если генерал всё равно на берегу, он ведь не читает депеш! Какие депеши, если генерал сейчас стоит и в подзорную трубу разглядывает, наверно, чужого генерала. А тот, чужой генерал, ночью отдаст приказ переплыть через реку...
  Город сгорит. Как сгорел те города, из донесений. Виту затрясло.
  - Вам холодно? Закрыть окно?
  - Я... нет, пусть будет... - беспомощно проговорила Вита.
  - Не бойтесь, - повторил адъютант. - Я поклялся их сиятельству, что с вашей головы не упадет ни волоса. Знаете, наверно, вы можете позволить себе отдых. Всё равно...
  Вита кивнула.
  - ... Всё равно это всё никому сейчас не нужно. Потом. В соседней комнате есть софа.
  Софа в соседней комнате была. Вита ослабила шнуровку корсета, сбросила туфли. Спать она теперь, зная, что до врага рукой подать, не могла. Но сидеть спокойно не могла тоже. Забралась на софу с ногами, разглядывала яблоневую ветку, настырно бьющую в стекло. Корявая, вся перекрученная и изломанная. Некрасивая. Страшно одной.
  Интересно, Велька уехала? И с кем уехала? С тем капитаном или с господином Левером? Ах, Велька такая ветреная! Только бы с ней ничего не случилось! А Радзиевский стреляет прилично. С сотни футов попадает в шляпное перо. Если постараться, то можно соорудить простенькую "поджигалочку" самой... Господи, какие глупости лезут в голову! Может, не перейдут еще липавцы через реку. Может, ничего еще не будет.
  Всё-таки задремала.
  Проснулась от стука. Первое, что увидела - алое сияние, идущее через небо. Такое яркое, что глаза тут же наполнились слезами.
  - Госпожа Витольда, проснитесь!
  Заметалась, затягивая корсет, разыскивая туфли.
  - Сейчас! Минуточку! Поправлю платье!
  - К ляду платье! Скорее!
  - Что, наступают?! Уже?! - распахнула дверь.
  - Нет. Не знаю. Идемте же! Сейчас увидите.
  Ене церемонясь, Радзиевский схватил за руку и поволок на крыльцо.
  - Вот оно, глядите, - с суеверным ужасом пробормотал.
  Сияние начиналось за городом, даже за оловянной полосой реки, и почему-то в ней не отражалось. На берегу, в раме сияния и реки, стояли крошечные конные, едва различимые в ночи. Замерли статуями, словно бы вросли в песок.
  - Что это?
  - Кабы знал...
  Сияние меж тем охватило небо уже до середины и всё ширилось. Оно казалось страшно горячим и напомнило Вите седьмую кару Господню... И в тот час небо побелело от гнева, и раскалилось подобно песку пустынь в полуденные часы, и почернело как копоть, и полились из него потоки смертные... Воздух задрожал и заслоился.
  Конный строй дрогнул. Слаженный вопль, полный ужаса, покатился на город. Когда дошёл - Вита закричала и адъютант повторил. Но, даже вопя, он умудрялся куда-то Виту волочь.
  Оказалось, на конюшню.
  Большая часть стойл пуста. Ужас накатывал волнами, иногда пробуя бросить Виту на колени, но Радзиевский тащил. Ржал генеральский запасной, Цветик. Бил копытом чей-то Гнедко.
  - Сама в седле держишься?
  - Нет!
  - Ляд! Двоих долго не понесет!
  - Волнер! Нельзя оставлять!
  - Да. Точно. Ум за разум. Сейчас.
  Радзиевский убежал. Ужас подкатил наново и Вита не выдержала - села. Сжалась в комок...
  Гнедко ржал и кусал удила. Вопль длился. Радзиевский седлал коня. Сияние росло. И переполнилось, и двинулось - сначало незаметно, потом совсем быстро - через реку. Конный строй дрогнул. Попятился.
  Радзиевский схватил и закинул в седло. Когда строй побежал, тронул шпорой коня. Прижал к себе Виту, а Вита - волнер.
  Неслись во весь опор, словно шторм в спину. Чудилось - наступают. Стоило обернутся, морок исчезал. Сначала мчались одиноко, потом со всех сторон налетели всадники еще, но Вита никого не узнавала. И еще.
  И враг перешел реку. Выстрелы, вопли, дикий цокот и дрожь земли до самого нутра.
  Потом Гнедко пал.
  А потом пришёл рассвет.
  Вита лежала на земле, прижатая тяжелой рукой адъютанта их превосходительства. Радзиевский, видать, спал. Почему-то. Вите было холодно и неудобно, и она попыталась высвободиться. Обнаружила странную обессиленность. Смирилась и лежала. Ждала.
  Радзиевский проснулся (очнулся?) нескоро, когда Вита совсем продрогла. Поднялся, подымая и Виту.
  Поле, на котором лежали, казалось местом битвы. Вперемешку кони, люди... Все свои. Неприятеля не было здесь точно.
  Неприятель если и был, то остался за рекой.
  - Это мы от страха бежали?
  - Как зайцы, - кивнул Радзиевский.
  Накинул на Витины плечи свой мундир. Пошли обратно.
  К полудню в обезлюдевший город возвратились все, кому посчастливилось не быть затоптанным в общей панике.
  Радослав не возвратился. Ему не повезло.

[Огеньская]

***
Булыжников оказалось мало. Навалило люду полную площадь, все орали,  топали, свистали и улюлюкали. А люд всё валил. К голытьбе подтянулись лавочники, веселые раскрашенные женщины...
Вконец полная площадь сделалась тесна. Настолько, что Кыся прижало к чьей-то широкой спине – наверно, лавочницкой, во всяком случае, кошель боку был хороший, добротный. Чем Кысь и не преминул воспользоваться. На нонче проблема пустого брюха была решена, можно было тихо дергать Косого и проваливать. Кысь почти уже совсем собрался так и поступить, занырнул в проулок, да началось любопытное.
Толпа двинулась. Сначала громко, но постепенно насуплено замолкая.
Кысь увидал Косого, тот грыз какой-то ломоть, подсев на гранитную тумбу.
- Эй, Косяк! Айда глянем, чо за байда.
- Ща, дожру!
- Дергай щас! Давай!
И дернули. Толпа в той же насупленности, зажимаясь в узких кварталах и растекаясь на площадях, шла сосредоточенно, устремленно к неизвестной цели. Со всех концов поползли держиморды, но эти покамест ничего не предпринимали, лепились к стенам и сжимали кулаки в перчатках.  Кысь примерился было свистнуть у одного такого часы из кармана, да махнул рукой: дурь и ухарство. Держиморда - магырь ведь, унюхает, кто спёр. И посодют на месяцок, если не совсем закроют. Не, это для совсем пропащих маза.
На главной площади поток загустел, замешкался, как кораблик в ручье, попавший на каменный порог.
Потные бока и спины сунулись Кысю в рожу, стиснули. Видно не стало, что там спереди. Дернул дядькину спину:
- Чего там?
- А, фараошки, в душу их. Не пущают. Уперлись.
- Куда не пущают?
- Дык, ко дворцу же! Королю, значит, жаловаться. Грят, нету его в городе. Брешут подикось. А ну!
Там, спереди, происходило теперь что-то занимательное, потому как подзуживающее вопили, гоготали.
- А теперь чего там? – изнывая, снова задергал спину Кысь.
- А теперь кулачка там: наши на фараошек!
- Вот же ляд лысый! – восхитился Кысь. Как бы хоть глазком-то?!
- Косяк, а полезли на тумбу или балкон?
Тумба на двоих оказалась узка, но кое-как устроились. Сверху всё видно было как ладони. Фараошки-держиморды стояли, расставив ноги и набычившись, а голь глухо ворочала языками и кулаками. Впрочем, не столько «кулачась», сколько пробуя воздух перед держимродами. Воздух вяз на кулаках, это было видно. Вяло это было и канительно.
И кое у кого были еще булыжники. На вкус Кыся надо было уже разбавить преснятину.
- Бей фараошек! – завопила какая-то панька без чепца.
Сразу стало важнецки – голь проснулась, полетели камни, махачка пошла, фараошки затоптались на месте… Одному, Кысь точно разглядел, расквасили нос!
Голь поперла – под ногами у Кыся и Косого густая толпа двинулась. А держиморды попятились и пятились, пока не уперлись лопатками в кованую ограду.
Толпа радостно заверещала.
Тогда главная морда подняла руки и что-то сказала.
Хлынул свет. Защипало глаза.
Побежали!
Толпясь, давя друг дружку, вопя от ужаса. Если бы Кысь не сидел на тумбе, он бы тоже побежал. А так на тумбу заскочил какой-то дядёк и толкнул Кыся в самую гущу спин и ног. Мир свернулся в клубок.
***
Голштин-Залесское, распластанное, изнемогало.
Осень прошла. Словно в предчувствии, листва облетела необычайно рано и теперь в небо тыкалось гольё веток. Сначала прокатилась конная орда, замесив листву и грязь в густой сбитень. Залесское съежилось и затаилось, но люди крепко надеялись. Под стенами княжеского замка  вольготно разложился ордынский лагерь. Но, впрочем, вел себя скорее дружелюбно, и днем худая княгиня Залесская в темном капоте прогуливалась даже и за стенами своего владения, принимая поклоны вражеских офицеров и их главного – некоего с кудрявым коричневым пером.  Всё остальное немногочисленное население княжества быстро перестало замечать вторженцев, сочтя их для удобства  и успокоения умов деталью пейзажа или – в отдельных случаях – племенными жеребцами для улучшения породы местных голенастых и конопатых девок. И занялось привычными ремеслами и рукоделиями. Война или не война, а кормиться-то надо. «Ежели с осени придут,- говорили мужики про войну, то, ясное дело, к лету появятся еще голодные рты. А жратвы – тю-тю».
Потом, правда, поднялось нелепое сопротивление в соседнем Глубо-Рецком,  и лагерь, раскланивавшийся с княгиней, снялся с места. Орда ускакала  давить неразумных, попутно – для острастки -  поджегши Залесское.  Осень прокоптилась и почернела, и первый снег падал вперемешку с сажей.
Княжество съежилось пуще прежнего – было понятно, что орда возвратится и что сама по себе она не так страшна. Если её не злить. Можно, конечно, для вида взбрыкнуться, можно попросить помощи Вельмии, раз уж Амелия-Фредерика-Алиса пристроена… Но Вельмия далеко. Ей бы со своими границами разобраться…
Во второй раз ордынские копыта месили уже снег. И хрупкий покой после восстановления лагеря продлился не более десяти дней.

С утра княгиня привычно накинула капот и вышла гулять. Тявкал мопс, фрейлины – карги в возрасте – уныло поджимали сухие губы. Лагерь же процессию встретил без приветливости. Вообще словно бы не заметил. Княгиня удивилась, само собой,  сообщила об этом странном поведении супругу за обедом. Супруг обещал поразмыслить на досуге.
Возможности не выдалось.
В вечерних сумерках под стенами замка заполыхало, отблески полетели по камням, в давно заглохшей деревне заорал скот. Сумерки сгустились и запахли гарью.
Княгиня готовилась ко сну.
Служанка, закрывавшая на ночь ставни, заверещала.
- Ну, что там еще, Карла?! Что за непотребство?!
- Там, там… Госпожа….
- Ну что?!
Выглянула, запахнувшись в пеньюар.
Творилось…
Ворота замка распахнулись сами собой.
Ворвалась орда. Настоящая. Злая, пьяная, буйная, разъяренная. Заполыхала дровница.
- Госпожа! Госпожа, идемте… - дергала за рукав служанка.
- Что… что происходит?! Сударь, вы потеряли рассудок?! – закричала княгиня знакомому белому перу на шляпе – там, внизу.
- Уходим же! Через тайник! Госпожа! Нас всех убьют! – плакала служанка.
Княгиня застыла в оцепенении.
Выбили дверь. Волокли во двор кресла и картины. Кормили пожар.
- Что … они… за что?!
Кудрявое перо ворвалось в опочивальню, неся запахи гари и грязи.
- Вы здесь?! Почему вы всё еще здесь! Проваливайте, ляд побери! Людей не тронем…
- Капитан, что происходит?! Что за варварство?!
- Приказ, ваша светлость. Приказ. Людей не трогаем, но замок должен быть сожжен. Уходите. Давайте…
Княгиня позволила себя увлечь. Запахиваясь зябко в пеньюар, ковыляла под руку с ордынцем. Внизу ждал супруг. Толпились потерянные, перепуганные челядинцы.
- Куда мы теперь пойдем? - всё повторяла старуха-повариха.

Глава 4,
в которой переполох битв быстро сменяется радостным переполохом.

… Однако же пищу для размышлений в познавательных и поучительных событиях нашего любезного Отечества найдет себе всякий пытливый ум, взявший себе такую задачу. И тем более любая будущая и настоящая благонравная супруга и мать имеет перед собой благодатный пример для подражания, воплощенный в лицах достойных наших королев, которые по подвигу самой достопримечательной из них, Анны (бывшей княгине Дассен-Добуженской), получили именование «Матерей Покровных». Подвиг Анны  столь прекрасен, что и мы с тобой, дорогой друг, не можем  пройти мимо, не коснувшись до него хоть едва.
Тебе, конечно же,  известна добрая традиция царственного дома выбирать невесту наследному принцу престола из числа девиц княжеств маленьких и небогатых, поскольку именно в таких называемых «дырах» отыскиваются истинные  образцы добродетели, скромности и самопожертвования. Но наверняка ты, мой читатель, не знаешь, что традиция эта появилась не сразу, и первоначально никаких особых предпочтений  в выборе будущих королев не было. Невест брали в зависимости от политического положения, никак не сообразуясь не только с их душевными свойствами, а даже и желанием и готовностью вознестись столь высоко. От этого происходили иногда горести для Вельмии, однако чаще благоразумие королей позволяло и таким королевам достойно справляться с возложенным на них бременем.
Княгиня же Анна Дассен-Добуженская, будущая супруга короля Роневальда, детство свое провела в наиполнейшей нищете, которую ты только, дорогой читатель, сумеешь себе представить, и в которой зачастую пребывали не только граждане пограничных княжеств, но и даже их правители и лучшие люди. Однако же родители Анны, превыше материального ставя духовное, сумели дать княжне прекрасное образование и воспитать её в духе почитания Бога и веры, которая, хоть и отличается от нашей с тобой, читатель, но, тем не менее учит смирению перед Высшей волей и милосердию.
В число кандидатур Анна попала как бы случайно, но, разумеется, случай этот был давно предугадан на удачу Вельми. Дело в том, что княжество Дассен-Добуженское находилось в то время под сюзеренитетом Королевства Липавского и потому его  княжны на выданье подлежали обязательному представлению ко двору. Там и произошло знакомство будущего короля Роневальда с его будущей супругой…
Занял престол Роневальд I Миротворец в трудное для Отечества время. Война началась еще в последний год царствования Тадиуша II полководца, однако король был дряхл и былую славу военачальника уже не додтверждал. К моменту  вступления на престол нового короля в войне случилось временное затишье, но тем яростей враг набросился терзать нашу отчизну после. Наступил тогда такой страшный час, когда вражеские войска вступили в пределы Вельмии и даже угрожали столице.
Горе и плач наполнили Вельмию. Разорение и голод царили в государстве. Пашни стояли в запустении, города обезлюдели. На нашлось бы ни одной семьи, в которой не потеряли бы отца, или мужа, или брата, или сына. И когда  враг подошёл к самому сердцу Вельмии, король Роневальд (во всяком случае, об этом свидетельствует в своей летописи Николей) сказал своей супруге:
- Берите же, Анна, самое ценное, что есть в нашей жизни – детей наших, - и бегите.
На что Анна ответила:
- Как же, муж мой,  сумею я взять всех своих детей и с ними бежать? Всю страну придется взять мне тогда!
Тогда вспомнил король свой долг и устыдился, и исполнился отчаяния.
- О, бедные дети! – воскликнул он, имею ввиду, как ты понимаешь, читатель, теперь уже всех своих подданных.
- Рано отчаиваться! – воскликнула Анна. – Быть может, там, где бессильно оружие, одолеет женская рука?
Анна вышла на королевскую площадь и сказала:
- Сестры мои, пришло наше время защитить мужей, братьев и сыновей!
И собралось великое множество женщин и все соединили руки и тогда королева, поддерживаемая отважными женщинами, накрыла свою страну покровом тумана, под которым враг почувствовал непреодолимый ужас и бежал…
***