Зажечь солнце

[Огеньская]

Я тут внезапно поняла, что стихи-"переводы" Яна, а сам роман с Яновым участием так и не удосужилась выложить. Но он большой, так что я решила на пробу выложить избранные места.

Неземная любовь.

Однажды к Пшеславу по кличке Рохля пришла девушка.
Ночью, как и положено. Правда, как она оказалась «на квартире», как проникла через барьеры, как сумела проскользнут мимо хозяйки и командира Яна, Рохля не знал и почему-то об этом в ту первую ночь не задумался. Шторы были задернуты, но неаккуратно, с просветами, а за шторами разлеглась темнота. Была еще полная луна, круглая и яркая, как кошачий глаз, и вся в оспинах.
Девушки по ночам последние годы к Рохле приходили только в снах, и чаще – неприятные какие-то, покушающиеся на бесценную Рохлину и даже еще более бесценную жизнь командира Яна. Иногда приятные… Редко.
А эта оказалась приятная и пришла наяву.
Рохля проснулся от шороха. Вскинулся. Машинально взметнул руку с защитным амулетом, но опустил. Тут же. Потому что никакой опасности не было. Не нужно было никого будить, нечего было волноваться. Девушка была хорошая: темноволосая, маленькая, с задорными остренькими грудками, просвечивающими через шелк блузочки, пахнущая розами и вся словно бы сияющая в ночной полутьме и почти даже прозрачная, как русалка. Казалось, лунный свет ластится к плечам, обнаженным рукам, к завиточкам кудрей, выбившимся из хвоста. Она ничего не сказала Рохле, но ему показалось, что он знает эту девушку целую вечность, и до этой вечности она пришла к Рохле прямиком со звезд. И немножко от звезд на ней осталось – легкая звездная пыльца на коже, легкий дурманный привкус на языке. И она называла Рохлю Пшеславом. Не вслух, а мысленно. Они вообще в первую ночь вслух не говорили. Просто знали и любили друг друга целую вечность. А под утро она ушла.
Командир Ян встал затемно, разговаривал с другими командирами, переправлял шифровки, писал в своей тетради, квартирная хозяйка готовила яичницу, а Рохля грезил девушкой. Так активно, что командир даже попросил мечтать потише, а то и у командира в штанах становится тесно. В общем, Рохле было стыдно. А еще он понял, что жутко устал и что больше не хочет воевать.
В следующий раз девушка пришла через неделю, уже на базу. Луны видно не было, но она все равно сияла звездной пудрой. И она опять напоминала видение, но теперь уже Рохля уверился, что она настоящая. После нее на подушке остался носовой платочек. Платочек пах звездами. А она сама напоминала Рохле все отчетливей актрису древнего-древнего черно-белого кино Джину Лолобриджиду. Мать в далеком Рохли детстве прицепила ее фотографию к своему туалетному зеркалу. Актриса была красивая. Но девушка была еще красивей. И опять ушла. Рохля вспоминал ее, постоянно теребил в кармане оставленный платочек.
Командир заметил странное состояние телохранителя, но деликатно не лез. Сам командир спал по ночам плохо, неспокойно, маялся головной болью и жаловался на галлюцинации. Дескать, ему кажется, что по ночам кто-то чужой шатается по базе, как по своей квартире. Питер прописал командиру отдых, но отдохнуть себе командир позволить не мог. Через некоторое время то же самое начало чудиться Питеру. Пит хмурился, говорил, что тоже перегрелся, и что безумие заразно. Один Рохля знал секрет, но поделиться ни с кем не мог. Он украдкой прижимал платочек к губам и вспоминал сумеречную гостью. Без нее мир казался тусклым, серым и безрадостным. Это все война. Нужно будет в следующий раз предложить ей остаться на базе…
Она пришла еще раз. Звездная девушка, подарившая Рохле неземную любовь. Бескорыстно, ничего не требуя взамен. И еще раз. И приходила почти каждую ночь, даже если Рохля кочевал с базы на базу. А один раз даже – к костру ночевки в лесу. Странно, что командир Ян ничего не замечал. Или замечал, но деликатно не смотрел. А Рохля раз за разом забывал, что нужно уговорить ее не уходить. А еще она назвала ему свое имя: Ллиира.
- Да ты влюбился! – говорил ему Эрих, или Эллин, или Энди. – И кто же она?
Рохля только таинственно молчал. Лоскут платочка замусолился, затрепался, но продолжал пахнуть одуряющее – любимой волшебной женщиной.
- У Рохли неземная любовь, - понимающе кивал Пит.
Однажды она пришла раньше. Луна висела в синем еще, а не черном небе.
И не стала целовать. Поглядела Рохле в глаза. Шевельнула губами: тихо. Молчи. Ничего не говори. Прошла по базе – везде спали. Обычно в такое время еще не спят, но этого Рохля не помнил. Он шёл за ней, скользящей сквозь тишину, почти не касающейся пола ногами. Странная дремотная слабость мешала поспевать вслед. Рохля плелся все медленней, через силу. А может, и не нужно было никуда идти…
Рохля сдался. Сел у стеночки и отключился.
В следующий раз он очнулся, когда на нос нахально сел комар. Очнулся, смахнул комара, удивился, откуда тут комары и непонятный, болотный запах. Поднялся и пошел. В комнату командира. По привычке.
Дверь в комнату была приоткрыта. Валялся в самом проеме перевернутый стол. На койке лежал командир. Сверху его оседлало чудовище. Страшное. Мерзкое.
Рохля заорал и выстрелил.
Чудовище послушно упало. Утробно воя, заерзало, завертелось на полу. Оно походило на рыбину, выдернутую из воды. А потом перестало. Замерло.
Умерло.
И оказалось Ллиирой.
Рохля вскрикнул вторично и снова отключился.
Второе пробуждение далось тяжелей: лили холодную воду, а голова раскалывалась. Увидел Эллин. Увидел Пита.
- Что с командиром? – язык едва ворочался.
- Жить будет, - мрачно буркнул Пит. – И угораздило тебя перепихнуться с лилитой. Слава богу, не СБ-шница, как мы сперва подумали. Иначе Яну бы каюк. Просто голодная бездумная тварь. Пришла поживиться. Так что Ян очухается.
Рохля душераздирающе вздохнул.
Позже, когда кто-нибудь ехидно спрашивал:
- Ну, как тебе, Рохля, неземная любовь?
Рохля отвечал емко:
- П***ц! Б****!

Сами мы скромные. Похвалите, кто сколько см

[Огеньская]

 Две желтые розы.

Толпа насуплено молчала…
Только что большой м-экран на площади показал этой толпе, что скоро жить станет совсем хорошо, но конкретно сейчас все-таки еще очень плохо. Вот, например, рабочих мест станет больше. Это хорошо. Но в основном – в Сточной, а там работает только совсем уж падаль, за тридцать злотых в неделю. При прожиточном минимуме в пятьдесят. И почему-то никто ведь не хочет там работать. Странно. Приходится привлекать нарушителей.
Или еще сказали, что норму семейности введут. Для простецов. Одна семья – один ребенок. Когда-то давно, говорят, так было в Китае. Нечего ущербным размножаться. Кто-то крикнул, дескать, куда нам теперь вторых и третьих девать, обратно засовывать, что ли? «Так, люди дорогие, рабочие места в Сточных же ждут!» - тут же ответили любопытствующему соседи.
Или вот отмена Рождества и замена его на День единения народного. Теперь даже елку в доме не поставишь. Хотя какие там елки, если средняя заработная плата – пятьдесят пять злотых. Игрушки продают, трупного цвета пупсов. Купишь такого своей дочке, на жизнь вперед испугается. Хотя… Нет, привыкли уже. Девочка просит, чтобы тетя-стоматолог нарастила ей клычки, а дядя-окулист – сделал красненькие контактные линзы. А шелковое белье приличные женщины теперь не носят. Потому что шелковое бывает только у проституток в «Садах». Ну и денег нет тоже, конечно. На шелковое-то белье.
Зато Император, Его Величество Адо I Горецки – аж пять минут на большом ярком экране. Целый маленький фильм. Император принимает своих заместителей, Император милостиво выслушивает просьбы делегации от вымирающих кланов зимбези и набиару, Император танцует на балу, Император принимает присягу молодых имперских гвардейцев. У гвардейцев одинаковый восторженно-щенячий вид, а в остальном – полное родо-видовое разнообразие. Вампирчики, темненькие маги, несколько зооморфов, пара ниррити даже.
Говорят, что права человека защищают. Теперь уже права человека-простеца уравняли с правами домашней зверушки, а раньше было хуже – раньше простец проходил в Кодексе империи под наименованием «одушевленная вещь». Нет, правда – жить становится лучше.
Толпа насуплено молчала, переваривая эту мысль.
Мысль не переваривалась, а оставалась липким недоваренным осадком в мозгах.
Еще раздавали «соцпакеты». Странное заморское слово. Но пакеты вполне себе ничего, хорошие. Желтый полиэтилен, под ним три пачки концентрата, восковые яблоки, бутыль рапсового масла, погремушка, пачка витаминов, пачка контрацептивов и дамские предметы гигиены. Раздавали в палатке у экрана, толпа напирала, кто-то придушенно квохтал.
Толпа дружно думала, что если дальше обещают еще лучше, то уж пусть остается как сейчас. Пси-эмы у голо-экрана читали мысли толпы как открытую книгу и думали, что простецы обнаглели и зажрались. Взаимное отвращение напополам с безудержной гордостью за Империю расплывалось по лицам – в толпе и в горстке пси-эмов у подножия м-экрана, прижатой воодушевленным голодным напором.
На углу, на кирпичной стене Дома прокуратора висела старенькая ориентировка на государственного преступника Эмара Сонга, партизана Движения за народное освобождение. Мужчина, двадцать три – двадцать пять лет, европеоид, рост - метр семьдесят пять, маг. Страшный зверь и чудовище. Обаятельная улыбка, голубые глаза, родинка над верхней губой, клетчатая рубашка. Расстреляли неделю назад.
Пока толпа дружно переваривала мысли и соцпакеты, кто-то прикрепил к ориентировке на липкую ленту две желтые розы. Голубь с желтой розой в клюве – символ Движения, это даже младенцы в колясках знают. Кто прикрепил розы, полицейский заметить не успел. Но розы продержались под ориентировкой ровно десять минут. Полицейский подошел, задумчиво пожевал губу. Сдвинул фуражку на затылок. Розы отцепил, нервно испеплил на ладони. На ориентировку поглядел, буркнул: «Вот черт кучерявый», - и пошел дальше. Порадовался, что старший по званию про инцидент не узнал.
***

[Огеньская]

/.../ 2032 (?) год - второй год от Переворота.

Тусклый люмо-шар мигает, бросает на дощатые стены синенькие холодные блики. За стенами ночь и тьма, холод и осень. Дожди зарядили с конца прошлой недели и края им не видать. Спит в соседнем спальнике Эллин Браун, бессменная опора, вечный костыль для больной совести своего командира. Спит, и во сне, наверно, продолжая спорить с "упертым" командиром по какому-то жизненно важному вопросу, поэтому вздрагивает и скребет ногтями по грубой ткани футона. У себя спит Пит. Конечно, лежа строго на спине, сурово и непреклонно сжав губы. Спят ребята. На всей базе не спит, пожалуй, только командир Янош, кусает напряженно кончик карандаша. Судьба такая - бодрствовать, пока остальные отдыхают. Впрочем, написать положенное и тоже ложиться. Но как тяжело сегодня пишется. Ох, тяжело. Наконец, решается.
   Тетрадь. В клеточку. С милой девчачьей обложкой - крохотный пушистый котенок зевает, забавно встопорщив загривок. Девяносто шесть листов. Список группы М-16 на первых страницах. Против многих имен красные карандашные галочки выбытия и их причины. Чаще всего - увы Яну! - смерть, дата, два-три скупых слова об обстоятельствах. Сегодня двадцать третье октября. Две тысячи тридцать второй год. Карандаш бегает, алым носиком кивает то у одного, то у другого имени. Андрей Коростелюк, Игорь Суворинов, один на обороте... Везде одно и то же: "23.10. 32. Под Мэнксом. Экс." Итого - трое.. Андрей - защищая командира. Командир только ногу потянул да щеку оцарапал.
   В отчете: "23.10.32. Неудачный экс, квадрат 16. Причины - новый вид оружия. Какой-то гибрид пси-воздействий и химии. Сначала мгновенная дезориентация, сильное головокружение и паника, после этого едкая вонь и резь в глазах, кашель, удушье. Погибли те, кто не сообразил задержать дыхание. Остальные получили легкие отравления. Симптомы - слабость, легкое головокружение и тошнота. У Энни и Энтони температура. У других ребят недомогание к вечеру прошло. Необходимо раздобыть образец. Поручить одной из свободных групп 24.10. На центральном складе оружия тысяча триста восемь единиц, включая три десятка "цветков" и двадцать наборов дротиков типов А, Б и Д. Запасов пищи - концентрата двадцать ящиков, консервов свиных - пять ящиков, сушеных бобов - три мешка, муки - мешок, сахара - полтора мешка, чай, кофе - по четверти мешка. Закончились: спирт, витаминные добавки, аспирин, все антибиотики. Близ базы подозрительных объектов не замечено, фон стабильный, барьер заряжен на девяносто процентов, внутри группы конфликтов нет."
   С середины тетради, в аккуратно отделенных скрепкой листах - самое главное. Еще один отчет, но исключительно себе и только по старой детской привычке делиться с бумагой переживаниями, ища в белизне листов ответы на все вопросы и поддержку, которой не рискнешь просить больше нигде и ни у кого.
   "Люди уходят, как круги на воде. Кольца вокруг меня - камня, брошенного в воду - расходятся и исчезают. Сегодня еще шесть человек. Если посчитать всех, кто когда-либо значился в списке М-16, выходит, двести три человека. Реально в группе пятьдесят восемь. Это значит, что из четверых приблизительно выживает один. Они подняли меня на свои плечи и несут, как знамя. И, как за знамя же, гибнут один за другим, перепихивая меня в новые руки. Наверно, они имеют на это право, как имели право гибнуть из-за куска драной тряпки люди за сотни и тысячи лет до них. Только знамя мертво, оно ничего не чувствует. А я живой. Благодаря и вопреки.
   Он опять злобствует. Его четырехдневное затишье закончилось. Сегодня, рассказал Энтони, повысилась моя, так сказать, себестоимость - до шестнадцати тысяч злотых. Для примера: чиновник средней руки получает двести злотых в месяц, шлюха в государственном борделе - триста. Во всех новостях трещат про принятие второй части кодекса империи. Говорят, она обещает быть более либеральной, чем первая.
   Либеральнаяй - ну и слово! Это еще из детства, с уроков граждановедения, когда нам, магам, объясняли устройство простецкого государства, чтобы мы знали свои права и обязанности перед обществом, в котором живем. Нас учили уважать государственные устои и жить в мире с теми, кто от рождения лишен Способностей. Нас учили хорошо, но неправильно. Учили жить - ощущать себя - нормальными среди толп калек. Нас не учили любить - учили жалеть и, как следствие, подсознательно презирать. Мы, "нормальные", каждый раз ощущали себя при общении с "простецами" - подающими милостыню, тогда как должны были быть равными среди равных, или лучше - отдающими долг перед теми, больше которых получили свыше. А некоторые не любили подавать милостыню. Вот в Лешке ни на грамм не было сострадания к посторонним. Он, кажется, в этом неповинен. В его понимании категория "чужой" автоматически отказывала человеку в способности что-то чувствовать и кем-то быть. Наверно, страшная у него жизнь была - ходячие автоматы, роботы сплошь и рядом, а из нормальных людей только я и Гнес.
   Но нас учили хорошо, а местами и слишком хорошо..."

[Огеньская]

Ветер.

Сания работает не разбери кем в забегаловке Лоло. Посудомойка, официантка, подсобная работница. У Сании жидкие реснички и волосики, зато челюсть большая, а губы широкие. Коровья грудь и щедрые бедра. Сания замарашка, скромные ситцевые платьица всегда заляпаны хлебным соусом и залиты пивом — к тому же неловкая. Близорукие мелкие глазки смотрят всегда сонно и тупо. Сания дебилка.
- Эй, Санька, пива неси! Пива, говорю! Шевелись, дура!
Сания и шевелится.
Если подкатить к Сании в подсобке и ущипнуть за мясистую ляжку, она улыбается. А если ей к тому же сказать, что она красивая и понравилась до чертиков, то и вовсе млеет. Бери тепленькой. Здесь же, в подсобке. Задрал юбку, а ноги и она сама раздвинет. Раньше, когда хозяин вручал ей недельную плату, она неловко мяла деньги в кулаке и прятала в карман передника. Если везло трахать её в день получки, то можно было еще и пошарить в кармашке.
Она не обижалась. Собственно, даже не замечала пропажи. Деньги для нее — нечто абстрактное, никак не увязанное с её жизнью. Правда, при их исчезновении Сания начинала голодать, и хозяин, быстро смекнувший, в чем дело, стал расплачиваться с ней ежедневной кормежкой. Её кормят, она работает.
Нынешний день ни чем не отличался от всех остальных, разве что в забегаловке было необычайно людно — Санька сбилась с ног, разнося кружки и миски. К вечеру в подсобке опять раздались тяжелые шаги и знакомая рука протиснулась в тугое пространство между платьем и потным телом. Это Вовчек, очередная настоящая Санькина любовь. Вовчек первый и единственный не покусился на Санькин капитал в переднике (когда тот еще был, давно), а подарил ей пластмассовые сережки ярко-синего цвета. Санька радостно улыбнулась и позволила руке просунуться дальше, мять грудь. Вовчек обдал куревом. Санька нетерпеливо простонала. Вовчек пыхтел, сопел и никак не мог охватить сдобные Санькины бока.
Подул ветер. Нет. Не так. Сания не сразу заметила, но это был именно Ветер. Что-то большое и значительное, куда значительней всей предыдущей Санькиной жизни. Ветер потянул свежестью от окошка под потолком, дернул Санию за косичку, бросил пыли в глаза, просквозил по ногам и ушел в прокуренный зал. Вовчек, кажется, ничего не заметил. Попыхтел и отвалился.
А Сания так и стояла, прижавшись лопатками к сырой стенке. Глядела на грязные полки, заставленные пыльными коробами и бочками, разглядывала свои грубые, измозоленные руки. По ногам капало и мешались спущенные трусы. Вспоминала Вовчека и прочих... до него. Сание было противно. И одновременно казалось, что вся прошлая жизнь была затянувшимся липким кошмаром.
Постояв еще немного, Сания отделилась от стены, оправила одежду и решительно зашагала из подсобки. Она намеревалась взять расчет немедленно и поскорее уйти, сбежать, неважно даже, куда. Туда, где никто ничего про нее знать не будет.
Из голубых глаз навсегда пропало сонное отупение. Сания выспалась.
***

[Огеньская]

Васильковый мед.

Есть такая река, Медвянка. Она берет начало в глинистых почвах, в соляных болотах, и оттого вода в ней течет желтая с прозеленью, как васильковый мед, а на вкус горькая и солоноватая. Река узенькая, не река даже, а так, речушка, ручей, впаянный в оправу из кустов орешника и шиповника. Воду из нее на базе не пьют, слишком уж необычная и неприятная. Стирать можно, только белые рубашки пожелтели. Ну, это нестрашно, нынче не до белых рубашек.
Реклама была. Давно. До Катастрофы. Про белые рубашки и безумную домохозяйку, настирывающую их до посинения. Теперь уже в рекламе другие типажи. Никто не стирает рубах в щелоке.
Вода кружит желтые медовые волны, лижет камни. Хорошо, спокойно.
База маленькая, ребят всего десяток, да из тех две нимфеи, которые раньше работали при дворе. Они интересные, эти нимфеи. Они как цветы. Медные, яркие дворцовые цветы с переливчатым смехом, тугими колючками волос и удлиненными, по-кошачьи очерченными зелеными глазами. Они обе ходили в фаворитках, две эти сестренки, наверно, последние из своего племени. Обе сразу. И недолго. Император любит разнообразие.
А еще император боится темноты. Обхохочешься. Или?
Нина и Нана, сестры, рассказывали Яну в кабинете, очень тихо, про императорские постельные и не только странности. А он кивал в такт. И ничего не говорил. Ян тоже боится темноты. А у мира едет крыша. Вот бы отменить ночь и темноту.
Впрочем, сейчас еще, после полудня, про темноту думать не получалось. Жара разлилась в густом воздухе, упала в воду, осела на губах горечью и солью. Эл поглядела на свои ноги в неприлично коротких шортах – на ногах бронзовел загар. А на веревке сушилось белье. И больше дел на сегодня не было. Совсем. Подумала полусерьезно, не сходить ли перебрать «цветки», но нет…
Легла на песок и задремала. В полудреме почему-то считала «цветки» и у нее никак не сходились результаты подсчета. То выходило тридцать упаковок, то тридцать две… Раздосадованная, совсем уж было вознамерилась бросить занятие, да вот проснулась.
Разбудили. Ноги в растоптанных кроссовках. Тоже загорелые.
- Эрик? – спросонья показалось недоброе.
- Нет, ничего. Разбудил?
- Дремала.
- Извини.
- Ничего.
Эрик какой-то странный. Солома волос, серые шальные глаза, безрукавка на голое тело, вся кожа – золотистая, ровная. И еще татуировка на предплечье – задиристый с хохолком попугайчик держит в клюве оливковую ветвь. Маленькая татуировка, а прям как настоящий. Мирная такая картинка. Означает, что Эрик принадлежит роду Перрокю, француз он. А по нему и не скажешь. На эксе так ни следа национальной утонченности. Прет танком.
- Ты… что-то хотел?
Смотрит искоса и опять странно.
- Вода тут чуднАя. Вертится и вертится. И, смотри, камешки на дне совсем хорошо видно! Как в меду.
- Точно… как в меду.
- И у тебя загар совсем медовый. И волосы с медью. И эти вот твои сережки, они совсем как капельки янтаря. И берег здесь хороший. И тепло так сегодня…
- Эрик, ты… чего? – внимательного оглядела. Тот покраснел, как мальчишка.
- Нет, я… Послушай, Эл. Тебе говорили, какая ты красивая? Ты ж как эльф из легенды! Золотистая, маленькая, только крылышек недостает! И ножки у тебя такие маленькие, а пальчики на них просто загляденье! Я бы вот каждый поцеловал по отдельности!
- Пита позвать? – осведомилась. Вдруг отстраненно подумала, что боится. Но и приятно. Страшно, но как-то до сладкой истомы.
- Зачем? Нет, ты не думай, у меня с головой порядок. Просто… ну не могу я так больше! Ты такая красивая. И всегда проходишь мимо. И… ты, я знаю… ты ведь его любишь, да? Ты любишь командира, я люблю тебя… У тебя такие пальчики… И глаза. Глаза у тебя волшебные. Они ведь не серые и не голубые. Они ведь прозрачные. А когда ты сердишься, темнеют. Знаешь, как эту воду взболтать, в ней муть подымется. Только тут медовая, а у тебя синяя. А ведь он на тебя внимания не обращает!
Эл растерялась. И чуть не заплакала. А потом ее прижали к стволу дерева и поцеловали. Так крепко, что закружилась голова. И ослабели руки. И сил не было отбиваться.
- Пусти… - слабо прошептала она в передышке.
Но не пустил. Снова поцеловал. И снова улетело небо.
- Нет, не нужно. Эрик, пусти! Я… закричу…
Большие руки полезли под рубашку. Нежно и ласково. И никто никогда еще не трогал Эл в таких местах. И это было… приятно. И можно было закрыть глаза. И даже представить. Только Ян сейчас у себя в кабинете. А в двухстах шагах от него.
И Эл закричала. Негромко. Но здесь и не нужно громко. Эрик отпрянул. Глаза у него сделались как у побитой собаки.
- Ну, чего ты… Я ж… Он тебя не любит. А я люблю…
Встал и ушел.
Эл торопливо застегнула рубашку, заново перетянула резинкой волосы. Руки дрожали, а истома, растекшаяся от низа живота, продолжалась и требовала выхода. А чего это я действительно, подумала Эл. Как старая дева. То есть, конечно, по нынешним меркам старая дева и есть… А Ян не любит. Не замечает. А нужно было позволить этому мужчине делать, что хочет.
Не нужно было кричать. Стоило бы хоть раз попробовать. А то прибьют, а так и не узнаешь, что да к чему. Нет, бережешь себя…
Разочарование горчило на губах, как перестоявший васильковый мед. И медом текла вода в реке. И медом же казался загар на ногах.
Мед и песчаный берег.
Только это и остается в памяти через год и два. А Ян все равно не замечает.