[СПОЙЛЕРЫ]

Рэдрик Шухарт вынужден идти в Зону, т.к. его дочь стремительно деградирует и никто не может её спасти. Единственная надежда — таинственный Шар, артефакт, якобы находящийся в Зоне и исполняющий любые желания тех, кто приходит к нему. Стервятник Барбридж знает маршрут и просит Шухарта принести Шар, т.к. после последней ходки Стервятник попал в аномалию и остался без ног; он хочет вернуть себе ноги, но сам идти в Зону не может.
Шухарт берёт с собой в напарники сына Стервятника — Артура. Шухарту нужна жертва, т.к. на пути к Шару ловушка, «мясорубка», которую нельзя обойти. Нужно послать кого-то впереди себя, чтобы ценой чужой жизни обезвредить «мясорубку». 
Шухарт не убийца, не головорез, но он — в безвыходной ситуации, он, по сути, платит жизнью Артура за возможное спасение дочери: «или этот паренёк, или моя Мартышка».
Увидев Шар, Артур сам бежит вперёд, выкрикивая то желание, с которым он шёл к Шару.
«И сначала  он  не  слушал,  что  там  выкрикивает  эта говорящая отмычка, а потом  как  будто  что-то  включилось  в  нем,  и  он услышал:
-  Счастье  для  всех!..  Даром!..  Сколько  угодно  счастья!..   Все собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не  уйдет  обиженный!..  Даром!.. Счастье! Даром!..»
Артур гибнет. Шухарт идёт к Шару и понимает, что не знает, чего же пожелать.
В финале две линии — внутреннего и внешнего сюжетов — кардинальным образом расходятся. Внешне Шухарт добрался до цели, добился своего: он у Шара. Внутренне — это полный крах, т.к. средство перечеркнуло цель, Шухарт осознал собственное поражение -- не перед Шаром, не перед Стервятником, скорее -- перед самим собой.
Повесть заканчивается следующими словами:
«Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух  на дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на  месте, как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги  повыше  и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом,  увязая  в  рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и  подмигивающему  Шару. Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то  же  время  морозный  озноб пробирал его, он трясся  крупной  дрожью,  как  с  похмелья,  а  на  зубах скрипела пресная меловая пыль. И он  уже  больше  не  пытался  думать.  Он только твердил про себя с отчаянием,  как  молитву:  "Я  животное,  ты  же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили  словам,  я  не  умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты  на  самом  деле такой... всемогущий, всесильный, всепонимающий... разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно  быть.  Душу-то  ведь  я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из  меня  сам, чего же я хочу, - ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего  не  могу  придумать,  кроме  этих  его  слов: "СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!"»