 Показать ответы
|
|
Страницы: [1] 2
|
|
1
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Последний вечер.
|
было: 01 ноября 2007 года, 23:13:00
|
Впрочем, если Вас всё устраивает и Вы получаете удовольствие в процессе сочинения фиков, то и ладушки. 
Спасибо, я буду следовать вашему совету и писать дальше, мне так нравится это делать и та чувственная нотка, которую я в своих фанфиках люблю раскрывать  )) |
|
|
|
|
2
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Последний вечер.
|
было: 27 октября 2007 года, 22:00:46
|
Ух ты, сколько комментариев!!!  Спасибо вам всем большое, что нашли время это прочитать! Насчет классиков, пожалуйста, даже не шутите так Ух, как представляю себе, что открываю Достоевского... Гм. Насчет вычитки, бетой не пользуюсь и не считаю должным привлекать посторонних людей к тому, что делаю, чего их впрягать?  А вот насчет странностей изложения, то тут  ничего не понимаю, на мой взгляд, все довольно просто, хотя, наверное, я просто не могу посмотреть свежими глазами на все это и сказать точно, что же вас смущает )) А вообще, спасибо вам за вашу критику, это так здорово, что столько людей проявляет к этому фэндому такое внимание, я надеюсь, что и вы будете продолжать писать фанфики, которые можно будет почитать, потому что, на самом деле, иногда становиться так жаль, что такие замечательные книги не содержат собственных сайтов и фан-галерей! А раз столько людей откликнулись на это и сами начали работать в сем ключе, то, значит, мой вклад в общее дело не пропал и не стал лишним А вообще, я надеюсь, что фанфиков по данной теме будет как можно больше. |
|
|
|
|
3
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Последний вечер.
|
было: 24 октября 2007 года, 09:53:19
|
«Герцог, есть ли у вас последнее слово перед тем, как приказ будет приведен в действие?..»
Зачем ты спрашиваешь, зачем, хотел крикнуть Робер, но что-то осклизлое и омерзительное перехватило горло, подклеило к небу язык, что-то зеленое и ядовитое...
Нет! Что угодно, только не!..
«Мне нечего сказать вам, господа».
Не-ет!!!
Залп!.. И намеренный промах! Эпине даже не успел зажмуриться, лишь, отрешенно отметив надсадную боль, расцепил сведенные судорогой пальцы, на увитом туей балкончике остался влажный след. Смех, смех короля, смех короля и безмолвный вздох толпы... Весело?! Робер, расширившимися от жаркого ужаса глазами посмотрел, как поднимается... как поднимается, и тут не желая сдаваться, не желая преклоняться, тонкая фигурка, и как расцветают кровавые розы на белоснежной рубашке, рвущейся в небеса.
«Наа-а... изготовку!»
Леворукий!..
Робер и сам не успел понять, как перемахнул через расписное белоснежное заграждение, но вспомнил, со всей отчаянной, безумной отчетностью припомнил, что тогда не сделал этого, а тут, тут, возможно, ему дарован еще один шанс! Мимолетная секундочка, чтобы остановить, миг, чтобы что-то исправить, не смотреть, не стоять и смотреть, как... раньше, а действовать, действовать, раздери все кошки!
«Нее-е-е-ет!!! - страшный крик мешался с ветром, ветер бил в лицо, словно не желая, чтобы прикасались, чтобы приближались, пытались спасти самое гордое и недоступное существо во всей вселенной, а... А хрупкая фигурка: спутанные, смятые безумствующим, рвущимся от мучительного горя ветром волосы, черные, как смоль, как сажа, сквозь нитки летящих на скулы да на шею кудрей – ослепительно синие глаза, изгибающиеся в кривоватой усмешке белейшие губы... не приближалась, но и не отдалялась, но была так далеко! – Не-е-ет!..»
Краем глаз Робер приметил с боку некое шевеленье, тот час прибавив шагу, смекнув, что по его следу, должно быть, пущена королевская погоня, ну и пусть, его уже никто не догонит, да пусть только посмеют остановить, но нет! Расширившимся зрачком, скакнувшей по белку радужке он, холодея, разглядел что-то невесомое, смытое, легкое, молниеносное и спустя мгновенье почувствовал, как останавливается в груди сердце. Стрела! Ст... Леворукий!
А поле, разруби его кошки, не становилось короче, напротив – неумолимо, насмешливо и издевательски вытягивалось, но это лицо, то тонкое, прекрасное лицо почему-то можно было разглядеть во всех подробностях, как и тогда... Почему?! Расстояние не желало сокращаться, а ноги... ноги... таяли в мерзейшем зеленоватом вареве, медленно, неторопливо погружались в гадкую, гладкую слизь, Робер попытался рвануться, второй раз, третий, но, подавившись мучительным вздохом, лишь кашлянул сдавленным рыданьем. Стрелы, смахнув воздушную волну да заставив затрепетаться фалды его сюртука, пролетели мимо, все стрелы, все...
«Н-е-еет!..» - Эпине даже сам толком не понял, как у него получилось вырваться, кинувшись, зарычав, как раненный зверь и куда-то страстно рванувшись и вывернувшись из потопших в гнилостном болоте сапог, он бросился вперед, он почти поверил, что успеет, почти обогнал ветер, сломил все стрелы, но...
Удар.
На мгновенье Иноходцу почудилось, что из него вышибли весь воздух и, подхватив под руки и рявкнув в лицо, швырнули назад, заставив нелепо покачнуться. Герцог будто наткнулся на невидимую, выросшую из земли стену, сделал парочку неровных шагов и... оглушено рухнул на колени, в безмолвном, пребывающем жаре, бьющем по ушам, рокочущем по вискам вихре созерцая, как...
«А-а-а-а-а!!!» - скрючившись, скорчившись, благородный Эпине бил кулаками втоптанную в зеленоватые опилки слизь, и кричал так, словно его душу драли когтями насмешливые закатные кошки.
Сразу пять стрел на вылет пробили подавшийся назад хрупкий силуэт, а две последних... Самый прекрасный и невозможный враг всех Людей Чести легонько покачнулся, покачнулся, так жутко, так не похоже, и это... это было самым страшным, что приходилось видеть Иноходцу, самым страшным, он это знал. И уже не слыша безмолвного вопля толпы, сотрясшей преобразившиеся, в раз посеревшие, окрасившееся брызгами болезненной гнили небеса, Робер змеей, с колен метнулся перед - подхватить, осмотреть, смять спутанные волосы, одним нервным, пламенным жестом очистить лицо, заглянуть в глаза, но... Но лишь, дернувшись от немыслимой муки, успел заметить, как медленно, чрезвычайно неестественно закинулась назад черная непокорная голова самого поразительного врага анаксии, в напоенной леденящим ужасом тиши подлетели в сероватую пустоту, замершую, куда только делся этот ветер, блеснувшие черные пряди, линия лба с тонким бровями так же поехала куда-то, и взметнулись тонкие пальцы, и вздохнул и опал шелк рукава...
«Живите, Эпине. Жизнь вам еще пригодиться...».
- Хха!. - покрасневшие, сметанные солью глаза распахнулись во что-то, смутно напомнившее золотую подставку для бумажных прищепок, и лишь спустя секунду Робер догадался, что это всего на всего ножка кресла, которое он одарил высшей благосклонностью, сочтя верным прилечь, отдохнуть, припомнить былое. Разрубленный... змей... Голова отчаянно кружилась, выстывшая, потонувшая в туманных пятнах грязи зала накручивала жизнерадостные петли, а виски (особенно левый) стенали колокольным звоном. Руки... кошки, опять все в крови, и как ноет щека, хорошенько же он надрался!..
Живите.
Матильда тоже велела ему жить, и он почему-то думал, что теперь не имеет права на смерть, но... Но он слышал... слышал от одного мудрого, не доброго, но сильного человека, что жить или умирать тебе, тебе же и решать. И никто не в силах тебе приказать, но разве такого приказа можно ослушаться?!
Живите.
Вот самая страшная пытка! Жить, Леворукий побери все...
Робер, тихо, страшно рассмеявшись, медленно, с чертыханьями сел, прихватив, для верности, стену и, привалившись пульсирующим болью виском к ледяной витой фляжке, отыскавшейся неподалеку, горько, сорвано, хрипло, прогоркло расхохотался. Этого приказал он ослушаться не мог, жить не мог тоже. После всего, что произошло, жить мог бы только трус, но как обойти приказ, Алва сам всегда их нарушал, так почему, скажите же, Иноходцу Эпине слушаться его приказов?!
...В тот же вечер к нему подбежал старший конюх и, запинаясь и белея, просил пройти с ним, да Робер и сам знал, что его ждет... Черная, точно базальтовая скульптура, сильная лошадь лежала ничком, опрокинувшись навзничь, а на губах ее засыхала белая корка...
«Она... как кричать-то начала, да еще неистово так, чисто режут ее, мы просто и делать-то чего не знали, сами ведь, монсеньер, знаете, норов тот еще... – отчаянно кудахтая, лопотал белый конюх, а Робер зачарованно смотрел в остекленевшие лиловые глаза и не мог ничего с собой поделать. – А потом как вдруг рухнула, да еще не как все нормальные-то делают, в, стало быть, воздухе ногами-то лопочут, а... аж зябко стало... просто легла и... все. А чрез секунду и не стало ее. И ведь перед тем, как рвалась куда, чуть все заборы не посшибала, мы уж, ваша светлость, грешным делом-то подумали, мож... – старичок кивнул на прислоненную в углу стойла винтовку, Эпине медленно поднял на него глаза, конюх даже отшатнулся, - ой, не серчайте, монсеньер, так кто ж знал, а она... вот. Сердце разорвалось, прям на месте. Ох, что делается, сударь, что делается...»
Что делается. Робер медленно поднялся, опасаясь лишиться от боли головы, и подковылял к окну. Темнело, тихонько подкрадывался тухлый вечер. В окна по-прежнему били надсадные льдинки, не перешептывались, не двигались скрюченные черные ветви. Ветра не было. Ветер умер. Даже птицы, казалось, растворились, в той дождливой, непрозрачной, нечистой вышине...
Обмануть приказ... Боль становилась нестерпимой, но неожиданно где-то забрезжил свет, и все вдруг стало кристально ясно. А это выход! Робер медленно поднял голову и, неожиданно высвобожденно, лучисто улыбнувшись, почти бегом направился к потонувшему с липких тенях секретеру, и как легко открылся ящичек, как просто! Серый огонек скользнул по потухшему серебру, в один вечер почерневшая гравировка с раскинувшим крыла вороном матово блеснула, извлеченная на свет... А вот и пули.
За окном, неслышно прощаясь, неспешно затихал мерзейший дождик, где-то тоскливо выла одряхлевшая дворцовая псина, он еще любил ее подкармливать, прямо перед походом на конюшню, а теперь... уже и не о ком заботиться, да и, по губам скользнула крайне пакостная усмешка, не кому. Первый маршал Великой Талигойи медленно прошел к креслу, зачем-то поднял бокал, налил вина, заторможено поставил на подлокотник кресла, и... Вот так можно обмануть приказ, это ведь... его пистолет, сам отбирал! Что ж...
А если убить из пистолета убийцы, как говорил некогда Альдо, вроде бы и убиваешь не ты.
Проверим?..
За окном бесновалась серая осень, ах, нет...
Просто вдруг, неожиданно, поднялся ветер. |
|
|
|
|
4
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Последний вечер.
|
было: 24 октября 2007 года, 09:52:29
|
Герой - Робер Эпине, angst
Леворукий, задери своих кошек... читать дальшеИ кто только придумал такую глупость, как благородство? Робер Эпине с выплеснувшейся из окаменевшего сердца злостью дернул тяжелую портьеру и обессилено смотрелся в плакучее небесное марево, пробежался беспрестанным взором по узорчатым крышам, скользнул туда, на окраины, к Нохе...
Что, понравилось, а?! Его усталое лицо изукрасила болезненная, судорожная усмешка. Посмотреть на смерть широко раскрытыми глазами, а потом в нее прыгнуть! Верно, большое было удовольствие, ну да мы, и улыбка вышла злой и перекошенной, в том большие мастера! В смысле, в «героическом самопожертвовании», чтобы не говорили клирики, в нем самом, Разрубленный Змей, и...
Робер искреннее не мог понять, что толкало кошкову гордую тварь, что ее на это торкало?! Рехнувшаяся от эгоцентрического пристрастия к лидерству самоуверенность? Или пуще того – беспрекословная, как никак, а уверенность, (что, в сущности-то, было одно и то же!) что те, кого оставишь за спиной, намеренно оставишь – освободишь ли, посмотришь ли сверху вниз аль снисходительно усмехнешься, - все те, кто, честно говоря, с издревле заделались мерзейшими предателями и в первую же очередь бросились бы хватать кинжалы, все те... почему-то... не подумают напасть...
Как это называется?!
Не посмеют, неожиданно прозреют, вспомнят что-то?! Вспомнят... Так что было в нем, в этаком сумасшедшем, злом, кошачьем благородстве?! Самоуверенность или... высшее проявленье кровавого добродушия?! Ах, нет... Робер устало покачал головой, медленно отпустил занавесь и, присгорбившись, поплелся к остывшему камину. Не кошачьем. Кошки никого не прощают, кошкам попросту все равно...
А за окном обессилено поскрипывала серыми, скрюченными ветками усталая, мутная осень, все было кончено, все только начиналось. Самый последний, безверный друг Его Высочества Альдо I Ракана тяжко обвалился в скрипнувшее под благороднейшим седалищем старинное кресло и, подхватив престранную, забытую Матильдой фляжку, добро хлебнул из горлышка, к чести отметить, даже не поперхнувшись. Раньше, Эпине готов был поклясться Осенней Охотой, от одного такого глотка у него с непривычки б глаза на лоб выскочили, а сейчас... сейчас, когда пара бутылок лучшего кэналлийского безнадежно простывала во взбаламученном вихре серебристых шкур, а отправленные в закатное чрево осколки гнусно кукожились в каминной пасти, сейчас... ему уже было все равно. Все равно, как стеклам, в которые методично, изматывающе постукивали снулые ледяные капли, как птицам, устало кружащем в бездонной жиже над облетевшим королевским парком, все равно, как...
Робер, мучаясь верным словом, смазано прищелкнул пьяными пальцами, а потом отрешенно, потеряно глянул на раскровившееся, наскоро смотанное старенькой тряпкой, смоченной в кесере, запястье, на запекшийся, талый от крови браслет, на котором исчезла, вчера исчезла и больше не появлялась забытая молния. И неожиданно, сдавив отказавшиеся смотреть глаза ладонями и жалко скрючившись в огромном кресле, в одиноком, холодном кресле, в самом старом, унылом крыле непротопленных задних дворцовых комнат, где лишь только дождь да позабывший о земле Создатель могли наблюдать за самым трусливым из своих сынов, съежившись, сжавшись и стиснув поседевшие вихры непослушными, дрожащими пальцами, тихо, мучительно застонал, закашлялся и... хрипло всхлипнув, застыл, тихонечко содрогаясь, раздирая бездумным объятьем плечи.
В окна злорадно, но холодно настукивал проклятый небесами дождик, а самый верный, добрый, наипреданнейший друг Его Величества Альдо I Ракана, слегка раскачиваясь и зябло подхватывая побелевшими от напряженья ладонями предплечья, обессилено, беззвучно, страшно рыдал, кривя жутчайшими гримасами посеревшее от боли лицо. Почему... Вопрошал он, не в силах вздохнуть от стиснувшего сердце жара. Почему все так вышло... Из его глотки вырвался жаркий всхрип, талым облачком выскользнул из кривящихся из покрасневших глаз брызнули злые, сухие слезы. Почему, раздери его кошки, раньше он не додумался... Эта мука... невозможно, было невозможно терпеть, и пусть... Пусть Леворукий хохочет, пусть хохочет весь двор, но сегодня Иноходец Эпине не сможет присутствовать на приказном балу в честь казни самого оскорбительного и омерзительного, самого вольного, сильного, могущественного и неукротимого врага всего человечества.
Что, весело было?! Робер стремительно, неожиданно даже для себя подхватился и, в необузданной ярости воздев над головой верную фляжку, изо всех сил ломанул себя по колену, вздрогнул от пронзившей косточку боли и, неловко покачнувшись да сорвав тяжкий вздох, оперся на каминную полку, оглушено, нервно рассмеявшись. А тебе было смешно?! Так смешно, как мне сейчас?! Смешно было смотреть на всех нас, смешно было вскидывать голову и таким удивительно изящным, непринужденным жестом отбрасывать налетевшие на лоб окровавленные пряди, было... так грустно?.. Умирать? Умирать... А, что ты чувствовал?! Это?! Эпине отвесил себе крепчайшую пощечину, заехал неловким кулаком в челюсть и, злобно, яростно боднув онемевшим плечом стену, подхватил бутылку, размахнулся... Или... тебе все-таки было больно?! Вот... так!
Осколки крошечными, злыми, очень, очень злыми льдинками осыпали щеку, так яростно и оскорбительно, так неожиданно, словно в лицо вдруг швырнули щепоть тертого, с перчиком, града, пол неумолимо ушел куда-то в бок. А его светлость самый первый королевский друг герцог Робер Эпине беззвучно съехал по оббитой шелками и разрисованной гайифскими птицами скользкой стенке, неловко смазнув плечом о каминную решетку и тяжко рухнув у кресла, в скрученный серостью и вероломным предательством ворох блеклых шкур.
...И вновь над головой развивались королевские штандарты со скрученным в немыслимые петли золоченым Зверем, вновь безмолвствовали заточенные в высотные загоны посеревшие с горя толпы, вновь торжествующе кривились губы сюзерена, эр... «цивильный комендант» скучающе улыбался, а Робер понял, что задыхается, что не может дышать от ужаса. Нет, нет, вернуться... только не сюда, не опять, что угодно, только не...
«Наа-а изготовку!» - крикнул царствующий человечек в белоснежных одеждах, Эпине ждал этого крика, ждал, но все равно вздрогнул, и без малого сотня лучников (и где только раскопали такую старьевщину?!) вскинули тугие, расписанные палки. В напоенном смертельной тишью воздухе тонко, надсадно, препротивно, издевательски задрожали, завибрировали тончайшие струны тетев, мазнул по равнодушным лицам обезумевший ветер. Ветер... Над королевским полем для стрельбищ бесновался удивительнейший ураган, срывал вымпелы и флажки, а там... В противоположном конце несметного, присыпанного опилками поля, гордо высилась тонкая, стройная фигурка в бьющейся, трепещущей белоснежной рубахе, черных, заправленных в высокие лаковые сапоги, штанах и с необыкновенно синими глазами. |
|
|
|
|
7
|
Кэртиана / Таверна "Золотая Шпора" / Re: Анекдоты по КНК - XIII
|
было: 07 сентября 2007 года, 21:04:58
|
Небольшой жутко извращенный анекдотик от меня ^.^ Идею подсказала Горди
Ричард Окделл в ужасе врывается в кабинет графа Штанцлера и падает на колени:
- Эр Август! Помогите, эр Август! Мне кажется, что я... Рокэ Алва!
- Ох ты Господи... – граф в ужасе отшатывается, но потом берет себя в руки и задумчиво хмурится. – Ну, ну, Ричард, успокойтесь, – он прихлопывает взволнованного юношу по руке, - я знаю, как вам помочь. Пожалуй, поступим так...
Тем же вечером. Багерлее. Два изумленных солдата, испуганный, но смиренный Ричард Окделл, твердый взгляд эра Августа. Один солдат в растерянности переспрашивает:
- Г-граф... мы правильно поняли?..
- Да. – Величественно кивает Штанцлер. – Проследите за тем, чтобы эту ночь дорогой Ричард провел в одной комнате с Алвой. Думаю, тогда он поймет, что к чему, и перестанет видеть эти странные сны...
Огромная дверь со зловещим скрипом открывается, обреченного юношу вводят внутрь. Всю ночь из камеры слышаться жуткие стоны и страшные крики, солдаты у двери мечутся, но и войти боятся и нарушить приказ не осмеливаются, вот и ждут с опаской, что же произойдет. Наконец наступает долгожданное утро. Из камеры вываливается взлохмаченный, но подозрительно счастливый Ричард. Эр Август благосклонно кивает робкой улыбке:
- Ну что, мой дорогой, вы осознали, что не можете являться пленным убийцей и предателем крови?
- Да, эр Август, - кивает счастливый молодой человек, - теперь я твердо уверен в том, что я – не Рокэ Алва.
- Ну вот и слав...
- Теперь я точно знаю, что я – Катарина Ариго! |
|
|
|
|
8
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Весь фанарт по КНК - IV
|
было: 30 августа 2007 года, 22:37:00
|
| Ой, мумия... O.o Но это действительно ПМ! Можно небольшое пояснение? Мне на днях приснился странный сон, о том, как ПМ получил свою силу. В нем он развернул небольшой клочок смятого листка, который боги кинули ему в насмешку, и таким образом обрел свое могущество )) Это ужасный глюк, я знаю *^_^* Но мумия! T_T Не хотелось бы, чтобы все видели это так... >< |
|
|
|
|
10
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Попытка обвинения.
|
было: 20 августа 2007 года, 15:02:31
|
Но я не могу его терпеть, и буду писать про это снова и снова Во-первых, потому что мне очень нравится эта тема, а, во-вторых, потому что Ричарда я ненавижу
Кстати, вот тут можно посмотреть небольшое дополнение к первой части
http://www.diary.ru/~mudstork/?comments&postid=33973903
Моими самыми любимыми героями, не считая, разумеется, ПМ, являются Луиза и Сильвестр, так что писать это было легко и весело ) |
|
|
|
|
12
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Попытка обвинения.
|
было: 12 августа 2007 года, 04:42:12
|
Более того!
Как отметил похолодевший, испуганно сжавшийся юноша, там... там - в безмятежном море бесчисленных складок и вызывающих горах пухлых подушек – кто-то... имел наглость предаваться самому непростительному из всех занятий, что юный герцог видывал в своей короткой, но поучительной жизни! Кто-то имел наглость... спать! Мягко развалившись в сонных безднах, кто-то... Черные кудри вальяжно пенились, разметавшись в богатых складках, тонкие пальцы слегка подрагивали, почему-то, но... Действительно, да представьте же степень охватившего юного противника беззакония и льстивой подлости нехорошего изумленья, когда он понял, кто осмелился являться столь ужасающим примером абсолютного равнодушия! И это в пять (да, да, в настоящем приказе указывалось шесть, но, право, Ричард решил не размениваться на эдакие мелочи...) часов утра! Когда все уже работают, когда... верные люди не смыкают глаз, а ведь только-только вчера Дик получил сообщение от кансилльера о том, что маршал за полночь вернулся из изнуряющего, тяжелейшего похода на север, и... что же?! Никакого снисхожденья к верным и подданным! Да как только...
Юноша едва не задохнулся от возмущенья. Все уже давно на ногах, и он не смыкает глаз, дожидаясь своего бесчувственного, деструктивного «господина», чтобы наконец-то покончить с сим венцом кровопийческого приюта, а тот, оказывается, был на войне?! И только, скажите же, из-за такой жалкой глупости, не смог сразу принять тщательно подготовленный вызов?! Неужели он думает, что его это оправдывает, всего-то сто тысяч вражеских тысяч на каких-то наших - три, чего в этом особенного?! Нет, Дик мог сказать со всей уверенностью, что на свете не было человека более гадкого и убийственно омерзительного, чем эго монсеньер!
«Да он хоть знает, как долго я готовился, как днями и ночами не смыкал глаз эр Август, пытаясь придумать план, пытаясь наконец-таки объяснить мне всю важность нашей затеи, да как только он может...»
Юный оруженосец вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. Еще бы – никогда не приходилось за раз переживать столько потрясений, ах, сколько же раз, должно быть, эта жестокая жизнь с кровью распахивала его глаза на все творящиеся дерзости и гнусности, кои он сам и поклялся уничтожить! И... Герцог мужественно вздернул голову – пусть видят, что он нисколько не сражен, не согнут обвалившимися на хрупкие юношеские плечи бедами, что он нисколько не устал сражаться с лицемерием и террором, и он!.. И он никогда не свернет со своего пути, никогда не позволит таким жестоким, искупавшимся в крови людям, как эр Рокэ, действовать, так, как они полагают себе нужным!
Так что... Из мысленного созерцанья пламенных побед нашего юного героя выдернул (не сказать б – вырвал, ах, монсеньер все-таки чудовище!) тихий вздох и... плавное шевеленье... Т-там, в кровати...
Ричард буквально пророс к полу от ужаса и уже начал, было, затравленно отступать, но...
А там... мягко слетела на пол полоска персикового шелка... Что-то неторопливо провернулось, всколыхнуло гладкие подушки, и... Ричард поперхнулся вздохом, от страху едва ль не зажмурившись и не ринувшись приседать на корточки. По белоснежным простыням вяло скользнула тонкая рука (рука предателя, убийцы отца!), заиграли острые лопатки, по которым поползла ленивая ткань, мягко скользнув по крутому изгибу бедра, и... самый жуткий враг всех Людей Чести мягко перевернулся на бок, повернувшись к остолбеневшему от ужаса оруженосцу – страшно подумать, какая дерзость, вот, за что уже следует надавать пощечин! – спиной да зарывшись носом в подушки.
Юный герцог едва не взвыл от столь ужасающего пренебрежения. Спиной! К тому, кто... верно служит, кто верно таскает тяжеленные подносы, верно боится и никогда не задумает и слова против, вот к такому отважному и великому человеку... Спиной?! К-к-как можно?!
Храбрый спаситель отчизны начал заикаться от унижения.
«Нет! Этого было просто категорически невозможно снести! И эр август бы не снес, и отец, если бы был жив - тоже! Но... отец мертв, и все из-за этого мерзавца, из-за этого жуткого чудовища без сердца и слез, все из-за... Все! Это конец! Все решится здесь и сейчас, и...»
И наш гениальный герой, решительно скривив губы и ринувшись вперед, торжественно воздел поднос, готовя обличительную отповедь, но... Но тут на пути ему под ноги неожиданно подвернулся пуфик, за что над драгоценный защитник человечества тоже успел всласть изругать омерзительного кэналлийца (а кто, скажите же мне на милость, вообще будет ставить в комнатах вещи, да не просто ставить, а оставлять в столь стратегически важных для ходьбы местах?!), и... Дик, не ожидавший от подлой вещицы (о, впрочем, вот уж это-то было как раз понятно – в доме подлеца все должно быть гадким до невозможности!) столь ужасающего вероломства и потрясающей душу мстительности, чудом удержался на ногах, а вот поднос...
- Юноша... – молодой человек едва не рухнул, не успев отдышаться, но заслышав знакомый баритон. – Вы толчетесь здесь уже добрых пол часа и по-прежнему ни к чему не пришли. Явились убивать - так убивайте, но, позвольте совет, ежели не возражаете. – Ричард, трясясь от паники, но, мужественно силясь взять себя в руки, развернулся, в священном ужасе покосившись через плечо.
Гадкий, омерзительно усмехающийся эр, сидя на кровати и держа на ладони злосчастный поднос, с коего – вот вероломство любимчиков Леворукого! – не пролилось не капли, неторопливо принял в ладони чашку шадди и, пригубив, свысока отметил:
- Слишком много корицы, м... и не сказать бы, что то идет букету на пользу, но... Юноша...
А он ничуть не удивился, с должной великому герою тонкостью отметил про себя герцог Окделл, принимаясь трястись от злости с эдакой несправедливой ловкости. Лишь сказал, что знал, что Дик был тут, но это же... Молодой человек презрительно сощурился. Как это подло – все знать наперед! В этом есть что-то зловещее, вот, за что милейший эр Август склонен считать эра Рокэ наибольшим из зол. Да... Ричард согласно склонил голову, отдаваясь во власть трепетной злости.
Этого он эру не простит никогда! Но... Молодой человек едва не подскочил, припомнив, за чем же он сюда явился, уж точно не слышать мерзкие нравоучения гадкого предателя и лжеца, самой верной шестерки Леворукого! Но... Он, торопливо прокрутив в голове свои мысли (тому, верно, способствовало то, что наш герой отличался не только редкостным не многословием, но и еще и поразительностью кротостью измышлений), даже прихлопнул ладонью по колену – точно! Именно! Нужна причина...
Взгляд юного скитальца панически заметался по комнате (ах, мерзкий эр, опять ухмыляется, но на этот-то раз почему?!), монсеньер сейчас скажет ему выйди вон, а он еще не нашел причину, причину, причину...
- Так вот, юноша. Передайте Хуану, что я не доволен. – Причина, причина, да что же это, причина... - Впрочем, это не важно, а вот ваше поражающее воображение появление тут способствует некоторым восхитительным открытиям. – Причина! - Как поживает наш дорогой Штанцлер? Но, полагаю, мне абсолютно все равно... Так что, пожалуй, вы мне больше не нужны. – Да причина же... – Можете ступать...
- Ваза! – каркнул Дик, от ужаса хватив первое, что пришло ему в голову и для верности прихватив с тумбочки небольшую хрустальную вещицу. – Она! – юный защитник тряхнул хрупким стеклышком и мужественно вперил обличительный взор в своего монсеньера.
- Хм? – гадкий предатель и тут ни чуточки не изумился, лишь вновь потянулся за чашкой. – Вы неподражаемы, Окделл, но здесь я вынужден с вами согласиться. Это действительно ваза, как не печально вам это слышать. Я знаю, вы поражены сим открытием, думаю, вам придется нелегко принять...
- Нет! В-вы не поняли! – мотнул головой юный освободитель и... решительно кинулся в бой: – Эта ваза... имеет крайне дурной цвет! Этим Вы нанесли мне страшное оскорбленье, моему чувству прекрасного, и... я... вызываю Вас! Герцог, теперь у Вас нет иного пути, кроме как согласиться!
Продолжение следует |
|
|
|
|
13
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Re: Попытка обвинения.
|
было: 12 августа 2007 года, 04:41:20
|
Но... нужно было решаться. Впрочем, милейший Ричард, промокнув по очереди обе ладони и чудом не расплескав богоданный шадди, никогда не имел чести быть знакомым со столь строптивой, но нежной дамой по имени «деликатность», а потому, напомнив себе о значительности предприятия и вогрузив на душу обещанье «ни за что не оплошать», глубоко вздохнул для храбрости (что не говори, а эр Рокэ был еще и удивительно мерзок тем, что заставлял несчастного паренька едва ль не падать – признаемся честно - со страху!) и протиснулся вперед.
«У, гадкий эр! – огибая тонкую дверцу, думал юный освободитель. – Зачем было делать спальню в таком глупом месте, как будто в доме мало комнат! Клянусь, он сделал это специально для того, чтобы осложнить мне и слугам жизнь! А тут еще один коридор... Воистину, этот человек ужаснее всех, кого я знал! Вот за это я тоже его презираю! Эр устал от жизни и правильно, потому что такая жизнь хуже смерти - непредсказуемость и всеведущие! Как же гадко по отношению к другим быть таким мудрым...»
И, приободрившись таким образом и позволив себе некоторую слабость в виде тишайшего поминания Леворукого («да, матушка и священник бы не ободрили такого богохульства, но, думаю, в здесь, в самом сердце Заката, столь примечательный гость оказался бы к самому месту!»), юный герой торжественно вступил в таинственные дебри истинного ужаса. Право, дебри слегка разочаровали нашего охотника за приключеньями – всего-то одна крошечная дверца – но и в сем милый Ричард с честью проклял заклятого врага справедливости и, торопливо переставив поднос с одной ладони на другую, быстро вошел, боясь раздумать.
А то, что открылось его глазам, потрясало свой вопиющей дерзостью!
Во-первых, следовало сказать, что все в этом жутком месте противоречило законам Создателя и являлось оскорбительным любому уважающему себя Человеку Чести, свято блюдущему законы высшей Благостности! Взять хотя бы огромное распахнутое окно и тончайшие занавески! Кто же, вопрошал пораженный юноша, скажите же мне на милость, будет вешать такие занавески (лучший батист!) туда, где приличнее было бы сокрыться и ни в коем случае не давать намека на жизнь?! Как можно! Все мы боимся нападений, мы содрогаемся от слухов о поступи Зверя, а этот ужасающий, рискующий здоровьем верных ему людей человек позволяет себе так легкомысленно открывать окна, да еще и нараспашку, чтобы... Юноша огляделся, трепеща от унижения. Да, все верно! В огромной просторной зале игриво блистало ослепительное солнце, играл прозрачный ветер, было крайне свежо и... удивительно легко дышалось, но... но все же это было просто возмутительно, вот почему Ричард Окделл даже замер на месте от ярости, так и застыв в проходе с подносом в руках.
И к тому же... не один уважающий личную доблесть Человек Чести (ах, неужто же благородный Килеан бы унизился до подобного распутства?!) не стал бы ставить в свою личную спальне одну лишь тумбочку, небольшой секретер, крошечный пуфик и... такую огромную кровать! Да к тому же... Забрасывать ее таким количеством подушек не подобает настоящему джентльмену, а эти тонкие одеяла, и... что же это... шелк?! А-ааах!!! Как это низко, как это возмутительно, как... пошло, столь низменно указывать на свои омерзительные предпочтенья, принадлежность коих не вызывала ни малейших сомнений у вспыхнувшего от одуряющего гнева юноши. Настоящий мужчина не будет заворачиваться в такую скользкую ткань, подобно деве-соблазнительнице, подобно... какой-то гадкой куртизанке! Хотя Марианне бы шелк пошел, но... Но! Дик решительно помотал головой. Что-то не о том он думает, и... и вообще!
Это просто кощунственно – использовать такие краски, такие ткани, такие... Его вниманье неожиданно отвлек знакомый скрип и... сердце несчастного радетеля покоя родины перевернулось в груди. А от мысли, что пришла ему в голову, юный Ричард и вовсе едва ль не лишился своего железного самообладания (Повелитель не в праве подскакивать, як вспугнутая ментором девица!) и не закричал.
Т-там, в... в кр-ро-ов-вати... там... кто-то был! |
|
|
|
|
14
|
Кэртиана / От Диамни до Барботты / Попытка обвинения.
|
было: 12 августа 2007 года, 04:38:57
|
Попытка обвинения.
«...С этой мыслью я прихожу в полнейшую уверенность в том, что эр Рокэ все-таки мерзавец. Грязный, грязный, грязный мерзавец! Он меня совершенно не ценит. Не ценит ничего, что я делаю! А я так стараюсь! Так стараюсь быть послушным учеником эра Августа, так стараюсь с трепетом хранить сокровенные истины Людей Чести, что сей достойный, несчастный человек раз за разом пытается протолкнуть чрез толщи непрятия и равнодушия. Но все без толку! Ему на меня плевать, совершеннейшим образом плевать, и точка! А еще этот приказ... Я оруженосец, а не верная собачка! Правильно говорит Катари, я не долен уподобляться банальнейшему пажу, я имею право на Честь и Гордость, я имею право сказать «нет», когда мне того хочется, и каким, собственно, именно образом, скажите мне, эр заставит меня выполнять, то, что я делать категорически отказываюсь...»
Юный Ричард Окделл поежился, приказав себе выкинуть из головы провокационные вопросы с крайне оскорбительными логическими выводами, и, подхватив поднос и торопливо встряхнувшись, быстро зашагал по коридору. Глубоко вздохнув пару раз, сей милейший молодой человек торопливо переставил на подносе чашки, придержав оный подбородком, и с видом смертельно опротивевшей муки постучался в двери мерзкого эра, повелевшего подать крепчайший шадди в кабинет ровно в шесть часов утра. То, что шадди велелось подать Хуану, а милейший Ричард о том и не должен был узнать, разумеется, даже не оговаривалось, но юноша, решительно отвоевав у почтительного слуги столь сокровенное обязательство, а именно – пробудку самого Монсеньера, торжественно поклялся себе уж на этот-то раз ни в чем не уступить мерзейшему супостату и не позволить проигнорировать свой вызов.
«Да, я обязательно заставлю его принять бой! - отчаянно кусал губы молодой человек, притоптывая с ноги на ногу. – И на этот раз я не позволю меня запутать! А то: «Юноша, вот когда научитесь драться...», «Юноша, не частите...», «Юноша, ваша дерзость просто смешна...»! Я навяжу ему вызов! Так сказал эр Август, это катастрофически необходимо для блага всей Талигойи, и пусть он только посмеет на сей раз отвертеться, указав на мою личную безопасность али скучливое обязательство, коим ему все это представляется! Только вот...»
Внезапно в голове (да, да, как не это не поразительно, но современники продолжали утверждать, что в ту пору у юного Окделла действительно имел место быть сей потрясающий воображение изыск, коим, к слову его омерзительного эра, не были обременены многие достойнейшие из достойнейший умов славного города!) милейшего юноши возникла абсолютно не свойственная столь углубленному в беды отечества «молодому бойцу» мысль. Ее поразительные свойства заключались в том, что вышеуказанная мысль представлялась нам весьма трезвой, в чем все, не понаслышке знавшие об поражающей исключительности умственных достижений юного герцога Надора, искренне изумлялись:
«Вот только... Будет ли это так просто? Он ведь никогда не соглашается со мной драться! Что может задеть эра так, чтобы он сочтет то достаточно оскорбительным для... Может, попробовать запятнать его родовую Честь? Не-ет... – юноша покачал головой, горестно поникнув, - Как-то то сомнительно, что столь распространенный довод... И ведь обязательно найдется с тысячу противоречий, коими все и оправдается... Я оправдаюсь, эр Рокэ никогда не станет оправдываться, но что же делать, что делать, что делать?! Так... Будем действовать согласно обстоятельствам. Вот, что подвернется, на том и закрепимся. Нужно просто... как говорил эр Август? А, «проявить сообразительность»! Н-но нет, кажется... – Ричард задумчиво нахмурился. – Это он, кажется, говорил не мне, или, как сказал, так почему-то велел тут же выкинуть из головы, но... все же, все же! – юноша бы прихлопнул себя по ладони, ежели б не мерзкий поднос. – Я знаю, что буду делать. Верно отметил эр Август – «найди себе причину и иди к ней». Теперь все ясно, дело за малым, - причина... Ну что ж... Ах, как это мерзко – заставлять человека ждать с тяжелым подносом, обременять его мыслями о собственном бессилии, как... это низко, как не достойно – не думать о других, вот я еще помяну это эру Августу, уж он-то меня обязательно поймет...»
И, окончательно разыгравшись и уверившись в печальной неотвратимости героического замысла, юный герцог Окделл с миной крайнего ко всему отвращенья, провернул ручку и, пятясь, что б не повалить на пол чашки, ступил в туманные дебри возмутительного «лежбища хаоса и разврата».
В злокозненном кабинете было сумрачно и прохладно, за тяжелой портьерой курлыкали летние голубки, три тончайших солнечных лучика загадочно поблескивали на огромном щите, пробивались в шерстинках кабаньей головы и сверкали плеском бликов в забытой у камина бутылке... Кабинет был оскорбительно пуст. Что?! Юноша едва не уронил поднос от обиды.
«Как?! Неужели... вся затея провалилась?! А что теперь я скажу эру Августу, что так отчаянно, невосполнимо скорбит по всем провалившимся попыткам уничтожить-таки проклятье Талигойи?! Нет! Невозможно представить, как расстроиться сей достойный, бедный человек, возлагавший на единственного сына (то есть, меня) героически почившего герцога Эгмонта такие надежды! Несбывшиеся надежды. Ах... Это вполне в духе мерзкого эра Рокэ – разбивать чужие чаянья! Он смеется, щеголяя сапогами по осколкам раскрошившихся сердец! Ах, моя милая Катари, твои фарфоровые крылья так же преломились в руках сего жестоко человека? А... человека ли?! Да может ли человек быть так жесток?! Какой же он ужасный, ужасающе бесчувственный, это все его вина...»
Юноше пришлось закусить губы, чтобы не расплакаться от обиды и разочарования (мерзкий эр Рокэ, да Вы хоть знаете, как сложно было уговорить Хуана...) и неизвестно, чем бы обернулась сия воистину праведная попытка законной дуэли, ежели б в этот миг... Молодой человек вздрогнул и развернулся.
Ежели б в этот миг откуда-то из-за камина не послышался таинственный скрип и мягкий вздох.
Сердце нечастного герцога, имевшего гербом неуязвимого вепря, подскочило из пяток к затылку и забилось под самым языком. Медленно ступая и не переставая мысленно костерить непредсказуемого монсеньера во все корки, юноша тихонечко обогнул кресло и, ловко выстраивая подносом баланс, протиснулся к каминной полке, загроможденной подсвечниками и бокалами. И представьте же себе его изумленье (едва ль не обоснованное, впрочем), когда там, парой шагов от стола и двумя – от рельефной каминной кладки, он увидел тонкую дверную щель тайного прохода! Вот уж точно, прав эр Август – глубины жуткого мрака!
Должно быть... Ричард сглотнул и подобрался. Это и есть загадочная опочивальня самого Ворона!
Да, да, думаю, было бы вполне логично выдвинуть столь смелую догадку, особливо, поминая тот факт, что добросовестный Хуан, имея свое понятия о ходе мыслей небезызвестного Ричарда, с утомленной тщательностью расписал построенье личных апартаментов обожаемого «соберано» и не забыл намекнуть, что по утрам тот бывает особенно осторожен и частенько запирается на замок. А потому лучше провернуть пару латунных кинжалов, чтобы поскорее попасть в сопряженную с личным кабинетом малую спальню его светлости, замечал прозорливый слуга, да только у юноши, переволновавшегося значительностью возложенной на него кансилльером (!) миссии, все попросту вылетело из головы! В том числе и предостереженье о тонком чутье монсеньера. |
|
|
|
|
|
