 Показать ответы
|
|
Страницы: [1]
|
|
1
|
Клуб любителей всяческих искусств. / Наша проза / Зверь, неотступно глядящий в море...
|
было: 25 мая 2007 года, 18:20:55
|
Зверь, неотступно глядящий в море,
Это Судак, судацкая гавань,
Крепость летучая — отблеск истории,
Воды закатные, красно-кровавы
И золотисты, и нежно-жемчужны,
Быстро меняющимся расплавом
Переливаются так безудержно,
Прикосновение теплой ладони,
Вечером — теплой, а в полдень — прохладной,
В сердце, открытое настежь, уронит
Небо бескрайнее, небо закатное,
Мыс МеганОм, а справа — неистово
Словно из моря ждущего счастье,
Зверя неведомо таинственного,
Немо лежащего с замкнутой пастью.
Я поведу тебя к теплым ступеням,
Крепость над нами уйдет в поднебесье,
Ягод шелковичных быстрое тление
Шаг наш отметит на каменной лестнице.
Персик, миндаль перекрученый, слива,
Пылью покрытые листья черешен
Нас переулком проводят к заливу,
И я увижу — и стану безгрешен! —
Море волшебное до горизонта,
Музыку цвета, плывущие звоны,
Красок безумнейших звучные ноты,
И я замру, словно зверь потрясенный,
В сердце сольется, застенчиво споря,
Нота печальная с нотой счастливой,
Буду молить предзакатное море
И его красочные переливы:
Дай мне, безумному, каплю надежды,
Вечности даль освети на мгновенье,
Дай уберечь взлет возвышенный между
Всеми соблазнами бурных хотений,
Убереги от постыдных оваций,
Зависти, блеском пустым ослепленной...
Помнишь, любимая, запах акаций,
Необычайно красивых акаций,
Вдоль парапета мы шли отрешенно,
За руки взявшись, как добрые дети,
Нежное море глядело влюбленно
Прямо в лицо нам, и не было смерти,
С пристани шли мы к рядам кипарисным,
Длилась мечта, и плечом бархатистым
Так незаметно, чуть слышно касаясь,
Словно молитвой моей продолжаясь,
Ты мне вливала прохладную ясность,
Хрупкую веру в мою ненапрасность,
Творческих взлетов и счастье и муки
Многим, бегущим меня, были чужды,
Ты лишь одна, кому жизненно нужны,
Неоспоримы — без лени и скуки —
Я и со всем моим творчеством вместе...
Шли, шли и встали в излюбленном месте:
Слева — мужское лицо с бородою,
С носом, с глазами плывет над водою,
Справа — пронизанный грустью щемящей,
Вечный, как смерть, и бессмертный, как счастье,
Страж и хранитель, таинственной властью,
Зверь, неотступно в море глядящий.
|
|
|
|
|
3
|
Клуб любителей всяческих искусств. / Наша проза / Из грязи растет драгоценная роза... (стихи)
|
было: 24 мая 2007 года, 15:13:23
|
Из грязи растет драгоценная роза...
Из грязи растет драгоценная роза,
Из грязи бродильной, из кучи навоза,
А в чистом сосуде — лишь слабые тени
Цветущих загадок из мира растений.
Так что же со мной?
Я, чистюля брезгливый,
Живущий одним сумасшедшим порывом,
Смогу ли принять эту почву и корни
Того, что прекрасно и нерукотворно?
Иль, в розу влюбленный легко и умильно,
Сорву, унесу в свой застенок стерильный,
Отрезав от почвы с корнями и тленом,
Одни лепестки, что увянут мгновенно.
Так как же нам быть? Мы — чистюли и снобы,
И любим, прекрасное, вечное чтобы
Не ранило взгляд и не пахло ни пОтом,
Ни слух не тревожило глупой икотой.
Ах, бедные люди, в пространстве, над миром,
Уносимся мыслью вослед за кумиром,
И плотные тени земного обличья
Нам кажутся выдумкой и неприличьем.
Все беды — внутри меня...
Все беды — внутри меня...
Все счастье внутри меня
И горе внутри меня,
И разум внутри меня,
И дикость внутри меня.
Внутри меня Вселенная
Космических желаний,
Нетленная Вселенная
Моих переживаний.
Летаю в небе голубом,
Живую синь любя,
И в бездну, в ад, покорным лбом
Стремлюсь внутри себя.
Мечту мне солнце золотит
Внутри меня, как день.
И там же черной мглой дымит
Предательство и лень.
Покоя не ищи извне,
Внутри тебя покой.
С безумьем жить... и жить во сне...
И можешь жить с тоской.
Добро и зло, и злой укор,
И песня соловья...
Палач и плаха, и топор —
Всё ты. И ты — судья.
Ф.Сологубу
Навалилась черная тоска,
Ни вздохнуть, ни разогнуться.
От любого пустяка —
В чайной ложке захлебнуться.
Словно все померкло вдруг,
Вся земная жизнь погасла.
Я один, и мой недуг,
Преисподней заслан.
Скрытый враг неумолим,
Жадно мозг и сердце гложет.
Он во мне, и сладить с ним
Вряд ли кто поможет.
Я один. И пустота.
Всё. Всё. Всё померкло.
Неживая красота.
И пустое зеркало.
Тесный круг немых клещей.
Полотно чудес погасло...
Но улыбку до ушей
Я растягиваю назло.
Никому от злой беды
Не уйти в движеньи косном...
Но зато как пленительны вёсны,
Как прохладны объятья воды.
ЛИВЕНЬ
Гремящее небо обрушилось вниз
И морем стоструйным полощет земное.
Сквозь мутные стекла смотрели мы двое
На мрачную тучу и сказочный свист.
Поплыли деревья, дома за окном,
Растаяли скользкой водицей,
Слепящими вспышками брызжущий гром
Хлестал по глазам и по лицам.
ЗАКАТ В ЗАБАЙКАЛЬЕ
Золотистые рыбки в небе купались;
Проплывали кровавые зубры.
Львы лиловые распластались —
Их дракон поглотил беззубый.
Все темней и печальней пляска
Странных образов. В блике алом
Предпоследняя, слабая ласка.
...Небо гаснет ― и в сопки упало.
УТОПЛЕННИК
Река плывет, собой любуясь,
Искрится, небо поглотив.
Кого любовно поцелует,
Кого утопит, полюбив.
На берегу ― толпа вся в шуме.
Они все рады ― день чудесен.
Не страшно, если кто-то умер:
И без него мир очень тесен.
«Утоп Максим,
Ну, и черт с ним!..»
Кричат, что пьяный утонул.
Толпа стоит, судачит, веселится:
«Зачем кричать напрасно караул?
Быть может, «мертвый» побежал опохмелиться».
Кругом ― смеются. Очень весело.
И вместе с ними я смеялся.
Но тьма настала, день измялся,
И ночь луну на небе свесила.
Березка съежилась прохладой.
Как бархат темный, ― речка вьется.
Ну, а вода ― чему-то рада,
Переливается, смеется,
Сверкает звездными огнями,
Лениво нежится без солнца,
Плывет-плывет меж берегами
И гладью чистою своей
Спокойно дышит без людей.
А что мертвец в ней ― то не «люди»,
Он никому мешать не будет.
|
|
|
|
|
4
|
Клуб любителей всяческих искусств. / Наша проза / ЛЮБОВЬ
|
было: 24 мая 2007 года, 14:55:25
|
Роман в одной части с эпилогом
(Подражание современным советским произведениям)
Мы любили друг друга крепко и страстно, как древние Ромео и Джульетта. Я — слесарь, и моя Маруся-милашка, крановщица, работали на металлургическом заводе. Мы такая пара, что когда мы бегали по заводу, занимаясь активно-массовой работой, все нами любовались.
Я так любил мою Марусю, что мог два часа подряд держать ее на руках и целовать в самые губы. Мы так любили друг друга, что могли (преимущественно в праздники) два дня подряд валяться в кровати, доказывая один другому свою любовь. Валялись мы по большей части на квартире у Маруси... Правда, мы были еще не женаты. Но это легко было исправить.
Только одно обстоятельство омрачало мое полное счастье. Как я ни изворачивался, лежа по два дня у Маруси в кровати, у нее не было детей. Во всяком случае, это была не моя вина, так как я старался на совесть. Когда я с раздражением заявлял ей об этом, она садилась на кровати, гладила своими руками свои белоснежные ляжки, взвешивала на своих руках свои полные прекрасные груди, мило улыбалась и целовала меня в нос. Никто не устоял бы против ее чар. И я, забывая раздражение, с новой энергией отдавался любви...
Все шло хорошо около четырех лет. И вот однажды, первый раз за все эти годы, у нас с Марусей произошло разногласие. Наше разногласие сводилось к несогласию в одном производственном вопросе: она говорила, что для большей экономии нужно применить один метод, а я говорил — другой. У нас произошел с ней крупный разговор, вследствие которого она, видно, разочаровалась и охладела ко мне. И «надо же беде случиться» — подвернулся тут под руку вальцовщик Васька, подлый человек американского происхождения, который втерся в советские подданные. Он поддержал Марусю в ее мнении, и с тех пор, как я к ней ни приду, ее все не было дома. Я днями и ночами бродил возле ее места жительства и грезил наяву. Я страстно желал прижать ее губы к моим губам, ее грудь к моей груди, ее руки сплести с моими руками, ее ноги... Но это, впрочем, уже деталь.
Однажды я все-таки ворвался к ней, когда «ее не было дома», и застал ее в объятиях подлого Васьки — оба были раздеты догола!..
— Ах ты, сука! — крикнул я Марусе, страшно вращая глазами. — Сегодня с одним, а завтра с другим? Да?!!
Я схватил Ваську за... одно место и, подтащив к порогу, вытолкнул за дверь. Следом за ним я послал его вещи.
Но тут, откуда ни возьмись, появился комсорг Коля.
— Какое ты имеешь право вмешиваться в личную жизнь людей? — крикнул он мне.
Я тоже крикнул ему, что он подлец и что он сам вмешивается в личную жизнь людей. Что я давно наблюдаю за его развратными кренделями вокруг Маруси. Затем я дал ему в зубы и вытолкнул за дверь. Я запер дверь, и у нас с Марусей произошло объяснение... насчет того злосчастного производственного вопроса; объяснение закончилось полупомилованием.
Мой поступок с Колей имел потрясающий успех. На следующий день меня основательно трясли на общем комсомольском собрании.
После выступления Васьки, полного низости и вероломства, я, наблюдая за Марусей, понял, что Васька мне теперь не страшен. Маруся сидела с широко распахнутыми глазами и с ужасом взирала на все происходящее.
Одним словом, все пошло как нельзя лучше: по комсомольской линии я получил выговор, но с Марусей у меня дела наладились. После собрания у нас с Марусей произошел еще один разговор... о проблемах коммунизма и о целинно-залежных землях, после которого между нами наступило полное примирение.
...Я теперь вполне счастлив. Я до того наловчился изворачиваться, что за два года мы с моей Марусей-милашкой произвели на свет четверых детей — все мальчики. Два старших близнецы, а два младших — один за другим. Особенно забавен самый последний. Он то и дело обделывает мне штаны. Вот и сейчас он (какой озорник!) ползет на эти страницы, чтобы крикнуть с них:
— Не верьте всему этому. Это все неправда. Не было ни папы-слесаря, ни мамы — Маруси-милашки, ни моих трех старших братьев, ни штанов и ни меня самого... Адью.
|
|
|
|
|
5
|
Клуб любителей всяческих искусств. / Наша проза / СКРИПКА
|
было: 23 мая 2007 года, 22:27:05
|
Маленький Ленька мечтал о скрипке. О, как ему хотелось иметь эту чудесную штуковину, которая скрывает в себе такие изумительные звуки! То холодное прикосновение металла, то золотистый, мягкий луч солнца, или вдруг тонкий свет ночной звездочки, колющей прямо в сердце.
Ленька мог часами сидеть в дальнем конце сада и, наблюдая за какой-нибудь стрекозой, сживаться с очаровательной мелодией, которая прилетала с каждого цветочка, с каждой веточки. Эти таинственные мелодии он выдумывал сам, и сам слушал, как они переливаются в его сознании, словно золотое море пшеницы.
Еще он любил шутливый луч солнца, пробивающийся в темную комнату сквозь щель в ставнях. Теплая музыка обволакивала его с головой, и он погружался в легкую, приятную дрему с головокружительными мечтами и приключениями.
Но редко Ленька слышал настоящую скрипку, приходилось удовлетвориться вымышленной.
Он все время ждал, чтобы случилось чудо. И вот однажды ночью чудо случилось.
Где-то далеко шли бои, люди защищали свою землю.
Ленька спал, и ему ничего не снилось ― ни бои, ни люди.
Вдруг он проснулся. В соседней комнате были отец и мама. Но они были не одни, к ним пришел еще кто-то. Слышались радостные голоса, торопливые шаги. Потом что-то открыли с легким стуком и…
Ленька не знал, спит он или это все на самом деле.
Заиграла скрипка ― не вымышленная, а настоящая. Самая настоящая скрипка!
Ленька затаил дыхание. Нет, не может быть. Счастье очень хрупко и непродолжительно. Сейчас музыка прекратится, а он проснется, снова обманутый и одинокий.
Скрипка действительно замерла, печально вздохнув напоследок.
Дверь тихо открылась, пропустив в Ленькину комнату коридор света и маму.
― Ты не спишь, маленький? А у нас радость. Володя в отпуск с фронта приехал.
Ленька даже не обрадовался, хотя часто скучал по брату. Ему было грустно.
― Проснулся? ― спросили в соседней комнате.
― Не ходи туда, ― произнес голос отца. ― Завтра увидишь его.
― Ничего, еще успеет выспаться. Я хочу на него посмотреть, ― в дверях появился Володя; в одной руке он держал смычок, в другой скрипку. ― Смотри, Лешка, что я тебе привез...
― Скрипка!.. Как я тебя люблю, Володя! ― воскликнул Ленька и от радости запрыгал в своей кроватке. ― Дай, я попробую.
Он осторожно взял скрипку и начал водить по ней смычком. Это было намного хуже тех мелодий, что Ленька слышал в саду или у себя в комнате. Но он был в восторге. Эти резкие звуки были прекраснее всего на свете. Ничто не могло сравниться с ними, даже его мечты.
― Она будет моей? ― спросил он и, получив утвердительным ответ, позволил укрыть себя одеялом.
― Спокойной ночи, Лешка. До завтра.
― Спокойной ночи, ― ответил он.
Ленька засыпал. Ему снилась ласковая мелодия, которая то кружилась вихрем, то текла полноводной рекой. Потом проплыл по воздуху хрустальный дворец, весь в огнях, словно сказочный воздушный замок.
Ленька ровно дышал сквозь улыбающиеся губы и крепко прижимал к груди свою долгожданную подругу.
А где-то далеко шла война, и стреляли пушки. Но будущий музыкант лишь счастливо чмокал губами во сне.
|
|
|
|
|
6
|
Клуб любителей всяческих искусств. / Наша проза / Я МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА
|
было: 23 мая 2007 года, 22:01:47
|
Я маленькая девочка лет восьми или девяти. Я играю с папой и смеюсь весело, заливаюсь. Радостно, очень радостно. Папа мой самый любимый и веселый и добрый, лучше всех!
Мимо выбегают из школы мальчики и девочки моего возраста. Закончились занятия. Никто на меня не смотрит, будто я часть дерева, под которым стоит скамейка, или куст олеандра, или розовая клумба. Я нарочно села на скамейку возле школьных ворот. Сижу и жду одного мальчика.
Он и не замечает меня. А я гляжу во все глаза — смотреть на него для меня наслаждение. Стройненький, худенький. Черноволосый. В бежевой или сиреневой футболке навыпуск. В сандалиях на босу ногу.
Вот они выбежали толпой, а вот и он. Пробегает мимо меня со всеми другими. Оставили меня одну — в их компании мне нет места, у них свое веселье.
Я гляжу на черноволосого, впитываю каждый жест его, шевеление каждого чувства на лице. Ах, как я хотела бы обняться с ним!..
«Доченька. Любонька. Не надо грустить. Снова стань веселой и радостной», — это мой папа, только он так всегда называет меня: доченька, Любонька.
И на девочек я смотрю, как они одеваются, как ведут себя. Очень непривычно — свободно, без стеснения, наравне с мальчиками. Иногда девочки даже больше задиристы и озорны. А уж звонкоголосье и размахивание руками — все горазды, полное равенство.
Всегда в это время сижу здесь. Каждый день в этот час прихожу заранее и сажусь на скамейку под дерево. Смотрю на спектакль толпой убегающих детей. Смотрю, пока «не опустится занавес»: толпа редеет и истаивает, и последние ученики пробегают из ворот во все стороны. По домам!
Я начинаю подниматься со скамейки, тяжело опираясь на палку, являю миру мою разлапистую, огрузлую фигуру. На мне панама с широкими полями, защищающими от солнца, а наверху красуется розово-оранжевый зонтик, отбрасывающий на лицо нежный, привлекательный флер. Но, увы, никого не привлекает — кроме папы: наверное, папе нравится, он единственный любуется моим очарованием.
Встаю. Иду прихрамывая на другую сторону парка. Теперь второе действие каждодневного путешествия.
Тут попросторней, пошире горизонт. Потому что возле школьных ворот как бы тупик, решетка забора и стена бассейна напротив перегораживают весь обзор. А тут широко и привольно смотреть на травянистый холм сразу через дорожку и могучие красавицы пальмы, затем сосны, кипарисы, и особенно одно дерево, оно единственное, называется пиния. Род сосны, но вся крона вверху и устремлена будто ввысь, в полет, так и тянет улететь вслед за нею.
Говорят, в Италии в Риме есть целая роща пиний.
Я открываю пакет и достаю из него кусок белого хлеба. Несколько птичек уже порхают рядом со мной — ждали меня. Чуть не на голову садятся.
Но вот я приступаю.
Отламываю первые крошки и бросаю перед собой.
И немедленно, откуда ни возьмись, из воздуха — целая стая, целая армия атакует пространство поблизости от меня. Тут и воробышки, в точности такие, как у нас в Калуге, и голуби сизари, и небольшие местные фиолетово-палевые голуби, и невиданные экзотические птицы, например, размером с сизаря гордые царевны с короной на маленькой головке.
Бог мой, что эти птички вытворяют. Самые прыткие, конечно, воробышки. Как я ни стараюсь откинуть кусочек подальше, чтобы накормить голубя или царевну, — воробышки начеку, не пропустят случая. Хвать! и утащили из-под носа у неповоротливых великанов. А голуби только шеей поворачивают и примериваются, когда уже и примериваться не к чему.
Я не даю им больших кусочков, чтобы второпях не заглотнули и не застряло у них в горлышке. Насыщение происходит почти в полной тишине. Некогда песни распевать. Вкусно им, и надо ухватить на сейчас и на будущее, все сложить в брюшко — а что потом? Когда-нибудь они могут насытиться? Не знаю. Мне кажется, я некоторых различаю по физиономиям, по окраске и устройству тела. Можно сказать, знакомцы мои. И я не заметила, чтобы кто-то из них улетел раньше, чем кормежка прекратится.
Мельтешат, суетятся, прыгают по земле, на мгновение взлетая и снова опускаясь, кажется, что глядя мне в лицо и на мои руки.
Кусок хлеба заканчивается.
Птички еще некоторое время исследуют округу, подбирая отлетевшие едва видимые крошечки. Многие разочарованно вспархивают и отбывают в стороны, точно как ученики после школьных занятий. Стая редеет.
Особенно влюбленные в меня пичуги еще прыгают и перелетают рядом со мной. Но их совсем осталось немного.
Возобновляется щебет, чириканье — сладкое, сытое, веселое пение.
И тогда я достаю второй кусок белого хлеба.
На этот раз я отламываю кусок посолиднее, бросаю у своих ног. На него налетает ватага моих приближенных, клюют, кто-то пытается утащить весь кусок, но силенок не хватает. Из-за моей головы, касаясь моего плеча, сигают на угощение несколько нахлебников.
И снова, откуда ни возьмись, словно услышав некий сигнал, армия птиц заполнила округу. По временам не видно воздуха. Такой ажиотаж! Как они узнали? какой призыв прозвучал в пространстве, ведь только что никого не было? Беспроволочный птичий телеграф. Мгновенный, бесперебойный.
Может быть, когда меня не станет, и понесут хоронить — птички будут сопровождать меня до могилы.
Больше некому, нет никого. Я здесь одна. Никого.
Но в Калуге тоже нет никого. Да и жить там нельзя.
А здесь живу, и сама ем и птичек подкармливаю. Снимаю комнату. И знаю, что похоронят меня, когда срок придет. И врачи, и лекарства, — все у меня что требуется человеку в старости. А там ни жить, ни умереть…
Печально. И ничего не сделать. И в Риме не буду, не увижу рощу пиний. И в Калуге, в родном городе, не побываю в этой жизни. Теперь уж что? Что я теперь могу, старая, беспомощная женщина?
Вспоминать. Разговаривать с папой. Весело играть с ним и с моими давними подругами: Света, Лена, Ирина — где они? что с ними?
А внуков нет. Потому что и детей не было. Что ж теперь? Все поздно.
Пора домой, темнеет. Сумерки. Пора.
Завтра опять приду в мой парк на весь день. И будет на мне панама с широкими полями, а надо мной зонтик нежного розово-оранжевого цвета. Повидаюсь с любимым черноволосым мальчиком. Покормлю веселых любимых птичек. Погляжу на красоту земную — сродни неземной. Несказанно синее, глубокое, как любовь, небо.
Живу пока жива.
Спасибо всем-всем!
За веселую старость!
Рассказывают, что когда старуху хоронили и сопровождали в последний путь, — стая птичек вдруг прилетела и порхала над и рядом с катафалком и не отставала до самой могилы и весело щебетала, устроив многоголосное прощальное пение, благодарное и благословляющее. Ведь у птиц беспроволочный птичий телеграф.
|
|
|
|
|
|
