Форум официального сайта Веры Камши

Предлагаю создать раздел, где  каждый мог бы разместить несколько своих любимых стихотворений или ссылок на них.

Для начала помещаю два замечательных текста Бориса Слуцкого, воможно, их все знают, но мне очень захотелось поделиться своим восхищением, а хорошие стихи лишними не бывают.
Еще Слуцкого можно читать здесь:
http://lib.baikal.net/koi.cgi/POEZIQ/SLUCKIJ/stihi.txt (http://lib.baikal.net/koi.cgi/POEZIQ/SLUCKIJ/stihi.txt)
http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/LITRA/SLU00.HTM (http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/LITRA/SLU00.HTM)

ЗООПАРК НОЧЬЮ

Зоопарк, зверосад, а по правде - так зверотюрьма, -
В полумраке луны показал мне свои терема.
Остров львиного рыка
В океане трамвайного рева
Трепыхался, как рыбка
На песке у сапог рыболова.
И глухое сочувствие тихо во мне подымалось:
Величавость слонов, и печальная птичья малость,

И олень, и тюлень, и любое другое зверье
Задевали и трогали
Сердце мое.
В каждой клетке - глаза -
Словно с углями ящик...
Но проходят часы,
И все меньше горящих,
Потухает и гаснет в звериных глазах,
И несчастье
Спускается на тормозах...
Вот крылами накрыла орленка орлица,

Просто крыльями,
Просто птенца,
Просто птица.
Львица видит пустыню в печальном и спутанном сне.
Белке снится, что стынет
Она на таежной сосне.
И старинное слово: "Свобода!"
И древнее: "Воля!"
Мне запомнились снова
И снова задели до боли.

Бог

Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Он жил не в небесной дали,
Его иногда видали
Живого. На мавзолее.
Он был умнее и злее
Того - иного, другого,
По имени Иегова,
Которого он низринул,
Извел, пережег на уголь,
А после из бездны вынул
И дал ему стол и угол.
Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Однажды я шел Арбатом.
Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана.
Было поздно и рано.
Серело. Брезжило утро.
Он глянул жестоко, мудро
Своим всевидящим оком,
Всепроницающим взглядом.
Мы все ходили под богом.
С богом почти что рядом.
1955

Как положено истинному милитаристу  ;) , я люблю стихи Киплинга. А вывешиваю тут не то чтобы любимое стихотворение, но уж очень... злободневное, что ли; показывающее, что некоторые вещи, увы, не меняются  :(



Хотел я глотку промочить, гляжу - трактир открыт.
"Мы не пускаем солдатню!" - хозяин говорит.
Девиц у стойки не унять: потеха хоть куда!
Я восвояси повернул и плюнул со стыда.

      "Эй, Томми, так тебя и сяк, ступай и не маячь!"
      Но: "Мистер  Аткинс, просим Вас!" - когда зовет трубач.
      Когда зовет трубач, друзья, когда зовет трубач,
      Да, мистер Аткинс, просим Вас, когда зовет трубач!

На  представленье я пришел, ну ни в одном глазу!
За мной ввалился пьяный хлыщ, и он-то сел внизу.
Меня ж отправили в раек, наверх, на самый зад.
А если пули запоют - пожалте в первый ряд!

      "Эй, Томми, так тебя и сяк, умерь-ка лучше прыть!"
      Но: "Личный транспорт Аткинсу!" - когда за море плыть.
      Когда за море плыть, друзья, когда за море плыть,
      Отличный транспорт Аткинсу, когда за море плыть!

Дешевый нам дают мундир, грошовый рацион,
Солдат - ваш верный часовой, - не больно дорог он!
И проще фыркать: дескать, он шумен навеселе,
Чем с полной выкладкой шагать по выжженной земле!

      "Эй, Томми, так тебя и сяк, да ты, мерзавец, пьян!"
      Но: "Взвейтесь, грозные орлы!" - лишь грянет барабан.
      Лишь грянет барабан, друзья, лишь грянет барабан,
      Не дрянь, а "грозные орлы", лишь грянет барабан!

Нет, мы не грозные орлы, но и не грязный скот,
Мы - те же люди, холостой казарменный народ.
А что порой не без греха - так где возьмешь смирней:
Казарма не растит святых из холостых парней!

      "Эй, Томми, так тебя и сяк, тишком ходи, бочком!"
      Но: "Мистер Аткинс, грудь вперед!" - едва пахнет дымком
      Едва пахнет дымком, друзья, едва пахнет дымком,
      Ну, мистер Аткинс, грудь вперед, едва пахнет дымком!

Сулят нам сытные пайки, и школы, и уют.
Вы жить нам дайте по-людски, без ваших сладких блюд!
Не о баланде разговор, и что чесать язык,
Покуда форму за позор солдат считать привык!

      "Эй, Томми, так тебя и сяк, катись и черт с тобой!"
      Но он - "защитник Родины", когда выходит в бой.
      Да, Томми, так его и сяк, не раз уже учен,
      И Томми - вовсе не дурак, он знает, что почем!

Я люблю стихи Киплинга, потому что они для меня как воздух, и спасибо деду, сохранившему издание 37 года,  с комментарием "надо знать образ врага".  А я до сих пор скупаю всего Киплинга, какого вижу... 


БАЛЛАДА О ВОСТОКЕ И ЗАПАДЕ  Перевод Е. Полонской

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,
Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.
Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Камал бежал с двадцатью людьми на границу мятежных племен,
И кобылу полковника, гордость его, угнал у полковника он.
Из самой конюшни ее он угнал на исходе ночных часов,
Шипы на подковах у ней повернул, вскочил и был таков.
Но вышел и молвил полковничий сын, что разведчиков водит отряд:
"Неужели никто из моих молодцов не укажет, где конокрад?"
И Мохаммед Хан, рисальдара сын, вышел вперед и сказал:
"Кто знает ночного тумана путь, знает его привал.
Проскачет он в сумерки Абазай, в Бонаире он встретит рассвет
И должен проехать близ форта Букло, другого пути ему нет.
И если помчишься ты в форт Букло летящей птицы быстрей,
То с помощью божьей нагонишь его до входа в ущелье Джагей.
Но если он минул ущелье Джагей, скорей поверни назад:
Опасна там каждая пядь земли, там Камала люди кишат.
Там справа скала и слева скала, терновник и груды песка...
Услышишь, как щелкнет затвор ружья, но нигде не увидишь стрелка",
И взял полковничий сын коня, вороного коня своего:
Словно колокол рот, ад в груди его бьет, крепче виселиц шея его.
Полковничий сын примчался в форт, там зовут его на обед,
Но кто вора с границы задумал догнать, тому отдыхать не след.
Скорей на коня и от форта прочь, летящей птицы быстрей,
Пока не завидел кобылы отца у входа в ущелье Джагей,
Пока не завидел кобылы отца, и Камал на ней скакал...
И чуть различил ее глаз белок, он взвел курок и нажал.
Он выстрелил раз, и выстрелил два, и свистнула пуля в кусты...
"По-солдатски стреляешь, - Камал сказал, - покажи, как ездишь ты".
Из конца в конец по ущелью Джагей стая демонов пыли взвилась,
Вороной летел как юный олень, но кобыла как серна неслась.
Вороной закусил зубами мундштук, вороной дышал тяжелей,
Но кобыла играла легкой уздой, как красотка перчаткой своей.
Вот справа скала и слева скала, терновник и груды песка...
И трижды щелкнул затвор ружья, но нигде он не видел стрелка.
Юный месяц они прогнали с небес, зорю выстукал стук копыт,
Вороной несется как раненый бык, а кобыла как лань летит.
Вороной споткнулся о груду камней и скатился в горный поток,
А Камал кобылу сдержал свою и наезднику встать помог.
И он вышиб из рук у него пистолет: здесь не место было борьбе.
"Слишком долго,-он крикнул,-ты ехал за мной,
слишком милостив был я к тебе.
Здесь на двадцать миль не сыскать скалы, ты здесь
пня бы найти не сумел,
Где, припав на колено, тебя бы не ждал стрелок с ружьем на прицел.
Если б руку с поводьями поднял я, если б я опустил ее вдруг,
Быстроногих шакалов сегодня в ночь пировал бы веселый круг.
Если б голову я захотел поднять и ее наклонил чуть-чуть,
Этот коршун несытый наелся бы так, что не мог бы крылом
взмахнуть".
Легко ответил полковничий сын: "Добро кормить зверей,
Но ты рассчитай, что стоит обед, прежде чем звать гостей.
И если тысяча сабель придут, чтоб взять мои кости назад.
Пожалуй, цены за шакалий обед не сможет платить конокрад;
Их кони вытопчут хлеб на корню, зерно солдатам пойдет,
Сначала вспыхнет соломенный кров, а после вырежут скот.
Что ж, если тебе нипочем цена, а братьям на жратву спрос -
Шакал и собака отродье одно,- зови же шакалов, пес.
Но если цена для тебя высока - людьми, и зерном, и скотом, -
Верни мне сперва кобылу отца, дорогу мы сыщем потом".
Камал вцепился в него рукой и посмотрел в упор.
"Ни слова о псах, - промолвил он, - здесь волка с волком спор.
Пусть будет тогда мне падаль еда, коль причиню тебе вред,
И самую смерть перешутишь ты, тебе преграды нет".
Легко ответил полковничий сын: "Честь рода я храню.
Отец мой дарит кобылу тебе - ездок под стать коню".
Кобыла уткнулась хозяину в грудь и тихо ласкалась к нему.
"Нас двое могучих,- Камал сказал, - но она верна одному...
Так пусть конокрада уносит дар, поводья мои с бирюзой,
И стремя мое в серебре, и седло, и чапрак узорчатый мой".
Полковничий сын схватил пистолет и Камалу подал вдруг:
"Ты отнял один у врага, - он сказал, - вот этот дает тебе друг".
Камал ответил: "Дар за дар и кровь за кровь возьму,
Отец твой сына за мной послал, я сына отдам ему".
И свистом сыну он подают знак, и вот, как олень со скал,
Сбежал его сын на вереск долин и, стройный, рядом встал.
"Вот твой хозяин, - Камал сказал, - он разведчиков водит отряд,
По правую руку его ты встань и будь ему щит и брат.
Покуда я или смерть твоя не снимем этих уз,
В дому и в бою, как жизнь свою, храни ты с ним союз.
И хлеб королевы ты будешь есть, и помнить, кто ей враг,
И для спокойствия страны ты мой разоришь очаг.
И верным солдатом будешь ты, найдешь дорогу свою,
И, может быть, чин дадут тебе, а мне дадут петлю".
Друг другу в глаза поглядели они, и был им неведом страх,
И братскую клятву они принесли на соли и кислых хлебах,
И братскую клятву они принесли, сделав в дерне широкий надрез,
На клинке, и на черенке ножа, и на имени Бога чудес.
И Камалов мальчик вскочил на коня, взял кобылу полковничий сын,
И двое вернулись в форт Букло, откуда приехал один.
Но чуть подскакали к казармам они, двадцать сабель блеснуло в упор,
И каждый был рад обагрить клинок кровью жителя гор...
"Назад, - закричал полковничий сын, - назад и оружие прочь!
Я прошлою ночью за вором гнался, я друга привел в эту ночь".

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,
Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.
Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Эрин, спасибо!  :) Я недавно искал эту балладу - и не мог найти.

Еще Кипплинг:

Серые глаза – рассвет,
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены.

Черные глаза – жара,
В море сонных звезд скольженье
И у борта до утра
Поцелуев отраженье.

Синие глаза – луна
Вальса белое молчанье,
Ежедневная стена
Неизбежного прощанья.

Карие глаза – песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья до полета.

Нет, я не судья для них.
Просто без суждений вздорных
Я четырежды должник
Синих, серых, карих, черных.

Как четыре стороны
Одного того же света,
Я люблю – в том нет вины –
Все четыре этих цвета.


ЗЫ:
Как странно, у меня тоже была книжка Кипплинга 1937 года
ЗЗЫ Библиотечная...
ЗЗЗЫ: Еще мне нравятся стихи Кипплинга из сборника рассказов "Сказки старой Англии" ("Меч Вилланда", "Центурион Тринадцатого"  etc.), только я никак не могу найти их в сети.

Посмотрите здесь: http://www.lib.ru/KIPLING/zapowed.txt

А вообще...

Руны на мече Виланда

Меня сковали
Предать бойца
В первом бою.

Меня послали
По злое золото
На крайний свет.

Злое золото
Вплывает в Англию
Из глуби вод.

Золотою рыбою
Опять оно канет
В глуби вод.

Оно не за снедь,
Оно не за снасть,
А за Самое Главное.

Злое золото
Спит в казне
Для недобрых дел.

Злое золото
Всходит к миру
Из глуби вод.

Золотою рыбою
Опять оно канет
В глуби вод.

Оно не за снедь,
Оно не за снасть,
А за Самое  Главное.

(пер. М.Гаспарова)

Центурион

Легат, я получил приказ идти с когортой в Рим,
По морю  к Порту Итию, а там - путем сухим;
Отряд мой отправленья ждет, взойдя на корабли,
Но пусть мой меч другой возьмет. Остаться мне вели!

Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом.

Здесь счастлив был я в старину, здесь имя заслужил,
Здесь сына - сына и жену - я в землю положил,
Здесь годы, память, пот и труд, любовь и боль утрат
Вросли навек в британский грунт. Как вырвать их, легат?

Я здешний полюбил народ, равнины и леса.
Ну, лучше ль южный небосвод, чем наши небеса,
Где августа жемчужный свет, и мгла январских бурь,
И клочья туч, и марта луч сквозь бледную лазурь?

Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград
И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат.
Но мне позволь остаться здесь, где спорят испокон
Британский крепкошеий дуб и злой эвроклидон.

Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра
К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.
Тебя лавровый ждет венок, но неужели ты
Забудешь там, как пахнет дрок и майские цветы?

Я буду Риму здесь служить, пошли меня опять
Болота гатить, лес валить, иль пиктов усмирять,
Или в дозор водить отряд вдоль Северной Стены,
В разливы вереска, где спят империи сыны.

Легат, не скрыть мне слез - чуть свет уйдет когорта в Рим!
Я прослужил здесь сорок лет. Я буду там чужим!
Здесь сердце, память, жизнь моя, и нет родней земли.
Ну, как ее покину я? Остаться мне вели!

(пер. А.Глебовской)


ЗЫ Тема "Любимые стихи" постепенно превращается в тему "Любимые стихи Киплинга"  ;)

Так ничего удивитльного, достаточно посмотреть в соседнем топике сколько на форуме проклонников Гумилева, которого называют "русским Киплингом". Интересно,  а есть ли переводы Гумилева из Киплинга? Хотелось бы почитать.
Добавляю еще один стих Б.Слуцкого ( просто я сейчас переживаю период увлечения его стихами). Он посвящен его погибшему на войне другу-поэту и всему тому поколению.

ГОЛОС ДРУГА
Памяти поэта Михаила Кульчицкого

Давайте после драки
Помашем кулаками:
Не только пиво-раки
Мы ели и лакали,
Нет, назначались сроки,
Готовились бои.
Готовились в пророки
Товарищи мои.
Сейчас все это странно,
Звучит все это глупо.
В пяти соседних странах
Зарыты наши трупы.
И мрамор лейтенантов
Фанерный монумент -
Венчанье тех талантов,
Развязка тех легенд.
За наши судьбы (личные),
За нашу славу (общую),
За ту строку отличную,
Что мы искали ощупью,
За то, что не испортили
Ни песню мы, ни стих,
Давайте выпьем, мертвые,
Во здравие живых!

И один стих Бориса Чичибабина, его лучше слушать с голоса, но все равно сильно:

x x x

Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Я не прошу награды за работу,
но ниспошли остуду и дремоту
на мое тело, длинное как жердь.

Я так устал. Мне стало все равно.
Ко мне всего на три часа из суток
приходит сон, томителен и чуток,
и в сон желанье смерти вселено.

Мне книгу зла читать невмоготу,
а книга блага вся перелисталась.
О матерь Смерть, сними с меня усталость,
покрой рядном худую наготу.

На лоб и грудь дохни своим ледком,
дай отдохнуть светло и беспробудно.
Я так устал. Мне сроду было трудно,
что всем другим привычно и легко.

Я верил в дух, безумен и упрям,
я Бога звал - и видел ад воочью,-
и рвется тело в судорогах ночью,
и кровь из носу хлещет по утрам.

Одним стихам вовек не потускнеть,
да сколько их останется, однако.
Я так устал! Как раб или собака.
Сними с меня усталость, матерь Смерть.
1967

"Альбатрос" Шарля Бодлера.

В моем любимом переводе - Вильгельма Левика:


Временами хандра заедает матросов,
И они ради праздной забавы тогда
Ловят птиц Океана, больших альбатросов,
Провожающих в бурной дороге суда.

Грубо кинут на палубу, жертва насилья,
Опозоренный царь высоты голубой,
Опустив исполинские белые крылья,
Он, как весла, их тяжко влачит за собой.

Лишь недавно прекрасный, взвивавшийся к тучам,
Стал таким он бессильным, нелепым, смешным!
Тот дымит ему в клюв табачищем вонючим,
Тот, глумясь, ковыляет вприпрыжку за ним.

Так, поэт, ты паришь под грозой, в урагане,
Недоступный для стрел, непокорный судьбе,
Но ходить по земле среди свиста и брани
Исполинские крылья мешают тебе.


http://morgana16.narod.ru/beaudelaire_rus_verse3.html - тут и другие переводы этого же стихотворения.

Из старого журнала.  :) (Ну... я думаю, стихи могут быть не только в рифмах и размерах, но и в каких-нибудь необычных, ярких образах...  ::) )


Господь, ты - ликами цветов
на том - раскрывшемся мне - свете
самих цветов!

И вглядывается душа:
вот - крест-цветок и циферблат-цветок,
цветок-часовня и цветок-собор и...
Господи!
цветок - Я-мертвое - в себя, пока живого
всматривающийся.

И -  отступи душа, пред самым страшным,
сияющим, все концентрируя,
сияющим, как будто властным
все исчерпать, приняв в себя! -
Не вымолви, душа: "Господь-цветок",
чтоб не успела Смерть раскрыться в нем...
(Г.Айги)

Любимых не перечислить. Но в последнее время зацепило одним стихом Антрекота. Прямо строчки в голове всплывают, иногда ко времени и к месту, а иногда - и нет.

* * * *

Темною ночью, когда мы спим,
в овраге, что под горой
- Я не могу сохранить Рим.-
волчий выводит вой.

Хрупкая крошка, каменный дым,
кашель сводит с ума.
- Я не могу сохранить Рим,
я только строю дома.

Тонкий пергамент, в окне над ним
луна желта и крива.
- Я не могу сохранить Рим,
я только пишу слова.

- Длинным законом, мечом прямым,
марш-броском через тьму
Я не могу сохранить Рим,
я только служу ему.

Славой в веках и словом в стихах,
тяжелым холодом плит
то, что давно рассыпалось в прах
две тысячи лет стоит.

Обожаю Готтфрида Бенна:
например, вот это -


Ахерон

Ты снилась мне. Ты шла в толпе теней,
Ведомая невидимою нитью
В круговороте бликов и огней,
И шествия не мог остановить я.

Усопших привлекала пустота,
Прельщая наркотическими снами;
Шли мальчики с закрытыми глазами
И пятнами распада возле рта.

Ты двух детей вела - кто их отец?
У нас с тобой такого не бывало.
Ты шла, и шла, покуда не пропала,
Как все, кто рядом, как любой мертвец.

Но ты - царица греческого хора -
Со смертью, а не с жизнью наравне,
Шла в караване скорби и позора
И - сон таков! - страдала в этом сне.


Синий час

1
Я в синий час вступаю, в темно-синий,
И внутрь гляжу - и там, из темноты,
Тень алых губ на бархатной гардине
И поздних роз тяжелой вазой - ты!

Мы знаем оба: разговоры,
Размененные нами на других,
Сейчас - ничто, не к месту и не в пору,
Ведь это первый и последний миг.

Столь далеко зашедшее молчанье
Оденет все покровом немоты.
Час без надежды, время без страданья,
И этих роз тяжелой вазой - ты.

2
Твой век прошел, засеребрились косы,
Но снова подбираются к губам
Все страсти мира, как слепые осы,
К минувшему взывая по ночам.

Ты так бела, как будто и не стало
Тебя, едва нахлынул снегопад,
Смертельно-бледных роз последние кораллы,
Как раны, на губах твоих горят.

Ты так мягка, как падшая гордыня,
Как счастье опасений и потерь,
И синий час - последний, темно-синий, -
Пройдет - и ты тому, что был, не верь.

3
Я говорю: "Принадлежа другому,
Зачем ты даришь поздние цветы?"
Но мне в ответ: "Ах, время - это омут,
Мы все погибли - он, и я, и ты.

Минувшее утрачивает цену,
Теряют смысл давнишних клятв слова,
Цепь замкнута, молчанье отреченно,
И ниоткуда смотрит синева".

Я очень люблю Киплинга! Одно из моих самых любимых.

"Владей собой среди толпы смятенной
Тебя клянущий за смятенье всех
Будь прям и горд наперекор Вселенной,
А моловерам отпусти их грех.

Пусть час не пробил- жди не уставая,
Пусть лгут лжецы - не снисходи до них...
Умей прощать, но не кажись прощая
Великодушней и мудрей других.

Умей смолчать, когда твое же слово
Калечит плут, чтобы ловить глупцов,
Когда вся жизнь разрушена
И снова ты должен все воссоздавать с основ.

Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить,
Когда в твоей груди уже давно все пусто, все сгорело
И только Воля говорит -иди!

Останься прост ,беседуя с царями.
Останься честен, говоря с толпой.
Будь прям и горд с врагами и друзьями
Пусть все в свой час считаются с тобой!

Сумей поставить в радостной надежде
На карту все, что накопил с трудом.
Все проиграть - и нищим стать, как прежде,
Но никогда не пожалеть о том...!

Наполни смыслом каждое мгновенье.
Часов и дней неумолимый бег...
Тогда весь мир ты примешь во владенье.
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!"

И ещё немного Киплинга...

ГИЕНЫ 

Когда похоронный патруль уйдет
И коршуны улетят,
Приходит о мертвом взять отчет
Мудрых гиен отряд.

За что он умер и как он жил -
Это им все равно.
Добраться до мяса, костей и жил
Им надо, пока темно.

Война приготовила пир для них,
Где можно жрать без помех.
Из всех беззащитных тварей земных
Мертвец беззащитней всех.

Козел бодает, воняет тля,
Ребенок дает пинки.
Но бедный мертвый солдат короля
Не может поднять руки.

Гиены вонзают в песок клыки,
И чавкают, и рычат.
И вот уж солдатские башмаки
Навстречу луне торчат.

Вот он и вышел на свет, солдат,-
Ни друзей, никого.
Одни гиеньи глаза глядят
В пустые зрачки его.

Гиены и трусов, и храбрецов
Жрут без лишних затей,
Но они не пятнают имен мертвецов:
Это - дело людей.

(Перевод К.Симонова)


А вот и ещё из моего любимого: Алексей Свиридов...

ПЕСНЯ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ.

Когда меня отлили в бронзе,
И поставили на пьедестал,
В такой неудобной позе,
Что я через час устал...
И страница оказалась последней,
И некуда больше читать,
И нечего больше делать,
Но я бы хотел сказать,
Немного не то, что вы думали слышать,
Я же все-таки главный герой!
Я скажу: "- Спасибо тебе, профессор,
Что ты положил перо".

Ты очень хороший писатель,
правдивый почти во всем.
Ты меня никогда не насиловал,
Лишь по нужной дороге вел.
Я сражался, и мы сражались,
Хотя враг был заведомо крут,
Но мы знали - победа будет,
И не все до победы дойдут.
Забывались обиды и споры,
Каждый был друг за друга горой...
И все же: спасибо тебе профессор,
Что ты положил перо.

Потому что высокие цели
Когда их достигают уже
Превращаются сразу в приманку
Для участвующих в дележе
И первыми станут последние,
Ты ведь честно бы все написал
Для начала интриги и сплетни,
А потом уже яд и кинжал.
Верность клятве станет проклятьем,
И прольются новая кровь,
Так что: спасибо тебе профессор,
Что ты положил перо.



...и Евгений Лукин

ЖАЛОСТНАЯ

Две гpаницы пpойдено.
Клочьями pубаха.
Здpавствуй, тетя Родина,
я - из Каpабаха!

Тpи гpаницы пpойдено.
Складками надбpовья.
Здpавствуй, тетя Родина,
я - из Пpиднестpовья!

Все четыpе пpойдено.
Упаду - не встану.
Здpавствуй, тетя Родина,
я - с Таджикистану!

За подкладкой - сотенка.
Движемся - хpомая.
Что ж ты, падла-тетенька?
Али не pодная?



...в Эстонии - бог миловал - до стрельбы не дошло, только камнями покидаться успели...

Маленький Скорпион Вам, как истинному милитаристу ;) должно понравиться стихотворение Киплинга
Пыль
(Пехотные колонны)

День-ночь-день-ночь - мы идем по Африке,
День-ночь-день-ночь - все по той же Африке
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Отпуска нет на войне!

Восемь - шесть - двенадцать - пять - двадцать миль на этот раз.
Три - двенадцать - двадцать две - восемьнадцать миль вчера
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Отпуска нет войне!

Брось-брось-брось-брось! - видеть то, что впереди.
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Все-все-все-все - от нее сойдут с ума,
И отпуска нет на войне!

Ты-ты-ты-ты - пробуй думать о другом,
Бог-мой -дай - сил - обезуметь не совсем!
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Отпуска нет на войне!

Для-нас-все-вздор-голод, жажда, длинный путь,
Но нет-нет-нет-нет - хуже, чем всегда одно -
Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог -
Отпуска нет на войне!

Днем-все-мы-тут - и не так уж тяжело,
Но-чуть-лег-мрак - снова только каблуки,
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог -
Отпуска нет на войне!

Я-шел-сквозь-ад - шесть недель, и я клянусь,
Там-нет-ни-тьмы - ни жаровен, ни чертей,
Но-пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог -
Отпуска нет на войне!

Для меня же одно из самых любимых стихотворений это 
МОНОЛОГ АКТЕРА (А. Вознесенский)

Провала прошу, провала.
Гаси ж!
Чтоб публика бушевала
и рвала в клочки кассирш.

Чтоб трусиками, в примерочной
меня перематюгав,
зареванная премьерша
гуляла бы по щекам!

Мне негодованье дорого.
Пусть в рожу бы мне исторг
все сгнившие помидоры
восторженный Овощторг!

Да здравствует неудача!
Мне из ночных глубин
открылось - что вам не маячило.
Я это в себе убил.

Как школьница после аборта,
пустой и притихший весь,
люблю тоскою аортовой
мою нерожденную вещь.

Прости меня, жизнь,
Мы - гости,
где хлеб и то не у всех,
когда земле твоей горестно,
позорно иметь успех.

Вы счастливы ли, тридцатилетняя,
в четвертом ряду скорбя?
Все беды, как артиллерию,
я вызову на себя.

Провала прошу, аварии.
Будьте ко мне добры.
И пусть со мною
провалятся
все беды в тартарары.

(больше всего нравится в исполнении В.С. Высоцкого!!)

Автора не помню.

          Дни Здесь Плачут Дождем.

            Дни здесь плачут дождем,
            Свод небесный закрыв.
            Мы грядущего ждем,
            О себе позабыв,
            Потеряв вдалеке
            Ключ от дверцы души,
            И синицу в руке
            Променяв на гроши.

            Затемните мне день,
            Я уйду от себя
            В сад, где сумрачна тень,
            В дом, где нету огня.
            При закрытых глазах
            Заворожен игрой,
            Как в туманных полях
            Тает колокол мой…

Это текст песни группы«ОСТРОЛИСТ»
альбом «СВАТОВСТВО К БОГИНЕ ВАРВАРОВ». Автор - Александр Шестаков. 

А, кстати, ни у кого нет стихов испанского поэта Х. Манрике?

    Где они, сокровищ груды,
    Раззолоченные залы
    И дворцы,
    Драгоценные сосуды,
    И чеканные реалы,
    И ларцы?
    Галуны, шитье и гарус,
    И уздечки, и султаны,
    Чья краса
    Безвозвратно затерялась?
    Где вчерашние туманы
    И роса?
    Троя старая незрима,
    Где ее былые беды,
    Боль и грусть?
    Позади победы Рима,
    Хоть и знаем те победы
    Наизусть...
    Наши жизни - это реки,
    И вбирает их всецело
    Море-смерть;
    Исчезает в нем навеки
    Все, чему пора приспела
    Умереть.
    Течь ли им волной державной,
    Пробегать по захолустью
    Ручейком -
    Всем удел в итоге равный:
    Богача приемлет устье
    С бедняком...


Увы, это все что у меня есть...  :'(

А Хименес не подойдет?

Уходит память,
тонкими ступнями
волнуя на ходу сухие листья.
Там, позади – покинутые стены,
а впереди, все мертвенней и мглистей
теснятся по обочинам деревья,
и сотни глаз выплакивает ливень –
как будто слепнет замершее время…
Я позади, но дом – необитаем.
Меня там нет – и вспоминать не надо…
Так распростимся с тою, что уходит
не бросив даже взгляда…

Или же вот...ммм... Мачадо могу предложить:

Но это – бредни, боль, ты мне понятна,
ты тяга к жизни подлинной и светлой,
сиротство сердца, брошенного в море,
где ни звезды, ни гибельного ветра.

Как верный пес, хозяином забытый,
утративший и след и обонянье,
плетется наугад, и как ребенок,
который заблудился на гулянье

и в толчее ночного карнавала
среди свечей, личин, фантасмагорий
бредет, как зачарованный, а сердце
сжимается от музыки и горя,-

так я блуждаю, гитарист-лунатик,
хмельной поэт, тоскующий глубоко,
и бедный человек, который в тучах
отыскивает Бога.


А вообще виват, виват и трижды ура тому, кто придумал эту рубрику.

И. Бродский:

Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Уважаемый Приблуда, Вы любите Бродского? Я  очень люблю некоторые его стихи (не все ), про маршала Жукова даже помню наизусть. У Вас случаем нет  "Ни земли ни погоста не хочу выбирать"? Если не трудно, запостите тут.

Иосиф Бродский

Стансы

Ни страны,ни погоста
Не хочу выбирать.
На Васильевский остров
Я вернусь умирать.
Твой фасад темносиний
Я впотьмах не найду,
Между выцветших линий
На асфальт упаду.
И душа неустанно
Поспешая во тьму,
Промелкнет над мостами
В петроградском дыму.
И апрельская морозь -
Под затылком снежок -
И услышу я голос :
До свиданья,дружок !..
Я увижу две жизни
Далеко за рекой,
К равнодушной отчизне
Прижимаясь щекой,-
Словно девочки-сестры
Из непрожитых лет,
Выбегая на остров,
Машут мальчику вслед.

1962.

Нашёл Х.Манрике
http://lukianpovorotov.narod.ru/spanish_poetry.html#Строфы (http://lukianpovorotov.narod.ru/spanish_poetry.html#Строфы) (другой перевод)

http://granada.adron.ru/index.php?mid=187 (http://granada.adron.ru/index.php?mid=187)

И ещё отрывок:

Пробудись от сна, душа,
Огляди в раздумье строго
Все, что живо:
Как проходит жизнь, спеша,
Как подходит смерть к порогу
Молчаливо.

А что касается моих любимых стихов.
Например, это:

Ивовый пух, как снег
На плащ дорожный слетает.

Всадник в глухой тоске
О пути обратном мечтает.

Давно ли на свой Цюйчжун
Взглянул он с прощальным приветом?

Ивовый пух сейчас
Напомнит ему об этом.

Юй Хуанхо (пер. С. Северцева)

Это и у меня есть:

Всемогущие владыки,
Прежних лет оплот и слава,
Короли…
И они на высшем пике
Удержаться величаво
Не могли.
Так уходят без возврата
Восседавшие надменно
Наверху.
Господина и прелата
Приравняет смерть мгновенно
К пастуху…

Где владетельные братья,
Где былое своеволье
Тех времён,
Когда всякий без изъятья
Исполнял их злую волю,
Как закон?
Где спесивец самовластный,
Процветанье без предела,
Где оно?
Может там, где день ненастный,
Чуть заря зарозовела,
Уж темно?

Где они, сокровищ груды,
Раззолоченные залы
И дворцы,
Драгоценные сосуды,
И чеканные реалы,
И ларцы?
Галуны, шитьё и гарус,
И уздечки, и султаны,
Чья краса
Безвозвратно затерялась?
Где вчерашние туманы
И роса?
Троя старая незрима,
Где её былые беды,
Боль и грусть?
Позади победы Рима,
Хоть и знаем те победы
Наизусть…

Где краса былых прелестниц,
Их причёски и наряды,
Их духи?
Воздыхатели у лестниц,
И пылавшие взгляды,
И стихи?
Где старинные напевы,
Где забытые актёры
И таланты?
Где былая слава, где вы,
Разодетые танцоры,
Музыканты?

Графы, герцоги, маркизы,
Благородные личины,
Господа,
Чьи причуды и капризы
Смерть уносит в час кончины
Без следа,
Чьи свершенья и утраты
В годы мирного покоя
И войны
В край, откуда нет возврата,
Неподкупною рукою
Сметены…

Всё, что любим и покоим,
Всё, что дорого и мило
В суете –
Лишь разведка перед боем,
Чтобы смерть нас подманила
К западне.
Мы галопом до упаду
Мчимся вдаль легко и резво,
Без преград,
И на всём скаку – в засаду.
Повернуть бы, да отрезан
Путь назад…

Наши жизни – это реки,
И вбирает их всецело
Море – смерть;
Исчезает в нём навеки
Всё, чему пора приспела
Умереть.
Течь ли им волной державной,
Пробегать по захолустью
Ручейком –
Всем удел в итоге равный:
Богача приемлет устье
С бедняком…

Мир, ты всех нас убиваешь,
Так, хоть было б в этой бойне
Чем платиться.
Но таким ты пребываешь,
Что отрадней и достойней
Распроститься
С этой жизнью многотрудной,
Для утрат нам отведённой
И пустою.
Безутешной и безлюдной,
И настолько обойдённой
Добротою…

Приходя в неё, мы плачем,
И горьки с ней расставанья
Поневоле;
Путь наш муками оплачен,
Долгий век – одно названье
Долгой боли.
Смертным потом и слезами
Достаются наши крохи
Утешенья.
Но всегда приходят сами
И до гроба с нами вздохи
И лишенья…

Только тут немного вразброс...

А вот ещё тоже из любимого: Хуан Боскан-и-Альмогавер

Кружат созвездья в смене прихотливой,
А мы во власти этого полёта,
И правят духом, что лишён оплота,
Минутные приливы и отливы.

То возрождая лучшие порывы,
То тяготя ничтожною заботой,
От поворота и до поворота
Ведёт нас путь, то горький, то счастливый…

А вот то, что меня потрясло.

Не бывает напрасным прекрасное.
Не растут даже в черном году
Клен напрасный и верба напрасная,
И напрасный цветок на пруду.

Не взирая на нечто ужасное
Не текут даже в черной тени -
Волны, пенье, сиянье напрасное
И напрасные слезы и дни.

Выпадало нам самое разное,
Но ни разу и в черных веках -
Рожь напрасная, вечность напрасная
И напрасное млеко в сосках.

Дело ясное, ясное, ясное -
Здесь и больше нигде, никогда
Не бывает напрасным прекрасное!
Не с того ли так тянет сюда

Сила тайная, магия властная,
Звездный зов с берегов, облаков -
Не бывает напрасным прекрасное!
Ныне, присно, во веки веков.

Юнна Мориц

Максимилиан Волошин

Ангел Мщенья

Народу Русскому: Я скорбный Ангел Мщенья!
Я в раны черные - в распаханную новь
Кидаю семена. Прошли века терпенья.
И голос мой - набат. Хоругвь моя - как кровь.

На буйных очагах народного витийства,
Как призраки, взращу багряные цветы.
Я в сердце девушки вложу восторг убийства
И в душу детскую - кровавые мечты.

И дух возлюбит смерть, возлюбит крови алость.
Я грезы счастия слезами затоплю.
Из сердца женщины святую выну жалость
И тусклой яростью ей очи ослеплю.

О, камни мостовых, которых лишь однажды
Коснулась кровь! Я ведаю ваш счет...
Я камни закляну заклятьем вечной жажды,
И кровь за кровь без меры потечет.

Скажи восставшему: Я злую едкость стали
Придам в твоих руках картонному мечу!
На стогнах городов, где женщин истязали,
Я "знаки Рыб" на стенах начерчу.

Я синим пламенем пройду в душе народа,
Я красным пламенем пройду по городам.
Устами каждого воскликну я: "Свобода!",
Но разный смысл для каждого придам.

Я напишу: "Завет мой - Справедливость!"
И враг прочтет: "Пощады больше нет!"...
Убийству я придам манящую красивость,
И в душу мстителя вопьется страстный бред.

Меч справедливости, карающий и мстящий,
Отдам во власть толпе... И он в руках слепца
Сверкнет стремительный, как молния разящий
Им сын зарежет мать, им дочь убьет отца.

Я каждому скажу; "Тебе ключи надежды.
Один ты видишь свет. Для прочих он потух".
И будет он рыдать и в горе рвать одежды,
И звать других... Но каждый будет глух.

Не сеятель сберег колючий колос сева.
Принявший меч погибнет от меча.
Кто раз испил хмельной отравы гнева,
Тот станет палачом иль жертвой палача.


Здесь (http://lingua.russianplanet.ru/library/mvoloshin/mv_liric.htm) можно почитать и другие его стихи. У него очень красивые венки сонетов  :)

Моё любимое стихотворени было написано Николаем Рубцовым.

Звезда полей

Звезда полей во мгле заледенелой,
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою...

Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром...

Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.

Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей.

Да здравствуют те (опять пою хвалы), кто читает. Те же, кто читает рифмованные тексты – да здравствуют еще больше.
Вот стихотв., которое может вдохновить, нуууу, скажем, на написание книги…нууу, скажем, в жанре фэнтези  ;): живописно, трагично и содержит зачатки нескольких сюжетных линий, из которых как минимум одна – любовная :P.


Ветры пустыни серые дули.
Мучил мороз обнаженную Гоби.
Искры летели из звездного улья
И погибали в бездонной утробе.

Два звездочета у стен монастырских
Жадно глядели в полночные сферы,
Мехом лисицы, пылающим, стылым
Не согревались ни тело, ни вера.

Милый Сю-шу, заприметь это поле
Между Драконом и Злыми Огнями:
С новой звездой – снова беды и боли,
Снова – пожар в императорском храме,

Снова – великие войны с Востока,
Снова рожденье детей темнокожих!
Что же ты, что же, дрожащее око,
До немоты, до отчаянной дрожи,

Что двум закутанным людям пророчишь
На холоду, в суховейной пустыне?
Смерть? Не избегнет никто этой ночи.
Счастье? Но солнце нас тоже покинет.

Звезды молчали. И к небу задрали
Лица молчащие два человека.
Воины, дети, цари – умирали.
Эта звезда – до скончания века.

Только вдруг дернулся юноша в плаче:
«Я с ней расстался, с любимой – расстался!
Плоть - проклинаю! Звездою горячей
Лучше бы в темных прогалах остался!»

Таяли сны. Проносились столетья.
Друг, успокойся. Земля еще дышит.
Ты еще любишь. И в мертвенном свете
Плач твой пустыня великая слышит.

Автора нет по причине наличия склеротических бляшек в мозгу цитирующего, по той же причине некоторые эпитеты могут  …эээ… не соответствовать оригинальному замыслу . Сори :'(

Ещё одно:

Шёл он дома к дому,
В двери чужие стучал.
На старой дубой пандури
Нехитрый мотив звучал.

В мотиве его и песне,
Как солнечный луч чиста
Жила святая правда,
Божественная мечта.

Сердца, обращённые в камень,
Будил одинокий напев.
Дремавший в потёмках пламень
Взвивался выше дерев...

Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву,
Налили в чашу ему.

Сказали ему: "Будь проклят!
Пей, осуши до дна,
И песня твоя чужда нам
И правда твоя не нужна!"

Автор - довольно известный политический деятель прошлого века.

Ну и я что-ли парочку вкину...

                                    Ксения Залуцкая (Казаева)

Обрежу волосы и изменю мировоззренье.
Забуду все: печаль и грусть.
Хочу, чтоб появилось настроенье.
Пусть будет счастье, радость. Пусть.
Как я устала. Мне б покоя.
Не хочется проблем и ссор.
Я не хочу уж быть с тобою.
И покидаю старый двор.
Не спорю, чувства остаются.
Постой! Зачем их бередить?
Чуть-чуть хочу к тебе вернуться.
Но больше хочется забыть.
Надену завтра счастья маску.
И лишь одно смогу сказать:
“Любовь к тебе - всего лишь сказка”.
Словами чувств не передать.


******************

Не обо мне ночами, днями
И постоянно в думах ты.
Не обо мне слова и мысли,
Не обо мне твои мечты.
И сердце не по мне страдает,
И руки не меня ласкают.
О нем, всегда лишь об одном,
родном компьютере своем.

......... ну нравятся они мне...

У меня есть два любимых стихотворения. Одно из них - Полины Копыловой - "Разбили небо. Я не знаю, кто..." (приводить целиком не буду). И еще одно - Марины Цветаевой: "Прокрасться".
А может, лучшая победа над временем и тяготеньем -
Пройти, чтоб не оставить следа.
Пройти, чтоб не оставить тени...
и т.д.

Надеюсь, я правильно привела это стихотворение. Если ошиблась - обязательно исправлю.  :)

Подозреваю, что начнут швыряться тапками, но это Шекспир :P
"Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть",

"Ее глаза на звезды не похожи,
нельзя уста кораллами назвать,
не белоснежна плеч открытых кожа
и темной поволокой вьется прядь.

С дамасской розой, алой или белой,
нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
а не фиалки нежный лепесток.

Ты не найдешь в ней совершенных линий,
особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
но милая ступает по земле...

И все ж она уступит тем едва ли,
кого в сравненьях пышных оболгали!"
А еще Лермонтов "Мцыри" "Ты хочешь знать, что делал я на воле - Жил!"

Рысь_13: зачем же швыряться тапками, Шекспир - наше все!  ;) Кстати, "Уж лучше грешным быть..." мы репетировали на курсах в Театральной Академии, как нужно это правильно читать. Так что у меня связано много приятных воспоминаний с этими строками.  :)

Все стихи  Саши Черного

Укрепи свое сердце в несчастье любом,
И пусть смерть в твою дверь стучит.
Еще лампа горит, хоть и светит с трудом.
Еще раненный лев рычит.

Шмуэль Ха-Нагид

На испанском пойдет?
http://luis.salas.net/index1.htm

Если, конечно, Коплы на смерть отца имелись в виду. ;)

Игорь Северянин
"Это было у моря..."
Поэма-миньонет
Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла - в башне замка - Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат;
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа...
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.

                                                      Февраль 1910

Мои любимые поэты - Державин и Мандельштам. Дельвига люблю читать. А еще классная тема - вольнолюбивая лирика Пушкина: ода "Вольность", "Из Пиндемонти", "Кинжал"...

Премного благодарен!

Мой любимый поэт и кумир - Александр Блок. И любимое его стихотворение Черная кровь  Демон.

Иди, иди за мной - покорной
И верною моей рабой.
Я на сверкнувший гребень горный
Взлечу уверенно с тобой.

Я пронесу тебя над бездной,
Ее бездонностью дразня.
Твой будет ужас бесполезный -
Лишь вдохновеньем для меня.

Я от дождя эфирной пыли
И от круженья охраню
Всей силой мышц и сенью крылий
И, вознося, не уроню.

И на горах, в сверканьи белом,
На незапятнанном лугу,
Божественно-прекрасным телом
Тебя я странно обожгу.

Ты знаешь ли, какая малость
Та человеческая ложь,
Та грустная земная жалость,
Что дикой страстью ты зовешь?

Когда же вечер станет тише,
И, околдованная мной,
Ты полететь захочешь выше
Пустыней неба огневой, -

Да, я возьму тебя с собою
И вознесу тебя туда,
Где кажется земля звездою,
Землею кажется звезда.

И, онемев от удивленья,
Ты у'зришь новые миры -
Невероятные виденья,
Создания моей игры...

Дрожа от страха и бессилья,
Тогда шепнешь ты: отпусти...
И, распустив тихонько крылья,
Я улыбнусь тебе: лети.

И под божественной улыбкой,
Уничтожаясь на лету,
Ты полетишь, как камень зыбкий,
В сияющую пустоту...


Вообще мне кажется, что образ демона в поэзии - самый привлекательный, приятный и таинственный. В совокупности с Демоном Врубеля. Больше всех конечно Демоном был болен Лермонтов, который шифровал этот образ в очень многих своих стихах под разными именами.

САША АРГУТИН

Творчество

И вот, свернув в комок
Тот свет, что был вокруг,
Пришла хозяйка строк,
Плывущих из-под рук.

Зачем? Найти ответ
Вначале он не мог —
Он видел только свет,
Свернувшийся в комок.

Он слышал только стон,
Что рвался из него
На волю, на простор.
Свободы торжество,

Предчувствие побед
Рождали сердца стук,
И рвался к небу свет,
Плывущий из-под рук.

Жизнь-отражение лунного лика в воде,
Сфера, чей центр-повсюду, окружность- нигде,
Царственный вымысел, пропасть глухая без дна,
Вечность мгновенья-миг красоты-тишина.


Жизнь-трепетание моря под властью луны,
Лотос чуть дышаший, бледный любимец волны,
Дымное облако, полное скрытых лучей,
Сон создаваемый множеством, всех- и ничей

                              (К. Бальмонт)

Мне страшно потерять в сиянье дней
свет глаз твоих, не ощущать ночами
твое дыханье на щеке своей
лишь одиночество в зеркальной раме

Мне больно быть без листьев и ветвей
ствол, выброшенный на берег волнами
а без плодов стократ еще больней
кормился червь стадания плодами

И если ты-мой потаенный клад,
мой крест и боль. что пролилась слезою.
ая твой пес, что подчинятся рад

Не дай утратить найденное мною
и пусть летит мой поздний листопад
вслед за твоей изменчивой рекою

                (Ф.Г. Лорка)

Гете "Фульский король"

Король жил в Фуле дальной,
И кубок золотой
Хранил он, дар прощальный
Возлюбленной одной.

Когда он пил из кубка,
Оглядывая зал,
Он вспоминал голубку
И слезы утирал.

И в смертный час тяжелый
Он роздал княжеств тьму
И все, вплоть до престола,
А кубок - никому.

Со свитой в полном сборе
Он у пребрежных скал
В своем дворце у моря
Прощальный пир давал.

И кубок свой червонный,
Осушенный до дна,
Он бросил, вниз с балкона,
Где выла глубина.

В тот миг, когда пучиной
был кубок поглащен,
Пришла ему кончина,
И больше не пил он.

1774.

Николай Гумилев 


У КАМИНА
Наплывала тень... Догорал камин,
Руки на груди, он стоял один,

Неподвижный взор устремляя вдаль,
Горько говоря про свою печаль:

"Я пробрался в глубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шел мой караван;

Цепи грозных гор, лес, а иногда
Странные вдали чьи-то города,

И не раз из них в тишине ночной
В лагерь долетал непонятный вой.

Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы.

Но трусливых душ не было меж нас,
Мы стреляли в них, целясь между глаз.

Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река.

И в стране озер пять больших племен
Слушались меня, чтили мой закон.

Но теперь я слаб, как во власти сна,
И больна душа, тягостно больна;

Я узнал, узнал, что такое страх,
Погребенный здесь, в четырех стенах;

Даже блеск ружья, даже плеск волны
Эту цепь порвать ныне не вольны..."

И, тая в глазах злое торжество,
Женщина в углу слушала его.

Н.С. Гумилев "Поединок"

В твоем гербе - невинность лилий,
В моем - багряные цветы.
И близок бой, рога завыли,
Сверкнули золотом щиты.

Я вызван был на поединок
Под звуки бубнов и литавр,
Среди смеющихся тропинок,
Как тигр в саду, - угрюмый мавр.

Ты - дева воин песен давних,
Тобой гордятся короли,
Твое копье не знает равных
В пределах моря и земли.

Вот мы схватились и застыли,
И войско с тренпетом глядит,
Кто побеждает: я ли, ты ли,
Иль гибкость стали, иль гранит.

Я пал, и молнии победней,
Сверкнул и в тело впился нож.
Тебе восторг - мой стон последний,
Моя прерывистая дрожь.

И ты уходишь в славе ратной,
толпа поет тебе хвалы,
Но ты воротишься обратно,
Одна, в плаще весенний мглы.

И над равниной дымно-белой
Сверкая шлемом золотым,
Найдешь мой труп окоченелый
И снова склонишся над ним:

"Люблю! Ты слышашь, милый, мылый?
Открой глаза, ответь мне: "Да".
За то, что я тебя убила,
Твоей я стану навсегда".

Еще не умер звук рыданий,
Еще шуршит твой белый шелк,
А уж ко мне ползет в тумане
Нетерпеливо -жадный волк.

ЕВГЕНИЙ ЛУКИH
ДАВHЯЯ

Что ты, княже, говоpил, когда солнце меpкло?
Ты сказал, что лучше смеpть, нежели полон.
И стоим, окpужены, у pечушки мелкой,
и поганые идут с четыpех стоpон.

Веют стpелами ветpа, жаждой pты спаяло,
тесно сдвинуты щиты, отвоpен колчан.
Hам отсюда ней уйти, с беpега Каялы, --
пеpеpезал все пути половец Кончак.

Что ты, княже, говоpил в час, когда затменье
пало на твои полки воpоным кpылом?
Ты сказал, что только смеpд веpует в знаменья,
и еще сказал, что смеpть -- лучше, чем полон.

Так гоpи, сгоpай, тpава, под последней битвой!
Бей, пока в pуке клинок и в очах светло!..
Вся дpужина полегла возле pечки быстpой,
ну а князь пошел в полон -- из седла в седло.

Что ты, княже, говоpил яpостно и гоpдо?
Дескать, Дону зачеpпнуть в золотой шелом...
И лежу на беpегу со стpелою в гоpле,
потому что лучше смеpть, нежели полон.

Как забыли мы одно, самое пpостое:
что доводишься ты, князь, сватом Кончаку!..
Hе обидит свата сват и побег подстpоит,
и напишет кто-нибудь "Слово о полку".

1995.

Ю.Ким

Ах, господа! Нет, господа, а все-таки, господа, признайтесь!
Когда вы берете в руки, например, старинную шпагу,
Или какой-нибудь карабин - приклад, магазин, затвор,-
Вы испытываете к этим предметам какую-то странную тягу:
Вы сжимаете рукоять! Вы патрон досылаете в ствол!
У вас распрямляются плечи!
У вас появляется талия!
В глазах возникает нечто, чего не было никогда!
Какие там, к дьяволу, комплексы, рефлексии и так далее,-
Вы полноценный человек - не правда ли, господа?
Даже если вы преподаете ботанику в младших классах,
Или проповедуете христианство диким племенам Антарктиды,
Или посвятили себя гинекологии и акушерству,
Или купили гитару и разучиваете каприс Паганини,-

Но когда вы берете в руки
И сжимаете рукоять,-
Совсем другие звуки
Охота вам издавать!
Слова лаконичны.
Улыбка скупа.
Шутки - циничны.
А, господа?
Марш! Марш! Марш!

ГИЙОМ IX АКВИТАНСКИЙ, ГРАФ ПУАТУ
первый трубадур


Сложу стихи я не о чем,
Ни о себе, ни о другом,
Ни об учтивом, ни о том,
    На что все падки:
Я их начну сквозь сон, верхом,
    Взяв ритм лошадки.

Не знаю, под какой звездой
Рожден: ни добрый я, ни злой,
Ни всех любимец, ни изгой,
    Но все в зачатке;
Я феей одарен ночной
    В глухом распадке.

Не знаю, бодрствовал иль спал?
Сейчас я, -- кто бы мне сказал?
А что припадочным не стал
    Так все припадки
Смешней -- свидетель Марциал! --
    С мышонком схватки.

Я болен, чую смертный хлад.
Чем болен, мне не говорят.
Врача ищу я наугад,
      Все их ухватки
Вздор, коль меня не защитят
      От лихорадки.

С подругой крепок наш союз,
Хоть я ее не видел, плюс
У нас с ней, в общем, разный вкус:
      Я не в упадке:
Бегут нормандец и француз
      Во все лопатки.

Ее не видел я в глаза
И хоть не против, но не за,
Пусть я ни смыслю ни аза,
      Но все в порядке
У той лишь, что нежна краса
      И речи сладки.

Стихи готовы -- спрохвала
Другому сдам свои дела:
В Анжу пусть мчится как стрела
    Он без оглядки,
Но прежде вынет из чехла
    Ключ от разгадки.

А мне , когда становится грустно ,часто вспоминаются стихи Луи Арагона .
                    Романс наших дней .
Наш мир не стар болезни стары
Позвать Офелию назад
Все тени предков все кошмары
Мы Дания мы плагиат
А Гамлет уличный плакат

Прогнило что-то прав историк
В твоей державе род людской
Вильгельм и Пьер и бедный Йорик
Вы не открыли никакой
Америки скандал какой

Трагедию играют в зале
Король сказал к чему война
На службу грамотея взяли
Но королева вот те на
К образованью холодна

Его в земном зарыли лоне
Прирежут и других глядишь
А за портьерою Полоний
Пронзён рапирой словно ышь
Мой принц ты кажется остришь

О Розенкранцы Гильденстерны
Толпа неразличимых рож
Карманы ваши безразмерны
Вы убиваете за грошь
Того кто с вами был хорош

Но для сержанта строки эти
Туманны вижу по глазам
Распутать бы намёко сети
И посмотреть что бьётся там
Прости сержант не знаю сам

В бою подсказывают выпад
Местоименья я и мне
Вам неприятен этот выбор
Он верен стало быть вдвойне
Секрет игры возрос в цене

Темны и души и поступки
У всадников без рысаков
С мечтой о вальсе мясорубке
Вы роетесь на дне мешков
Под лязг баклаг и кошельков

Нам всем не грех мой принц-задира
И помечтать и пошутить
В грузовиках все страны мира
Решают быть или не быть
Чтоб время лишнее убить

Красотки спорят на балконах
Кто рядовой кто лейтенант
Кто носит сфинксов на погонах
Тот идеальный диверсант
Проблемы истребит десант

Вино и вальс и сигареты
Но в мае также боль светла
Шекспир ты вник во все секреты
Душа безумна как была
И даже хуже чем была

По Бельту по воде пролиа
Возлюбленных ведёт скелет
Любимая как ты красива
Не надо правды правда бред
На клятвы ни секунды нет

Свобода нас покинет вскоре
Рыдают волны за стеной
От беладонны в Эльсиноре
Она умрёт во тьме ночной
Ни слова друг мой будь со мной

Побудь иначе всё напрасно
Black out ни фонарей ни фар
Скорей фанфары Фортинбраса
На тьму обрушьте свой удар
Хоть принцу не слыхать фанфар

К огромному неудовольствию преподавателей всех видов словестности автор в своей поэзии никогда не ставил знаков припинания . Очевидно  , так стихи казались ему насыщеннее смыслом.

Твой восторженный бред, светом розовых люстр золоченный,
Будет утром смешон. Пусть его не услышит рассвет!
Будет утром - мудрец, будет утром - холодный ученый
Тот, кто ночью - поэт.

М.Цветаева

Потрясающее стихотворение, такое небольшое, но рассказана целая история отношений двоих. А первая строка просто великолепна.

Твой восторженный бред, светом розовых люстр золоченный

Ну разве не замечательно? Разве можно остаться равнодушным?

М.Протасова. "Мечтатели".

Империя умерла?
Могильщиков – к высшей мере!
Пусть перья ее орла
На шляпах других империй

Но грозный ее оскал
Цветет на костях ГУЛАГа
От сумрачных финских скал
До сонных китайских пагод

Пусть ужас бродит окрест
Ее остывшего тела
В холодном зрачке прицела
Живет византийский крест

Пусть радуется пока
Восторженный победитель
Из памяти пиджака
Не стерт генеральский китель

Мертва ль она? - До поры
Как в кровь обратятся реки
И вытащат топоры
Железные дровосеки

Куда там – Берлин, Париж
Трофеи сдаем под опись
Империя сдохла? Шиш!
Мечтатели...Не дождетесь!

Эту нить, будто искру
высек сердца
кремень
Как струна, натянулась
нити тонкая
тень
То взовьется, то снова
рухнет оземь
звеня
С каждым разом
все туже
пеленая меня
Нить черна, и у нити
тень, как бездна
черна
Сдавит сердце и горло
будто петля
она
беспощадная песня
роковая струна.

(Х.Г. Росе)

Как -то раз мне попалось на глаза вот это оригинальное
творение галантного века ! Ничего подобного я нигде не встречал .


Сонет, заключающий в себе три мысли:
читай весь по порядку, одни первые полустишия и другие полустишия

Вовеки не пленюсь                  красавицей иной;
Ты ведай, я тобой                    всегда прельщаться стану,
По смерть не пременюсь;      вовек жар будет мой,
Век буду с мыслю той,            доколе не увяну.

Не лестна для меня                  иная красота;
Лишь в свете ты одна              мой дух воспламенила.
Скажу я не маня:                      свобода отнята --
Та часть тебе дана                  о ты, что дух пленила!

Быть ввек противной мне,      измены не брегись,
В сей ты одна стране              со мною век любись.
Мне горесть и беда,                я мучуся тоскою,

Противен мне тот час,              коль нет тебя со мной;
Как зрю твоих взор глаз,          минутой счастлив той,
Смущаюся всегда                    и весел, коль с тобою.

(А.А.Ржевский. 1761 год.)

  То: Леший
Классно!Интересно у этого стиля есть какое-нибудь название?

          Жираф.
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
                Изысканный бродит жираф.

Ему гразиозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам коробля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про чернуюдеву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

И так я тебе расскаду про тропический сад,
Про стойные пальмы, про запах немыслимых трав...
Ты плачешь? Послушай... далеко, на озере Чад
                    Изысканный бродит жираф.

                                        Н. Гумилёв

Литературный блюз(Игорь Белый)

Добрая примета - мышь в библиотеке.     
Доживёт до лета и сбежит навеки.         
Тонны лучшей прозы, все стихи поэтов -
В море целлюлозы мышь плывёт корветом. 
                                       
В царстве фолианта мало коленкора,
Мышь сгрызает Данте вместе с Кьеркьегором.
И, предпочитая мудрость мира сыру,
Сладко засыпает на груди Шекспира.

Oh, wonderful mouse Петрарки или Франчески -
(Among the pages, that someday were trees,)
Мышь - Клод-Леви Страус,
(In her sweet library house)
Мышь - Камю с Достоевским.
(She spends her quiet days in peace!..)
Ах, к ней придёт не случайно
                весь цвет науки с поклоном:
Ave, мышь, почитай нам
                что-нибудь бустрофедоном!

Мышь в библиотеке, дождь стучит с присвистом -
Римляне и греки, дзен и футуристы,
Джойс и Ибн Сина - так проходит лето.
Грустная картина - добрая примета.

   Гумилёва я тоже очень люблю , даже больше чем Пушкина, именно поэтому не собираюсь посылать в этот раздел его творений . Найти его в инете не трудно , в библиотеке тоже не составляет труда . А с теми , кто хочет узнать о нём побольше поделюсь ссылочкой http://www.gumilev.ru/ 
   To : TePMuTHbIu  . Сонет Ржевского вещь единичная в своём роде . Как я уже писал , я не встречал ничего подобного. Полагаю , если и есть название у этого стиля , то автор унёс его в могилу. :'(

К М. Фофанов

              Notturno

Полосы лунного света легли;
Белый туман поднялся от земли.
Тощий кустарник и мшистые пни
Ожили, точно пигмеи, в тени.

Ветка нависла, как темный рукав,
Тянутся корни, как змеи, из трав.
Лунные пятна в вершинах сквозят,
Дремлет, и бредит, и движется сад.

Тайная жизнь, прозябая кругом,
Дышит и сыплет холодным огнем.
Веет и грезит, и мнится: сейчас
Мир, как виденье, умчится из глаз.

1895.

                  * * *
Я так надеялся на вас,
А вы уходите, ребята,
Оставив раненого брата,
С одним патроном про запас.

А было время, в зведный час
Делили мы бутыль когда-то,
И все нам було маловато,
И это был совсем не квас.

Я так надеялся на вас,
А вы уходите, девчонки,
Менять машины и дубленки,
И шить квартиры назаказ.

А в жаркий праздник, в звездный час
Делили мы любовь когда0то,
И все нам было маловато,
И это радовало нас.

                        В. Солдатов
                            1970

Первый - полностью, так как самый любимый! А дальше несколько отрывков :)

Всё, что было мной
Обратиться в прах.
Отшумит прибой,
Отпоёт монах,
Отгорит костёр,
Отцветёт трава,
Ветер кинет в сор
Кровных клятв слова.

Но пока я есть
Всем врагам назло.
Но пока я здесь,
Как ни тяжело.
И не стоит драм
Будущего тьма.
Пропасть илихрам -
Я решу сама.

Песня или плач,
Бой или покой,
Жертва иль палач,
Ты - или другой.
Пусть твердит молва,
Чть всётщетно.
Пусть.
Верь, что я жива.
Помни: я вернусь...

Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры, и солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.
Заманила зелёная сеть
И окутала взоры туманом,
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном.
Прихотливые вихри влекут,
Бесполезны мольбы и усилья,
И на землю её не вернут
Утомлённые белые крилья.
И когда я увидел твой взор,
Где печальные скрылись зарницы,
Я заметил в нём тот же укор,
Тот же ужас измученной птицы.

Но голос хрустальный казался особенно звонок,
Когда он упрямо сказал роковое: "Не надо"...
Царица, иль, может быть, только капризный ребёнок,
Усталый ребёнок с бессильною мукою взгляда...

Очень нравятся стихи Шефнера, например

Воин 

Заплакала и встала у порога,
А воин, сев на черного коня,
Промолвил тихо: "Далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня."

Минуя поражения и беды,
Тропой войны судьба его вела,
И шла война, и в день большой победы
Его пронзила острая стрела.

Средь боевых друзей - их вождь недавний -
Он умирал, не веруя в беду,-
И кто-то выбил на могильном камне
Слова, произнесенные в бреду.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чертополохом поросла могила,
Забыты прежних воинов дела,
И девушка сперва о нем забыла,
Потом состарилась и умерла.

Но, в сером камне выбитые, строго
На склоне ослепительного дня
Горят слова: "Пусть далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня."
  1939

В начале первого курса, первый раз в жизни, попала в больницу  - с воспалением легких 8).
Как выяснилось потом - мне страшно повезло :P: там, в палате, я обрела замечательного друга. Мне было 17, ей - 67. Она была из "того века".
Ее сестра, по ее рассказам, сняла первый детский звуковой фильм "Рваные башмаки".
Из ее квартиры Е. Петрова (который с Ильфом) провожали на фронт, откуда он уже не вернулся.... Она была знакома с Ахматовой...
Многое я тогда от нее узнала...
И, в частности, она читала мне стихи тех, кого в те времена (начало 70-х) я, в принципе, знать не могла, т.к. они после революции эмигрировали.
Чаще всего она читала мне Агнивцева.
По ее словам - фривольно - куртуазное направление...
Запомнила дословно только три, хотя,  слышала гораздо больше.
Воспроизвожу по памяти, со своей, естественно, пунктуацией:
"Месяц, гуляка ночной,
Вышел гулять в поднебесье.
С пачкою свечек, сквозь тьму,
выбежав вдруг для проверки,
Сделали книксен ему
Звездочки - пансионерки.
Месяц же, ленью томим,
Вместо обычной работы,
Стал вдруг рассказывать им
Анекдоты....
Если летней звездной ночью
Вы увидите воочью,
Как с полночной выси дальней,
Впавши в обморок повальный,
Тихо падают без счета
Звездочки различные -
Это значит анекдоты
Были неприличные." ;D

И еще:
"Как-то раз, тропой безвестной,
Пролетал дракон, и там,
По причинам неизвестным
Стал глотать прекрасных дам…
Был ужасный он обжора
И, глотая, что есть сил,
Безо всякого разбора 
В результате проглотил:
Сионьорину Фиометту,
Монну  -  Лючию Падетту,
Аббатису Агриппину,
Синьорину Фарнарину,
Монну - Лючию Фидону,
Пять сестер из Авиньона,
И 517 дам, неизвестных вовсе нам.

Но отважный граф Тедеску,
Забежав дракону в тыл,
Вынул меч – и очень резко
С тем драконом поступил….
Разрубив его на части,
Граф присел, и в тот же миг,
Из драконьей вышли пасти
И ему на шею прыг:
Сионьорина Фиометта,
Монна  -  Лючия Падетта,
Аббатиса Агриппина,
Синьорина Фарнарина,
Монна - Лючия Фидона,
Пять сестер из Авиньона,
И 517 дам, неизвестных вовсе нам.

Бедный тот дракон, в несчастье,
Оказавшись не у дел,
Подобрал свои все части,
Плюнул вниз и улетел.
И, увы, с тех пор, до гроба,
Бедный граф, пустившись в путь,
Все искал дракона, чтобы
С извинением вернуть
Сионьорину Фиометту,
Монну  -  Лючию Падетту,
Аббатису Агриппину,
Синьорину Фарнарину,
Монну - Лючию Фидону,
Пять сестер из Авиньона,
И 517 дам, неизвестных вовсе нам

И еще:
В старом замке, под горою,
Одинокий жил кудесник.
Был "на ты" он с Сатаною -
Так поется в старой песне.

Был особой он закваски:
Не любил он вкуса пудры
И не верил женской ласке,
Потому, что был он мудрый.

Но без женской ласки, право,
Жизнь, однако, хромонога.
Деньги, почести и слава…
Без любви – да ну их к  Богу.

И сидел он вечер каждый,
О взаимности тоскуя.
И задумал он однажды
Сделать женщину… такую…

Чтоб была она душою
Наподобие кристалла,
Не бранилась ежедневно
И не лгала… и не лгала…

И, склонясь к своим ретортам,
Сделал женщину кудесник,
Ибо, был "на ты" он с чертом -
Так поется в старой песне.

И чиста и непорочна
Из реторты, в результате,
Вышла женщина, ну точно
Лотос Ганга – в женском платье.

И была она покорна,
Как прирученная лайка,
Как особенный, отборный,
Черный негр из Танганайки…

И с улыбкой очень милой
Целый день она несмело
За кудесником ходила
И в глаза ему глядела…

И немедля, по приказу,
Все желанья исполняла.
И не крикнула ни разу,
И ни разу не солгала…

Ровно через три недели
Вышел из дому кудесник
И повесился на ели –
Так поется в старой песне.

Пусть я погиб под Иерехоном
Пусть кровь моя досталась псам
Орел шестого легиона
Все также рвется в небеса

Все также храбр он и беспечен
Все также он неутомим
Пусть век солдата быстотечен
Но вечен Рим

Кровь , пот, мозоли нам не в тягость
На раны плюй, не то того
Пусть даст приказ Тиберий Август
Мы точно выполним его

Сожжен в песках Иерусалима
В водах Ефрата закален
В честь императора и Рима
Шестой шагает легион

Под палестинским знойным небом
В сирийский шумных городах
Предупреждение "квос эго"
Заставит вздрогнуть дух врага

Пусть я погиб под Иерехоном
Пусть кровь моя досталась псам
Орел шестого легиона
Все также рвется в небеса

Автора к сожалению забыл

А.С. Пушкин "Пророк"

Духовной жаждую томим,
В пустыне мрачной я влачился, -
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, -
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горный ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрая змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечем,
И сердце трепетное вынул,
И уголь, плающий огнем,
Во грудь отвестую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
"Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Испольнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.

Я очень люблю "Лирическое отступление о крыльях" или просто "Балладу о крыльях" из поэмы Роберта Рождественского "Двести Десять Шагов".
Есть еще песня "Крылья" на музыку Валентина Дубовского, но там немного переделали текст.

            Баллада о крыльях

        Мужичонка-лиходей - рожа варежкой,
        Дня двадцатого апреля, года давнего,
        Завопил вовсю в Кремле, на Ивановской,
        Дескать, дело у него государево!

        Кто такой?
        Почто вопит?
        Во что верует?
        Отчего в глаза стрельцам глядит без робости?
        Вор - не вор,
        Однако, кто его ведает…
        А за крик держи ответ по всей строгости!

        Мужичка того недремлющая стража взяла.
        На допросе показал этот странный тать,
        Что берётся смастерить два великих крыла
        И на оных аки птица будет в небе летать…

        Подземелье.
        Стол дубовый.
        И стена на три крюка…
        По стене плывут, качаясь, тени страшные…
        Сам боярин Троекуров у смутьяна мужика,
        Бородою тряся, грозно спрашивали:

        - Что творишь, холоп?
        - Не худое творю!
        - Значит, хочешь взлететь?
        - Даже очень хочу!
        - Аки птица говоришь?
        - Аки птица, говорю!
        - Ну а как не взлетишь?
        - Непременно взлечу!

        Был расспрашиван холоп строгим способом,
        Шли от засветло расспросы и до затемно.
        Дыбой гнули мужика, а он упорствовал:
        «Обязательно взлечу!
        Обязательно!»
        Вдруг и взаправду полетит, мозгля крамольная?
        Вдруг понравится царю затея знатная?
        Призадумались боярин и промолвили:
        - Ладно! Что тебе, холоп, к работе надобно?

        Дали все, что просил для крылатых дел:
        Два куска холста, драгоценной слюды,
        Прутьев ивовых, на неделю еды.
        (И подьячего, чтоб смотрел-глядел.)

        Необычное мужичок мастерил.
        Вострым ножиком он холсты кромсал,
        Из белужьих жабр хитрый клей варил,
        Прутья ивовые в три ряда вязал.

        От рассветной зари, до темных небес
        Он работал и не печалился.
        Он смеялся, чёрт, он смеялся, бес:
        "Получается!
        Ой получается!".

        Слух прошёл по Москве:
        - Лихие дела…
        - Мужичонка…
        - Да чтоб мне с места не встать!…
        - Завтра в полдень, слышь?…
        - Два великих крыла...
        - На Ивановской…
        - Аки птица летать…

        - Что творишь, холоп?
        - Не худое творю!
        - Значит, хочешь взлететь?
        - Даже очень хочу!
        - Аки птица говоришь?
        - Аки птица, говорю!
        - Ну а как не взлетишь?
        - Непременно взлечу!

        Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,
        Появившись из ворот, из скособоченных,
        Дня тридцатого апреля, на Ивановской
        Вышел, вынес два крыла перепончатых.

        Были крылья угловатыми и мощными.
        Распахнулись – всех зажмуриться заставили.
        Были тоненькими очень - да не морщили,
        Были будто ледяные - да не таяли.
        Отливали эти крылья сияющие
        То ли кровушкою, то ли пожарами.
        Сам боярин Троекуров со товарищи
        Поглазеть на это чудо пожаловали.

        Крыльев радужных таких земля не видывала.
        И надел их мужик, слегка важничая.
        Вся Ивановская площадь шеи вытянула…
        Приготовилася ахнуть вся Ивановская!

        Вот он крыльями взмахнул, сделал первый шаг,
        Вот он чаще замахал, от усердья взмок,
        Вот на цыпочки встал, да не взлеталось никак!
        Вот он щёки надул, а взлететь не мог!

        Он и плакал, и молился, и два раза отдыхал,
        Закатив глаза подпрыгивал по-заячьи,
        Он поохивал, покрякивал, он крыльями махал,
        И ногами семенил, как в присядочке.

        По земле стучали крылья,
        крест болтался на груди,
        Обдавала пыль вельможного боярина.
        Мужику уже кричали:
        "Ну чего же ты?
        Лети!
        Обещался, так взлетай, окаянина!"

        А когда он завопил:
        "Да где ж ты, Господи!".
        И купца задел крылом, пробегаючи,
        Вся Ивановская площадь взвыла в хохоте,
        Так, что брызнули с крестов стаи галочьи.

        А мужик упал на землю, как подрезали,
        И не слышал он ни хохота, ни карканья.
        Сам боярин Троекуров не побрезговали:
        Подошли к мужику и в личность харкнули.

        И сказали так боярин:
        "Будя! Досыта
        Посмеялись!
        А теперь давай похмуримся.
        Батогами его!
        Но чтоб - не дo смерти,
        Чтоб денёчка два пожил да помучился!".

        Ой, взлетали батоги посреди весны,
        Вился каждый батошок в небе пташкою.
        А оттудова - да поперёк спины,
        Да с оттяжкою, всё с оттяжкою!

        - Чтобы не думал - знал!
        Чтобы впрок - для всех!
        Чтоб вокруг тебя стало красненько!
        Да с размаху- ах!
        Чтоб до сердца - эх!
        Да ещё раз - Ох!
        И полразика!

        - В землю смотришь, холоп?
        - В землю смотрю!
        - Полетать хотел?
        - И сейчас хочу!
        - Аки птица, говорил?
        - Аки птица, говорю!
        - Ну а дальше-то как?
        - Непременно взлечу!

        Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,
        Одичалых собак пугая стонами,
        Дня тридцатого апреля на Ивановской
        Будто чёрный крест лежал – руки в стороны.
        Посредине государства, затаенного во мгле,
        Посреди берез и зарослей смородинных,
        На заплаканной, залатанной, загадочной Земле
                        хлеборобов,
                        храбрецов
                        и юродивых.
        Посреди иконных ликов и немыслимых личин,
        Бормотанья и тоски неосознанной,
        Посреди пиров и пыток, пьяных песен и лучин
        Человек лежал ничком в крови собственной.

        Он лежал один, и не было ни звёзд, ни облаков.
        Он лежал, широко глаза открывши…
        И спина его болела не от царских батогов, -
                Прорастали крылья в ней.
                                                        Крылья.
                                                                Крылышки.

А это мой любимый стих,сома написала.


Резать вены на руке,
Если кто обидит…
Тихо плакать в уголке:
Ведь никто не видит…

Делать можно, всё что хочешь,
Если тебе больно,
Но пора остановиться
И сказать «довольно»!

Нужно двигаться вперёд
И забыть обиды,
Умереть успеешь ты-
К чёрту суициды!

Бритва под рукой всегда,
Если что – есть крыша,
Спрыгнешь ты… Но что тогда?!
Кто тебя услышит!?

Ты подумай: у тебя
Близкие есть люди,
Ты уйдёшь… И кто тогда
Рядом с ними будет?!

И меня, на самом деле,
Часто тянет к краю,
Знаю только: не поможет,
Там не будет рая…

Я найду и в этом мире
каплю позитива,
дайте небо, дайте крылья!-
Я уйду красиво!!!
 
Ну,как вам нравиться?

Стыдно, но не помню чьи стихи
Давным-давно нашла в журнале (70-е гг), но помнятся до сих пор
Говорят: беда лиха  -
Я не верила.
Далеко ли до греха -
А я не меряла.
Высоко ли до небес-
Не заглядывала.
Дождик будет или нет  -
Не загадывала.
Говорили  - разлюби -
Я не спорила,
Вынуть сердце из груди
Что мне стоило?

Подруга как-то прислала очень милую вещь, как я поняла - перевод, немного неудачный, но симпатичный:

И ночью я поджег любимый дом,
Он вспыхнул ослепительным пожаром,
Лишь горсточка камней осталась в нем,
Да пара сорняков, спаленных жаром.

Бездумные создания ночи,
Напуганные мраком беспросветным,
Слетелись к пламени горящему свечи -
Взглянуть и умереть в палящем ветре.

Из неба в небо улетаю я,
Стремясь за ускользающей мечтою,
А лодка, что вперед несет меня -
Из рваных крыльев сделанная мною.

Не знаете, кто автор и где взять оригинал?

2 komitta
Это стихи Леонарда Коэна

Обажаю Высоцкого. Песни его кошмарны. А вот стихи супер."Он не вернулся из боя", "Если друг..", "У братских могил" "Я не люблю" и т.д. Может несколько не в контексте. Но просто очень обажаю.

                Александр Иванов
  " Большой Орфографический словарь."

В худой котомк поклав ржаное хлебо,
Я ухожу туда, где птичья звон,
И вижу над собою синий небо,
Лохматый облак и широкий крон.
Я дома здесь, я здесь пришел не в гости,
Снимаю кепк, одетый набекрень,
Веселый птичк, помахивая хвостик,
Насвистывает мой стихотворень.
Зеленый травк ложится под ногами,
И сам к бумаге тянется рука,
И я шепчу дрожащими губами:
"Велик могучий русский языка!"
Вспыхает небо, разбужая ветер,
Проснувший гомон птичьих голосов.
Проклинывая все на белом свете,
Я вновь брежу в нетоптанность лесов.
Шуршат зверушки, выбегнув навстречу,
Приветливыми лапками маша:
Я среди тут пробуду целый вечер,
Бессмертные творения пиша.
Но, выползя на миг из тины зыбкой,
Болотная зеленовая тварь
Совает мне с заботливой улыбкой
Большой Орфографический словарь.

А-а-а-а, пародия на Валентина Сидорова. Знаем-знаем! Там еще эпиграф был:

"Косматый облак надо мной кочует,
 И ввысь уходят светлые стволы."

Позвольте и мне добавить капельку любимого Гумилёва

ПОДРАЖАНЬЕ ПЕРСИДСКОМУ

Из-за слов твоих, как соловьи,
Из-за слов твоих, как жемчуга,
Звери дикие - слова мои,
Шерсть на них, клыки у них, рога.

Я ведь безумным стал, красавица.

Ради щек твоих, ширазских роз,
Краску щек моих утратил я,
Ради золотых твоих волос
Золото мое рассыпал я.

Нагим и голым стал, красавица.

Для того, чтоб посмотреть хоть раз,
Бирюза - твой взор, или берилл,
Семь ночей не закрывал я глаз,
От дверей твоих не отходил.

С глазами полными крови стал, красавица.

Оттого что дома ты всегда,
Я не выхожу из кабака,
Оттого что честью ты горда,
Тянется к ножу моя рука.

Площадным негодяем стал, красавица.

Если солнце есть и вечен Бог,
То перешагнешь ты мой порог.

И не менее любимого Аль-Муттанабби

Я когда-то мечтал, чтобы юность прошла
И скорей голова моя стала бела

Как же ныне хвалить то, чтораньше ругал,
Как же нынче ругать то, о чем я мечтал!

Поседел я.. Ушел черный цвет от меня,
Словно темный туман с белоснежного дня,

Но души не коснулась моей седина -
Волосам побелевшим враждебна она.

И когтиста душа, хоть слабеет рука,
И зубаста, хоть зубы редеют слегка,

Всё изменит судьба, всё иззменят года.
Но души не коснутся они никогда!

Если скроются звёзды, звездой ей сиять,
Чтоб далеким друзьям моим путь озарять.

Никогда не вернусь я в родные края,
Лишь дорога отныне - дорога моя.

Тайны скрыты надежно, о них все равно
Не узнают друзья, их не выдаст вино.

Лишь на час мне красавица счасье даёт.
А потом между нами пустыня встаёт.

В мире лучшее место - седло скакуна.
Книга - лучший попутчик во все времена!

Это стихи башкирской поэтессы и журналистки Ларисы Абдуллиной. На эти стихи Виктором Бероквским была написана песня

Шиллер, "Рыцарь Тогенбург"
(перевод Жуковского)

«Сладко мне твоей сестрою,
Милый рыцарь, быть;
Но любовию иною
Не могу любить:
При разлуке, при свиданье
Сердце в тишине —
И любви твоей страданье
Непонятно мне».

Он глядит с немой печалью —
Участь решена;
Руку сжал ей; крепкой сталью
Грудь обложена;
Звонкий рог созвал дружину;
Все уж на конях;
И помчались в Палестину,
Крест на раменах.

Уж в толпе врагов сверкают
Грозно шлемы их;
Уж отвагой изумляют
Чуждых и своих.
Тогенбург лишь выйдет к бою:
Сарацин бежит...
Но душа в нем все тоскою
Прежнею болит.

Год прошел без утоленья...
Нет уж сил страдать;
Не найти ему забвенья —
И покинул рать.
Зрит корабль — шумят ветрилы,
Бьет в корму волна —
Сел и поплыл в край тот милый,
Где цветет она.

Но стучится к ней напрасно
В двери пилигрим;
Ах, они с молвой ужасной
Отперлись пред ним:
«Узы вечного обета
Приняла она;
И, погибшая для света,
Богу отдана».

Пышны праотцев палаты
Бросить он спешит;
Навсегда покинул латы;
Конь навек забыт;
Власяной покрыт одеждой,
Инок в цвете лет,
Неукрашенный надеждой
Он оставил свет.

И в убогой келье скрылся
Близ долины той,
Где меж темных лип светился
Монастырь святой:
Там — сияло ль утро ясно,
Вечер ли темнел —
В ожиданье, с мукой страстной,
Он один сидел.

И душе его унылой
Счастье там одно:
Дожидаться, чтоб у милой
Стукнуло окно,
Чтоб прекрасная явилась,
Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
Ангел тишины.

И дождавшися, на ложе
Простирался он;
И надежда: завтра то же!
Услаждала сон.
Время годы уводило...
Для него ж одно:
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
Стукнуло окно;

Чтоб прекрасная явилась;
Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
Ангел тишины.
Раз — туманно утро было —
Мертв он там сидел,
Бледен ликом, и уныло
На окно глядел.

1797 год.

Вспомнился погибший на фронте Павел Коган и его "Бригантина"

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза.
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина подымает паруса.

Капитан, обветренный как скалы,
Вышел в море не дождавшись нас,
На прощанье поднимай бокалы
Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непокорных
За презревших грошевый уют.
Вьется по ветру Веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.

И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза.
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина подымает паруса.

А я вот обожаю Цветаеву - пожалуй, за ее эмоциональность, надрыв...

Мне вот навсидку такое вспоминается:


Тоска по Родине - давно
разоблаченная морока.
Мне совершенно все равно,
где совершенно одиноким быть,

по каким камням домой
брести с кошелкою базарной.
В дом, и не знающий, что мой -
как госпиталь или казарма...

Мне совершенно все равно, каких среди
лиц ощетиниваться пленным
львом, из какой людской среды
быть вытестенным непременно

в себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины.
Где не ужиться - и не тщусь! -
где унижаться - мне едино!

Не обольщусь и языком
родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
не понимаемым быть встречным

читателем газетных тонн.
Глотетелем, доильцем сплетен...
Двадцатого столеться он,
а я - до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,
оставшееся от аллеи,
мне все равны, мне всё равно.
И может быть всего равнее -

роднее бывшее всего.
Все признаки с меня, все меты,
все даты - как рукой сняло.
Душа, родившаяся... где-то?

Так край меня не уберег
мой, что и самый зоркий сыщик
вдоль всей души - всей поперек! -
родимого пятна не сышет.

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
и все равно, и все едино!
Но если по дороге куст
встает, особенно рябина...

Атама, мое тоже одно из самых любимых. Спасибо что напомнили.

Наверное, самое любимое из Цветаевой у меня, пожалуй, "Поэма горы". Во-первых, очень личное и перекликается с тем, что было у меня. А во-вторых, очень задевает за душу отчаянная злость и обида последней части.

...Да не будет вам счастья дольнего, муравьи на моей горе...

В час неведомый, срок негеданный
опознаете всей семьей
непомернуую и громадную
гору заповеди седьмой.

Я понимаю, что обида на тех, у кого все сложилось хорошо, и злость - не лучшие чувства, которые можно вынести из неудавшейся любовной истории. Но получилось так жизненно и с такой почти ощутимой угрозой, что мурашки бегут по коже.

И еще - Цветаева не боялась использовать восклицания. Порой в поэзии это считается едва ли не моветоном, но у нее получается так естественно! Вне моды...

В. Мартыненко.
(без названия)

Что вы можете знать о свете - те, кто видит день каждый день.
Что вы можете знать о ночи - те, кто спит запирая дверь,
Что вы можете знать о крае, где мороз рычит, словно зверь,
Где на небе сполох играет, низко, словно копьем задень -
И порвется радужный полог, и откроется зеркало тьмы,
Источая всевластный холод на пороге вечной зимы.
Горячая кровь - к восходу, холодная - на закат,
Мороз обращает воду в хрусталь дворцовых палат.
Холодная кровь - к закату, горячая - на восход,
Панцири крепче стали куются из темых вод.
Лед - не вера и не закон, не опора для ждущих тверди,
Лед в схождении всех времен - только след дыхания смерти.
Пламя алый бросает блик, померцает, и тут же гаснет.
Лед медлителен и велик, вечен лед, и значит - всевластен,
Он искристой своей каймой горизонт по кругу завертит -
И обратной дороги нет, лишь поземка узоры чертит.
Горячая кровь - к восходу, холодная - на закат,
Серебряной мглой затянут звезд сияющих взгляд.
Холодная кровь - к закату, горячая - на восход,
Мерцающий путь по небу от края к краю идет.
1994-1997

Этот куплет,по-моему, ни разу никто не спел. Я его нашла в сборнике "Поэты, погибшие в Великой Отечественной войне".

To Erlin

Лично я слышал этот куплет в стройотряде в пару ещё с одним, сходу не вспомню слов, кончавшимся на "... это вихрем пушечным объятый, шлёт привет фрегат сторожевой...", но считал это студенческой самодеятельностью.

Рубайят Омара Хайяма.

Где теперь эти люди мудрейшие нашей земли?
Тайной нити в основе творенья они не нашли.
Как они суесловили много о сущности бога, -
Весь свой век бородами трясли - и бесследно ушли.

Всех, кто стар и кто молод, что ныне живут,
В темноту одного за другим уведут.
Жизнь дана не навек. Как до нас уходили,
Мы уйдем; и за нами - придут и уйдут.

Жаль, что впустую жизнь мы провели,
Что в ступе суеты нас истолкли.
О жизнь! Моргнуть мы не успели глазом
И, не достигнув ничего, - ушли!

В наш подлый век неверен друг любой.
Держись подальше от толпы людской.
Тот, на кого ты в жизни положился, -
Всмотрись-ка лучше, - враг перед тобой.

Ты сегодня не властен над завтрашним днем.
Твои замыслы завтра развеются сном!
Ты сегодня живи, если ты не безумен.
Ты - не вечен, как все в этом мире земном.

Друг, не тужи о том, чего уж нет,
Нам светит дня сегодняшнего свет.
Всем завтра предстоит нам путь безвестный
Вослед ушедшим за семь тысяч лет.

Страданий горы небо громоздит,
Едва один рожден, другой - убит.
Но неродившийся бы не родился,
Когда бы знал, что здесь ему грозит

Кто мы - Куклы на нитках, а кукольщик наш - небосвод
Он в большом балагане своем представленье ведет.
Он сейчас на ковре бытия нас попрыгать заставит,
А потом в свой сундук одного за другим уберет.

Держит чашу рука, а другая - Коран:
То молюсь до упаду, то до смерти пьян.
Как лишь терпит нас мраморный свод бирюзовый -
Не кафиров совсем, не совсем мусульман.

Ты формы отлива людей сотворил издавна.
Что ж наша природа различных изъянов полна?
Коль форма из глины прекрасна, зачем разбивать,
А если плоха эта форма, чья в этом вина?


Никто не победил грозящей силы неба
И не насытился навек дарами хлеба.
Кичишься рано ты, что цел и невредим, -
Еще съедят тебя, когда придет потреба.

Мы не надолго в этот мир пришли
И слезы, скорбь и горе обрели.
Мы наших бед узды не разрешили,
Ушли - и горечь в душах унесли.

Говорят: "будут гурии, мед и вино -
Все услады в раю нам вкусить суждено".
Потому я повсюду с любимой и с чашей -
Ведь в итоге к тому же придем все равно.

Галла


Восемь дней от Харрара я вел караван
Сквозь Черчерские дикие горы
И седых на деревьях стрелял обезьян,
Засыпал средь корней сикоморы.


На девятую ночь я увидел с горы
— Этот миг никогда не забуду —
Там внизу, в отдаленной равнине, костры,
Точно красные звезды, повсюду.


И помчались один за другими они,
Точно тучи в сияющей сини,
Ночи трижды-святые и странные дни
На широкой галлаской равнине.


Все, к чему приближался навстречу я тут,
Было больше, чем видел я раньше:
Я смотрел, как огромных верблюдов пасут
У широких прудов великанши.


Как саженного роста галласы, скача
В леопардовых шкурах и львиных,
Убегающих страусов рубят сплеча
На горячих конях-исполинах.


И как поят парным молоком старики
Умирающих змей престарелых…
И, мыча, от меня убегали быки,
Никогда не видавшие белых.


Временами я слышал у входа пещер
Звуки песен и бой барабанов,
И тогда мне казалось, что я Гулливер,
Позабытый в стране великанов.


И таинственный город, тропический Рим,
Шейх-Гуссейн я увидел высокий,
Поклонился мечети и пальмам святым,
Был допущен пред очи пророка.


Жирный негр восседал на персидских коврах
В полутемной неубранной зале,
Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,
Лишь глаза его дивно сверкали.


Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
По плечу меня с лаской ударя,
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.


Всё расспрашивал он, много ль знают о нем
В отдаленной и дикой России…
Вплоть до моря он славен своим колдовством,
И дела его точно благие.


Если мула в лесу ты не можешь найти,
Или раб убежал беспокойный,
Всё получишь ты вдруг, обещав принести
Шейх-Гуссейну подарок пристойный.


Сомалийский полуостров


Помню ночь и песчаную помню страну
И на небе так низко луну.


И я помню, что глаз я не мог отвести
От ее золотого пути.


Там светло, и наверное птицы поют
И цветы над прудами цветут,


Там не слышно, как бродят свирепые львы,
Наполняя рыканием рвы,


Не хватают мимозы колючей рукой
Проходящего в бездне ночной!


В этот вечер, лишь тени кустов поползли,
Подходили ко мне сомали,


Вождь их с рыжею шапкой косматых волос
Смертный мне приговор произнес,


И насмешливый взор из-под спущенных век
Видел, сколько со мной человек.


Завтра бой, беспощадный, томительный бой
С завывающей черной толпой,


Под ногами верблюдов сплетение тел,
Дождь отравленных копий и стрел,


И до боли я думал, что там, на луне,
Враг не мог бы подкрасться ко мне.


Ровно в полночь я мой разбудил караван,
За холмом грохотал океан,


Люди гибли в пучине, и мы на земле
Тоже гибели ждали во мгле.


Мы пустились в дорогу. Дышала трава,
Точно шкура вспотевшего льва,


И белели средь черных, священных камней
Вороха черепов и костей.


В целой Африке нету грозней сомали,
Безотраднее нет их земли,


Столько белых пронзило во мраке копье
У песчаных колодцев ее,


Чтоб о подвигах их говорил Огаден
Голосами голодных гиен.


И, когда перед утром склонилась луна,
Уж не та, а страшна и красна,


Понял я, что она, точно рыцарский щит,
Вечной славой героям горит,


И верблюдов велел положить, и ружью
Вверил вольную душу мою.
Н.Гумилев

                                                                                о
Песня о певце и короле


Мой замок стоит на утесе крутом
В далеких, туманных горах,
Его я воздвигнул во мраке ночном,
С проклятьем на бледных устах.


В том замке высоком никто не живет,
Лишь я его гордый король,
Да ночью спускается с диких высот
Жестокий, насмешливый тролль.


На дальнем утесе, труслив и смешон,
Он держит коварную речь,
Но чует, что меч для него припасен,
Не знающий жалости меч.


Однажды сидел я в порфире златой,
Горел мой алмазный венец —
И в дверь постучался певец молодой,
Бездомный, бродячий певец.


Для всех, кто отвагой и силой богат,
Отворены двери дворца;
В пурпуровой зале я слушать был рад
Безумные речи певца.


С красивою арфой он стал недвижим,
Он звякнул дрожащей струной,
И дико промчалась по залам моим
Гармония песни больной.


«Я шел один в ночи беззвездной
В горах с уступа на уступ
И увидал над мрачной бездной,
Как мрамор белый, женский труп.


«Влачились змеи по уступам,
Угрюмый рос чертополох,
И над красивым женским трупом
Бродил безумный скоморох.


«И смерти дивный сон тревожа,
Он бубен потрясал в руке,
Над миром девственного ложа
Плясал в дурацком колпаке.


«Едва звенели колокольца,
Не отдаваяся в горах,
Дешевые сверкали кольца
На узких, сморщенных руках.


«Он хохотал, смешной, беззубый,
Скача по сумрачным холмам,
И прижимал больные губы
К холодным, девичьим губам.


«И я ушел, унес вопросы,
Смущая ими божество,
Но выше этого утеса
Не видел в мире ничего».


Я долее слушать безумца не мог,
Я поднял сверкающий меч,
Певцу подарил я кровавый цветок
В награду за дерзкую речь.


Цветок зазиял на высокой груди,
Красиво горящий багрец…
«Безумный певец, ты мне страшен, уйди».
Но мертвенно бледен певец.


Порвалися струны, протяжно звеня,
Как арфу его я разбил
За то, что он плакать заставил меня,
Властителя гордых могил.


Как прежде в туманах не видно луча,
Как прежде скитается тролль,
Он бедный не знает, бояся меча,
Что властный рыдает король.


Попрежнему тих одинокий дворец,
В нем трое, в нем трое всего:
Печальный король и убитый певец
И дикая песня его.

 

Еще в школе влюбилась в стихотворение Ахматовой "Сероглазый король"...
Сероглазый король

Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой».

Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля...»

А я знаю другой перевод:

В этом мире враждебном не будь дураком.
Полагаться не вздумай, на тех, кто кругом.
Трезвым оком взгляни на ближайшего друга -
Друг, возможно, окажется злейшим врагом.

Не уверена в том, что правильно, писала по памяти... :-\
И несколько самых любимых:

Вместо злата и жемчуга с янтарем
Мы другое богатство себе изберем:
Сбрось наряды, прикрой свое тело старьем,
Но и в жалких лохмотьх - останься царем!

Знайся только с достойными дружбы людьми,
С подлецами не знайся, себя не срами.
Если подлый лекарство нальет тебе - вылей!
Если мудрый подаст тебе яду - прими!

В сей мир едва ли снова попадем.
Своих друзей вторично не найдем.
Лови же миг! Ведь он не повторится...
Как ты и сам не повторишся в нем!

Смерти я не страшусь, на судьбу не ропщу,
Утешенья в надежде на рай не ищу,
Душу вечную, данную мне ненадолго,
Я без жалоб в положенный срок возвращу.

Гумилева я тоже люблю. :)
                     
                    Насири Хосров- исламский поэт.
В памирском кишлаке Поршнев, что неподалеку от Хорога, в тени вековых деревьев бьет из-под земли родник. Происхождение этого источника с необычайно чистой, холодной и вкусной водой – результат чуда, сотворенного самим Носиром Хисравом, который и принес в Горный Бадахшан учение исмаилизма. Говорят, что без малого тысячу лет назад этот философ и поэт (а на Востоке между этими двумя понятиями непременно подразумевается знак равенства) странствовал в этих горах в сопровождении своих верных мюридов (последователей, послушников). День тогда был по-летнему знойный, измученные жаждой путники решили передохнуть, но прежде чем все расположились на привал, Носир Хисрав ударил оземь своим посохом, и забил среди камней благодатный родник. С той поры источник почитается как святое место и носит имя Учителя.
Наука ничего не может добавить к этой истории, а вот о Носире Хисраве известно достаточно. Он родился в 1004 году и прожил без малого сто лет. Он обладал очень широкими знаниями, был прекрасно знаком с неоплатонизмом, гностицизмом и буддизмом, и это открыло ему путь к собственному учению о мировом разуме и всеобщей душе, которая произвела первичную материю, образующую видимый мир. Причем создателем мирового разума (акли кулл) является Творец. «Существование души, – писал Хисрав, – в действительности связано в этом мире с существованием человека, который является телом, соединенном с душой, то есть с говорящей душой. Выяснилось, что душа, пока она не соединяется с телом, не будет существовать в действительности».
В тени чинары тыква подросла,
Плетей раскинула на воле без числа,
Чинару оплела и через двадцать дней
Сама, представь себе, возвысилась над ней.
"Который день тебе? И старше кто из нас?"-
Стал овощ дерево испытывать тотчас.
Чинара скромно молвила в ответ:
"Мне двести... но не дней, а лет!"
Смех тыкву разобрал:"Хоть мне двадцатый день,
Я - выше!... А тебе расти, как видно лень?..."
"О тыква! - дерево ответило, - с тобой
Сегодня рано мне тягаться, но постой,
Вот ветер осени нагонит холода, -
Кто низок, кто высок - узнаем мы тогда!"

Носир Хисрав не был основоположником исмаилизма. Вероучение это возникло в середине VIII века нашей эры в Арабском халифате и уже к XI веку довольно широко распространилось во всех странах Ближнего и Среднего Востока. В основе такой экспансии лежали социально-политические противоречия, обострившиеся в халифате и приведшие к разногласиям в той части мусульман, которые следовали шиитским канонам. Заявившие о себе исмаилиты, хотя и были в глубинной своей сути шиитами, тотчас были объявлены еретиками и сектантами. Это клеймо оказалось очень кстати для арабов, чтобы на завоеванных ими землях подвергнуть репрессиям «вероотступников», выступавших против господства завоевателей.

Прочтите его строки , посвященные имаму Времени :

Слышали вы о море, льющемся из огня?
Видели лисицу, обернувшуюся львом?
Солнце может превратить  в самоцвет
Даже камень, неподвластный руке природы.
Я–этот  камень, а Солнце мое  – тот,
Чьи лучи озаряют этот сумеречный мир.
Из ревности не в силах я назвать здесь имя  [Имама],
Скажу лишь, что ради него сам Платон
Согласился бы отдать себя в рабство.
Он–  учитель, целитель душ, благоволение на нем Аллаха.
Он– образец мудрости, источник знаний и истины.
О, Воплощение Знания, Образец  Добродетели,
Мудрости Средоточие, Цель Человеческая! О, Достойнейший
Среди достойных, стою пред тобою,
Бледен и изможден, в накидке из шерсти,
И длань твою лобзаю, словно могилу Самого Пророка
Или Черный Камень Каабы.

Я решил придать этому переводу исходный поэтический облик , по мере моих слабых сил. Вот моя стихотворная обработка:

Море видали, что из огня льется?
Или лисицу , что львом обернется?
Камень невзрачный лучом озарится-
И минерал в алмаз превратится.
Я- этот камень, а солнце- тот пир ,(1)
Что озаряет сумрачный мир.
Не называю имя сквозь стон.
Только замечу, что сам Платон
В рабство пошел бы ради Него.
Он- исцелитель, учитель всего :
Мудрости, знаний. Источник Веры!
Людям мира  ты служишь примером.
Милости и добра образец!
Я пред тобою стою , наконец,
Накидкой из шерсти слегка прикрыт,
Бледен и изможден мой вид.
Руку твою я смиренно лобзаю.
Кажется, будто я обнимаю
Камень святой, почерневший дорожка срока(2)
Или целую могилу Пророка.

1.Пир-учитель, духовный наставник.Здесь- имам исмаилитов.
2.Кааба, священный камень Мекки.По преданию в него был превращен ангел-хранитель Адама после его грехопадения.Был белым, но почернел от грехов паломников, приходивших к нему.

Исмаилиты верили, что человеческое естество имама преображается благодаря его открытости перед Богом. А человек преображается , при постижении мудрости и знания.
Но Хосров призывал и к  борьбе!

Узнавши, что заняли Мекку потомки Фатьмы,
Жар в теле и радость на сердце почувствуем мы.
Прибудут одетые в белое * божьи войска;
Месть Бога над полчищем черных **, надеюсь, близка.
Пусть саблею солнце из рода пророка *** взмахнет,
Чтоб вымер потомков Аббаса безжалостный род,
Чтоб стала земля бело-красною, словно хулла ****,
И истинной вере дожила до Багдада хвала.
Обитель пророка - его золотые слова,
А только наследник имеет на царство права *****.
И если на западе солнце взошло******, не страшись
Из тьмы подземелий поднять свою голову ввысь.

* Цвет Фатимидов.
** Цвет Аббасидов.
*** Мустансир, халиф Египта, Фатимид (1036-1094).
**** Плащи бедуинов - белые с красными полосами.
***** Подразумевается происхождение Мустансира от Али и Фатьмы, сестры Мухаммеда..
****** Имеются в виду успехи войск Мустансира.

Глубоко за душу берут стихи современного персидского иранского поэта- изгнанника  Надера Надерпура  ( надо будет его стихи поискать в русском Интернете , хотя надежды мало…).
Перевод и транскрипция не моя , а Арьязаде ( за что ему низкий поклон и огромная благодарность).

An zezeleyi ke xanera larzand
Yek shab hame chizra digargon kard...
Chon sho'le jahane xoftera suzand,
Xakestare sobhra por az khon kard,
U bud ke shishehaye ranginra
Az panjarehayi del ba xak andaxt,
Roxsare zanano ruye golhara,
Dar poshte ghobare kine pinhan saxt,
Gahvareye margra bejonbanid,
Chon gur ba xordane kasan pardaxt...

Свободный перевод может быть как это:

То землетрясение, которое встряхнуло дом
За ночь все полностью изменило.
Из-за одной искры этот спящий мир был сожжен,
Пепел утра оказался весь в крови...
Это было оно, которое сорвало разноцветные стекла
С решеток сердец и бросило их в грязь,
Это было оно, которое спрятало в тумане злобы
Волоса женщин и лица цветов.
Это было оно, которое начало качать колыбель смерти,
И как могила стало пожирать людей...

Это он о исламской революции 1978 г. написал. :(

А я люблю бардов-классиков (да простят мне они это определение ;))
Мне твердят, чтоскоро
Ты любовь найдешь,
И узнаешь с превого же взгляда.
Мне бы только только знать,
Что где-то ты живешь,
И, клянусь, мне большего не надо.
Снова в синем небе
Журавли трубят,
Я брожу по краскам листопада.
Мне бы только мельком
Повидать тебя,
И, клянусь, мне большего не надо.
Дай мне рук, слово
Для меня скажи,
Ты моя тревога и награда,
Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь,
И,клянусь, мнебольшего  не надо (Ю. Визбор)
Хотя это стихотв. впору помещать в тему "о чем мечтаем", в раздел неисполненных :( ;)
Люблю еще очень Цветаеву и Ахматову, различаю даже настроения их имени :) А вообще, есть замечательный сборник "500 жемчужин всемирной поэзии ", вот в нем и есть мои любимые поэты (кроме восточных, не знаю почему, может, с переводом не везет :()

Erin
Туристы и альпинисты этот куплет поют всегда, но последняя строка звучит так:

Так прощаемся мы с серебристой,
Самою заветню мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
Братья мы по крови красной и густой.

В начале ХIII века на Среднюю Азию и  Иран неумолимой лавиной надвигались орды Чингиз хана. Предвидя надвигающуюся опасность, отец будущего
поэта Руми Бахауддин в 1220 году покинул древний город Балх (ныне на территории Афганистана).   Его сыну Джалалуддину тогда было четырнадцать лет
Бахауддин намеревался совершить паломничество в Мекку, а затем поселиться где-либо в отдаленной стране, не подвергая себя и семейство жестоким гонениям
монгольских завоевателей. По отцу род Бахауддина возводили к первому халифу Абу-Бекру (632-634).
Через Багдад Бахауддин отправился в Мекку и через Сирию направился в Эрзинджан (в Малой Азии). Правитель этой области Бахрамшах  оказал ему свое
покровительство. Бахауддин пробыл несколько лет в Ларенде. В этом городе Джалалуддин женился в возрасте восемнадцати лет на Гоухархатун, дочери выход-
ца из Самарканда. От этого брака впоследствии родились сыновья Султан-велед (писавший стихи по-турецки) и Алауддин.
В 1229 году Бахауддин был приглашен в Конью султаном Алауддином Кей-Кубадом, при котором сельджукское государство в Малой Азии достигло вершины своего могущества. Этот правитель вел успешные войны с соседями (главным образом, с Византией и крестоносцами) и расширил свои владения. При нем выросли города, строились большие здания, развивалась торговля. Султан Алауддин покровительствовал ученым, поэтам, суфиям, стараясь через их посредство завоевать симпатии широких кругов населения. В Конье Бахауддин стал официальным проповедником и преподавателем медресе. В 1231 году, после его смерти, Джалалуддин занял место отца.
в 1238 году, Руми стал
преподавать в медресе богословские дисциплины и чи-
тать проповеди. Жизнь его в кругу семьи протекала
спокойно, в достатке.

В 1239 году Руми подружился с прибывшим в Конью странствующим суфием Шамсом Табризи. Под влиянием бесед с Шамсом Руми бросил свои занятия и
должность. Это вызвало недовольство его друзей, обвинявших странствующего суфия в колдовстве и неверии, а его нового последователя - в умопомешатель-
стве. Духовенство также было возмущено тем, что Руми превратился в монашествующего суфия и проводил большую часть времени в мистических радениях. В 1242 году Шамс Табризи исчез во время уличных беспорядков, труп его не был обнаружен. Руми два года безуспешно искал своего друга. Отчаявшись найти потерянного наставника, Руми вернулся в Конью и целиком посвятил себя суфийским проповедям. Он не занимал официальной должности, но слава и почет его росли с каждым днем. Он пользовался большим авторитетом среди многоплеменного  населения Коньи, к нему стекались люди разных вероисповеданий. Руми имел влияние при дворе; всемогущий сельджукский везир
Муинуддин Парвана считал себя его учеником. К этому времени относится основание им суфийского ордена моулави.
В этот второй период жизни были написаны философские и поэтические произведения Руми. Свои газели он подписывал именем Шамса Табризи, и потому его лирический сборник называется "Дивани Шамси Табризи".
По просьбе главы ордена Хусамуддина  Руми взялся написать книгу, которая излагала бы основы суфизма наподобие "Хадика" известного суфийского
поэта Санаи. Он назвал свой труд "Маснави (1273). "Маснави" состоит из шести книг и содержит около пятидесяти тысяч стихотворных строк.
Руми оставил также философские сочинения, из которых наиболее значительным является "Фихи мафихи" ("О вещи в себе").

Спор громатика с кормчим.

Однажды на корабль грамматик сел ученый,
И кормчего спросил сей муж самовлюбленный:

"Читал ты синтаксис?" - "Нет",- кормчий отвечал.
"Полжизни жил ты зря!"-ученый муж сказал.

Обижен тяжело был кормчий тот достойный,
Но только промолчал и вид хранил спокойный.

Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл,
И кормчий бледного грамматика спросил:

"Учился плавать ты?" Тот в трепете великом
Сказал: "Нет, о мудрец совета, добрый ликом".

"Увы, ученый муж!- промолвил мореход.-
Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет".


Напуганный горожанин.


Однажды некто в дом чужой вбежал;
От перепугу бледный, он дрожал.

Спросил хозяин: "Кто ты? Что с тобой?
Ты отчего трясешься, как больной?"

А тот хозяину: "Наш грозный шах
Испытывает надобность в ослах.

Сейчас, во исполиенье шахских слов,
На улицах хватают всех ослов".

"Хватают ведь ослов, а не людей!
Что за печаль тебе от их затей?

Ты не осел благодаря судьбе;
Так успокойся и ступай себе".

А тот: "Так горячо пошли хватать!
Что и меня, пожалуй, могут взять.

А как возьмут, не разберут спроста -
С хвостом ты ходишь или без хвоста.

Готов тиран безумный, полный зла,
И человека взять взамен осла".


Спор о слоне.

Из Индии недавно приведен,
В сарае тесном был поставлен слон,

Но тот, кто деньги сторожу платил,
В загон к слону в потемках заходил.

А в темноте, не видя ничего,
Руками люди шарили его.

Слонов здесь не бывало до сих пор.
И вот пошел средь любопытных спор.

Один, коснувшись хобота рукой:
"Слон сходен с водосточною трубой!"

Другой, пощупав ухо, молвил: "Врешь,
На опахало этот зверь похож!"

Потрогал третий ногу у слона,
Сказал: "Он вроде толстого бревна".

Четвертый, спину гладя: "Спор пустой
Бревно, труба... он просто схож с тахтой".

Все представляли это существо
По-разному, не видевши его.

Их мненья - несуразны, неверны -
Неведением были рождены.

А были б с ними свечи-при свечах
И разногласья не было б в речах.


Рассказ о украденном осле.

Внемлите наставлениям моим
И предостережениям моим!

Дабы стыда и скорби избежать,
Не надо неразумно подражать.

В суфийскую обитель на ночлег
Заехал некий божий человек.

В хлеву осла поставил своего,
И сена дал, и напоил его.

Но прахом станет плод любых забот,
Когда неотвратимое грядет.

Суфии нищие сидели в том
Прибежище, томимые постом,

Не от усердья к Богу - от нужды,
Не ведая, как выйти из беды.

Поймешь ли ты, который сыт всегда,
Что иногда с людьми творит нужда?

Орава тех голодных в хлев пошла,
Решив немедленно продать осла.

"Ведь сам пророк - посланник вечных сил -
В беде вкушать и падаль разрешил!"

И продали осла, и принесли
Еды, вина, светильники зажгли.

"Сегодня добрый ужин будет нам!" -
Кричали, подымая шум и гам.

"До коих пор терпеть нам,- говорят,-
Поститься по четыре дня подряд?

Доколе подвиг наш? До коих пор
Корзинки этой нищенской позор?

Что мы, не люди, что ли? Пусть у нас
Веселье погостит на этот раз!"

Позвали - надо к чести их сказать -
И обворованного пировать.

Явили гостю множество забот,
Спросили, как зовут и где живет.

Старик, что до смерти в пути устал,
От них любовь и ласку увидал.

Один бедняге ноги растирал,
А этот пыль из платья выбивал.

А третий даже руки целовал.
И гость, обвороженный, им сказал:

"Коль я сегодня не повеселюсь,
Когда ж еще, друзья? Сегодня пусть!"

Поужинали. После же вина
Сердцам потребны пляска и струна.

Обнявшись, все они пустились в пляс.
Густая пыль в трапезной поднялась.

То в лад они, притопывая, шли,
То бородами пыль со стен мели.

Так вот они, суфии! Вот они,
Святые. Ты на их позор взгляни!

Средь тысяч их найдешь ли одного,
В чьем сердце обитает божество?

Один из них, на возвышенье сев,
Завел печальный, сладостный напев.

Как будто кровью сердца истекал,
Он пел: "Осел пропал! Осел пропал!"

И круг суфиев в лад рукоплескал,
И хором пели все: "Осел пропал!"

И их восторг приезжим овладел.
"Осел пропал!"-всех громче он запел.

Так веселились люди до утра,
А утром разошлись, сказав: "Пора!"

Приезжий задержался, ибо он
С дороги был всех больше утомлен.

Потом собрался в путь, во двор сошел,
Но ослика в конюшне не нашел

Раскинув мыслями, решил: "Ага!
Его на водопой увел слуга".

Слуга пришел, скотину не привел.
Старик его спросил: "А где осел?"

"Как где? - слуга в ответ.- Сам знаешь где!
Не у тебя ль, почтенный, в бороде?!"

А гость ему: "Ты толком отвечай,
К пустым уверткам, друг, не прибегай!

Осла тебе я поручил? Тебе!
Верни мне то, что я вручил тебе!

Да и слова Писания гласят:
"Врученное тебе отдай назад!"

А если ты упорствуешь, так вот -
Неподалеку и судья живет!"

Слуга ему в ответ: "При чем судья?
Осла твои же продали друзья!

Что с их оравой мог поделать я?
В опасности была и жизнь моя!

Когда оставишь кошкам потроха
На сохраненье, долго ль-до греха!

Ведь ослик ваш для них, скажу я вам,
Был что котенок ста голодным псам!"

Суфий слуге: "Допустим, что осла
Насильно эта шайка увела.

Так почему же ты не прибежал
И мне о том злодействе не сказал?

Сто средств тогда бы я сумел найти,
Чтоб ослика от гибели спасти!"

Слуга ему: "Три раза прибегал,
А ты всех громче пел: "Осел пропал!"

И уходил я прочь, и думал: "Он
Об этом деле сам осведомлен

И радуется участи такой.
Ну что ж, на то ведь он аскет, святой!"

Суфий вздохнул: "Я сам себя сгубил,
Себя я подражанием убил

Тем, кто в душе убили стыд и честь,
увы, за то, чтоб выпить и поесть!"

Рассказ о винограде.

Вот как непонимание порой
Способно дружбу подменить враждой,

Как может злобу породить в сердцах
Одно и то ж на разных языках.

Шли вместе турок, перс, араб и грек.
И вот какой-то добрый человек

Приятелям монету подарил
И тем раздор меж ними заварил.

Вот перс тогда другим сказал: "Пойдем
На рынок и ангур приобретем!"

"Врешь, плут,- в сердцах прервал его араб,-
Я не хочу ангур!Хочу эйнаб!"

А турок перебил их: "Что за шум,
Друзья мои? Не лучше ли узюм?"

"Что вы за люди:! -грек воскликнул им.-
Стафиль давайте купим и съедим!"

И так они в решении сошлись,
Но, не поняв друг друга, подрались.

Не знали, называя виноград,
Что об одном и том же говорят.

Невежество в них злобу разожгло,
Ущерб зубам и ребрам нанесло.

О, если б стоязычный с ними был,
Он их одним бы словом помирил.

"На ваши деньги,-он сказал бы им,-
Куплю, что нужно всем вам четверым,

Монету вашу я учетверю
И снова мир меж вами водворю!

Учетверю, хоть и не разделю,
Желаемое полностью куплю!

Слова несведущих несут войну,
Мои ж - единство, мир и тишину".

Посещение больного глухим соседом.

"Зазнался ты!-глухому говорят.-
Сосед твой болен много дней подряд!"

Глухой подумал: "Глух я! Как пойму
Болящего? Что я скажу ему?

Нет выхода... Не знаю, как и быть,
Но я его обязан навестить.

Пусть я глухой, но сведущ и неглуп;
Его пойму я по движенью губ.

"Как здравие?" - спрошу его сперва.
"Мне лучше!"-воспоследуют слова.

"И слава богу!-я скажу в ответ.-
Что ел ты?" Молвит: "Кашу иль шербет".

Скажу: "Ешь пищу эту! Польза в ней!
А кто к тебе приходит из врачей?"

Тут он врача мне имя назовет.
Скажу: "Благословляй его приход!

Как за тебя я радуюсь, мой друг!
Сей лекарь уврачует твой недуг".

Так подготовив дома разговор,
Глухой пришел к болящему во двор.

С улыбкой он шагнул к нему в жилье,
Спросил: "Ну, друг, как здравие твое?"

"Я умираю..."-простонал больной.
"И слава богу!" - отвечал глухой.

Похолодел больной от этих слов,
Сказал: "Он - худший из моих врагов!"

Глухой движенье губ его следил,
По-своему все понял и спросил:

"Что кушал ты?" Больной ответил: "Яд!"
"Полезно это! Ешь побольше, брат!

Ну, расскажи мне о твоих врачах".
"Уйди, мучитель,- Азраил в дверях!"

Глухой воскликнул: "Радуйся, мой друг!
Сей лекарь уврачует твой недуг!"

Ушел глухой и весело сказал:
"Его я добрым словом поддержал.

От умиленья плакал человек:
Он будет благодарен мне весь век".

Больной сказал: "Он мой смертельный враг,
В его душе бездонный адский мрак!"

Вот как обрел душевный мир глухой,
Уверенный, что долг исполнил свой.

Соответствует сегодняшней погоде и настроению ;)
Осенние дожди, Ю.Визбор.
Видно, нечего нам больше скрывать,
Все нам вспомнится на страшном суде.
Эта ночь легла как тот перевал,
За которым исполненье наждежд.
Видно, прожитое прожито зря,
Но не в этом, понимаешь ли, соль.
Слышишь, падают дожди октября,
Видишь, старый дом стоит средь лесов.
Мы затопим в доме печь, в доме печь,
Мы гитару позовем со стены.
Все, что было, мы не будем беречь,
Ведь за нами все мосты сожжены.
Все мотсы, все перекркстки дорого,
Все прошептанные клятвы в ночи.
Каждый предал все, что мого, все, что мог...
М ынемножкчко о том помолчим.
И слуга войдет с оплывшей свечой,
Стукнет ставня на ветру, на веиру.
О, как я тебя люблю горячо,
Это годы не сотрут, не сотрут.
Мы оставшихся друзей соберем,
Мы набьем картошкой старый рюкзак.
Спросят люди: "что за шум, что за гром?"
Мы ответим: "Просто так, просто так".
Просто нечего нам больше терять,
Все нам вспомнится на страшнлм суде.
Эта ночь легла как тот перевал,
За которым исполненье наджежд.

Джалаладдин Руми. Китаб ал-Маснави (Книга двустиший)
Рассказ о том, как некий человек посадил на дороге колючий кустарник


Кусты колючек некто на дороге
Взрастил, и люди обдирали ноги.

Его просили: "Срежь ты их с земли",
Но он не слушал, и кусты росли.

Кустарник вырастал под небом божьим,
Бедой он стал для всех людей прохожих.

Шипы впивались в дервишей босых,
Одежды рвали юных и седых.

Узнав об этом, приказал правитель,
Чтоб перед ним предстал кустов садитель.

И так сказал: "Колючки уничтожь!"
Кто насадил их отвечал: "Ну что ж,

Я с корнем вырву их на той неделе!"
Но все ж кусты росли, и дни летели.

Ослушник вновь предстал перед владыкой,
И тот сказал в печали превеликой:

"Пойми, несчастный, то, что взращено,
В конце концов ты вырвешь все равно!

Но чем ты мне противишься упорней,
Тем глубже в почву проникают корни.

Становятся, увы, с теченьем дней,
Слабее люди, дерева сильней.

Вот и за это время - видит бог -
Кусты набрали сил, а ты усох.

Пойми: чем больше ты упустишь дней,
Тем корни будет вырывать трудней.

И говорю я ныне от души:
Покуда сила в теле - поспеши,

Ибо кровавят проходящим ноги
Не только те колючки на дороге,

Но каждый твой изъян и твой порок,
Что ты взрастил, а выполоть не смог!"

Дерево и незрелые плоды


Сей мир подобен дереву, а нам
Уподобляться суждено плодам.

Пока незрелы на ветвях плоды,
Они висят, не ведая беды.

Но держатся на ветках еле-еле
Плоды, которые уже созрели.

Всяк норовит сорвать созревший плод,
Пока на землю сам не упадет.

Вот так же созреванье человека
И означает окончанье века.

Рассказ  о  том,  как  собака  каждую  зиму  давала клятву
построить для себе дом, когда настанет лето.

Зимой собака бедная всегда
Сжимается, становится худа.

Зимою говорит себе собака:
"Такой я стала тощею, однако,

Что мне для сократившегося тела
Жилье построить - шуточное дело.

Клянусь, что летом я построю дом,
Притом, пожалуй, с небольшим трудом.

Но летом сыто и неторопливо
В тени собака думает лениво:

"Я дом воздвигла бы, но чья вина,
Что стала велика я и тучна,

И не построить дом такой обширный
Чтоб уместииться мне, большой и жирной!"

Когда людей несчастия гнетут,
Они обеты частые дают.

Построить дом они клянутся, плача,
Той самой зимней клятвою собачьей.

А после все обеты забывают,
Когда немного беды отступают.

История  о  том,  как суфий объяснялся в любви висящему на
стене дорожному мешку, в котором не было никаких припасов.

Однажды суфий, человек святой,
Увидел на гвозде мешок пустой.
  Увидел суфий эту благодать,
  И стал в слезах одежды рвать.
"Лишь в нем, - воскликнул суфий, - нет коварства!
В нем царство нищих и от бед лекарство!"
Кричали: "Вот спаситель наш от бед!" -
  Другие суфии за ним вослед.
  Они порой смеялись и рыдали,
Мешок пустой хваленьем восхваляли.
У простака вопрос сорвался с уст:
  "Что прославлять мешок, который пуст?"
  Ответили ему не без презренья:
"Ты здесь к чему, ты чужд воображенья?
Ступай отсюда, если ты такой,
  Что зришь лишь то, что можно взять рукой.
  В мечтах влюбленный видит днем и ночью
  Предмет любви, невидимый воочью!"

Притча о еде и едоке, или о том, кто ест и кого едят


Схватила где-то птица червяка,
А кот за ней следил исподтишка.

И стала птица, ибо все здесь тленно,
Едой и едоком одновременно.

Кто отличит еду от едока -
Их разница не слишком велика!..

Не встречайтесь с первою любовью,
Пусть она останется такой -
Острым счастьем, или острой болью,
Или песней, смолкшей за рекой.

Не тянитесь к прошлому, не стоит -
Все иным покажется сейчас...
Пусть хотя бы самое святое
Неизменным остается в нас.

***
И когда я изверилась,сникла ,устала
И на чудо надеяться перестала
Вдруг раздался звонок из далекой страны
И сказал человек-*Вы мне очень нужны!!*
Дрогнул пол,покачнулись четыре стены,
Человек повторил:*Вы мне Очень нужны...
Этот голос с акцентом ,далекий и низкий,
А потом бормотание телефонистки-
Почему вы молчите ,Москва,почему?
Отвечайте,алло.*Что ответить ему?*
Что давно я изверилась,сникла ,устала
И на чудо надеяться перестала
Ничего не хочу,ни кого не виню,
Что в потухшем костре не возникнуть огню...
Только вслух разве вымолвишь эти слова..
И молчала,молчала,молчала Москва...

Друнина.

Очень тепло... :)

Второе скорее грустное, чем теплое, но все равно очень красивое :). А у меня сегодня метельное настроение ;)

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек, один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин.
Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь,
Тишину шагами меря,
Ты,как  будущность, войдешь.
Ты появишься у двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то впрямь ихз тех материй,
Из которых хлопья шьют :)

Б. Пастернак

В честь недавнего юбилея Г.К. Жукова. 

                                                      Иосиф Бродский
НА СМЕРТЬ ЖУКОВА

Вижу колонны замерших внуков,
Гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
Русских военных плачущих труб.
Вижу в регалии убранный труп:
В смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали
Стены, хоть меч был вражьих тупей,
Блеском маневра о Ганнибале
Напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо, в опале,
как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской
В землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
Белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
Области с ними? “Я воевал”.

К правому делу Жуков десницы
Больше уже не приложит в бою.
Спи! У истории русской страницы
Хватит для тех, кто в пехотном строю
Смело входили в чужие столицы,
Но возвращались в страхе в свою.

Маршал! Поглотит алчная Лета
Эти слова и твоих прахоря.
Все же, прими их — жалкая лепта
Родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и, военная флейта,
Громко свистит на манер снегиря.

                                                        1974


Лучше не скажешь.

Может, кто-нибудь сможет назвать мне автора этого стихотворения? я его слышала только как песню в исполнении Лунькова и Калмыкова :)
Вечер голову склонил,
И закрыт мой дом,
Растоплю-ка я камин
Берестой и мхом,
Лягу в белую постель
И усну в ночи,
А на улице метель -
Караул кричи.
И приснится мне она -
Как весна зимой,
Петербургская княжна
С золотой косой.
Буду реять на ветру
Журавлем во сне,
Если только не умру
От любви к княжне...
А проснусь- услышу смех
У моих дверей,
Ведь по всей России снег,
И метет метель.
Двери снегом занесет
До самих окон,
И подумает народ:
Может, умер он?...

А мне очень нравятся русские поэты "киплинговского калибра" Симонов, Тихонов, Межиров.


БАЛЛАДА О СИНЕМ ПАКЕТЕ

Локти резали ветер, за полем - лог,
Человек добежал, почернел, лег.

Лег у огня, прохрипел: "Коня!"
И стало холодно у огня.

А конь ударил, закусил мундштук,
Четыре копыта и пара рук.

Озеро - в озеро, в карьер луга.
Небо согнулось, как дуга.

Как телеграмма, летит земля,
Ровным звоном звенят поля,

Но не птица сердце коня - не весы,
Оно заводится на часы.

Два шага - прыжок, и шаг хромал,
Человек один пришел на вокзал,

Он дышал, как дырявый мешок.
Вокзал сказал ему: "Хорошо".

"Хорошо",- прошумел ему паровоз
И синий пакет на север повез.

Повез, раскачиваясь на весу,
Колесо к колесу - колесо к колесу,

Шестьдесят верст, семьдесят верст,
На семьдесят третьей - река и мост,

Динамит и бикфордов шнур - его брат,
И вагон за вагоном в ад летят.

Капуста, подсолнечник, шпалы, пост,
Комендант прост и пакет прост.

А летчик упрям и на четверть пьян,
И зеленою кровью пьян биплан.

Ударило в небо четыре крыла,
И мгла зашаталась, и мгла поплыла.

Ни прожектора, ни луны,
Ни шороха поля, ни шума волны.

От плеч уж отваливается голова,
Тула мелькнула - плывет Москва.

Но рули заснули на лету,
И руль высоты проспал высоту.

С размаху земля навстречу бьет,
Путая ноги, сбегался народ.

Сказал с землею набитым ртом:
"Сначала пакет - нога потом".

Улицы пусты - тиха Москва,
Город просыпается едва-едва.

И Кремль еще спит, как старший брат,
Но люди в Кремле никогда не спят.

Письмо в грязи и в крови запеклось,
И человек разорвал его вкось.

Прочел - о френч руки обтер,
Скомкал и бросил за ковер:

"Оно опоздало на полчаса,
Не нужно - я все уже знаю сам".
1922

Коммунисты, вперед!

Есть в военном приказе
Такие слова,
На которые только в тяжелом бою
(Да и то не всегда)
Получает права
Командир, подымающий роту свою.
Я давно понимаю
Военный устав
И под выкладкой полной
Не горблюсь давно.
Но, страницы устава до дыр залистав,
Этих слов
До сих пор
Не нашел
Все равно.

Год двадцатый.
Коней одичавших галоп.
Перекоп.
Эшелоны. Тифозная мгла.
Интервентская пуля, летящая в лоб, —
И не встать под огнем у шестого кола.

Полк
Шинели
На проволоку побросал, —
Но стучит над шинельным сукном пулемет,
И тогда
   еле слышно
      сказал
         комиссар:
— Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

Есть в военном приказе
Такие слова!
Но они не подвластны
Уставам войны.
Есть —
Превыше устава —
Такие права,
Что не всем,
Получившим оружье,
Даны...

Сосчитали штандарты побитых держав,
Тыщи тысяч плотин
Возвели на реках.
Целину подымали,
Штурвалы зажав
В заскорузлых
Тяжелых
Рабочих
Руках.

И пробило однажды плотину одну
На Свирьстрое, на Волхове иль на Днепре.
И пошли головные бригады
Ко дну,
Под волну,
На морозной заре
В декабре.

И когда не хватало
«...Предложенных мер...»
И шкафы с чертежами грузили на плот,
Еле слышно
   сказал
      молодой инженер:
— Коммунисты, вперед!.. Коммунисты, вперед!

Летним утром
Граната упала в траву,
Возле Львова
Застава во рву залегла.
«Мессершмидты» плеснули бензин в синеву, —
И не встать под огнем у шестого кола.

Жгли мосты
На дорогах от Бреста к Москве.
Шли солдаты,
От беженцев взгляд отводя.
И на башнях
Закопанных в пашни КВ
Высыхали тяжелые капли дождя.

И без кожуха
Из сталинградских квартир
Бил «максим»,
И Родимцев ощупывал лед.
И тогда
   еле слышно
      сказал
         командир:
— Коммунисты, вперед!.. Коммунисты, вперед!

Мы сорвали штандарты
Фашистских держав,
Целовали гвардейских дивизий шелка
И, древко
Узловатыми пальцами сжав,
Возле Ленина
В мае
Прошли у древка...

Под февральскими тучами —
Ветер и снег,
Но железом нестынущим пахнет земля.
Приближается день.
Продолжается век.
Индевеют штыки в караулах Кремля...

Повсеместно,
Где скрещены трассы свинца,
Или там, где кипенье великих работ,
Сквозь века,
   на века,
      навсегда,
         до конца:
— Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

1947

Бродский
не слишком пристойно, но прекрасно... ;)
ДВАДЦАТЬ СОНЕТОВ К МАРИИ СТЮАРТ
        I
        Мари, шотландцы все-таки скоты.
        В каком колене клетчатого клана
        предвидилось, что двинешься с экрана
        и оживишь, как статуя, сады?
        И люксембургский, в частности? Сюды
        забрел я как-то после ресторана
        взглянуть глазами старого барана
        на новые ворота и пруды.
        Где встретил Вас. И в силу этой встречи,
        и так как "все былое ожило
        в отжившем сердце", в старое жерло
        вложив заряд классической картечи,
        я трачу, что осталось русской речи
        на Ваш анфас и матовые плечи.

        II

        В конце большой войны не на живот,
        когда что было жарили без сала,
        Мари, я видел мальчиком, как Сара
        Леандр шла топ-топ на эшафот.
        Меч палача, как ты бы не сказала,
        приравнивает к полу небосвод
        (см. светило, вставшее из вод).
        Мы вышли все на свет из кинозала,
        но нечто нас в час сумерек зовет
        назад, в "Спартак", в чьей плюшевой утробе
        приятнее, чем вечером в Европе.
        Там снимки звезд, там главная - брюнет,
        там две картины, очередь на обе.
        И лишнего билета нет.

        III

        Земной свой путь пройдя до середины,
        я, заявившись в Люксембургский сад,
        смотрю на затвердевшие седины
        мыслителей, письменников; и взад -
        вперед гуляют дамы, господины,
        жандарм сияет в зелени, усат,
        фонтан мурлычет, дети голосят,
        и обратиться не к кому с "иди на".
        И ты, Мари, не покладая рук,
        стоишь в гирлянде каменных подруг -
        французских королев во время оно -
        безмолвно, с воробьем на голове.
        Сад выглядит, как помесь Пантеона
        со знаменитой "Завтрак на траве".

        IV

        Красавица, которую я позже
        любил сильней, чем Босуэлла - ты,
        с тобой имела общие черты
        (шепчу автоматически "о, Боже",
        их вспоминая) внешние. Мы тоже
        счастливой не составили четы.
        Она ушла куда-то в макинтоше.
        Во избежанье роковой черты,
        я пересек другую - горизонта,
        чье лезвие, Мари, острей ножа.
        Над этой вещью голову держа
        не кислорода ради, но азота,
        бурлящего в раздувшемся зобу,
        гортань... того... благодарит судьбу.

        V

        Число твоих любовников, Мари,
        превысило собою цифру три,
        четыре, десять, двадцать, двадцать пять.
        Нет для короны большего урона,
        чем с кем - нибудь случайно переспать.
        (Вот почему обречена корона;
        республика же может устоять,
        как некая античная колонна).
        И с этой точки зренья ни на пядь
        не сдвинете шотландского барона.
        Твоим шотландцам было не понять,
        чем койка отличается от трона.
        В своем столетье белая ворона,
        для современников была ты б<....>.

        VI

        Я вас любил. Любовь еще (возможно,
        что просто боль) сверлит  мои мозги.
        Все разлетелось к черту на куски.
        Я застрелиться пробовал, но сложно
        с оружием. И далее, виски:
        в который вдарить? Портила не дрожь, но
        задумчивость. Черт! Все не по-людски!
        Я вас любил так сильно, безнадежно,
        как дай вам бог другими - - - но не даст!
        Он, будучи на многое горазд,
        не сотворит - по Пармениду - дважды
        сей жар в крови, ширококостный хруст,
        чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
        коснуться - "бюст" зачеркиваю - уст!

        VII

        Париж не изменился. Плас де Вож
        по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
        Река не потекла еще обратно.
        Бульвар Распай по-прежнему пригож.
        Из нового - концерты за бесплатно
        и башня, чтоб почувствовать - ты вошь.
        Есть многие, с кем свидеться приятно,
        но первым прокричавши "как живешь?"

        В Париже, ночью, в ресторане... Шик
        подобной фразы - праздник носоглотки.
        И входит айне кляйне нахт мужик,
        внося мордоворот в косовортке.
        Кафе. Бульвар. Подруга не плече.
        Луна, что твой генсек в параличе.

        VIII

        На склоне лет, в стране за океаном
        (открытой, как я думаю, при Вас),
        деля помятый свой иконостас
        меж печкой и продавленным диваном,
        я думаю, сведи удача нас,
        понадобились вряд ли бы слова нам:
        ты просто бы звала меня Иваном,
        и я бы отвечал тебе "Аlаs".
        Шотландия нам стлала бы матрас.
        Я б гордым показал тебя славянам.
        В порт Глазго, караван за караваном,
        пошли бы лапти, пряники, атлас.
        Мы встретилиси бы вместе смертный час.
        Топор бы оказался деревянным.

        IХ

        Равнина. Трубы. Входят двое. Лязг
        сражения."Ты кто такой?" - "А сам ты?"
        "Я кто такой?" - "Да, ты." - "Мы протестанты."
        "А мы - католики." - "Ах, вот как!" Хряск!
        Потом везде валяются останки.
        Шум нескончаемых вороньих дрязг.
        Потом - зима, узорчатые санки,
        примерка шали: "Где это - Дамаск?"
        "Там, где самец-павлин прекрасней самки."
        "Но даже там он не проходит в дамки"
        (за шашками - передохнув от ласк).
        Ночь в небольшом по-голливудски замке.

        Опять равнина. Полночь. Входят двое.
        И все сливается в их волчьем вое.

        Х

        Осенний вечер. Якобы с Каменой.
        Увы, не поднимающей чела.
        Не в первый раз. В такие вечера
        все в радость, даже хор краснознаменный.
        Сегодня, превращаясь во вчера,
        себя не утруждает переменой
        пера, бумаги, жижицы пельменной,
        изделия хромого бочара
        из Гамбурга. К подержанным вещам,
        имеющим царапины и пятна,
        у времени чуть больше, вероятно,
        доверия, чем к свежим овощам.
        Смерть, скрипнув дверью, станет на паркете
        в посадском, молью траченом жакете.

        ХI

        Лязг ножниц, ощущение озноба.
        Рок, жадный до каракуля с овцы,
        что брачные, что царские венцы
        снимает с нас. И головы особо.
        Прощай, юнцы, их гордые отцы,
        разводы, клятвы верности до гроба.
        Мозг чувствует, как башня небоскреба,
        в которой не общаются жильцы.
        Так пьянствуют в Сиаме близнецы,
        где пьет один, забуревают - оба.
        Никто не прокричал тебе "Атас!"
        И ты не знала "я одна, а вас...",
        Глуша латынью потолок и бога,
        увы, Мари, как выговорить "много".

     

остальное:

  ХII

        что делает историю? - Тела.
        Искусство? - Обезглавленное тело.
        Взять Шиллера: Истории влетело
        от Шиллера. Мари, ты не ждала,
        что немец, закусивши удила,
        поднимет старое, по сути, дело:
        ему-то вообще какое дело,
        кому дала ты или не дала?

        Но, может, как любая немчура,
        наш Фридрих сам страшился топора.
        А во-вторых, скажу тебе, на свете
        ничем (вообрази это), опричь
        Искусства, твои стати не постичь.
        Историю отдай Елизавете.

        ХIII

        Баран трясет кудряшками (они же
        - руно), вдыхая запахи травы.
        Вокруг Гленкорны, Дугласы и иже.
        В тот день их речи были таковы:
        "Ей отрубили голову. Увы."
        "Представьте, как рассердятся в Париже."
        "Французы? Из-за чьей-то головы?
        Вот если бы ей тяпнули пониже..."
        "Так не мужик ведь. Вышла в неглиже."
        "Ну, это, как хотите, не основа..."
        "Бесстыдство! Как просвечивала жэ!"
        "Что ж, платья, может, не было иного."
        "Да, русским лучше; взять хоть Иванова:
        звучит как баба в каждом падеже."

        ХIV

        Любовь сильней разлуки, но разлука
        длинней любви. Чем статнее гранит,
        тем явственней отсутствие ланит
        и прочего. Плюс запаха и звука.
        Пусть ног тебе не вскидывать в зенит:
        на то и камень (это ли не мука?)
        Но то, что страсть, как Шива шестирука,
        бессильна - юбку он не извинит.

        Не от того, что столько утекло
        воды и крови (если б голубая!),
        Но от тоски расстегиваться врозь
        воздвиг бы я не камень, но стекло,
        Мари, как воплощение гудбая
        и взгляда, проникающего сквозь.

        ХV

        Не то тебя, скажу тебе, сгубило,
        Мари, что женихи твои в бою
        поднять не звали плотников стропила;
        не "ты" и "вы", смешавшиеся в "ю";
        не чьи-то симпатичные чернила;
        не то, что - за печатями семью -
        Елизавета Англию любила
        сильней, чем ты Шотландию свою
        (замечу в скобках, так оно и было);
        не песня та, что пела соловью
        испанскому ты в камере уныло.
        Они тебе заделали свинью
        за то, чему не видели конца
        в те времена: за красоту лица.

        ХVI

        Тьма скрадывает, сказано, углы.
        Квадрат, возможно, делается шаром,
        и, на ночь глядя залитым пожаром,
        багровый лес незримому курлы
        беззвучно внемлет порами коры;
        лай сеттера, встревоженного шалым
        сухим листом, возносится к Стожарам,
        смотрящим на озимые бугры.

        Немногое, чем блазнилась слеза,
        сумело уцелеть от перехода
        в сень перегноя. Вечному перу
        из всех вещей, бросавшихся в глаза,
        осталось следовать за временами года,
        петь на голос "Унылую пору".

        ХVII

        То, что исторгло изумленный крик
        из аглицкого рта, что к мату
        склоняет падкий на помаду
        мой собственный, что отвернуть на миг
        Филиппа от портрета лик
        заставило и снарядить Армаду,
        то было - - - не могу тираду
        закончить - - - в общем, твой парик,
        упавший с головы упавшей
        (дурная бесконечность), он,
        твой суть единственный поклон,
        пускай не вызвал рукопашной
        меж зрителей, но был таков,
        что поднял на ноги врагов.

        ХVIII

        Для рта, проговорившего "прощай"
        тебе, а не кому-нибудь, не все ли
        одно, какое хлебово без соли
        разжевывать впоследствии. Ты, чай,
        привычная не к доремифасоли.
        А, если что не так - не осерчай:
        язык, что крыса, копошиться в соре,
        выискивает что-то невзначай.

        Прости меня, прелестный истукан.
        Да, у разлуки все-таки не дура
        губа (хоть часто кажется - дыра):
        меж нами - вечность, также - океан.
        Причем, буквально. Русская цензура.
        Могли бы обойтись без топора.

        ХIХ

        Мари, теперь в шотландии есть шерсть
        (все выглядит, как новое, из чистки).
        Жизнь бег свой останавливает в шесть,
        на солнечном не сказываясь диске.
        В озерах - и по-прежнему им несть
        числа - явились монстры (василиски).
        И скоро будет собственная нефть,
        шотландская, в бутылках из-под виски.
        Шотландия, как видишь, обошлась.
        И Англия, мне думается, тоже.
        И ты в саду французском непохожа
        на ту, с ума сводившую вчерась.
        И дамы есть, чтоб предпочесть тебе их,
        но непохожие на вас обеих.

        ХХ

        Пером простым, неправда, что мятежным
        я пел про встречу в некоем саду
        с той, кто меня в сорок восьмом году
        с экрана обучала чувствам нежным.
        Предоставляю вашему суду:
        a) был ли он учеником прилежным,
        b) новую для русского среду,
        c) слабость к окончаниям падежным.

        В Непале есть столица Катманду.

        Случайное, являясь неизбежным,
        приносит пользу всякому труду.

        Ведя ту жизнь, которую веду,
        я благодарен бывшим белоснежным
        листам бумаги, свернутым в дуду.

В тинейджерском возрасте совершенно не переваривала поэзию Олега Ладыженского. Выросла, послушала ее в песенном варианте и поняла, что была не права...

БАЛЛАДА ПРИЗРАКОВ

                      Я -- призрак забытого замка.
                      Хранитель закрытого зала.
            На мраморе плит, испещренном запекшейся кровью,
                      Храню я остатки былого,
                      Останки былого.

                      Когда-то я пел в этом замке.
                      И зал в изумлении замер.
            А там, у парадных ковровых -- проклятых! -- покоев
                      Стояла хозяйка,
                      Стояло в глазах беспокойство.

                      Я -- призрак забытого замка.
                      Но память мне не отказала.
            И дрожь Ваших губ, и дрожание шелка на пяльцах
                      Врезались звенящей струною
                      В подушечки пальцев.

                      Вы помните, леди, хоть что-то?
                      Задернута жизнь, словно штора.
            Я адом отвергнут, мне райские кущи не светят,
                      Я -- призрак, я -- тень,
                      Наважденье,
                      За все я в ответе.

                      В прошедшем не призраку рыться.
                      Ваш муж -- да, конечно, он рыцарь.
            Разрублены свечи, на плитах вино ли, роса ли...
                      Над телом барона
                      Убийцу казнили вассалы.

                      Теперь с Вашим мужем мы -- ровня.
                      Встречаясь под этою кровлей,
            Былые враги, мы немало друг другу сказали,
                      Но Вас, моя леди,
                      Давно уже нет в этом зале.

                      Мы -- двое мужчин Вашей жизни.
                      Мы были, а Вы еще живы.
            Мы только пред Вами когда-то склоняли колени,
                      И в ночь нашей встречи
                      Вас мучит бессонница, леди!

                      Вокруг Вашей смятой постели
                      Поют и сражаются тени,
            И струны звенят, и доспехи звенят под мечами...
                      Пусть Бог Вас простит,
                      Наша леди,
                      А мы Вас прощаем.

БАЛЛАДА НОЧНОГО ВСАДНИКА

                Изгибом клинка полыхая в ночи,
                Затравленный месяц кричит.
                Во тьме -- ни звезды, и в домах -- ни свечи,
                И в скважины вбиты ключи.
                В домах -- ни свечи, и в душе -- ни луча,
                И сердце забыло науку прощать,
                И врезана в руку ножом палача
                Браслетов последних печать.

                Забывшие меру добра или зла,
                Мы больше не пишем баллад.
                Покрыла и души, и мозг, и тела
                Костров отгоревших зола.
                В золе -- ни угля, и в душе -- ни луча,
                И сердце забыло науку прощать,
                И совесть шипит на углях, как моча,
                Струясь между крыльев плаща.

                Подставить скулу под удар сапогом,
                Прощать закадычных врагов.
                Смиренье, как море, в нем нет берегов --
                Мы вышли на берег другой.
                В душе -- темнота, и в конце -- темнота,
                И больше не надо прощать ни черта,
                И истина эта мудра и проста,
                Как вспышка ножа у хребта.

ЗА КУЛИСАМИ

От пьесы огрызочка куцего
Достаточно нам для печали,
Когда убивают Меркуцио --
То все еще только в начале.

Неведомы замыслы гения,
Ни взгляды, ни мысли, ни вкус его --
Как долго еще до трагедии,
Когда убивают Меркуцио.

Нам много на головы свалится,
Уйдем с потрясенными лицами...
А первая смерть забывается
И тихо стоит за кулисами.

У черного входа на улице
Судачат о жизни и бабах
Убитый Тибальдом Меркуцио
С убитым Ромео Тибальдом.

РОМАНС

                      Я Вам не снился никогда.

                      Зачем же лгать? Увы, я это знаю.
                      И с пониманием внимаю
                      Решенью Вашего суда.
                      О чувство ложного стыда! --
                      Тебя я начал ненавидеть,
                      Когда, боясь меня обидеть,
                      Вы вместо <<нет>> шептали <<да>>.

                      Я Вам не снился никогда.

                      Любовь? Я поднялся над нею.
                      Я стал любви и Вас сильнее,
                      Но в этом и моя беда.
                      Рождая пламя изо льда,
                      Я жег опоры сей юдоли,
                      Вы были для меня звездою --
                      Гори, сияй, моя звезда!

                      Проходят дни, пройдут года,
                      Я, может быть, Вас вспомню снова,
                      Но пусть звучит последним словом:
                      <<Я Вам не снился никогда!>>
x x x

                  Разбиты стекла в нашем витраже
                  И не помогут жалобные речи.
                  Пора учиться тверже быть и резче,
                  Пора учиться говорить:
                  -- До встречи!
                  И знать, что мы не встретимся уже.

                    Кыта ( афористическое стихотворение)  Джами.
                               
                                  1
Ты дружбы не води с людьми глупей тебя,
Достойнейшим всегда внимай, благоговея.
И сам не докучай тем, кто мудрей тебя :
И мудрый хочет быть с тем, кто его мудрее.
                                    2
Мне жалок этот мир! Здесь все к добыче льнет..
Никто задаром и рукой не шевельнет.
Но покажи кусок, и вмиг издалека
К нему протянется дрожащая рука,
За ней- еще одна, вот их сомкнулся круг…
И очутился ты в объятьях жадных рук!
                                  3
Некто задал вопрос : «Можно ль видеть Творца?»
Я ответил : «Начала в нем и конца…
Для одних Он- вселенная в вечном движеньи,
Для других- жалкий образ чужого лица»
                    4
Люди разным пророкам молитвы творят.
Люди зло совершают и благо творят.
Все деяния их так похожи на хворост
Для костра, на котором они же сгорят
                              5
Жадность губит людей и пороки плодит,
Всяк богатство умножить свое  норовит,
Забывая , что в жизни он просто песчинка :
Смерть подует, и прахом он будет покрыт.
                        6
Мир нравственных слепцов безмерно жуток ;
Так и не приняв жизни волшебство,
Они спешат набить желудок
И молят свет во здравие его.
                        7
Эй, ходжа  благочинный! Прими мой совет :
Прежде чем свою проповедь хочешь начать,
Убедись, будут слушать тебя или нет :
Если нет, так не  лучше ль тебе промолчать?

Газели Джами.

                          1
Кто расскажет луноликой, той, с которой разлучен,
Что тоскую я , стеная , и сомненьем удручен?
По тропинкам , где остались легких ног ее следы,
Я всю ночь брожу в печали, позабыв покой и сон.
Что мне пышных роз цветенье? Я безумный соловей,-
Верен я прекрасной розе, той, в которую влюблен.
Розы красные пылают, словно весь цветник в огне, будит вновь воспоминанье каждый розовый бутон :
Вижу нежный рот и щеки, стан, что тоньше волоска,
И смятенно умолкаю, красноречия лишен.
Загадал я : будем вместе – если сбросишь свой покров.
Ты, откинув покрывало, появилась будто сон,
Снисходительно сказала : « Стань, Джами, моим рабом».
И ликующей звездою озарился небосклон.

                                    2
Кровью сердца без тебя грудь моя обагрена
И кровавая глаза покрывает пелена.
В плен ты взять меня смогла, но раба не добивай,
Жалок я , но жизнь моя вся тебе посвящена.
Завитки моих кудрей – звенья тягостных цепей,
Ими в бездну завлечен, что безумия полна.
От чарующих колец обезумел я вконец.
Поводырь мой, я- слепец, без любви мне жизнь .
Не расспрашивай о том , чем живу я день за днем,
Погляди- и ты поймешь, как судьба моя грустна.
Иль сочувствие в тебе пробудит моя беда,
Иль клинок свой обнажишь, чтобы кровь текла , красна.
Плоти я , Джами, лишен. Скорбный вздох я долгий стон,
Я рыдающий рубаб, в песне боль моя слышна.
                                            4
Когда умру, хочу , чтоб кости мои в калам ты превратила,
Чтоб сердце на скрижали праха всю повесть муки начертило.
Промчись над головой моей на Рахше своего тиранства.
Пусть мне пригрезится, что в мире меня ты вовсе не забыла. Мирхаб твоих бровей увидя, имам от киблы отвернется-
И склонится перед тобою в огне молитвенного пыла.
Из глаз моих струятся слезы, из сердца льется кровь живая.
Где мне спастись? Потоком бурным она жилище затопила.
Твой переулок мне- Кааба, там проливай ты кровь влюбленных.
Вокруг святыни той пустыня от жажды яростной изныла.
Лицом к следам твоих сандалий я прикасаюсь… О блаженство,
Когда бы ты стопою легкой на лик страдальца наступила.
Мне тесен круг существованья с тех пор, как я с тобой в разлуке.
Перед Джами теперь пустыня простор неведомый открыла.

К дня рождения Марины Цветаевой.

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

(с) М. Цветаева

Самое любимое. ИМХО, чудовищно верное:

Ю. Левитанский
Каждый выбирает для себя           
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
каждый выбирает для себя.   

Кажды выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе
щит и латы, посох и заплаты.
Меру окончательной расплаты
каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя...
Выбираю тоже, как умею,
ни к кому претензий не имею -
каждый выбирает для себя.

И еще одно, может, не  самое любимое, но отчего-то врезавшееся в память:

Т. Свободнова
Где вы, те, кто обещал?..
Ветер ваши обещанья...
Бог простит, а мне прощать
Вас нет сил и нет желанья...

Где вы, те, кто обвинял?!.
Вьюга ваши обвиненья!..
В ярком пламени огня
Тает все в одно мгновенье.

Где вы, те, кому хочу
Рассказать о том, как больно
Хоронить мечту свою
И играть чужие роли?..

Где вы, верные друзья?
Может, взвесив “за” и “против”,
Позову на помощь я...
Только разве вы придете?!

Я вам поведал неземное.
Я все сковал в воздушной мгле.
В ладье - топор. В мечте - герои.
Так я причаливал к земле.

Скамья ладьи красна от крови
Моей растерзанной мечты.
Но в каждом доме, в каждом крове
Ищу отважной красоты.

Я вижу - ваши девы слепы,
У юношей безогнен взор.
Назад! Во мглу! В глухие склепы!
Вам нужен бич, а не топор!

И скоро я расстанусь с вами.
И вы увидите меня
Вон там, за дымными горами
Летящим в облаке огня.

А.Блок


Чему бы жизнь нас не учила,
Но сердце верит в чудеса.
Есть нескудеющая сила
И есть нетленная краса.

И увядание земное
Цветов не тронет неземных.
И от полуденного зноя
Роса не высохнет на них.

И эта вера не обманет
Того, кто ею лишь живет.
Не все, что здесь цвело, увянет,
Не все, что было здесь,  пройдет.

Но этой веры для немногих
Лишь тем доступна благодать,
Кто в искушеньях жизни строгих
Как вы, умел, любя, страдать.

Чужие исцелять недуги
Своим страданием умел.
Кто душу положил за други
И до конца все претерпел.

Ф.Тютчев


На тяжкий твой венец терновый
Смотрю сквозь дымные года
Из края дальнего, другого,
В каком ты не был никогда.

На обжигающее слово
Надежды, гордости, стыда,
Гляжу из возраста другого,
В каком ты н жил никогда.

На свод свинцовый, труд суровый,
Полет надзвездной высоты,
Гляжу из времени другого,
В каком и в мыслях не был ты.

Другие в мир пришли печали,
И холод в мир пришел другой.
И дале, дале, дале, дале -
Все дале, дале - голос твой.

Но с грустной ясностью во взгляде
Неизбежимо в каждом дне.
Неотвратимо в каждой пяди
Ты путь подсказываешь мне.

В.Казанцев



Фиолетовый запад гнетет,
Как пожатье десницы свинцовой.
Мы летим неизменно вперед,
Исполнители воли суровой.

Нас немного. Все в дымных плащах.
Брызжут искры и блещут кольчуги.
Оставляем на севере прах,
Поднимаем лазурность на юге.

Ставим троны иным временам.
Кто воссядет на новые троны?
Каждый душу разбил пополам
И поставил двойные законы.

Никому не известен конец.
И смятенье сменяет веселье.
Нам открылось в гаданье - мертвец
Впереди рассекает ущелье.

А.Блок



Там, где вечно дремлет тайна,
Есть нездешние поля.
Только гость я, гость случайный
На горах твоих, Земля.

Широки леса и воды,
Крепок взмах воздушных крыл.
Но века твои и годы
Затуманил блеск светил.

Не тобой я очарован,
Не с тобой мой связан рок.
Новый путь мне уготован
От заката на восток.

Суждено мне изначально
Возлететь в немую тьму.
Ничего я в час прощальный
Не оставлю никому.

Но за мир твой, в выси звездной,
В тот простор, где спит гроза,
В две луны зажгу над бездной
Незакатные глаза.

С.Есенин

Падает небо ажурным дождем,
Бывшее некогда синим.
Мы умираем, творим и живем
В мире изломанных линий.
Как силуэт, отраженный в окне
Долгой вагонной дороги,
Изморось дней в очищающем сне
Взвесят небрежные боги.
И подведут неучтенный баланс
С уймой ошибок на бланке,
Щедро отдав подвернувшийся шанс -
Встретится на полустанке.
Там, где грохочет на стыке ветров
Бешенный поезд Вселенной,
Мы разглядим неземную любовь,
Ставшую гордой и тленной...
Мы улыбнемся, почувствовав связь
Судеб, как вечных истоков.
Злоба уйдет, и отмоется грязь,
Ты уже неодинока...
Не уходи! И тогда и теперь
Висну плющом на балконе
И обреченное время потерь
Пересыпаю в ладонях...



Не бывает любви условной...
В небе звезды повисли гроздью,
Бьет двенадцать, сегодня в дом мой
Обещала прийти гостья...
Длинноногая недотрога.
Кровь неровно стучится в венах,
Что-то стукнуло в раме окон
И прошло сквозняком по стенам.
Только свет зажигать не буду,
Даже если луна в тучах,
Если я не поверю чуду,
Хоть кому-нибудь станет лучше?
Я приму ее руки-тени
В ковш горячих моих ладоней,
Брошу все дела на неделе
Из-за глаз, что ночи бездонней.
Пусть не скажет она ни слова,
Я пойму сквозь ее молчанье
Отрицание лобового,
Понимание тонких тканей.
И она, улыбаясь тайно,
Мне напомнит, что все бывает,
Что уже остывает чайник,
Что уже шоколад тает.
На прощание обернется,
Бросит взгляд на жилье поэта
И сюда уже не вернется,
И мы оба поверим в это.


Минотавр топчет звёзды…
Геи молоко разлито.
Ночь темна. Наверно, поздно
Ощущать себя разбитым,
Если и хрусталь небесный
Уступает грубой силе.
Мне сегодня стало тесно
В этом доме. Или - или?
Или мы совсем не звёзды
И умрём не так красиво…
Может, тихо, может, грозно,
Может, даже агрессивно.
Или - звёзды?! Это значит,
С неба падая упрямо,
Мы летим туда, где плачут
Дети, брошенные мамой.
Загадайте пожеланье -
Мы замедлим ритм паденья,
До последнего свиданья
Будет целое мгновенье.
Всё испортится, поверьте…
Только нам, судьбой забытым, -
Тихий хруст зеркальной смерти
Под раздвоенным копытом.


А. Белянин



Задымилась земля в костре,
Словно ночь расплескала медь.
Вертолеты летят быстрей,
Чем хотелось бы мне лететь.
И молчанье, сводя с ума,
Между нами встает опять;
Ты не жди от меня письма,
Мне отсюда нельзя писать...
Горизонт распахнулся вширь,
Исчерпав синеву до дна,
Подо мной не война и мир,
Подо мною - одна война.
Те, кто пулю глотнул во мгле,
Как и я, под сплетеньем трасс,
Вместе с нами летят к земле,
Потому что таков приказ...
Под ногами земля - тверда.
Автоматы рычат давно,
Те, кто ждал нас, кричат "Ура"
Не по-русски, но все равно.
Выползает из тьмы рассвет,
Прерывает короткий бой,
Надевает земля берет,
Как и наш - голубой...
Сигарету свою тушу,
К вертолету бегу, скользя.
Буду дома - все расскажу,
А писать, извини, нельзя...

Л.Вершинин.

Белянин - да... В свое время очень зацепило еще вот это:

Рыцарь Роланд, не труби в свой рог.
  Карл не придет, он забывчив в славе...
  Горечь баллады хрипит меж строк
В односторонней игре без правил.
  Им это можно, а нам нельзя.
  Белое-черное поле клетками.
  В чьем-то сраженье твои друзья
Падают сломанными марионетками.
  Золото лат уплатило дань,
Каждому телу продлив дыхание.
  Смерти костлявой сухая длань
Так не хотела просить подаяния...
  Много спокойней - прийти и взять
Этих парней из породы львиной...
  Как же теперь королевская рать
Без самых верных своих паладинов?
  Музыка в Лету, а кровь в песок...
  Совестью жертвовать даже в моде.
  Плавно и камерно, наискосок,
Меч палача над луною восходит.
  Бурые камни над головой...
  Господи, как же сегодня звездно...
  Бог им судья, а о нас с тобой
Многие вспомнят, но будет поздно.
  Брызнуло красным в лицо планет.
  Как это вечно и как знакомо...
  Радуйтесь! Рыцарей больше нет!
  Мир и спокойствие вашему дому...

А вот это?

Для графини травили волка,
Его поступь была легка...
Полированная двустволка -
Как восторженная строка!
Он был вольный и одинокий.
На виду или на слуху.
Стрекотали про смерть сороки
Беспардонную чепуху.
Упоенно рычала свора,
Егеря поднимали плеть -
Все искали, где тот, который
Призван выйти и умереть?
Нет, любимая... Даже в мыслях
Я не буду ничей холоп.
Я уже не подам под выстрел
Свой упрямый звериный лоб.
И моя негустая шкура
Не украсит ничей камин.
Пуля - дура? Конечно, дура...
Только в поле и я - один...
Все бело, и борзые стелют
Над равниной беззвучный бег.
Эх, дожить бы хоть до апреля -
Поглядеть, как растает снег,
Как по небу скользят беспечно
Облака до краев земли...
И влюбиться в тебя навечно,
За секунду
                до крика:
                                "Пли!"

Да, и это тоже вспоминалось, но до конца так и не вспомнилось, к сожалению.
А еще, вот это:

КАКИЕ МЫ?
Под голоса сказаний и баллад
Ковалась наша юность, наша честь.
И каждый был готов, и каждый рад
Изведать жизнь - такой, какая есть!
А жизнь бежала рядом – только тронь,
Следили мы за нею, сдвинув бровь ...
Но Окуджавы сдержанный огонь
Вливался в жилы, разжигая кровь.
И подступало с четырех сторон
Предчувствие событий и судьбы,
¬Высоцкого хрипящий баритон
Нам души обжигал в огне борьбы.
Пусть говорил известный ветеран,
Что поколенье наше - «не ахти» ...
Но наши парни шли в Афганистан
И знали, что домой не всем прийти.
И наших песен яростный рассвет
Ворвался в мир без лжи и без прикрас.
И на заставах парни наших лет
В наряд ходили, как в последний раз.
По строкам молодых и древних рун
Мы набираем нашу высоту.
Я славлю поколенье тех, кто юн ¬–
Их веру, их надежду, их мечту!
И, уходя из жизни насовсем,
Мы обойдемся без избитых фраз
И лишь в глаза открыто глянем тем,
Кто мир на плечи примет после нас.

Одно из немногих стихотворений Белянина НЕ о любви. Но вот тоже чем-то зацепило, запомнилось.

Вы смогли найти в продаже его сборник? До нас вот не дошло...

Кстати, вот тоже - не о любви... Но цеплючее.

Надоело... Я устал притворяться.
Коль поймете - не осудите строго...
Ну, какой я капитан, что вы братцы?!
Отправляйтесь без меня, ради бога!
Грани жанра не увяжешь с судьбою...
Жизнь придумаешь себе поподробней...
И ведь было это все не со мною,
Но от первого лица петь удобней.
Я особо и не врал, право слово,
Мне и штилей и ветров - даже слишком.
Что касается штормов, безусловно,
Мне о них известно только по книжкам...
Все моря мои на контурной карте,
Разрисованы старательно, с толком.
Я писал стихи в каком-то азарте
И себя считал просоленным волком!
Океан ко мне вливался сквозь стены,
И я впитывал раскрывшейся кожей
Крики чаек, клокотание пены,
Раздававшиеся где-то в прихожей...
Что поделаешь, вот так все и было.
Век в матрасной суете, на кровати...
Мое время от меня уходило
На сверкающем, как солнце, фрегате!
Я умнее стал и многое знаю,
И наивных планов больше не строю.
Ну, какой я капитан? понимаю,
Самому смешно... Да что же такое?!
А... послать всю эту жизнь, тоже тяжко...
Да, прощайте. Не увидимся вскоре.
Привезите мне на память тельняшку
Или раковину с запахом моря...

Да, это было из сборника "Пастух медведей". Года три или четыре назад купила. Но у нас он и сейчас местами продается.

А вот до нас как-то не дошел(((((((( На развалы не подвезли, а в магазинах нет.

Сочувствую. В сборнике масса невероятно красивых стихотворений. Но, ИМХО, свои лучшие стихи Белянин все-таки вставил в книги...

Эдна Сент-Винсент Миллей. Плач

Дети, слушайте: папа умер.
Из его пиджака
я сошью вам курточки,
из его старых брюк
выкрою штанишки.
По карманам у него
много всякой мелочи:
там в табачной пыли
монетки и ключики.
Дэн возьмет монетки,
положит их в копилку,
Энни возьмет ключики,
будет ими брякать.
Жизнь должна идти вперед
и не помнить мертвых,
жизнь должна идти вперед,
даже если мертвецы - хорошие люди.
Энни, кушай завтрак.
Дэн, прими лекарство.
Жизнь должна идти вперед -
а зачем, не помню.

Николай Ушаков

Профессор закончил экзамен.
Пушистым каштаном задет,
В окошке за кафедрой замер
Румяный университет.

И лак, и клеенку лекторий
Сквозь шторы закат захлестнул.
И вот не ботаник – историк
Опять сочиняет весну.

Идет он к швейцарской налево,
И шляпу ему подают.
Как лютик, цветет линолеум
И двери скворцами поют.

Он сходит в цветные владенья
Косых мезонинов и клумб.
Виденья,
Виденья,
виденья
Взлетают на каждом углу.

Ему начинают казаться
В пунцовом меду над торцом
Сквозь гроздья янтарных акаций
Две черных серьги и лицо.

Теснимый из дома томами,
Как страсть, прибывающих книг,
Он молча беседовать с вами
В апреле и в мае привык.

Он ждал вас в апреле и в мае,
Трескучей степи меломан,
Чтоб вместе с площадки трамвая
Приветствовать ночь и лиман.

У линий, мостов и оврагов,
В лучах семафорной зари
Залив – рафинадом на шпагах,
Туманною жженкой горит.

От жженки, от милых вакаций
Ушедших студенческих лет, -
В губернии желтых акаций
И свечи, и бледный рассвет,
И вот зеленеют овчины
Ночных сторожей по дворам.

И бродишь совсем не по чину
На старости лет по утрам.

Николай Тихонов

Медиум

Качается девочка на плетеном стуле,
Голосом мужчины говорит глухим:
- Я - авиатор. Я умер в полдень, в июле,
А ночью летели мы вместе с ним.

- С кем? - Я не знаю и я не отвечу, -
Вся тяжесть неба в пяти стенах,
Это не голос человечий -
Это звучащий осколок сна.

В длинную яму летит без скрипа
Земля, как сбитый аэроплан.
Из него давно авиатор выпал,
Тяжелым ядром просвистел в туман.

А девочка смотрит на лунные Ганги,
Трудно молчать и нельзя курить,
Как будто пришел заблудившийся ангел
И страшно и сладостно ему говорить.

Крикнул, и криком подрезало голову,
Руки лежат тяжелей быков,
А в горле бьется горячее олово
Остановившихся слов.

Вспыхнули лампы, и все неизменно,
Только девочка, да легкая боль.
Пыльно-белая бабочка бьется о стены…
Осторожно снимаю, но это моль.

Утро

В глазах еще дымился сон,
И так рассеянно шатались ноги,
Как будто бы не шли они со мною,
А еще спали на полу, в гостиной
Перед потухшей изразцовой печью.

И я сказал приятелю: смотри!
Но может, не сказал, а только вспомнил,
Да и приятель сразу же пропал.
Река шипела утренним свинцом,
Подпрыгивая, кладь везли тележки,
Ползли в тумане длинные трамваи,
Мальчишки продавали папиросы.

И я купил, не знаю сам: зачем -
Затем, быть может, чтоб с потухшей спичкой
Минуту можно было постоять,
Ещё одну минуту у подъезда
Того большого, пасмурного дома,
Где я оставил лучшего себя...

А может, это только показалось?

Лорка

  ЕСЛИ Б МОГ ПО ЛУНЕ ГАДАТЬ Я

        Я твое повторяю имя
        по ночам во тьме молчаливой,
        когда собираются звезды
        к лунному водопою
        и смутные листья дремлют,
        свесившись над тропою.
        И кажусь я себе в эту пору
        пустотою из звуков и боли,
        обезумевшими часами,
        что о прошлом поют поневоле.

        Я твое повторяю имя
        этой ночью во тьме молчаливой,
        и звучит оно так отдаленно,
        как еще никогда не звучало.
        Это имя дальше, чем звезды,
        и печальней, чем дождь усталый.

        Полюблю ли тебя я снова,
        как любить я умел когда-то?
        Разве сердце мое виновато?
        И какою любовь моя станет,
        когда белый туман растает?
        Будет тихой и светлой?
        Не знаю.
        Если б мог по луне гадать я,
        как ромашку, ее обрывая!
(с) Ф.Г. Лорка

Замечательная тема! Теперь открыла для себя испанских поэтов. А мне со школьных лет нравится чудная баллада Р.Л. Стивенсона:
                          Вересковый мед.

Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.

В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки-медовары
В пещерах под землей.

Пришел король шотландский,
Безжалостный к врагам.
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

На вересковом поле,
На поле боевом
Лежал живой на мертвом,
И мертвый – на живом…

Лето в стране настало.
Вереск опять цветет,
Но некому готовить
Вересковый мед.

В своих могилках тесных,
В горах родной земли
Малютки-медовары
Приют себе нашли.

Король по склону едет
Над морем на коне,
А рядом реют чайки
С дорогой наравне.

Король глядит угрюмо
И думает: «Кругом
Цветет медвяный вереск,
А меда мы не пьем!»

Но вот его вассалы
Приметили двоих
Последних медоваров,
Оставшихся в живых.

Вышли они из-под камня,
Щурясь на белый свет:
Старый горбатый карлик
И мальчик пятнадцати лет.

К берегу моря крутому
Их привели на допрос,
Но ни один из пленных
Слова не произнес.

Сидел король шотландский,
Не шевелясь, в седле,
А маленькие люди
Стояли на земле.

Гневно король промолвил:
«Пытка обоих ждет,
Если не скажете, черти,
Как вы готовили мед.»

Сын и отец молчали,
Стоя у края скалы.
Вереск шумел над ними,
В море катились валы…

И вдруг голосок раздался:
«Слушай, шотландский король!
Поговорить с тобою
С глазу на глаз позволь.

Старость боится смерти.
Жизнь я изменой куплю,
Выдам заветную тайну,» -
Карлик сказал королю.

Голос его воробьиный
Резко и четко звучал:
«Тайну давно бы я выдал,
Если бы сын не мешал.

Мальчику жизни не жалко –
Гибель ему нипочем.
Мне ж продавать свою совесть
Совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут
И бросят в пучину вод,
И я научу шотландцев
Готовить старинный мед.»

Сильный шотландский воин
Мальчика крепко связал
И бросил в открытое море
С отвесных прибрежных скал.

Волны над ним сомкнулись,
Замер последний крик…
И эхом ему ответил
С обрыва отец-старик:

«Правду сказал я, шотландцы:
От сына я ждал беды.
Не верил я в стойкость юных,
Не бреющих бороды.

А мне костер не страшен –
Пускай со мной умрет
Моя святая тайна,
Мой вересковый мед».

Очень люблю Есенина за непередаваемую мелодику стихов. Приводить не буду, их просто очень много...

А еще очень нравиться

Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе
щит и латы, посох и заплаты.
Меру окончательной расплаты
каждый выбирает по себе.

Стихи. Ю. Левитанского

и еще

и еще
Есть очень хорошая фраза,
универсальный ответ,
Ее можно ляпать, не думая,
к месту оно, или нет,
Любой дурак заткнется,
стоит в ответ сказать:
"Смеяться-то ты умеешь,
а умеешь ли ты летать?!"

А так как мы все не эльфы,
в том смысле, что крыльев нет,
Я, типа, вношу предложение,
хотя, может, это и бред,
Станем в две длинных шеренги,
и ну друг на друга орать:
"Смеяться-то ты умеешь,
а умеешь ли ты летать?!"

И все будут очень правы,
перед кем угодно чисты,
Но вдруг посреди забавы,
откуда-нибудь с высоты,
Раздастся веселый голос,
такой, чтобы всем слыхать:
"Да, я умею смеяться,
а еще я умею летать!"
*****
(Алексей Свиридов)

В армии услышал, зацепило)):

«Дембельский вечер».

Меня призвали в летний тихий вечер,
Отправили служить на край земли,
Накинули шинельку мне на плечи,
Большие дали очень сапоги.
И вот уже пусты мои карманы,
В желудке больше водка не бурлит.
И вместо корефанов капитаны
Кричат со всех сторон:
Как хочешь, так живи!

Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер,
Пусть провожает, дембельским взглядом смотрит нам вслед.
Давят на плечи погоны мои,
Ноги натерли мне сапоги.
И никуда мне от них не уйти.

Не будут больше надо мной смеяться
И пи..дить по углам меня деды,
Не буду по ночам я подрываться,
А лучше посмотрю спокойно сны.
И розовый закат и тихий вечер
Вполне со мной согласны, так и знай!
Никто мне не поможет ни за что на свете,
Я не вернусь сюда!

Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер,
Пусть провожает, дембельским взглядом смотрит нам вслед.
Давят на плечи погоны мои,
Ноги натерли мне сапоги.
И никуда мне от них не уйти.

Ну вот уходит службы день последний,
И завтра зачитают нам приказ.
И в этот вечер солнечный весенний
Со службой разлучат, ребята, нас.
Мы будем вспоминать в руке с бокалом
Про службы эти тягостные дни.
И завтра старшина, уверен, скажет:
Теперь гражданский ты,
Как хочешь, так живи!

Пусть в твои окна смотрит беспечный дембельский вечер,
Пусть провожает, розовым взглядом смотрит нам вслед.
Пусть все подруги ласки свои
Нам доверяют в нежной любви.
Были солдаты, теперь люди мы!

Нам больше не нужны кусков приказы,
Довольно, погоняли, хватит с нас!
Прощайте, наши рваные матрасы,
Прощай, резиновый противогаз!
Пусть автоматы носят молодые,
Нам надоел убийственный металл,
Прощайте, марш-броски и строевые –
Я всё это прошёл и испытал!

Пусть в твои окна смотрит беспечный дембельский вечер,
Пусть провожает, розовым взглядом смотрит нам вслед.
Пусть все подруги ласки свои
Нам доверяют в нежной любви.
Были солдаты, теперь люди мы!

Мы больше не деды. Довольно, хватит!
На родину, домой, пора давно.
И в сердце навсегда твоём остался
Тот магазин, в котором есть вино.
Два года мы с тобой его не пили.
Так выпьем же за тех, кто в сапогах!
Дай Бог, чтоб и они как мы служили,
Не дай Бог им попасть в Нагорный Карабах.

Пусть в твои окна смотрит беспечный дембельский вечер,
Пусть провожает, розовым взглядом смотрит нам вслед.
Пусть все подруги ласки свои
Нам доверяют в нежной любви.
Были солдаты, теперь люди мы!
Были солдаты, теперь люди мы!

Всё это поётся на мотив какой-то песни "Ласкового Мая".

Увидела здесь (стр.4) стихи Е. Лукина, и на ум сразу пришло стихотворение Арсения Тарковского, очень мною любимое.
Интересно сравнить эти два стихотворения.


Тебе не наскучило каждому сниться,
Кто с князем твоим горевал на войне?
О чем ты кукуешь, княгиня-зегзица,
О чем ты поешь на кремлевской стене?

Твой Игорь не умер в плену от печали,
Погоне назло доконал он коня...
А как мы рубились на темной Каяле!
Твой князь на Каяле оставил меня.

И впору бы мне тетивой удавиться,
У каменной бабы воды попросить...
О том ли кукуешь в Путивле, зегзица,
Что некому раны мои омочить?

Так долго я спал, что по русские очи
С каленым железом пришла татарва...
А смерть твоего кукованья короче.
От крови моей почернела трава.

Спасибо тебе, что стонала и пела!
Я ветром пройду по горячей золе,
А ты разнеси мое бренное тело
На белом крыле по родимой земле.

Очень люблю Мандельштама и Ахматову, хотя в последнее время предпочтение начала отдавать Владимиру Высоцкому, в частности его таланту поэта.
Мой любимый стих - "Нить Ариадны":

      Миф этот в детстве каждый прочел -
              черт побери!
      Парень один к счастью прошел
              сквозь лабиринт.
      Кто-то хотел парня убить, -
              видно, со зла, -
      Но царская дочь путеводную нить
                парню дала...

          С древним сюжетом
          Знаком не один ты.
          В городе этом -
          Сплошь лабиринты:
                      Трудно дышать,
                      Не отыскать
                              воздух и свет...
          И у меня дело неладно:
          Я потерял нить Ариадны!
                      Словно в час пик,
                      Всюду тупик -
                              выхода нет!

      Древний герой ниточку ту
              крепко держал:
      И слепоту, и немоту -
              все испытал;
      И духоту, и черноту
              жадно глотал.
      И долго руками одну пустоту
              парень хватал.

          Сколько их бьется,
          Людей одиноких,
          В душных колодцах
          Улиц глубоких!
                        Я тороплюсь,
          В горло вцеплюсь -
                          вырву ответ!
          Слышиться смех: зря вы спешите.
          Поздно! У вас порваны нити!
              Хаос, возня...
              И у меня -
                    выхода нет!

      Злобный король в этой стране
              повелевал,
      Бык Минотавр ждал в тишине -
              и убивал.
      Лишь одному это дано -
              смерть миновать:
      Только одно, только одно -
              нить не порвать!

          Кончилось лето,
          Зима на подходе,
          Люди одеты
          Не по погоде, -
              Видно, подолгу
              Ищут без толку
                        слабый просвет.
          Холодно - пусть! Всё заберите...
          Я задохнусь здесь, в лабиринте:
                Наверняка:
                Из тупика
                        выхода нет!

      Древним затея их удалась -
              ну и дела!
      Нитка любви не порвалась,
              не подвела.
      Свет впереди! Именно там
              хрупкий ледок:
      Легок герой, - а Минотавр -
              с голода сдох!

          Здесь, в лабиринте,
          Мечуться люди:
          Рядом - смотрите! -
          Жертвы и судьи, -
                        Здесь в темноте,
                        Эти и те
                                чествуют ночь.
            Крики и вопли - всё без
                                    вниманья!..
            Я не желаю в эту компанью!
                      Кто меня ждет,
                      Знаю - придет,
                                выведет прочь.

            Только пришла бы,
            Только нашла бы -
            И поняла бы:
            Нитка ослабла...
                Да, так и есть:
                Ты уже здесь -
                          будет и свет!
            Руки сцепились до миллиметра,
            Всё - мы уходим к свету
                                    и ветру, -
                Прямо сквозь тьму,
                Где - одному
                        выхода нет!..

Не знаю, любимое ли (как-то не могу свести себя к одному любимому стихотворению, к одной любимой книге), но запомнившееся:

Игорь Жуков

ВЕЧЕРНИЙ МАРТОВСКИЙ СЛЕПОЙ

Просеменил, заботливо влеком
мельчайшею собакой на веревке,
обледеневший к вечеру подъем
осилив с аккуратною сноровкой.

И в сумерках, с мельчайшей из собак,
размытый, уплывая влево, вправо,
мне чудится, он различает, как
под серым снегом шевелятся травы,

которые измучились терпеть,
долеживая мартовские соки.
Им прорасти, как будто бы прозреть.
Сквозь снег глубокий, сквозь туман глубокий.

Может, не совсем в тему. Баллады из мюзикла "Монсоро"... Пока одна.

Герцог д,Эпернон играет на клавесине и меланхолически напевает:

В томных звуках мэнуэта
пляшет свечки сплабый свет.
Я один лишь из валетов -
Ногарэ де Ла Валетт.

Лишь себе признаться смею,
что в дуще я жалкий трус:
ведь я шпагой не владею,
как Шомбер или Келюс.

Быть приходится бесстыжим,
в королевском Лувре жить.
И спиной, и чем пониже
верно Генриху служить.

Нравы при дворе лихие:
лучший друг тебя продаст,
а насмешники иные
шепчут в спину: "...Фаворит!"

Жаль, что бросить лиходею
я перчатку не решусь,
ведь я шпагой не владею,
как Шомбер или Келюс...

Но Фортуна, птица счастья,
совершит свой пируэт,
и взойдет к вершинам власти
Ногарэ де Ла Валетт.

Я не зарюсь на корону,
мне совсем не нужен трон.
Но клянусь - всех ближе к трону
встанет герцог д,Эпернон.

А мне нравится вот это:
... И будет жизнь,
С её насущным хлебом,
Забывчивостью дня,
И будет всё, как будто бы под небом
И не было меня...
М.Цветаева

Обожаю Маяковского:

"Багровый и белый отброшен и скомкан,
В зеленый бросали горстями дукаты,
А черным ладоням сбежавшихся окон
Раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно
Увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
Огни обручали браслетами ноги.

Толпа - пестрошерстая быстрая кошка -
Плыла изгибаясь дверями влекома;
И каждый хотел протащить хоть немножко
Громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
В глаза им улыбку протиснул; пугая,
Ударами в жесть хохотали арапы,
Над лбом расцветивши крыло попугая."

Очень нравится это стихотворение, жизненное. Автор - Леонид Мартынов. К сожалению, больше стихов этого автора я нигде не встречала...

Первый снег.


Ушел он рано вечером,
Сказал:  - Не жди. Дела…
Шел первый снег.
И улица
Была белым-бела.
В киоске он у девушки
Спросил стакан вина.
«Дела… -
Твердил он мысленно,-
И не моя вина.»
Но позвонил он с площади:
-Ты спишь?
- Нет, я не сплю.
- Не спишь? А что ты делаешь? –
Ответила:
-Люблю!
…Вернулся поздно утром он,
В двенадцатом часу,
И озирался в комнате,
Как будто бы в лесу.
В лесу, где ветви черные
И черные стволы,
И все портьеры черные,
И черные углы,
И кресла черно-бурые
Толпясь, молчат вокруг…
Она склонила голову,
И он увидел вдруг:
Быть может, и сама еще
Она не хочет знать,
Откуда в теплом золоте
Взялась такая прядь!
Он тронул это милое
Теперь ему навек
И понял,
Чьим он золотом
Платил за свой ночлег.
Она спросила:
- Что это? -
Сказал он:
- Первый снег!

Танжер, вот вам еще. Из мартыновских - мое самое любимое.

                Нежность.
Вы поблекли. Я - странник, коричневый весь.
Нам и встретиться будет теперь неприятно.
Только нежность, когда-то забытая здесь,
Заставляет меня возвратиться обратно.

Я войду, не здороваясь, громко скажу:
"Сторож спит, дверь открыта - какая небрежность!"
Не бледнейте, не бойтесь - ничем не грожу,
Лишь прошу вас - верните мне прежнюю нежность.

Унесу на чердак и укрою во мрак,
Там, где мышь поселилась в дырявом штиблете.
Я старинную нежность снесу на чердак,
Чтоб ее не нашли беспризорные дети.

Еще очень хороша "Флейта", но ее я наизусть не помню. Попадется где-нибудь - выложу.

Пардон, вспомнила. То, что я назвала "Флейтой", на самом деле называется "Лукоморье".

Olly, большое спасибо!

Из Маяковского самое любимое (был бы герб на нем бы написала):
Любить - это с простынь, бессонницей рваных,
Срываться, ревнуя к Копернику,
Его, а не мужа
Марьи Иванны
Считая своим соперником

МАЛЕНЬКАЯ БЕСКОНЕЧНАЯ ПОЭМА

        Сбиться с дороги -
        это слиться с метелью,
        а слиться с метелью -
        это двадцать столетий пасти могильные травы.

        Сбиться с дороги -
        это встретиться с женщиной,
        которая режет по два петуха в секунду
        и не боится света,
        а свет - петушиного крика,
        задушенного метелью.

        А когда метель задохнется -
        пробудится южный ветер,
        но и ветры стонов не слышат -
        и поэтому снова пасти нам могильные травы.

        Я видел, как два колоска воскового цвета,
        мертвые, хоронили гряду вулканов,
        и видел, как два обезумевшие ребенка
        отталкивали, рыдая, зрачки убийцы.

        И я знаю, что два - не число
                                  и числом не станет,
        это только тоска вдвоем со своею тенью,
        это только гитара, где любовь хоронит надежду,
        это две бесконечности, недоступные
                                        друг для друга.
        и еще это стены мертвых
        и напрасная боль воскрешенья.
        Цифра два ненавистна мертвым,
        но она баюкает женщин,
        и они пугаются света,
        а свет - петушиного крика,
        петухам же в метели не спится,
        и поэтому вечно пасти нам могильные травы.
(с) Ф. Г. Лорка

Любимых стихов очень много, вот например:

Бриллиантовая легенда

Протси, Время, рабов своих
непросчитанные варианты!
Носится дух, забывший,
он - дворник или Генсек?
Транзитный орден Победы
с выковыренными бриллиантами,
как будто вставная челюсть
легла
в буфетный отсек.

Кому принадлежат бриллианты?
Ппавшим за них миллионам?
Зомби больной эпохи,
он соблюдал режим.
Ходил он,
к сигнализации,
наверное, подключенный.
Кому мы принадлежим?

А женщину обхаживали
генерал-бриллианты.
Тот, кто ее улещивал,
теперь обличать здоров.
Замученная игрушка
блистательных шулеров,
она с пустыми ушами
бродит по бильярдной,
где больше не слышно
шаров.

Пропали ее бриллианты,
салютами отпылали.
Ведом генерал-бриллиантом,
на "красный" шел Мерседес...
Лежит на снегах
столица
с выковыренными
куполами.
И выковырянные таланты
с чужих
взирают
небес.

А.А.Вознесенский

Присоединюсь к Киплингу, добавлю одного малоизвестного поэта. Имени его не помню, но стихи - да. Учитывая, что стихи я вообще не люблю, это серьезно :)

Стоял он, красивый и рослый,
На круче у горной реки,
Рога - как трехлетние сосны,
А ноги, как лозы, тонки.
Такой не падет на колени,
Со всех окружекнный сторон,
Стоял изваяньем оленя
С глазами горящими он.
Под кручей туманы клубятся,
И пропасть лежит, как в дыму.
Он сделал, что мог, и ему
Теперь - погибать или сдаться.
Казалось, он должен смириться -
Охотник живым заберет,
Но, ринувшись в пропасть, вперед,
Он стал на мгновение птицей...
И люди, у бездны на грани,
В молчанье смотрели за ним,
Пока он не скрылся в тумане,
По-преднему непобедим.
А мне захотелось сегодня
Поведать вам песню о том,
Что лучше погибнуть свободным,
Чем жить, оставаясь рабом.

Последние строчки немного патетичны, но всё равно в тему :)

Константин Кавафис

Итака

  Отправляясь на Итаку, молись, чтобы путь был длинным,
  полным открытий, радости, приключений.
  Не страшись ни циклопов, ни лестригонов,
  не бойся разгневанного Посейдона.
  Помни: ты не столкнешься с ними,
  покуда душой ты бодр и возвышен мыслью,
  покуда возвышенное волненье
  владеет тобой и питает сердце.
  Ни циклопы, ни лестригоны,
  ни разгневанный Посейдон не в силах
  остановить тебя -- если только
  у тебя самого в душе они не гнездятся,
  если твоя душа не вынудит их возникнуть.
  Молись, чтоб путь оказался длинным,
  с множеством летних дней, когда,
  трепеща от счастья и предвкушенья,
  на рассвете ты будешь вплывать впервые
  в незнакомые гавани. Медли на Финикийских
  базарах, толкайся в лавчонках, щупай
  ткани, янтарь, перламутр, кораллы,
  вещицы, сделанные из эбена,
  скупай благовонья и притиранья,
  притиранья и благовония всех сортов;
  странствуй по городам Египта,
  учись, все время учись у тех, кто обладает знаньем.
  Постоянно помни про Итаку -- ибо это
  цель твоего путешествия. Не старайся
  сократить его. Лучше наоборот
  дать растянуться ему на годы,
  чтоб достигнуть острова в старости обогащенным
  опытом странствий, не ожидая
  от Итаки никаких чудес.
  Итака тебя привела в движенье.
  Не будь ее, ты б не пустился в путь.
  Больше она дать ничего не может.
  Даже крайне убогой ты Итакой не обманут.
  Умудренный опытом, всякое повидавший,
  ты легко догадаешься, что Итака эта значит.
  1911

И ещё как-то противоестественно утешительно на меня действует стихотворение "Дети Марфы" многократно упоминавшегося здесь Киплинга.

Ava,  а чей перевод, не скажете?

Шмакова под редакцией Бродского. И "Город" в их переводе мне кажется лучшим.

  Город
  Ты твердишь: "Я уеду в другую страну, за другие моря.
  После этой дыры что угодно покажется раем.
  Как ни бьюсь, здесь я вечно судьбой обираем.
  Похоронено сердце мое в этом месте пустом.
  Сколько можно глушить свой рассудок, откладывать жизнь на потом!
  Здесь куда ни посмотришь -- видишь мертвые вещи,
  чувств развалины, тлеющих дней головешки.
  Сколько сил тут потрачено, пущено по ветру зря.
  Не видать тебе новых земель -- это бредни и ложь.
  За тобой этот город повсюду последует в шлепанцах старых.
  И состаришься ты в этих тусклых кварталах,
  в этих стенах пожухших виски побелеют твои.
  Город вечно пребудет с тобой, как судьбу ни крои.
  Нет отсюда железной дороги, не плывут пароходы отсюда.
  Протрубив свою жизнь в этом мертвом углу,
      не надейся на чудо:
  уходя из него, на земле никуда не уйдешь.
  1910

Ava, спасибо, что выложили такое замечательное стихотворение. Особенно запомнилось:
"Итака тебя привела в движение.
Не будь ее, ты б не пустился в путь"
Интересно, было ли то, что называют "культурным наследием античности", такой вот Итакой для Кавафиса? Надо будет поискать информацию.
А вот "Город", если честно, ужаснул - почти физическое ощущение тлена, гнили в костях и застоявшейся крови.

Очень люблю стихи К.Бальмонта; когда я читаю, просто растворяюсь в них; они будто резонируют внутри меня! Вот один из сонетов  Бальмонта:


Лунная ночь

Когда я посмотрел на бледную Луну,
Она шепнула мне: "Сегодня спать не надо".
И я ушел вкушать ночную тишину,
Меня лелеяла воздушная прохлада.
Деревья старые заброшенного сада,
Казалось, видели во сне свою весну,
Была полна мечты их смутная громада,
Застыл недвижный дуб, ласкающий сосну.
И точно таинство безмолвное свершалось:
В высотах облачных печалилась Луна,
Улыбкой грустною на что-то улыбалась.
И вдруг открылось мне, что жизнь моя темна,
Что юность быстрая, как легкий сон, умчалась,--
И плакала со мной ночная тишина.

А по-моему, "Город" - это о неисполнившихся мечтах; о тех, людях, кто не покинул свою Итаку; и о том, что "дом там, где сердце".  Оно очень грустное, но тоски и безнадёжности на меня не нагоняет.

А вот ещё на пробу:

Дмитрий Быков

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку,
    Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку.
    Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит
    Пыль по асфальту подсохшему. Счастья не будет.

    Счастья не будет. Винить никого не пристало:
    Влажная глина застыла и формою стала,
    Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным -
    Нам ли с тобой ужасаться вещам очевидным?

    Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно,
    Будет томительно, радостно - все, что угодно,-
    Счастья не будет. Оставь ожиданья подросткам,
    Нынешний возраст подобен гаданию с воском:

    Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка.
    Миг между жизнью и смертью - умрешь, и не жалко -
    Больше не будет единственным нашим соблазном.
    Сделался разум стоглазым. Беда несогласным:

    Будут метаться, за грань порываться без толку...
    Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку.
    Воск затвердел, не давая прямого ответа.
    Счастья не будет. Да, может, и к лучшему это.

    Вольному воля. Один предается восторгам
    Эроса. Кто-то политикой, кто-то Востоком
    Тщится заполнить пустоты. Никто не осудит.
    Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не будет.

    Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам.
    Мы-то не станем просить послаблений, а что там
    Бьется, трепещет, не зная, не видя предела, -
    Страх ли, надежда ли - наше интимное дело.

    Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою.
    Чет или нечет - не нам обижаться с тобою.
    Желтый трамвай дребезжанием улицу будит.
    Пахнет весной, мое солнышко. Счастья не будет.


Почему-то это стихотворение на многих нагоняет тоску.

А вот Быков почему-то тоску на меня не нагнал  ;), напротив, в душу солнечным лучом скользнуло это самое счастье. Вот и задумывайся тут, вопреки или благодаря стихотворению.

По аналогии припомнился Бродский:
     Воротишься на родину. Ну что ж.
     Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
     кому теперь в друзья ты попадешь?
     Воротишься, купи себе на ужин

     какого-нибудь сладкого вина,
     смотри в окно и думай понемногу:
     во всем твоя одна, твоя вина,
     и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

     Как хорошо, что некого винить,
     как хорошо, что ты никем не связан,
     как хорошо, что до смерти любить
     тебя никто на свете не обязан.

     Как хорошо, что никогда во тьму
     ничья рука тебя не провожала,
     как хорошо на свете одному
     идти пешком с шумящего вокзала.

     Как хорошо, на родину спеша,
     поймать себя в словах неоткровенных
     и вдруг понять, как медленно душа
     заботится о новых переменах.

Я Бродского, можно сказать, не знаю, а это стихотворение мне подруга "подарила". Оно мне нравится своим покоем, напоминает о том, что мы счастливы - все равно счастливы

Да, по настроению эти стихи действительно похожи. И про "солнечный луч" - всё так. Теплый, вечерний, немножко пыльный, весенний солнечный луч.

Ещё очень утешительно на меня действуют всякие древности - "Метаморфозы" Овидия или "Битва деревьев".

"Множество форм я сменил, пока не обрел свободу
Я был острием меча - поистине это было;
Я был дождевою каплей, и был я звездным лучом;
Я был книгой и буквой заглавною в этой книге;
Я фонарем светил, разгоняя ночную темень;
Я простирался мостом над течением рек могучих;
Орлом я летел в небесах, плыл лодкою в бурном море;
Был пузырьком в бочке пива, был водою ручья;
Был в сраженье мечом и щитом, тот меч отражавшим;
Девять лет был струною арфы, год был морскою пеной;
Я был языком огня и бревном, в том огне горевшим.
С детства я создавал созвучия песен дивных;
Было же лучшим из них сказанье о Битве деревьев,
Где ранил я быстрых коней и с армиями сражался,
Где встретил страшную тварь, разверзшую сотни пастей,
Hа шее которой могло укрыться целое войско;
Видел я черную жабу с сотней когтей острейших;
Видел и змея, в котором сотня душ заключалась."

Ты знатен, ты в высоком чине,
И здесь, сеньор, твоей гордыне
Богатства все принадлежат:
Твой этот лес, твой этот сад,
Твой этот пруд в твоей долине,
Твой этот погребок вина,
Твое и этих звезд сиянье.
Здесь все твое, и лишь одна
Твоя законная жена -
Общественное достоянье.

О человеке бедном и женатом

Правдивейшее это показанье
О муже, что достоин стать святым;
Пускай спознался он с грешком каким,
Ведь жизнь его - сплошное покаянье.

К жене прикован, нищетой томим,
Он тещины изведал истязанья;
Был шурин у него - как наказанье
И сын - характером не херувим.

Меж кузницей и мастерской каретной
Он обитал; всегда был жизни рад,
Хоть не видал в глаза монетки медной;

Нуждою да несчастьями богат,
Жил мучеником: был женатый, бедный;
Содеял чудо: умер не рогат.

Франсиско де Кеведо-и-Вильегас

Мое любимое стихотворение - "Прокрасться" Марины Цветаевой.

А может, лучшая победа
    Над временем и тяготеньем --
    Пройти, чтоб не оставить следа,
    Пройти, чтоб не оставить тени

    На стенах...
        Может быть - отказом
    Взять? Вычеркнуться из зеркал?
    Так: Лермонтовым по Кавказу
    Прокрасться, не встревожив скал.

    А может - лучшая потеха
    Перстом Себастиана Баха
    Органного не тронуть эха?
    Распасться, не оставив праха

    На урну...
        Может быть - обманом
    Взять? Выписаться из широт?
    Так: Временем как океаном
    Прокрасться, не встревожив вод...

Марина Цветаева... это да, не могу даже любимого произведения назвать... Читаешь одно стихотворение и думаешь: "Как верно!", а что-то другое задевает не так глубоко. Но проходит время, и то ли опыт накарливается, то ли мироощущение меняется, и вот уже то прочитанное и отложенное в памяти "до лучших времен" бьет в десятку.
К чему я это: во вторник были с подругой на "Царской невесте". И вдруг мне та сцена во втором действии, когда Любаша торгует порошок у Бомелия, напомнила "Царь-Девицу":

— Что ж, краса, мне за работу кладешь?

«Положу тебе шесть сот соболей».
— Мне плевочек твой единый милей!

«Скат заморского сукна на кафтан».
— Из сукна того скатай сарафан!

«Так червонцев нагружу чугунок».
— Дешев, дешев тебе царский сынок!

Приклонись ко мне, Царица, ушком,
Цену сам тебе скажу шепотком. —

Помертвела ровно столб соляной,
Д'как сорвется, д'как взовьется струной,

Как плевком ему да вызвездит лоб!..
«Хам! Охальник! Худородный холоп!

Целовать тебя — повешусь допрежь!»
Старикашка ничего, вытер плешь:

— Хочешь проку, красоты не жалей!
Погляди-ка ты в лампадный елей!

Пришла домой, принялась перечитывать  :) А там и "Молодец" потянулся, и "Переулочки"

ПРОЦЕССИЯ С МАДОННОЙ


В городишке тихом Таормина
стройно шла процессия с мадонной.
Дым от свеч всходил и таял мирно,
невесомый, словно тайна мига.

Впереди шли девочки — все в белом,
и держали свечи крепко-крепко.
Шли они с восторгом оробелым,
полные собой и миром целым.

И глядели девочки на свечи,
и в неверном пламени дрожащем
видели загадочные встречи,
слышали заманчивые речи.

Девочкам надеяться пристало.
Время обмануться не настало,
но как будто их судьба, за ними
позади шли женщины устало.

Позади шли женщины — все в черном,
и держали свечи тоже крепко.
Шли тяжелым шагом удрученным,
полные обманом уличенным.

И глядели женщины на свечи
и в неверном пламени дрожащем
видели детей худые плечи,
слышали мужей тупые речи.

Шли все вместе, улицы минуя,
матерью мадонну именуя,
и несли мадонну на носилках,
будто бы стоячую больную.

И мадонна, видимо, болела
равно и за девочек и женщин,
но мадонна, видимо, велела,
чтобы был такой порядок вечен.

Я смотрел, идя с мадонной рядом,
ни светло, ни горестно на свечи,
а каким-то двуединым взглядом,
полным и надеждою, и ядом.

Так вот и живу — необрученным
и уже навеки обреченным
где-то между девочками в белом
и седыми женщинами в черном.

Людовико Коррао
(перевод Е.Евтушенко)

Я обожаю Губермана (из моего профиля это видно)), посему - моя скромная лепта:
Господь жесток. Зеленых неучей,
нас обращает в желтых он,
а стайку нежных тонких девочек —
в толпу сварливых грузных жен.

Когда в семейьых шумных сварах
жена бывает не права,
об этом позже в мемуарах
скорбит прозревшая вдова.

Век за веком слепые промашки
совершает мужчина, не думая,
что внутри обаятельной пташки
может жить крокодильша угрюмая.


За то люблю я разгильдяев,
блаженных духом, как тюлень,
что нет меж ними негодяев
и делать пакости им лень.

Весьма причудлив мир в конторах
от девяти и до шести;
бывают жопы, из которых
и ноги брезгуют расти.

У скряги прочные запоры,
у скряги темное окно,
у скряги вечные запоры -
он жаден даже на гавно.

Время наше будет знаменито
тем, что сотворило страха ради
новый вариант гермафродита:
плотью — мужики, а духом — бляди.

И еще чуть-чуть

Непросто – думать о высоком,
паря душой в мирах межзвездных,
когда вокруг под самым боком
сопят, грызут и портят воздух.

Мы делим время и наличность,
мы делим водку, хлеб, ночлег,
но чем отчетливее личность,
тем одиноче человек.

И мерзко, и гнусно, и подло,
и страх, что заразишься свинством,
а быдло сбивается в кодло
и счастливо скотским единством.

Никто из самых близких поневоле
в мои переживания не вхож,
храню свои душевные мозоли
от любящих участливых галош.

Разлуки свистят у дверей,
сижу за столом сиротливо,
ребята шампанских кровей
становятся бочками пива.

Женщина и кошка (почему-то ассоциируется с Катариной)


Она играла с кошкой. Странно
В тени, сгущавшейся вокруг,
Вдруг очерк выступал нежданно
То белых лап, то белых рук.
Одна из них, сердясь украдкой,
Ласкалась к госпоже своей,
Тая под шелковой перчаткой
Агат безжалостных когтей.
Другая тоже злость таила
И зверю улыбаясь мило…
Но Дьявол здесь был, их храня.
И в спальне темной, на постели,
Под звонкий женский смех, горели
Четыре фосфорных огня.

Верлен

Бриллиантовая легенда

Прости, Время, рабов своих
Непросчитанные варианты.
Носится дух, забывший,
Он - дворник или генсек.
Транзитный Орден Победы
С выковыренными бриллиантами
Словно вставная челюсть
Легла
В буфетный отсек.

Кому принадлжеат бриллианты?
Падшим за них миллионам?
Зомби больной эпохи
Он соблюдал режим.
Ходил он к сигнализации,
Наверное, подключенный.
Кому мы принадлежим?

А женщину обхаживали
Генерал-бриллианты.
Тот, кто ее улещивал,
Теперь обличать здоров...
Блистательная игрушка
Блистательных шулеров
Теперь с пустыми ушами
Бродит она по бильярдной
Где больше
Не слышно
Шаров

Пропали ее бриллианты,
Пожарами отпылали.
Ведом генерал-бриллиантом
На "красный" шел Мерседес...
Лежит на снегах столица
С выковыренными куполами
И выковыренные таланты
С чужих
Взирают
Небес

А. Вознесенский