Печать страницы - Московит

Предупреждение: строго 16+ ;)
------------------------

Пролог
--------
Пот заливал лицо Степки Олсуфьева, и не только потому, что в покоях было душно… Больше всего жалел новик, что не может сделаться невидимым.
В носу отчаянно щекотало, новехонькие сапоги жали немилосердно, рубаха прилипла к взмокшей спине, насквозь пропитавшись влагой. Хоть выкручивай… Ох, тяжка ты, служба царская! И не моргнуть, с ноги на ногу не переступить, а уж про то, чтобы почесать ноздрю – сохрани, Боже, и подумать-то страшно! Перед Государем всея Руси-то…
-Понял, что от тебя требуется? – спросил Алексей Михайлович, уставившись прямо в глаза новику. И хотя вовсе не суровым был тот взгляд, у бедного Степки сердце замерло, а потом забухало с удвоенной силой и частотой.
-П-понял, в-великий г-государь… - еле заставил себя ответить.
-Будешь усерден и проворен – награжу по заслугам. А окажешься нерадивым или, упаси Господи, изменишь… - царь выдержал зловещую паузу, и у новика перед глазами чуть все не поплыло. – Суровой кары тогда не миновать! Помни это.
-Верен он, государь, исполнителен и умен, хоть и млад годами! – вступился глава Посольского приказа. Видимо, от естественной жалости, глядя на душевные Степкины муки. – Я сам видел, с каким тщанием он в бумагах рылся, следы подлеца Андрюшки выискивая!
-Все так и есть! – поддержал Львова дьяк Астафьев.
-Вот это хорошо! – кивнул царь. – А предупредить все же не лишне. Ведь слабы люди, искусу подвержены… - со вздохом перекрестился, обернувшись к иконе. Вид у самодержца был такой, будто мысли его витали где-то совсем в другом месте, и что-то тревожило не на шутку.
-----------
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава 1.
Дул холодный октябрьский ветер, неся ворох пожелтевших листьев вперемешку с пылью и мелким сором. Подступающая зима все более властно напоминала о себе.
А здесь, в натопленной мыльне царского дворца, стояла такая жара и духота, будто в далеких заморских странах, населенных чернокожими язычниками… Все давно взмокли. Пот прошибал не только от духоты, но и от страха: больно уж велика ответственность! Мокрой была и роженица, корчившаяся в муках. Только она уже ничего не боялась, поглощенная одной-единственной мыслью: поскорее бы все закончилось!
-А-а-аа!!! – дикий, животный крик снова сорвался с искусанных, распухших губ Марии Ильиничны, когда очередной приступ боли опоясал низ живота.
-Терпи, терпи, матушка государыня… - захлопотала повивальная бабка. – Ты ножками-то упирайся, да стисни полотенце покрепче – полегчает. И дыши глубже, глубже!
-А-а-а, сил больше нет… Умру я, умру! Господи-и-иии… Прими душу мою-ю-ю…
-Да что ты такое говоришь, окстись! – вскинулась перепуганная бабка, творя крестное знамение. Ее помощницы тоже закрестились. – И не думай! Все мы рожали, да не по одному разу, и живы, хвала Создателю! Уже скоро… Совсем скоро! Терпи, дыши глубже. А вот теперь – тужься, государыня! Ну же, постарайся! Давай, давай, матушка! Головка уже показалась…
-Не могу-ууу… А-а-а! Больно-о-о!..
-Да ради Христа, тужься же! Прикрикнуть на тебя, что ли?! – бабка испуганно осеклась, побледнев. Хоть лишних ушей вроде нет, а все же… - Прошу, матушка-царица! Наберись сил, да на счет «три»… Раз, два, три! Тужься!!!
Молодая «матушка», годящаяся повивалке если не во внучки, то в дочери – наверняка, всхлипывая и тонко подвывая, послушно собрала последние силы, напряглась…
-А-а-а!!!
Ее крик, задребезжав, внезапно оборвался, сменившись протяжным стоном… Мария Ильинична бессильно откинула голову, всхлипнула. По распухшему побагровевшему лицу потекли слезы.
К бабке торопливо подскочили помощницы, захлопотали вокруг комочка, покрытого кровавой слизью.
-Ну, вот и все! А ты так боялась… С сыном тебя, государыня! Мальчик родился! Лежи, лежи спокойно, не двигайся. Сейчас все сделаем, что надо… C первенцем, с наследником престола Всея Руси! А уж как государь обрадуется... счастье-то какое!

Государь обрадовался очень сильно и непритворно.
Над Москвою плыл колокольный звон, причудливо мешаясь с грохотом пушечной пальбы. На площади выкатили бочки хлебного вина и хмельного меда, да поставили длинные столы, заваленные всяческой снедью, угощая всех желающих. Такое же угощение раздали колодникам и нищим, дабы молились за здравие наследника престола русского.
-Токмо не упивайтесь-то, меру знайте, по одному разу подходите… - твердили виночерпии, приставленные к бочкам, проворно орудуя ковшами. Лишь для порядку говорили эти слова, ибо так было велено. И сами понимали: тщетно! Чтобы по такой радости, да не напиться! Тем более, раз сам государь-батюшка от щедрот своих угощает.
Выпившие тут же снова становились в очередь к вожделенной бочке, а на укоры – мол, получил уже свою порцию! – делали круглые честные глаза. А кто-то и крестным знамением себя осенял, божась, что напраслину возводят, али с кем-то путают…
На радостях Алексей Михайлович задумался даже, не простить ли воров, осужденных за Соляной бунт, но потом решил, что незачем подавать дурной пример подлому люду. И без того от веревки избавили, жизни сохранили! Распорядился лишь вернуть из Сибири и развезти по монастырям, где надлежало им по-прежнему выполнять самые тяжкие работы.
Младенца, как подобает, окрестили и нарекли Дмитрием – в честь святого великомученика Димитрия Солунского, казненного по приказу императора Диоклетиана. Так, во всяком случае, объявили народу и с Красного крыльца, и с Лобного места. Нашлись люди (особенно из тех, кто хорошо успел «угоститься»), твердившие, что в честь святого благоверного князя Димитрия Донского. На них косились, но не трогали. А вот дурачка, вякнувшего, что не к добру, мол, называть царского первенца именем убиенного в Угличе царевича, как бы худого не вышло, тут же схватили, заломили руки и прямиком доставили в Разбойный приказ. На свидание с государевым катом Мартынкой Сусловым.
И то верно: ежели каждый начнет болтать, что хочет, чем дело закончится?! Память о бунте, начатом после подстрекательских слов подлеца Андрюшки Русакова, была еще слишком свежа…
Кстати, государевы люди перетрясли всех дворян, носивших эту фамилию, допытываясь, из какой же семьи вышел вор и заводчик. Допрашивали, просматривали записи о крещении в церковных книгах… Нашли лишь двух Андреев, но один из них давно постригся в монахи и стал иноком Феодором, а другой, как оказалось, отдал Богу душу еще в детском возрасте.
На всякий случай, усердно сравнили облик Феодора со словесным описанием заводчика. Никакого сходства не обнаружили, за исключением того, что оба были мужеского полу. Да и настоятель монастыря божился, крестясь, что сей инок давно не покидал святой обители, а уж в Москву с того момента, как принял постриг, и вовсе ни разу не ездил. То же самое подтвердила и прочая братия.
Выходило, что подлец Андрюшка еще коварнее, чем думали: назвался чужим именем!
-Ах, мерзавец! – покачал головой Алексей Михайлович, когда ему доложили о результатах розыска. – Ну, пусть только попадется! А что слышно про ляха этого, Беджиховского, о коем мы гетману-самозванцу писали? Он ведь может многое о воре рассказать! Ответа еще не было?
-Пришло письмо, государь! – поклонился дьяк Астафьев. – Мне его список тотчас из Посольского приказа доставили… Хмельницкий сердечно благодарит твою царскую милость за ласковые слова да похвалу, и все так же уповает на помощь и защиту. А что до ляха – пообещал прислать его в Москву тотчас же, как только в крае установится спокойствие и на дорогах будет безопасно.
-Что же, он не мог его до наших рубежей с сильною охраною довезти? – недоверчиво поднял брови молодой самодержец. – Чует сердце, не так все просто! Наверняка обиделся, что мы от прямой помощи пока воздержались. Как думаешь, Петр Афанасьич?
-Может, и обиделся, государь! Да только стерпит, деваться-то ему некуда. Не в подданство же к турецкому султану проситься! – Астафьев позволил себе рассмеяться – разумеется, сдержанно, как и подобало в присутствии помазанника Божьего.
Царь, не сдержавшись, тоже прыснул со смеху, деликатно прикрыв рот ладонью.

Глава 2.
-Ведь дождутся, что попрошусь под протекцию повелителя Блистательной Порты! – сурово сдвинув брови, проворчал Хмельницкий.
У генерального писаря чуть не выпало перо из руки. Выговский растерянно захлопал округлившимися глазами, гадая: то ли гетман шутит, то ли ему просто померещилось… А главное, как ему отреагировать?!
-Э-э-э… протянул он, лихорадочно перебирая в голове разные варианты. Но на ум, как назло, приходила какая-то совсем уж невообразимая нелепица. Неужели пан гетман решил перейти в магометанство?! Это же страшно даже подумать, как поведет себя войско и народ! Такое начнется, что прошедшая смута покажется детской шалостью!
-Да не надо пучить глаза, Иване! – досадливо махнул рукой Богдан. – Прямо как у рака сделались… То лишь на самый крайний случай, если помощи ни от русского государя, ни от шведского короля не дождусь.
-Под протекцию к нечестивым туркам! – чуть не простонал побледневший Выговский.
-Иной раз бывает так, что и под протекцию самого Сатаны пойдешь… - вздохнул Хмельницкий и тут же поспешно перекрестился, шепча: «Свят, свят!» - Ежели к стене припрут, а выхода нету, то нужен хоть какой-то покровитель и защитник. Султан, хоть и магометанин, а человек разумный, выгоду свою блюдет. Да и кто откажется заполучить такой лакомый кусок, как наша земля? Пусть и не в полновластное пользование, а с оговорками.
Генеральный писарь со стоном стиснул виски. Перо все-таки выскользнуло из пальцев, упало на лист, украсив его россыпью мелких клякс, но Выговский даже не заметил этого.
-Пане гетмане… Но как же… Все войско на дыбы встанет! А что сделает поспольство - боязно даже подумать! И что будет с верой нашей… Господи, помилуй!
Хмельницкий улыбнулся.
-Не бойся, я уже много раз о сем думал и все просчитал. Султан будет править нами лишь для вида. Вытребую, чтобы православие никакого урона не понесло – раз. Чтобы на всех важных постах были только мои люди – два. Чтобы налоги и подати стали меньше, чем при старых порядках – три. Чтобы я имел право отправлять послов к иноземным государям и вести с ними переписку – четыре…
-Неужто твоя гетманская милость верит, что султан согласится на такие условия? – не выдержав, перебил генеральный писарь.
-Не согласится – не видать ему вилайета Украйны, как своих ушей, - отрезал Хмельницкий. – Ты вот что, Иване… Приди-ка в себя, а то вид – краше в гроб кладут! Еще раз говорю, то лишь на самый крайний случай. Бог даст, до такого не дойдет… И никому – ни полслова! Повторяю: никому! Даже Тимошу.
Генеральный писарь усердно закивал, осенил себя крестным знамением.
-Покуда ступай, отдохни! – распорядился гетман. – Вижу, слишком сильно потрясли тебя слова мои. Вон, даже лист испортил, а с тобой такого сроду не случалось! – Хмельницкий беззлобно рассмеялся. – Кстати, Вовчур прибыл, как я распорядился?
-Прибыл, пане гетмане! – подтвердил Выговский, ошарашено глядя на запачканную бумагу. На его лице огромными буквами было написано: «как же меня угораздило?!» - Ждет вызова твоей милости!
-Так пришли его сюда, а сам приляг почивать, или прогуляйся, как хочешь.

Лысенко появился сразу же, как только Выговский открыл дверь и сделал приглашающий знак рукою. «Подслушивал, что ли?!» - мелькнула шальная мысль у гетмана, но Хмельницкий быстро прогнал ее.
«Совсем нервным стал, мерещится всякая чертовщина… Уж вернее Вовчура еще поискать! Да, жесток, порою буен, но верный, как собака!»
-Ясновельможному гетману! – уважительно поклонился полковник. (После назидательной кары, когда Лысенко три дня просидел прикованным к пушке на виду у всего воинства, гетман внял-таки мольбам казаков, велел освободить его и снова назначил командиром полка, строго предупредив, чтобы впредь на поводу у людей покойного Кривоноса не шел и соблюдал дисциплину).
-Входи, входи, Вовчуре! Рад видеть тебя! – дождавшись, пока за генеральным писарем плотно закроется дверь, Богдан указал на скамью у стены: садись, мол. И сам присел к столу, собираясь с мыслями. Предстоял непростой разговор.
-Ты звал меня, я пришел, батьку! Чтобы услышать волю твою.
-То не воля… - поморщился Хмельницкий. Ему было неловко, и от этого гетман испытывал раздражение. Прославленный герой, повелитель над десятками тысяч бесстрашных воинов, а смущается, как глупый мальчишка! – Скорее, просьба.
Брови Вовчура на какое-то мгновение изумленно взметнулись. Но полковник быстро овладел собой, приняв прежний бесстрастный вид.
-Просьба пана гетмана – все равно, что приказ. Говори, батьку, а я уж постараюсь исполнить!
-Тебе ведомо, как жестоко оскорбил меня негодяй Чаплинский, - осторожно начал Богдан, подбирая слова. – Хутор мой, доставшийся от покойного родителя, разорил, сына засек канчуками…
-То всему войску и православному люду ведомо, пане гетмане! - нахмурившись, воскликнул Лысенко. – Велишь разыскать этого песьего сына и на твой суд привезти? Аль на месте шкуру с него содрать?
-Нет! То есть, да… Тьфу, с мысли сбил! Ты дослушай сперва, не перебивай.
-Прости, батьку. Более не встряну.
-Ну, словом… - Хмельницкий смущенно понизил голос, будто опасался, что кто-то может подслушать их беседу. – Речь идет о женщине. О той пани Елене, с которой я жил … Она была дорога мне. Очень дорога! – переведя дух, гетман продолжил: - Чаплинский, этот выродок и злодей, силой увез ее, хоть она рыдала, умоляла оставить ее в покое. Затем, тоже силой и угрозами, принудил выйти за него замуж. Она сама все мне поведала, в листе, присланном с верной жинкой, которая ей прислуживала еще в Субботове. Умоляет спасти ее, вызволить из заточения… - Хмельницкий с нарастающим смущением и злостью вдруг почувствовал, как жарко начали гореть щеки и уши. – Ты понимаешь, Вовчуре? Я должен ее спасти! Я люблю Елену, люблю всем сердцем, хоть мы и не венчаны…
«Тьфу, черт! Да что же такое? От стыда сгораю, как юный щенок! Господи, смилуйся, избавь от позора перед своим же казаком!»
-Понимаю, батьку! – кивнул Лысенко. – Что ж, так самим Богом заведено! Если бы мужчины не любили жинок, род людской давно бы пресекся. В том ничего стыдного нет. А что не венчаны – так любой человек грешен. Бог милостив, простит!
-Спасибо, что понимаешь. Так вот, прошу тебя: разыщи ее, вызволи и привези ко мне! Ты казак храбрый, но и осторожный, терпеливый, такое дело как раз для тебя. Возьми столько людей, сколько сам сочтешь нужным. Выбери самых умелых, чтобы не подвели. А заодно возьмешь Дануську, ту жинку, которая мне ее лист принесла. Она покажет дорогу… то есть, надеюсь, что сможет показать! – уточнил гетман. - Хоть Дануська с перепугу многое забыла, а все ж лучше такой проводник, чем никакого. Надеюсь на тебя, Вовчуре! Обещаю, что большую награду дам, коли поручение мое выполнишь. А что до Чаплинского, змея этого… - в глазах Богдана полыхнуло свирепое пламя. - Сможешь ко мне доставить – отлично! Не сможешь – прикончи, да так, чтобы как следует помучился! На кол посади, или кожу спусти полосами, или на костре спали, как сам захочешь! Этот грех я на себя возьму, - Хмельницкий усмехнулся. – Надеюсь, Бог простит. Он же и вправду милостив!

------
Генеральный писарь отодвинулся от двери, направился к выходу, стараясь ступать как можно тише. Едва слышный скрип рассохшейся половицы заставил его нервно вздрогнуть и бесшумно выругаться.
«Решил-таки разыскать эту змею… Что же, следовало ожидать, он ведь упрям, как вол! Тьфу ты, я столько красивых жинок старался с ним свести, лишь бы забыл ее. Крепко его эта гадюка околдовала! Значит, придется действовать, как было задумано. Не велел Тимошу про турок говорить? И не скажу. А вот про женский пол – запрета не было… Гетманенок-то в самом возрасте, когда дивчины снятся, клюнет, как голодная щука на живца. Непременно клюнет! Снова начну ему про дочку валашского господаря рассказывать, какая она красавица, чтобы распалился, будто железо в горне у коваля. А тут вдруг – на тебе! Отцова полюбовница явится! Молодая. Красивая… Такой соблазн! Много отдал бы, чтобы узнать: сох он по ней в Субботове, или нет? Может, потому и не принимал, дичился, что втайне любил, да боялся отцовского гнева?»

Глава 3.

-Пан готов? – спросил Тадеуш, сделав приветственный взмах саблей.
-Готов! – без особого энтузиазма откликнулся я, повторив этот жест и приняв такую же стойку: вполоборота к противнику, с левой согнутой рукой, кулак которой упирался в поясницу, и с немного выставленной вперед правой ногой. Вытянутая правая рука сжимала эфес «карабелы», расположив оружие так, чтобы клинок был почти вертикальным, с едва заметным наклоном «от себя».
-Начинаем!
Сабля наставника и первого помощника, сверкнув в скупых лучах ноябрьского солнца, описала полукруг и метнулась к моей голове. Развернув кисть, я отпарировал удар. Раздался звон, чуть заныли пальцы и запястье.
-Неплохо, пане, весьма неплохо, но лучше делать круговое движение всем предплечьем, а не только кистью! – прокомментировал Тадеуш. – Иначе можно вывихнуть ее, если удар будет очень сильным. – Попробуем еще!
Снова раздался звон – пронзительный, чистый. Я добросовестно старался делать все так, как советовал полковник. Судя по его довольному лицу, на этот раз получилось лучше. Хотя я, честно говоря, этого не ощутил.
Последовало несколько быстрых ударов, с одной и другой стороны. Я лихорадочно парировал их, мысленно проклиная тот день и час, когда мне взбрело в голову обучиться фехтованию на сабле. Ну, что стоило выдумать, будто дал обет вообще не прикасаться к такому оружию, до конца дней своих?! И все было бы в порядке… А теперь отступать уже поздно.
-О, пан первый советник делает успехи! – улыбнулся поляк. – Но, конечно, это еще самое начало… Надо будет много работать. Ну-с, прошу пана снова в позицию!
---
-Опять машут саблями! – прокомментировала Анжела с заметным ехидством в голосе, отодвигаясь от окна. – Ну, словно больше делать нечего! Как дети!
Пани Пшекшивильская-Подопригорская, которая осторожно поглаживала заметно набухший живот, отозвалась с равнодушно-покорным видом:
-Они мужчины, это естественно и понятно. Шляхтич без сабли – что без порток! А коли пану Анджею пришлось так долго соблюдать обет, то теперь он должен наверстывать упущенное.
-А жены, значит, побоку! – начала закипать блондинка.
-Ну, не могут же мужья все время быть дома! – рассудительно заявила Агнешка. – Для шляхтичей на первом месте служба отчизне. Проше пани, я даже удивляюсь, что приходятся объяснять столь элементарные вещи...
-Натуральное Средневековье! – не выдержав, рявкнула Анжела и тут же осеклась, зажав ладонью рот.
Агнешка встрепенулась, приподнялась со стульчика:
-Пани Анна начала заговариваться! Все в порядке?
-В полнейшем! – торопливо заверила блондинка, мысленно ругая себя последними словами. Опять чуть не проболталась, дурочка… А ведь Андрей просил: следить за каждым словом, ни на секунду не расслабляться!

-За здравие пышного панства! – в который уже раз провозгласил Чаплинский, подняв кубок. Рука тряслась так, что вино лишь чудом не пролилось на белоснежную скатерть.
-За здравие пана подстаросты чигиринского и его прекрасной супруги! – подхватили хмельные гости.
Пирушка затянулась, в жарко натопленной комнате дышать уже было тяжело. Елена натужно, через силу улыбалась, стараясь не показать своего отвращения. О Езус, как же опротивели эти вечно пьяные рожи! Эти хвастливые, спесивые речи! А особенно – угрозы, как будут расправляться со «взбесившимся быдлом», когда, милостью Матки Бозки, вернутся старые времена и порядки, а панство снова окажется в покинутых маетках… Послушать их – храбрец на храбреце, вот только почему же сбежали в Литву, трясясь, как зайцы? И ведь сами это понимают, а хвастаются без зазрения совести… И пьют – чтобы заглушить стыд и страх. И муженек, век бы его не видеть, уже напился, как последний хлоп… Хоть бы не приставал ночью… Тьфу!
Невероятным усилием воли Елена подавила желание вскочить и выбежать из комнаты. Нельзя. Надо терпеть. Хватит и того, что перед слугами от позора сгораешь… Они же все знают! Незачем еще панству давать пищу для сплетен да кривых усмешек.
Она случайно, на какое-то мгновение поймала взгляд молодого шляхтича, впервые оказавшегося у них в доме. Как там представлял его осточертевший супруг? Пан, бежавший от казаков и татар, желающий поступить на службу к польному гетману* Литовскому, князю Янушу Радзивиллу… Имя его называл, вот только какое, дай Езус памяти… Кажется, что-то похожее на живот. Может, Пузановский? Или Пузинский? Нет, не то... Брюховецкий! Точно, Иван Брюховецкий. Ну, что он смотрит так странно, будто жалеет ее? Неужели дошли слухи, как обращается пан подстароста с законною супругою? О, Езус, стыд-то какой!
-А когда злодей Хмель попадет к нам в руки… - пьяно хохоча, воскликнул Чаплинский. – О, что мы с ним сделаем!
Его слова будто прорвали плотину. Со всех концов стола посыпались описания пыток, которым надо подвергнуть предводителя подлых хлопов и самозванца. Редкие и робкие голоса менее пьяных гостей: «На бога, не нужно, здесь же присутствует пани Чаплинская!» тонули в общем возбужденном гвалте.
-Осмелюсь заметить, панове, что для этого нужно сперва победить Хмельницкого. А потом пленить его. Что сделать не так-то просто! – вдруг сильным, звучным голосом произнес Брюховецкий, каким-то чудом перекрыв гомон. – Надо отдать ему должное, это отменный полководец и храбрый человек.
На пару секунд наступила тишина. Потом Чаплинский ехидно спросил:
-Уж не собирается ли пан ровнять шляхту с этим выродком? Может, он еще назовет Хмельницкого благородным человеком?
Грянул хохот.
-Да, назову! – воскликнул Брюховецкий, гордо вскинув голову. На его лице не было даже тени робости, оно дышало спокойным достоинством и уверенностью в своей правоте. – Потому, что имел возможность убедиться в его благородстве на личном примере!
-Расскажите, пане! – внезапно вскричала Елена, не удержавшись. Она в следующий миг испугалась своего порыва, но быстро убедилась, что он пришелся кстати, опередив гневную реакцию многих гостей. Галантность, впитанная каждым шляхтичем с молоком матери, не позволяла устроить скандал в присутствии дамы. Поэтому, хотя присутствующие буквально прожигали смельчака негодующе-презрительным взглядом (на что он, впрочем, не обратил никакого внимания) и недовольно ворчали, этим дело и ограничилось.
-Желание пресветлой пани – закон! – учтиво склонил голову Брюховецкий, и Елена вдруг почувствовала, как теплая волна прошла по сердцу. Матка Бозка, ну почему пан Данило совершенно не похож на этого человека – храброго и воспитанного? – Я, изволите знать, имел небольшой родовой маеток вблизи Львова. Увы, о нем теперь приходится говорить в прошедшем времени: его дочиста разграбили и сожгли татары Тугай-бея. Многих моих верных людей посекли саблями, меня же, несмотря на отчаянное сопротивление, все же одолели, связали и на аркане притащили к самому мурзе.
-Да чтобы земля под ними разверзлась, нечестивцами гололобыми! – рявкнул кто-то из гостей. Остальные сочувственно зашумели. Описание беды, пережитой Брюховецким, невольно смягчило их гнев. Ну, ляпнул человек глупость, выпив лишку, с кем не случалось того греха…
-Продолжайте, пане, прошу! – дрогнувшим голосом произнесла Елена.
-Я мысленно был готов к самому худшему. Увы, надеяться на то, что меня отпустят за выкуп, не приходилось. Хотя бы по той простой причине, что не имею богатой родни и друзей. Значит, меня ждала дорога в Крым, на невольничий рынок. Однако действительность превзошла самые худшие мои ожидания… - Брюховецкий сделал паузу, глотнул вина, освежая пересохшее от волнения горло.

Гости затаили дыхание.
-Ну же, пане! Что было потом? – нетерпеливо воскликнул кто-то.
-А потом Тугай-бей объявил мне, что отныне моим хозяином и полновластным властителем будет Хмельницкий, его союзник и побратим. И меня отвели в шатер к самозваному гетману! – продолжил рассказ молодой шляхтич.
Раздался общий потрясенный вздох.
-К этому дьяблову отродью?! – проскрежетал зубами Чаплинский.
-И как же пану удалось бежать?! Каким чудом он спасся?! – послышались голоса.
-Мне не пришлось бежать, панове! Хмельницкий даровал мне свободу.
Все дружно ахнули, уставившись на Брюховецкого, точно на привидение. Чаплинский инстинктивно отшатнулся, чуть не свалившись со стульчика.
-Да, панове! Не нужно на меня так смотреть, я в здравом уме, хвала Матке Бозке. Он так и сказал: сейчас пану дадут охранную грамоту, и он может идти куда угодно, на все четыре стороны. Я, не веря своим ушам, переспросил: без всяких условий, без выкупа? И Хмельницкий ответил: да, без всяких условий. Не скрою, я был потрясен до глубины души. Мне казалось, что это все происходит во сне. И тогда я сказал, что если бы кто-то раньше попытался меня уверить, что предводитель мятежников и подлых хлопов способен на такое благородство, я рассмеялся бы в лицо этому человеку! Вот тут Хмельницкий гневно нахмурился…
-О Езус! – не выдержав, Елена прижала ладони к щекам. Уж она-то хорошо знала, что Богдан, обычно спокойный и вежливый, страшен в гневе, если его разозлить по-настоящему.
-На бога, светлая пани, не нужно так волноваться! – улыбнулся Брюховецкий. – Все обошлось. Он всего лишь сказал мне: не подлых хлопов, а оскорбленных и униженных людей. Таких же людей, с такой же душой, как благородная шляхта!
Вот тут-то грянула настоящая буря.
Пьяные паны, позабыв о присутствии хозяйки, возбужденно зашумели, потрясая кулаками. Кто-то ударил по столешнице, да так, что подпрыгнула и жалобно зазвенела посуда.
-Хлопы – такие же люди?! Ишь, чего выдумал!
-Подлый зрадник совсем свихнулся!
-Правду говорили, что никакой не шляхтич он! Быдло!
-Да чтобы этому Хмелю…
-Шкуру сдерем с собаки! Заживо!
-И пан не плюнул в лицо этому самозванцу за такое оскорбление? Не высказал ему все, что про него думал? – перекрыл общий гвалт побагровевший Чаплинский.
Брюховецкий, спокойно выждав, пока наступит хоть какая-то тишина, ответил – вежливо, но с различимым лязгом в голосе:
-Плевать, проше пана, есть показатель невоспитанности и дурных манер, а я, хвала Езусу, все-таки шляхтич с кости и крови. Кроме того, Хмельницкий во многом прав. Ведь все люди - дети Божьи, созданные по его образу и подобию…
Договорить ему не дали.
-Трус!!! – возопил Чаплинский, брызгая слюной. – Не шляхтич, а жалкий слизняк!
Возбужденный гомон, вспыхнувший снова, почти сразу же прекратился, наступила тишина – нехорошая, зловещая. До одурманенного винными парами рассудка гостей дошло, что были произнесены слова, вслед за которыми должны зазвенеть сабли и пролиться кровь.
Лицо Брюховецкого будто окаменело, только с большой силой пульсировала набухшая жилка на виске.
-Гостю негоже вызывать на поединок хозяина, даже такого грубого, как пан подстароста чигиринский, - четко, размеренно произнес он, уставившись прямо в глаза Чаплинскому взглядом, полным ледяного презрения. – К тому же, я не хочу делать прекрасную пани вдовой, - последовал учтивый кивок в сторону Елены.
«Я буду только рада этому!» - страстно хотелось закричать женщине.
-Поэтому, если пан Данило возьмет обратно свои слова и извинится, я забуду оскорбление, нанесенное моему гонору. В противном случае… - рука Брюховецкого легла на эфес сабли.

Глава 4.

Тадеуш, тяжело дыша, поднялся и отряхнул снег с одежды, затем подобрал нож (пока еще затупленный), который отлетел в сторону.
-Як бога кохам, пан Анджей мстит мне за поражение на саблях! – в глазах поляка блестели озорные огоньки, совершенно не соответствующие его нарочито обиженному тону. – Ну, сколько можно валять своего первого помощника, как мальчишку какого-то? Перед подчиненными неловко…
-Пока пан Тадеуш не научится действовать так, как я ему много раз показывал и объяснял! Ну-ка, в исходную позицию! – мой суровый голос разительно не соответствовал озорной улыбке.
-Слушаюсь, пане первый советник! Ничего, завтра утром у нас снова будет урок фехтования…
---
-Он его покалечит, Матка Бозка! – ахнула Агнешка, прижав ладони к щекам. – Бросает, как тюк какой-то! Тадику же больно!
-Что поделать, такова служба… - с притворным сочувствием вздохнула Анжела. – Проше пани, мне даже странно, что приходится объяснять столь элементарные вещи!

----------------
Лоб Чаплинского покрылся крупными каплями пота, и отнюдь не от одной лишь духоты. До пьяного хозяина постепенно дошло, что он натворил.
-Итак? – слегка повысил голос Брюховецкий, подавшись вперед.
-О, пан разумен, как я погляжу! – внезапно воскликнула Елена, рассмеявшись и вложив в этом смех точно отмеренную порцию яда. – Он уже готов идти на попятную! Он уже сожалеет о своих словах, случайно вырвавшихся, и готов простить оскорбление, лишь бы сохранить внешнее достоинство. Скорее всего, до него дошли сведения, сколь храбр мой супруг и искусен в обращении с саблею…
-На бога, что такое говорит пани! – шляхтич усилием воли заставил себя произнести эти слова вежливо и спокойно. Но его глаза метали молнии, а лицо потемнело от прихлынувшей крови.
Елена торопливо, не давая никому вставить ни слова в разговор, продолжила:
-Ах, разве пан не знает этой истории? Так я сейчас расскажу! Пан Данило еще до смуты послал вызов Хмельницкому. Да, да, тому самому, благородством и храбростью которого пан только что так восторгался. Это был огромный риск, Матка Бозка, какой ужасный риск! Ведь Хмельницкий, хоть и немолод, очень силен, а что он вытворял с саблей – словами не описать! Один из лучших фехтовальщиков всей Речи Посполитой! Другой бы на месте пана Данила струсил бы, решил, что жизнь дороже урона чести шляхетской, но пан подстароста чигиринский был не из таких! Ведь правда же? – она перевела на мужа взгляд, полный трепетной любви и обожания.
-Да отчего же пан никогда нам этого не рассказывал? - ахнул кто-то из гостей.
-Мой супруг очень скромен и не любит говорить о своих достоинствах... - улыбнулась Елена.
Чаплинский издал какой-то неразборчивый горловой звук.

;)

-Поединок был долгим и упорным. В конце концов, пан Данило изловчился и рубанул Хмельницкого по голове! Того спасла лишь шапка, отделался раною. Пан подстароста не стал добивать упавшего, проявив благородство, присущее шляхте. Вот так-то! – Елена, вскинув голову, смотрела на Брюховецкого со снисходительно-торжествующим вызовом.
«Ну, давай же, давай! Ты ведь уже готов, прямо закипаешь…»
-Пани полагает, что я буду испуган этим рассказом?! – в голосе молодого шляхтича зазвенел металл.
-Ах, ни в коем разе! Просто разумная осторожность – добродетель всякого почтенного мужа. К чему рисковать единственной жизнью, когда можно просто сделать вид, что ничего не слышал…
«Горячий, благородный, наивный… Так бы и влюбилась! Прости, Матка Бозка!»
-Э-э-э… Я готов принести извинения пану! – через силу выдавил Чаплинский, на которого жалко было смотреть: так нелепо и позорно он выглядел. – Вино бросилось в голову… Не подумал…
-Вот, о чем я и говорила! Мой супруг не только храбр, он благороден и великодушен! – голос Елены можно было намазывать на ломти хлеба вместо масла или меда. – Пану дается возможность с достоинством выйти из трудного положения и избежать опасности.
«Ну, если ты и сейчас промолчишь…»
-Тысяча дьяблов!!! – взревел Брюховецкий, вскочив на ноги. – Избежать опасности?! Беру пышное панство в свидетели, что я был оскорблен паном подстаростой чигиринским и требую сатисфакции! Немедленно!
-Панове, панове… - растерянно забормотал один немолодой гость. – В столь тяжкую минуту, когда Отчизна проливает кровь и слезы… Одумайтесь!
-Если пан будет настаивать на вызове, ему придется забыть о службе польному гетману! – поддержал его сосед.
-Это отчего же, посмею спросить? – заносчиво воскликнул Брюховецкий.
-Князь Радзивилл строг в вопросах шляхетского гонора, но в военное время не жалует поединки!
-Совершенно верно! – послышались голоса. – Он тогда не примет пана к себе!
Брюховецкий на долю секунды замялся, и сердце Елены словно провалилось в ледяную полынью. Неужели пойдет на попятную?!
-Так что решит пан? Прислушается он к голосу благоразумия? – спросила она, многозначительно уставившись на молодого шляхтича. – А то, чего доброго, как бы ни пришлось ему проситься на службу к тому же Хмельницкому! Ха-ха-ха! – женщина звонко рассмеялась, добавив едва различимую толику издевательской иронии.
Грянул общий громовой хохот. Лицо Брюховецкого пошло пятнами, рука стиснула эфес.
-Сатисфакции! – решительно повторил он, глядя прямо в глаза перепуганному Чаплинскому. - Тотчас же!
Бывший пан подстароста чигиринский затравленно огляделся по сторонам, будто ожидал помощи от гостей. Но они лишь смущенно кряхтели и отводили взгляд. С одной стороны, и впрямь негоже гостю ссориться с хозяином, тем паче - вызывать на поединок, но оскорбление-то было, как ни крути! Все слышали, полна комната свидетелей. Не скверная шутка, какую еще можно было бы пустить мимо ушей, а именно оскорбление, и очень грубое. Пусть и нанесенное спьяну. Ни один уважающий себя шляхтич не стерпел бы такого урона гонору своему. А уж принимать извинения или не принимать – то его дело и право. Требует поединка – никто не смеет мешать.
Кто-то с укором смотрел на Елену: зачем только влезла! Промолчала бы – может, удалось бы уладить вопрос миром. Так нет же, понадобилось восхвалять отвагу мужа и его фехтовальное искусство. Неужели и впрямь думала, что Брюховецкий оробеет? Ох, не зря говорят про женщин: волос долог, да ум короток! Пыталась примирить, а лишь масла в огонь плеснула.
Чаплинский медленно повернулся к жене. Его глаза источали лютую ненависть вперемешку с каким-то благоговейным страхом.
-Дьяволица… - чуть слышно прошипел он.
-Пане Данило, остается лишь принять вызов этого не в меру горячего шляхтича… - вздохнула Елена, пожимая плечиками. – Езус свидетель: и я, и все пышное панство – она широким взмахом руки обвела присутствующих – пытались отговорить его, из жалости к молодым годам и перенесенным бедам. Но пан Брюховецкий уперся и стоит на своем. Что же, он сам выбрал свою судьбу. Мне приказать, чтобы на дворе утоптали снег и посыпали золою? Или вы будете драться где-то в ином месте?
-Дьяволица!!! – повторил муж, на этот раз громоподобным ревом, вскакивая и занося кулак. Его руку едва успели перехватить.

Глава 5.

К исходу первой недели пути Степка Олсуфьев готов уже был завыть волком от тоски и вынужденного безделья. А главное – от соседства дьяка Бескудникова, который назначен был главою посольства… Хотя нет, «посольство» - это громко сказано, ведь не к законному же правителю отправил их царь-батюшка, а всего лишь к самозваному гетману, хоть и удачливому. Скорее, разведка. Думные дьяки Астафьев и Львов так и наставляли: «Бескудников будет свое дело делать, а ты смотри в оба глаза, слушай в оба уха, все запоминай, постарайся дружбу свести если не с самим Хмельницким, то с сыном его Тимофеем, или еще с кем-то из ближних людей. И будто невзначай расспрашивай, выпытывай… Кто тебя заподозрит в чем? Годами совсем еще юнец, в небольших чинах, вроде как на побегушках у дьяка».
Именно что «вроде»! Но Бескудников всерьез возомнил себя не только полновластным Степкиным начальником, но и полномочным посланником Государя и Великого Князя Всея Руси, а потому и вел себя соответственно. В Серпухове, где остановились ночевать на вторые сутки пути, чуть не орал на воеводу, топая: мол, худые покои ему отвели, и ужин подали скудный, не по чину! Хотя и помещение, и угощение было – иному думному боярину впору… Тамошний воевода оказался не робкого десятка, сумел поставить на место. Тогда разозленный дьяк сорвал злость на Степке, а потом еще всю дорогу от Серпухова до Тулы ворчал и придирался. И много места, мол, новик занимает в возке, и луком да чесноком от него разит (уж чья бы корова мычала!), и вообще непонятно, зачем такого олуха ему на шею посадили… Да еще и негодовал, что дорога больно неровная, то в гору, то с горы, одни холмы, прости, Господи...
В Туле Бескудников, памятуя о полученном отпоре, держался не в пример скромнее и спокойнее. Не хаял ни покои, ни яства. Но Степке от этого легче не стало. Скорее, наоборот: ведь после того, как покинули Тулу и направились к Орлу, дьяк будто с цепи сорвался. Плетемся, дескать, еле-еле! А как же иначе, ежели началась Большая Засека?* То и дело – лесные завалы с узкими дорожками, по которым едва проедешь, рвы с частоколами, сторожевые крепостицы, у которых было надо останавливаться да себя называть… И так – на много верст! А куда денешься, это же для защиты от супостатов крымских устроено, понимать надо.
Но дьяк понимать ничего не желал. Все ему было не так, все раздражало и выводило из себя, а виноват тот, кто под рукою. Сиречь, новик Олсуфьев. И ведь не отругаешь занудливого придиру, не пошлешь по матушке, тем паче – не поднесешь «леща»… С виду все должно быть чинно и понятно: дьяк – главный, а новик – чуть ли не в услужении.
«Ладно, погоди у меня, вот поедем обратно!» - стискивал зубы Степка, предвкушая, как рассчитается с обидчиком.

Брюховецкий уверенно побеждал в поединке, это было ясно даже самому хмельному гостю. Он был моложе, гораздо трезвее, а главное – куда более искусен в обращении с оружием. Его клинок с тонким пронзительным свистом рассекал воздух, выписывая всевозможные полукруги и «восьмерки», то обрушиваясь на противника сверху, то молниеносно приближаясь острием к груди или горлу. Чаплинский, тяжело дыша и обливаясь потом, с большим трудом парировал эти удары. Багровое лицо подстаросты чигиринского мелко подрагивало, в глазах застыла какая-то тоскливая обреченность. Сменявшаяся лютой, животной яростью, когда его взгляд падал на Елену.
Та, стоя поодаль с видом невинной великомученицы, скромно потупилась и отвела глаза в сторону... Страстно молясь про себя, чтобы все быстрее закончилось и узы ненавистного брака исчезли.
-А все же пану следовало принять извинения… - пробурчал кто-то из зрителей. Скорее, из жалости к злополучному хозяину поместья. Слишком уж неравный был бой, исход которого уже не вызывал ни малейших сомнений.
-То – дело шляхетского гонору, и никто из нас не вправе ни указывать, ни упрекать! – наставительно отозвался другой гость. – Раз пан Брюховецкий настоял на сатисфакции, отвечать ему только перед Создателем… Матка Бозка! Вот это удар!
Толпа шумно выдохнула, потом, галдя и мешая друг другу, бросилась к упавшему... Брюховецкий отступил назад, провел рукой по лбу – то ли стирая пот, то ли пытаясь прогнать гнев и вернуть себе холодный разум.
-Убит? – закричал кто-то.
-Нет, дышит… Шапка спасла! Рана неглубокая, но крови много. Так и течет…
-Несите в дом, скорее! И за лекарем! На бога, поторопитесь, кто-нибудь!
-Погодите, погодите, панове! – воскликнул один из гостей, почти трезвый (что граничило с чудом, если учесть, сколько выпила компания до ссоры). – Все зависит от пана Брюховецкого! Оскорбление было тяжким, следовательно, поединок может длиться до смерти одного из участников. Пан желает добить противника?
Десятки глаз уставились на растерянного шляхтича.
«Скажи, что желаешь!» - мысленно возопила Елена.
Брюховецкий медленно покачал головой.
-Он беззащитен. Я не стану пятнать себя низким поступком. Уж если пан подстароста пощадил Хмельницкого в подобной ситуации, подобает ли мне добивать раненого? Пусть живет. Надеюсь, этот урок пойдет ему на пользу.
-Слава пану! – восторженно завопил кто-то. И вся компания вразнобой подхватила хмельными голосами:
-Слава!!!
Елена торопливо отвернулась, чтобы Брюховецкий не увидел в ее глазах разочарования, смешанного с ненавистью.

Convollar, рад, что нравится. :) :-*

В Орле тщеславие дьяка Бескудникова было удовлетворено: с такой угодливостью и нескрываемой опаской принимал посланников государя воевода. Кто едет, куда да по какой надобности – похоже, он подобными вопросами вовсе не задавался. Главное, что от самого царя, с его поручением! А вдруг, Боже упаси, еще и имеют тайное задание – наблюдать по дороге, крепко ли воеводы и прочие начальники следят за порядком, нет ли какого небрежения, лихоимства, или того хуже, измены?!
Потому из кожи вон лез, чтобы московский дьяк остался довольным. Собственные покои ему уступил, сам следил, как топят баню да подают на стол. А лицо было виновато-заискивающим… Все понимаю, дескать, не Москва у нас, нет того роскошества, к которому ты привык, но уж не взыщи, милостивец, не прогневайся на нас, убогих! Бескудников, млея от такой чести, снисходительно кивал: ладно уж, чем богаты! Даже если придирался к чему-то, то без злобы, лишь для порядка, чтобы не забывали: с посланцами самого государя имеют дело.
А уж после того, как воевода, опасливо оглянувшись и понизив голос, поинтересовался, не желает ли дьяк после трудов праведных да тягот, в дальней дороге перенесенных, провести ночь с любой из его холопок (все здоровые, телом крепкие, и языки держать за зубами умеют), Бескудников окончательно пришел в хорошее настроение. Соизволил пожелать и даже лично выбрал. Не забыв на всякий случай пригрозить: «Ежели хворой окажется, дурную болезнь заполучу – сгною и ее, и тебя на каторге!» Воевода и девка истово закрестились: да ни в коем разе, да Боже упаси…
Степке, сгорающему от смущения и зависти, пришло даже на ум, что могли бы такую услугу и ему оказать. Как-никак, тоже государев посланец! Но быстро выбросил эту мысль из головы.
Оставалось бедному новику лишь завистливо скрипеть зубами и ворочаться без сна, слыша шорох и вздохи со стонами за стенкою. А утром при одном взгляде на довольную и хвастливую рожу дьяка захотелось сплюнуть с омерзением.

Глава 6.

Все самые крепкие и горькие слова, которые только могли прийти на ум, молодой шляхтич уже произнес. И по своему адресу, и относящиеся к пану подстаросте чигиринскому, глупому пьянчуге, у которого язык опережает мысли, и касающиеся его жены, ангельская красота коей, как оказалось, преспокойно соседствовала со змеиной натурой… Как он мог оказаться таким глупым и легкомысленным! Зачем вообще принял приглашение этого Чаплинского?! Словно не видел, насколько тот неприятен, заносчив да хвастлив… Брюховецкий невольно покраснел, сам себе ответив на этот вопрос: дабы бесплатно угоститься. В карманах-то теперь ветер гуляет, каждый грош приходится беречь… Прежняя благополучная, хоть и небогатая жизнь осталась в прошлом.
Маеток татары, перед тем, как спалить, пограбили дочиста, ничего не оставили бывшему хозяину. Хмельницкий, спасибо ему, на волю пустил, но денег не дал. Это было бы уж чересчур! А просить у самозванца милостыню в придачу к охранной грамоте… При одной мысли жарко пылало лицо и сжимались кулаки. Ничего, как-нибудь прокормится!
Потому и подался в Литву, услышав, что польный гетман Радзивилл набирает новое войско в дополнение к тому, которое уже состояло на службе у магната. Попасть в реестровый список – и все проблемы решатся, сразу положат жалованье (хоть и небольшое)… А вот теперь… Эх, надо было принять извинения дурака! Ну, ляпнул спьяну… Оскорбление было ужасным, спору нет, но в его-то положении можно было и не идти до конца. Если бы не проклятая Елена!
Брюховецкий стиснул зубы, беззвучно выругавшись. Как там назвал ее муж? Дьяволицей? Истинно, дьяволица! И ведь никак не выкинешь ее из головы, стоит перед глазами, проклятая, будто наяву. Как же прекрасна! Змея…
-Пан прикажет подать ужин? – подобострастно кланяясь, спросил корчмарь.
-Нет, я не голоден. Только спать хочу, устал! – отказался шляхтич, хотя подкрепиться было бы не лишним. Тот-то обед, съеденный в доме Чаплинского перед поединком, давным-давно переварился без остатка. Но денег после платы за ночлег осталось - кот наплакал. А до Хмельницкого еще пока доберешься…
-А, ну тогда доброй ночи пану, спокойных снов. Ежели что понадобится, я всегда к панским услугам! – корчмарь с поклоном вышел, закрыв за собой дверь.
Брюховецкий отстегнул саблю и повесил ее на крюк в изголовье кровати, затем стянул сапоги, одежду. Зябко ежась (вечер выдался холодным), задул свечу и торопливо залез под одеяло. Кровать, против ожидания, оказалась очень даже удобной, хоть панским покоям впору.
Но сон не шел, хоть шляхтич действительно был уставшим.
Проклятая Елена! Ну, зачем влезла! Кто ее тянул за язык! Будто не знала, что самый верный способ разозлить шляхтича и толкнуть на поединок – усомниться в его храбрости. Да еще при свидетелях! Неужели не могла промолчать? Зачем понадобилось превозносить до небес храбрость муженька и его фехтовальное искусство? (Кстати, и то и другое вызывает большие сомнения!) Всерьез рассчитывала, что оскорбленный гость испугается? Или… Или специально подзуживала, чтобы тот настоял на поединке?! Но зачем, с какой целью?..
Кое-как, с немалым трудом, шляхтич все же заснул. И снились ему сцены весьма откровенные и греховные, после которых доброму христианину надобно долго и усердно молиться, а потом еще открыть душу святому отцу на исповеди…
Пробудился же он от осторожного и нежного прикосновения, спросонок почуяв вплотную с собой жар чужого тела.

цитата из: Convollar на 17 ноября 2016 года, 11:49:27

Цитата:
Пробудился же он от осторожного и нежного прикосновения, спросонок почуяв вплотную с собой жар чужого тела.

Однако! :-[ :-[ :-[

"Спокойствие, только спокойствие! Дело житейское". ;) (с)
----------

Дернулся было спросонок, инстинктивно успев подумать: «Олух, дверь запереть надо было на задвижку!», торопливо потянул руку к сабле… Рука замерла, наткнувшись на пышный упругий холмик, в котором только последний болван не опознал бы женскую грудь (пусть даже в кромешной темноте). И раздался нежный шепот: «Тс-с-с!» После чего шею ошарашенного шляхтича оплели две нежные, но довольно сильные ручки, а к его рту припали еще более нежные и весьма настойчивые губки.
-Э-э-э… - лихорадочно прохрипел Брюховецкий, не зная, что делать: то ли оттолкнуть ночную гостью и зажечь огонь, то ли пользоваться нежданно привалившей удачей. Пока он размышлял, молодой и крепкий организм (пану недавно исполнилось двадцать пять лет) отреагировал вполне естественным и ожидаемым способом. Шляхтич со смущением ощутил, как ожил и недвусмысленно напомнил о себе предмет его мужской гордости, вздымая одеяло.
-О-о-о! – уважительно и радостно отреагировала невидимая партнерша. Брюховецкий чуть не заорал от потрясения, когда нежная ладошка распустила завязку полотняных подштанников и деликатно, но уверенно принялась за дело. ТАКОГО в его «послужном списке» еще не было! Женщина вообще не должна себя так вести, сам Езус заповедал ей быть скромной и застенчивой, лишь откликаясь на мужские желания. Но, впрочем, это еще можно было терпеть. А вот когда на смену пальчикам пришли губки и язычок, шляхтич лишь чудом не сорвался с постели с воплем: «На помощь!!!» Остановила только мысль, что это будет выглядеть неописуемо смешно и позорно. От такого урона родовой чести потом вовек не отмоешься… И кроме того… Матка Бозка, да это же просто что-то неописуемое!
Разумеется, женщины у него были. И собственные хлопки, большая часть которых в панской постели вела себя подобно тем самым пресловутым бревнам. Стыд и страх сковывал их покрепче цепей. И случайные «жрицы любви» - а как же обойтись без них в походах или дальних поездках? Те действовали со спокойной и равнодушной уверенностью опытных шлюх, которым их работа осточертела до невозможности, но приходится это тщательно скрывать. Иначе не будет денег. Но вот такого – и в мыслях нельзя было представить!
-А-а-а… - сладострастно застонал шляхтич, когда невидимая развратница оседлала его и начала двигаться, слегка раскачиваясь. Ни сил, ни желания протестовать по поводу «неприличной и богомерзкой позы» уже не было. Теперь он хотел лишь одного: чтобы это чудо продлилось как можно дольше!

И в этот момент лунный свет ворвался в комнату, рассеяв кромешную тьму. У Брюховецкого чуть волосы не встали дыбом, когда он разглядел лицо соблазнительницы.
-П-пани Е-елена?! – пролепетал он пересохшими губами. И… проснулся, на этот раз уже по-настоящему.
Шляхтич, тяжело дышащий и взмокший, будто и впрямь только что предавался постельным утехам с молодой, пылкой прелестницей, ошалело поглядел вокруг. «Никого. Пуста кровать!» - как написал по схожему поводу великий поэт спустя долгое время*. То есть, совсем уж пустой она не была, но кроме самого шляхтича, в ней никого не наблюдалось.
Брюховецкий сплюнул с омерзением, потом произнес вполголоса несколько фраз, за самую безобидную из которых получил бы строгую епитимию от священника. Спохватившись, перекрестился, шепча: «Помилуй меня, Господи…» Душою, как благочестивый христианин, он понимал, что должен радоваться, даже ликовать, избежав смертного греха прелюбодеяния с чужой женой. На деле же, с нескрываемым смущением, даже страхом, чувствовал сильную досаду. Ну, почему это было лишь во сне?!
«Околдовала… Приворожила… Змея, настоящая змея!»
Тут в дверь раздался стук – негромкий, осторожный. Потом послышался робкий голос корчмаря:
-Милостивый пане, тысячу раз прошу простить за беспокойство… Дело срочное, отлагательства не терпит!
-Какого черта?! – рыкнул шляхтич, радуясь, что можно на ком-то сорвать злость и досаду. – Почему спать не даешь?
Дверь распахнулась, через порог шагнул человек, закутанный в темный дорожный плащ с капюшоном. В одной руке он держал плошку со свечой. Корчмарь, стоявший в коридоре, робко выглядывал из-за его плеча.
-Как пан прикажет это понимать? В чем дело? – резко спросил Брюховецкий, кладя руку на эфес сабли.
-Прошу прощение, но речь идет о жизни и смерти пана! Нужно срочно бежать отсюда! – раздался мелодичный, неестественно высокий для мужчины голос. – На бога, дорога каждая минута!
Незнакомец откинул капюшон и осветил лицо. Брови шляхтича изумленно взметнулись, челюсть отвисла, а свободная рука торопливо натянула сползшее одеяло почти до подбородка.
Перед ним стояла пани Чаплинская.

Глава 7.

На сей раз Анжела – слава Богу! – не настаивала, чтобы я взял ее в поездку по «конезаводам». Просто спросила, может ли она сопровождать нас с Тадеушем, и получив в ответ вежливое, но твердое: «Нет, дорогая, ни в коем случае!», быстро успокоилась. Видимо, не только потому, что животик уже стал довольно большим и начал причинять ощутимые неудобства, но и по той причине, что возглавлять «инспекционную поездку» должен был сам ясновельможный князь Иеремия. А его она все-таки побаивалась. Хотя князь всегда держался с ней очень галантно и вроде не давал никакого повода для испуга.
Да и Агнешка решительно заявила, что неприлично благородной пани в положении, да еще на таком сроке, когда это самое положение уже бросается в глаза каждому встречному и поперечному, выезжать за пределы дома или усадьбы.
-Может быть, в Московии другие порядки, особенно у благородных сословий… Но здесь не поймут!
«Провинция-с!» - мысленно закончил я фразой из одного анекдота про поручика Ржевского.
День стоял просто замечательный. Накануне выпал обильный снег, запорошив всю округу, куда хватало взгляда, затем заметно похолодало. А с самого утра тучи разошлись, и засияло солнышко. Пусть оно было скупым и неласковым (а чего еще ожидать в конце ноября?), но как же сразу поднялось настроение!
-Мороз и солнце! День чудесный! – с чувством продекламировал я, когда сани выехали за частокол. – Еще ты дремлешь, друг прелестный…
-Это вирши пана Анжея? – с неподдельным интересом и уважением поинтересовался Тадеуш.
-Да! – машинально ляпнул я, отвлеченный своими мыслями. Потом спохватился, но было уже поздно.
«Ай-яй-яй! Совсем зазнался, пан первый советник! Не боишься, что дух Пушкина проклянет?» - ехидно проскрипел внутренний голос.
-А какое там продолжение, проше пана? – жадно допытывался молодой полковник.
-Кх-м!.. «Пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры, навстречу северной Авроры, звездою Севера явись!» - слегка запинаясь, продолжил я чтение пушкинского шедевра.
-Восхитительно! Гениально! – всплеснул руками эмоциональный поляк. – Умоляю пана продолжать! Это же не конец, надеюсь?!
Хочешь не хочешь, а пришлось, порывшись в памяти, упомянуть и вьюгу, что «вечор злилась», и Луну, что тускло желтела сквозь мрачные тучи, как бледное пятно, и печальную красавицу, угнетенную непогодой… Тадеуш качал головой, не отрывая от меня восхищенного взгляда. Описание же природы – всех этих голубых небес, великолепных снежных ковров, чернеющего леса, зеленеющей сквозь иней ели и блестевшей подо льдом речки, вообще привело его в сущий экстаз.
-Матка Бозка! Какой блестящий талант!
«Какой позор!» - вздохнул внутренний голос. Естественно, отправленный по определенному адресу.
Мне было стыдно. Честное слово! Но не идти же теперь на попятную!
-…и навестим поля пустые, леса, недавно столь густые, и берег, милый для меня» - договорил я, наконец.
-О Езус! Как я горд, как счастлив, что имею честь служить под началом такого гения!!!
Надеюсь, Тадеуш не заметил, как раскраснелись мои щеки и уши. Или приписал это утреннему морозцу.

-Полагаю, мы обо всем договорились? У пана исчезли, наконец, сомнения? – в голосе Елены отчетливо различалась усталость, смешанная с нетерпеливой досадой. Было видно, что она едва сдерживается, чтобы не вспылить.
Пани Чаплинская и впрямь очень устала и была на грани нервного срыва. Особенно потому, что тщательно разработанный план мог провалиться из-за нелепой и непредвиденной случайности: чрезмерной щепетильности нищего шляхтича! Которому плясать и ликовать бы от такой удачи… А он вздумал упираться: неудобно, мол, неприлично, да и перед Cоздателем грех… Тьфу! Хорошо, хоть удалось заставить его поспешно покинуть корчму, где остановился на ночлег.
-Неужели пан не понимает, что дело действительно спешное и важное! – не выдержав, топнула она и повысила голос, когда ошарашенный и смущенный Брюховецкий попросил ее объясниться. – Уж если я, махнув рукой на приличия и давая пищу праздным языкам, сама сюда явилась, да еще в столь поздний час! На Бога, все объяснения после. А сейчас пусть пан поскорее вылезет из постели и оденется! Надо немедленно уезжать.
-Но у меня нет лошади! – сгорая от стыда, кое-как вымолвил Брюховецкий. Он и заявился в эту кормчу, стоявшую на проезжей дороге, с одной-единственной целью: дождаться попутчиков и предложить им свои услуги по охране. Лишь бы на время дали коня.
-Зато у меня есть возок, и для пана там найдется место. Нельзя терять ни минуты! Надо спасаться! Я подожду за дверью, чтобы не смущать пана. Живее, як Бога кохам, живее!
Хвала Матке Бозке, послушался. Так они вместе и умчались с постоялого двора – в небольшом возке на санях, запряженных двумя крупными вороными лошадьми. Брюховецкий, как полагалось по правилам галантности, сразу же вызвался быть кучером, и пани не стала возражать. Напоследок Елена крикнула корчмарю, открывшему им загородку: «Помни, ты ничего не видел и не слышал! И людям своим скажи, чтобы не болтали!» И бросила монету. В пустом брюхе пана сразу громко заурчало, когда он увидел, что это был злотый. О Езус! Целый злотый простолюдину! В следующий миг его лицо полыхнуло от стыда при мысли, что пани могла расслышать этот звук.
Может, и впрямь расслышала. Или сама решила проявить учтивость, избавив спутника от нелегкого и нелепого положения.
-Вот, это на текущие расходы. Пусть пан тратит, сколько сочтет нужным, и расплачивается за нас, - и Елена протянула ему небольшой туго набитый кошель. Точнее, даже не протянула, а засунула в карман делии*.
«Да что это такое! – рассердился вдруг шляхтич. – Ведет себя, словно она моя хозяйка, а я ее хлоп!»
-Может, пани все-таки соизволит объясниться? – вежливо, но с заметным напряжением в голосе, спросил Брюховецкий.
Вместо ответа Елена вдруг разрыдалась, уткнувшись мокрым лицом в плечо спутника. Но, когда изумленный шляхтич попробовал натянуть вожжи, всполошено заголосила: «Нет, нет, ни в коем случае! Нельзя останавливаться, иначе погоня может нас настигнуть!»
«Погоня?! - изумленно подумал шляхтич, подстегнув лошадей. – Во что же я влип, Матка Бозка?!»
Через какое-то время, придя в себя и успокоившись, Елена начала рассказ. Голос ее дрожал от смущения, несколько раз прерывался судорожными всхлипами. Ошарашенный Брюховецкий только крутил головой, сочувственно вздыхая. По всему выходило, что пани выпала ой какая нелегкая судьба!

Глава 8.

Правду говорят: при опасности мозг человека способен работать с невероятной скоростью и точностью, о какой в более спокойной обстановке и мечтать нельзя.
Елене все стало ясно в ту же минуту, когда спешно вызванный лекарь осмотрел пана подстаросту (к его приезду, волосы вокруг раны выстригли, а саму рану кое-как перевязали, остановив кровотечение) и уверенно заявил: угрозы для жизни нет. Конечно, несколько дней пан Данило будет беспомощен, как младенец, а потом потихоньку пойдет на поправку.
-Нужно лишь обеспечить хороший уход и полный покой!
Его слова отдались в ушах женщины набатным звоном. В первую минуту, пришла шальная мысль: задушить раненого подушкой. С немалым трудом, Елена отогнала дьявольское искушение. Может, еще и потому, что лекарь распорядился: возле постели пана постоянно должен быть кто-то из слуг, лучше даже по двое, чтобы бодрствовать, сменяя друг друга.
-Будет исполнено, пане! – тут же отозвалась старшая покоивка. И при этом, как-то нехорошо поглядела на Елену. Словно заподозрила ее в чем-то…
А память назойливо подсовывала то ненавидящий взгляд постылого супруга, то его хриплый крик: «Дьяволица!» Да уж, если раненый оклемается, за ее жизнь нельзя будет дать даже медной монетки. Понял, что пыталась погубить его, толкнув на поединок с молодым шляхтичем! Поэтому рассчитается без пощады. Убьет, обвинив в чем угодно, да хоть в той же связи с нечистой силой… Или в том, что пыталась его отравить. И никто ничего не докажет. А если даже и притянут его к ответу, ей будет от этого легче?!
Надо бежать. Как можно скорее. Уже не уповая на Дануську и на помощь Богдана. Даже если она добралась до него (дай Езус!), если бывший любовник отправил подмогу, пока та еще появится… Взять с собой лишь самое необходимое, деньги, кои сыщутся в доме, и уехать. Под любым предлогом или вовсе без оного. В конце концов, пока пан прикован к постели и ничего не соображает, именно она – полновластная хозяйка!
Стоп. Уехать – лишь полдела. Точнее, четверть. Если вообще не десятина… Одинокая пани в дороге – предмет для праздного любопытства и осуждающих пересудов. Как это – без мужчины или слуг! Но это еще ничего. Главное – соблазн легкой добычи. И чем ближе к местам, занятым мятежниками, тем опасность будет больше… Нужна хоть какая-то охрана. А если… Ну, конечно же! Горе-поединщику, который проявил глупое и несвоевременное благородство, не добив раненого противника, в этих местах ничего не светит. К князю Радзивиллу бесполезно даже соваться – прогонит с глаз долой. И денег у этого бедняги не густо… (Уж такие-то вещи Елена чувствовала инстинктивно, на уровне подсознания). Похоже, ему и впрямь ничего другого не останется, как попроситься на службу к Хмельницкому. Раз уж отзывался о нем с таким уважением…

Более того, в запальчивости выкрикнул, увидев хмурые и осуждающие лица свидетелей поединка: «Говорили, что мне придется служить гетману-самозванцу? Значит, такова моя судьба!» Да, сомнений нет: надо бежать вместе с Брюховецким. А чтобы тот не вздумал упираться, рассказать жалостливую историю, благо и придумывать-то особо не нужно…
Велев слугам проследить за шляхтичем, пани Чаплинская быстро выяснила, где тот остановился. А дальше все было уже просто. Приказала заложить возок для будто бы спешного визита к лекарю, а подъехав к его дому, послала туда кучера: может ли, дескать, милостивый пан принять супругу пациента по неотложному делу. Пока тот ходил, Елена стегнула лошадей и умчалась в сторону постоялого двора. Теперь оставалось лишь дождаться глухого часа ночи, когда сон самый крепкий и сладкий, и потому разбуженный человек наиболее уязвим: бери голыми руками.
Корчмарь выпучил сперва глаза, увидев пышно одетую пани без сопровождающих, а потом заартачился: негоже, мол, тревожить людей до утра… Но злотый тут же произвел должное действие. Сам повел ее к комнате, где спал шляхтич, сам постучал с извинениями. А дальше уж за дело взялась Елена.
Первая часть задуманного плана удалась на славу. Когда корчма осталась далеко позади, Елена, наплакавшись и утерев слезы, рассказала шляхтичу, какие обиды и унижения ей пришлось испытывать в доме мужа. Как она будто случайно услышала беседу его приятелей, разозленных исходом поединка. Мол, сговорились погубить пана Брюховецкого за рану, нанесенную Чаплинскому, и не откладывать мщения в долгий ящик.
-Это страшные люди, як бога кохам! Они ни перед чем не остановились бы… Я не могла этого допустить. Хоть пан ранил моего мужа, но в ответ на тяжкое оскорбление, поэтому у меня нет никаких претензий. Все было по-честному. Вот поэтому я примчалась предупредить пана, рискуя не только погубить свою репутацию, но и ставя под угрозу собственную жизнь.
-Искренне благодарю пани! – с чувством произнес шляхтич и поцеловал ей руку. – Я постараюсь отплатить добром за добро. Хотя, Езус свидетель, это проще сказать, чем сделать: я разорен, от моего маетка остались одни головешки…
-Это гораздо проще, чем пан думает! – улыбнулась Елена и смущенно потупила взгляд. – Насколько я поняла, пан направляется к Хмельницкому, чтобы поступить к нему на службу?
-Именно так. Заклинаю пани не осуждать меня, просто другого выхода нет.
-О каком осуждении может идти речь! Мы с паном оказались, как говорят хлопы, «в одной лодке». Я тоже должна спасать свою жизнь, ведь мое отсутствие дома наверняка заметят и сделают единственно возможный вывод… Ни мой муж, когда выздоровеет, ни его вечно пьяные приятели-буяны не простят мне, что я увела добычу у них из-под носа. Если пан и вправду благодарен мне, пусть поможет добраться до Хмельницкого!

Брюховецкий выпучил глаза (насколько это вообще было заметно в ночной тьме) и издал сдавленный горловой звук. Он был потрясен до глубины души.
-П-пани хочет ехать к самозваному гетману?! На бога, зачем?!
-Чтобы воссоединиться с человеком, с которым была связана святым обетом и которого люблю, - с хорошо рассчитанной толикой стыдливой скованности, отозвалась Елена. – От которого меня силой увез пан подстароста чигиринский, мне на горе и слезы. Именно за это Хмельницкий и вызвал его на поединок.
-Матка Бозка! – застонал потрясенный шляхтич. – Мне кажется, что я по-прежнему сплю и вижу… Кх-м! – вдруг яростно закашлялся он. – Так, значит, пани все выдумала? Это не пан Чаплинский вызывал Хмельницкого, а наоборот?!
-Совершенно верно. Уж куда такому трусу, как пан Чаплинский, кого-то вызывать! Тем более, прославленного воина, множество раз обагрявшего свою саблю кровью на поле брани! Вызов прислал Хмельницкий. А оскорбитель, похитивший его любимую женщину, послал вместо себя в назначенное для поединка место четверых наймитов. Хмельницкий чудом остался жив, отделавшись раной на темени.
-Мерзавец, трус, пся крев! – заскрежетал зубами Брюховецкий. Спохватившись, молвил виноватым голосом: - Прошу прощения, не сдержался…
-Увы, пан прав. Мой так называемый супруг – именно мерзавец и трус. Пан легко может судить, была ли я счастлива с ним… Тысяча извинений, есть вещи, о которых женщина постыдится рассказать даже самой близкой подруге, поэтому я умолчу. Но, Езус свидетель, моя жизнь с этим человеком была похожей на адские муки! – Елена всхлипнула.
Наступила тишина. Наконец, Брюховецкий тихо произнес – без осуждения и злости, просто констатируя факт:
-Так вот почему пани так настойчиво толкала меня на поединок. Она хотела моими руками убрать опостылевшего мужа!

-Мне стыдно… - прошептала женщина, постаравшись, чтобы голос дрогнул. – Но я не видела другого выхода! Оставалось или наложить на себя руки, погубив свою бессмертную душу, или отравить моего мучителя, с тем же результатом. Пан оказался настоящим спасителем! Ах, если бы он не стал проявлять лишнего благородства, когда раненый подстароста чигиринский оказался в его полной власти…
-Не нужно таких слов! – отрезал Брюховецкий. – Я уже говорил тогда, и скажу снова: на бесчестный поступок не способен. Пусть наш род всегда был небогатым, но его имя не запятнано! – Он выдержал паузу, видимо, собираясь с мыслями. – Хорошо, будем считать, что я не в претензии на пани. Так, значит, к Хмельницкому? Решение твердое?
-Да, именно так! – кивнула Елена.
Шляхтич как-то неопределенно хмыкнул, пожал плечами.
-Но я ведь не муж пани, не родственник. Как мы объясним, что едем вместе, да еще без слуг? Пани ведь не может ночевать под небом, да еще зимой, ей нужен хоть какой-то комфорт. Придется останавливаться на постоялых дворах, или просить приюта в шляхетских маетках. Сразу же пойдут сплетни, пересуды… - он замялся.
«Нашел время вспоминать о приличиях!» - с раздражением подумала Елена.
-Не вижу никаких проблем, - улыбнулась она. – Мы будем изображать супругов!
-Как?! – ахнул шляхтич, вздрогнув всем телом.
-Обыкновенно! Я – ваша законная жена, пани Брюховецкая. Разумеется, лишь с виду! Чтобы не смущать посторонних. А также пана! – проворковала женщина.
-Матка Бозка! – в голове бедняги шляхтича все смешалось. К своему неописуемому ужасу и стыду, он снова вспомнил очаровательную и греховную «наездницу», оседлавшую его чресла и покачивавшуюся в такт толчкам… - Но… Но это же неприлично!
«Неприлично быть таким глупцом!» - хотелось закричать Елене.

-Не могу согласиться с паном. Что тут такого? Да, ложь – смертный грех, но ведь ради благой цели! Мы потом искупим его. Покаемся на исповеди, прочитаем сколько-то «Аве…»* или «Те Деум…»**
-Ах, да речь же не об этом! – чуть не застонал шляхтич. – Коли мы изображаем супругов, нам же придется… Э-э-э… Спать в одном помещении!
-И даже, возможно, в одной постели, - смиренно вздохнув с видом великомученицы, которую наконец-то оставили в покое, сказала пани Чаплинская. – Но я надеюсь, пан не допустит ничего… э-э-э… неподобающего?
«А хотя бы и допустил… Лишь бы держал язык за зубами».
-Нет! Это решительно невозможно! – вскинулся Брюховецкий. - Правила приличия, все устои и нормы... Я не могу на такое согласиться.
Елене страстно захотелось огреть его чем-то по голове.
-Так-то пан благодарен мне за спасение? Это он называет «отплатить добром за добро»? – в голосе женщины явственно прорезалось шипение змеи. – Что же, пусть разворачивает лошадей и везет меня в маеток пана подстаросты чигиринского! На верную смерть! Достойный поступок, который прославит род Брюховецких.
-О, Езус! – не то прорычал, не то простонал шляхтич.
-Или пусть бросает меня одну, на потеху и растерзание первому же разбойнику или беглому хлопу! – договорила Елена. – Истинно шляхетское благородство! Ведь главное, чтобы не пострадала собственная честь… А жизнь и честь какой-то беззащитной женщины - такой пустяк!
-На бога, довольно! – повысил голос Брюховецкий. – Мое терпение имеет предел!
Елена послушно умолкла, чувствуя безмерную усталость и какое-то странное равнодушие. Будто выплеснула с этой вспышкой язвительного гнева все свои силы.
Наступило молчание. Лишь скрипел снег под полозьями, да доносился приглушенный топот копыт.
-Пусть будет так, как хочет пани, - вымолвил, наконец, шляхтич. – Я сделаю все возможное, чтобы доставить ее к Хмельницкому, живой и невредимой.
-Я буду в вечном долгу у пана! – прошептала Елена, чудом удержавшись от рыданий. Накопившееся нервное напряжение дало о себе знать.
«Матка Бозка! Только бы он не догадался, что про опасность, грозившую ему, я тоже соврала…»

Глава 9.

Я все больше и больше убеждался, что сделал правильный выбор, поставив на князя Иеремию. Есть люди, к которым невольно испытываешь искреннее восхищение. Даже зная, что на них грехов (и тяжких!), как блох на бездомном бобике. Называйте это как угодно: тоской по сильной руке, стокгольмским синдромом или прочей хреновиной… Факт оставался фактом. Вишневецкий заслуживал именно восхищения – ни больше, ни меньше.
Будущий король Речи Посполитой во время «инспекционной поездки» очаровал всех людей, с которыми общался. Одновременно вогнав их в трепет. Причем, без единой угрозы, не повышая голоса, даже не хмурясь. Они буквально «ели» его глазами, как требовалось много лет спустя в уставе царской армии. И при этом, не раздумывая, бросились бы выполнять любой его приказ, даже самый опасный. Лишь бы похвалил.
Князь все придирчиво осматривал, задавал дельные и толковые вопросы, интересуясь буквально каждой мелочью. Особенно его занимало, как удалось отучить лошадей от страха перед громкими звуками.
В каждом имении, где готовили «тягловую силу» для будущей конной артиллерии Вишневецкого, эту проблему решали по-разному. Например, совмещая выдачу корма с пушечными выстрелами.
-Проше ясновельможного князя, - запинаясь от волнения, говорил старший конюх – перед тем, как насыпать ячмень в кормушки, палили из трех пушек, поочередно. А как примутся за еду, еще несколько раз. Поначалу палили в отдалении, потом начали придвигать пушки все ближе и ближе.
-И каков же итог? Кони привыкли к пальбе? – спрашивал князь голосом строгого, но справедливого начальника, готового воздать по заслугам, как за усердие, так и за нерадивость.
-Привыкли, як бога кохам, проше ясновельможного… Сначала нервничали, конечно, не без этого! А потом привыкли. Теперь хоть за самым крупом выпали, даже голову не вздернут!
-Молодец! – и князь протягивал золотую монету. – За усердие и терпение!
-Ах, всепокорнейшее благодарю… Такая честь! – растерявшийся конюх принимал дар дрожащей рукой.
Потом Вишневецкий принимал приглашение хозяина маетка (сразу оговорив, что ненадолго, к сожалению, ибо наиважнейших дел еще очень много) «осчастливить его скромный дом, откушав, чем Езус послал». Поднимал кубок за здравие шляхтича и его супруги (если тот был женат), хвалил распорядительность и хорошее устройство дел. Без всякого высокомерия, не демонстрируя своего превосходства, однако, ни на мгновение не допуская панибратства. Так настоящий король вел бы себя за столом у вассала, особенно, гораздо более низкого ранга. После чего откланивался так скоро, как только позволяли приличия, не забыв на прощание сделать вежливый комплимент супруге хозяина.
«Инспекция» завершилась поздним вечером, когда на темном небе уже ярко горели звезды.
-А вот теперь прошу пана первого советника и пана полковника ко мне! – сказал Иеремия благодушным, но не допускающим возражения тоном. – После трудов праведных, надо и откушать как следует, и отдохнуть.
«Он что, голоден?! – искренне изумился я. – После стольких-то перекусов!» А потом начал думать, как бы деликатнее отклонить это лестное приглашение. Черт побери, там же будет Гризельда!
-Прошу! – повторил Вишневецкий, направляясь к своему возку.
«Просьба начальства – приказ, выраженный в вежливой форме», - напомнил себе я, с трудом поборов искушение сослаться на беременную жену, которая будет испугана, не зная, куда подевался муж в позднюю пору. Судя по лицу Тадеуша, он думал примерно то же.
Будто догадавшись об этом, князь сказал:
-Пусть панство не тревожится, я пошлю нарочного с сообщением, что задержал вас. Пусть жены тоже отдохнут да вволю посплетничают о своем, о дамском… - он лукаво усмехнулся.

Convollar, :-*

-----
Чем ближе было к рубежу государства Московского, тем реже попадалось жилье. Мало кто рисковал тогда селиться между Большой и Белгородской засечными чертами. Люди, посланные туда по приказу государя, всеми правдами и неправдами старались осесть в городских посадах, под защитою стен и ратников. Сел было совсем мало, хоть земля здешняя, жирная и черная, родила щедро. Про такую землю говорят: воткни палку - телега вырастет! Но даже храбрый и сильный мужик призадумывался: много ли толку с богатого урожая, ежели басурмане накинут аркан на шею и в далекий Крым уволокут?!
Пусть и были возведены повсюду сторожевые крепости, и несли службу на рубежах дозоры, а известно ведь: береженого и Бог бережет. Слишком уж часто тревожили крымчаки стремительными беспощадными набегами, каким-то чудом просачиваясь в малейшую щель, безошибочно отыскивая слабо укрепленное место. Проснешься ночью от всполохов пожара, конского топота и гортанных, ликующих воплей: "Алла!", тогда поздно будет бежать и прятаться. И самого заарканят, и жену, и деток. Одна надежда, что перехватят хищников на обратной дороге, отобьют взятый полон. А ну как не перехватят, не отобьют? Тогда приведет горькая судьба на рынок в Кафу, где разлучат с родными и продадут поодиночке. Хорошо еще, если купят для работы в доме или в саду. Но так везет немногим... Куда вернее, что подпадешь на турецкую галеру, чтобы тяжеленным веслом ворочать с рассвета до заката, и подставлять голую спину под плеть. Или, упаси Боже, лишат мужского естества и в гарем к сластолюбивым басурманам, надзирать за ихними бабами, чтобы не баловали... Тьфу ты, сохрани и помилуй...
Бабы, в свою очередь, пуще смерти боялись попасть в те же самые гаремы, на поругание нехристям. Слухи о татарской неволе ходили страшные, а сколько в них было истины, и сколько вымысла, никто не знал. Неизвестность же всегда пугает больше всего.
Дьяк Бескудников тоже нервничал, опасаясь, что посольство может попасться крымчакам, которых именно в это время занесет нелегкая на приграничные земли. Правда, государевы посланцы ехали с сильной охраной, но кто их знает, этих псов гололобых, в каком количестве они нагрянут! Сам издергался, словно на иголках сидел, и бедного Степку вконец замучил. Новик с немалым трудом пересилил окаянное желание все-таки врезать дьяку пару раз.
"Спокойно, спокойно... - твердил сам себе. - Господь терпел, и нам велел!"

«Услужливый дурак опаснее врага!» - кратко, точно и образно написал как-то дедушка Крылов. Святая правда.
Нет, я ни в коем разе не считал Тадеуша дураком. Но как же был раздосадован! Как мне хотелось высказаться от души, чтобы у молодого полковника уши опухли!.. А, ладно, он же не со зла, хотел, как лучше. С другой стороны, тот самый Медведь, увековеченный великим баснописцем, тоже хотел, как лучше. Друг прилег отдохнуть, а тут проклятая муха все садится то на нос, то на лоб, то на щеки… Ее сгоняешь, а она снова! Вот мишенька со всей дурной медвежьей силушки и шарахнул по этой мухе. Здоровенной каменюкой. Когда она снова уселась спящему другу на лоб…
Я ограничился тем, что вложил в свой взгляд, устремленный на первого помощника, всю гамму чувств. Видимо, он получился красноречивым, поскольку Пшекшивильский-Подопригорский, слава Богу, наконец-то запнулся на полуслове, перестав восхвалять поэтический талант своего начальника.
-Ах, как пан первый советник снова приятно удивил меня! – тут же воскликнула Гризельда. – Пан не откажет прочесть эти вирши? Я просто жажду ими насладиться!
-Э-э-э… - Я мучительно размышлял, как бы избежать столь высокой чести. – Мне неловко…
-Скромность – прекрасное качество! – одобрительно кивнул князь, пребывавший после сытного ужина в самом благодушном настроении. – Особенно у такого храброго и умелого воина. Однако, не зря говорится, что все хорошо в меру. Присоединяюсь к просьбе моей крулевны! Пусть пан без всяких стесений прочитает свое творение.
-И я прошу о том же! – подхватил простодушный полковник. – Як бога кохам, такие строки можно слушать бесконечно!
Я мысленно простонал… И приступил к зачитыванию пушкинского шедевра. Всем своим видом демонстрируя, что «не хвастовства ради, а токмо волею» собравшейся за столом компании, во главе с сюзереном.
«Глаза бы мои не глядели!» - прокомментировал, не удержавшись, противный внутренний голос.
Глаза Гризельды увлажнились, коралловые губки слегка приоткрылись, на щеках заиграл румянец… Она уставилась на меня с восторженным благоговением, как верующий на чудотворную икону.
«Следи за лицом, дура! – возопил я, страстно мечтая, чтобы до нее дошел этот телепатический призыв. – Князь же сейчас обо всем догадается!» Продолжая твердить про голубые небеса, великолепные ковры, зеленеющую сквозь иней ель и прочие природные красоты.
-…и берег, милый для меня! – закончил я, наконец.
-Матка Бозка… - выдохнула княгиня. – Какой шедевр!
-Гениально! Поистине гениально! – подхватил Вишневецкий.
-Ах, если бы я был наделен одной лишь сотой долей такого таланта! – всплеснул руками Тадеуш.
«Стыд и срам! - сурово резюмировал внутренний голос. – Ладно, иду, иду… Меня уже нет!»
-Только по-настоящему влюбленный мужчина мог создать такие восхитительные строки! – голос Гризельды дрожал от волнения и восторга. – Поистине, счастлива та пани, для которой они предназначены! Пан первый советник написал их для своей супруги, полагаю?
-Нет, не для нее… - смущенно промямлил я. Прежде чем догадался, что надо было дать утвердительный ответ! А потом похолодел.
Во взгляде княгини, устремленном на меня, на какую-то долю секунды смешалось восторженное потрясение и необузданная страсть. Потом Гризельда – хвала Создателю! – взяла себя в руки. Наше счастье, что мой господин и повелитель в этот самый миг не смотрел на свою жену. Иначе даже самый тупой человек мог насторожиться. А уж князя Иеремию не посмел бы назвать тупицей и злейший враг.
«Чертовы бабы!» - мысленно простонал я. Решила, дурочка, что сии вирши посвящены ей! В результате любовного томления на расстоянии!
-Ах, молодость, молодость… - понимающе улыбнулся князь. – Что же, неведомая нам прелестница пробудила в пане замечательный талант!
-Замечательный, истинно замечательный, як бога кохам! – подхватил мой помощник, сияя.
Мне страстно захотелось взять со стола массивное серебряное блюдо и огреть его по голове. Вечер был безнадежно испорчен. Ни вкусные яства с восхитительными винами, ни похвалы князя уже не могли улучшить настроения.

Глава 10.
Государь Всея Руси с умилением и страхом (как часто бывает, особенно поначалу) входил в роль отца. А также законного супруга, на коего вдруг повеяло холодом. Тем самым, который особенно болезнен и раздражителен для любого мужчины, даже увенчанного шапкою Мономаха.
Первенец его, нареченный Дмитрием, рос хилым, болезненным, почти не ел и постоянно плакал, хотя был окружен лучшей заботой, какую только можно было устроить в целом государстве. Царица-мать, и без того долго оправлявшаяся после родов, от этого нервничала, сходила с ума от беспокойства, часами молилась до исступления, плохо спала, что на пользу ее внешности и характеру отнюдь не пошло. Царь, мучительно разрываясь между обуявшими его чувствами – отцовской тревогой, жалостью к жене и плотским вожделением к ней же, сам стал нервным и придирчивым. В том числе и потому, что оное вожделение пока пропадало втуне. Мария Ильинична теперь жила одними лишь мыслями о сыночке, махнув рукой на христианские обязанности законной жены. А для успокоения совести, отговаривалась тем, что, мол, «не окрепла еще». И по-прежнему советовала мужу смирять искус постом да молитвенными бдениями.
Она не решалась признаться, что ее терзает страшное сомнение: не являются ли вечные хвори младенца Дмитрия высшей карой за подлый поступок боярина Морозова. Ведь если бы он не подкупил девку, что готовила Евфимию Всеволожскую к венцу, не выйти бы ей, Милославской, за государя! Мария Ильинична гнала эти мысли, убеждала себя, что Морозов-то и должен отвечать за свой грех, а она в чем виновата? Но все было напрасно.
Царь, в свою очередь, нередко задумывался: может, болезни сына – Божье наказание за то, что худо управляет государством? И до бунта в собственной столице дело довел, пусть даже главная вина лежит на Морозове. И никак не может решиться, брать ли под свою высокую руку братьев православных, что в Речи Посполитой против магнатов-беззаконников и утеснителей святой веры поднялись… Неужто Создатель прогневался, что царь русский до сих пор не поддержал Хмельницкого?! Но ведь поддержишь - война! А враг силен и упорен… А в казне – дыра на дыре… А южные рубежи под постоянной угрозой крымчаков…
«Подожду, с чем вернутся посланцы от самозваного гетмана, а там видно будет! – убеждал себя Алексей Михайлович. И снова, в который уже раз, вздыхал: - Ох, как тяжко бремя царское!»
Для успокоения совести, а также, чтобы хоть немного выплеснуть обуявшую его злость, велел написать Яну-Казимиру, недавно избранному королем Речи Посполитой. В послании почти дословно перечислил (беря за образец письма Хмельницкого) все обиды, наносимые магнатами вере православной, а также указал на непростительное поведение князя Иеремии Вишневецкого, который, по достоверным сведениям, «пригрел при своем дворе двух беглых из государства Московского людишек, полу мужеского и женского, кои предерзостно осмелились…»
Далее шли перечисления прегрешений «подлеца Андрюшки Русакова» и сообщницы его, «бабы-самозванки». Самое невинное из которых тянуло на вечную каторгу. После битья кнутом и клеймения, разумеется…
Текст был составлен в достаточно вежливых выражениях: как-никак, королю письмо предназначено, хоть и выборному, и ограниченному в правах (смех один, а не король, прости, Господи). Но лязг металла в нем слышался отчетливо.
-Посмотрим, что ответят! – недобро усмехнулся царь.

----------
Посланцы государевы, о коих он соизволил вспомнить, тем временем уже были на полпути от Курска к Белгороду. И чем меньше было расстояние до рубежа, тем больше беспокоился дьяк. Да к тому же его переполняла злость на курского воеводу, отнесшегося к московскому визитеру без всякой робости и угодничества. Тот или впрямь не знал за собой никаких грехов, или не счел нужным искупать их подобострастием. А уж более чем прозрачный намек дьяка насчет предоставления девки для постельных утех разозлил его нешуточно.
-Негоже государеву посланцу о таком молвить и даже думать! – сурово отрезал, сдвинув кудлатые брови. Казалось, даже пышная борода встопорщилась от негодования. – Стыд и срам! Может, в Москве это обычное дело, а здесь мы благочестие блюдем и порядки у нас строгие.
Степка с трудом удержался от злорадной ухмылки, видя, как обескураженно вытягивается физиономия Бескудникова.
«Что, съел?» - так и подмывало сказать.
Дьяк, обманувшийся в ожиданиях, снова сорвал злость на новике. Олсуфьев только стискивал зубы, страстно желая, чтобы Бескудников чем-то сильно провинился, впал в немилость к государю и был с позором изгнан со службы. А еще лучше – угодил бы на дыбу. Это для начала… А уж потом!!!
С немалым трудом прогнал заманчивые мысли. Надо терпеть. Дело государево – прежде всего. И так повезло несказанно, из множества худородных новиков его выбрали!

Данило Чаплинский, все еще прикованный к постели и беспомощный, как младенец, пришел в себя, вспомнил, что случилось, после чего попытался заговорить. Как божилась потом покоивка, сидевшая у изголовья, первыми словами, сорвавшимися с губ пана, было имя супруги его, в сочетании с такой руганью, какую и от пьяных хлопов-то нечасто услышишь. Бурный порыв страстей утомил раненого, и он снова впал в забытье, бессильно закрыв глаза. И пробудился как раз в тот момент, когда лекарь, за которым срочно послали, показался на пороге опочивальни.
-Где она?! – прохрипел подстароста чиригинский, невероятным усилием оторвав голову от подушки. – Где эта…
Снова раздались слова, в приличном обществе недопустимые. Лекарь поморщился, захлопотал, укладывая Чаплинского обратно и требуя, чтобы тот оставался неподвижным. С такой раной на голове, и пытаться встать! Да еще гневаться! Сейчас снова может открыться кровотечение! О чем только пан думает, точнее, чем?! Он желает угробить себя, чтобы пани стала вдовою?
Такой аргумент подействовал. Видимо, до затуманенного рассудка дошло, что проклятая «дьяволица» в этом случае не только избежит заслуженной кары, но и станет полновластной хозяйкой маетка! Пан Данило кое-как успокоился. После чего, с трудом ворочая языком (вспышка гнева не прошла бесследно), приказал покоивке немедленно привести сюда эту… Судя по его лицу, ему очень хотелось добавить пару слов покрепче, но то ли смутился присутствия лекаря, то ли по какой другой причине, но все-таки воздержался от ругани. И с омерзением прошипел:
-Пани!
Покоивка растерянно охнула, прижала ладони к щекам, будто инстинктивно защищаясь от оплеухи. Хотя пан сейчас был настолько слаб, что и руку поднять бы смог лишь с огромным трудом.
-Пшепрашем пана… Так ее же нет! Уехала!
-К-куда?! – хриплым клокочущим голосом произнес Чаплинский, глаза которого тотчас свирепо вспыхнули.
-Один Езус ведает, куда! – всхлипнула перепуганная баба. – Поехала к пану лекарю, чтобы о чем-то спросить, и пропала! На другой вечер, как пана ранили! И до сих пор – ни слуху, ни духу… Мы уже всю округу обшарили, всех спрашивали, кого могли – как в воду канула!
-А-а-а!!! – зарычал шляхтич, стиснув кулаки.
-Требую, чтобы пан успокоился! Иначе я снимаю с себя всякую ответственность! – нахмурился медик. – Пан сейчас не в том состоянии, чтобы…
-К-кучера сюда! Живо, пся крев! Запорю всех насмерть! – перебив его, прохрипел пан Данило. Казалось, клокочущая ярость придала ему сил.
После допроса кучера, трясущегося, как осиновый лист, кое-что прояснилось. Да и лекарь, видимо, решивший, что уговаривать упрямца – и себе, и ему дороже, подтвердил, что кучер являлся в его дом и спрашивал, примет ли он в столь поздний час пани, обеспокоенную состоянием раненого мужа. А после согласия вдруг прибежал снова и заявил, что возок вместе с пани исчез! Уехала, не дождавшись ответа.
-Дьяволица… - простонал шляхтич. У него было лицо, как у безумца. – Исчадие преисподней! Искать! Найти и вернуть! Силой, если упрется! Иначе, клянусь ранами Езуса, всех на пали посажу! В погоню, живо! Я вас, сукиных…
Голос прервался. С хриплым, протяжным стоном Чаплинский запрокинул голову и лишился чувств. Повязка быстро набухала кровью.
Лекарь ахнул, вполголоса помянув упрямого осла и матушку пациента.

-Пан Анджей сердится на меня? – смущенно спросил Тадеуш. – Езус свидетель, никакой лести и в мыслях не было! Только восхищение, искреннее восхищение!
-Нет, не сержусь.
Боюсь, голос прозвучал не очень-то искренне… На самом деле, сердился. Не столько на моего помощника, сколько на себя самого.
Было чертовское искушение во всем признаться. Мол, так и так, задумался утром о своем и плохо расслышал вопрос, касающийся авторства «виршей», поэтому и ответил машинально, не думая. А потом отступать было уже поздно: побоялся попасть в неловкое положение и уронить свой авторитет... Но переборол его. Ибо, как гласит старый армейский анекдот, согласно пункту первому, командир всегда прав, а согласно пункту второму, если он неправ, то следует еще раз прочитать пункт первый.
Полковник вздохнул. Наступила неловкая тишина, прерываемая лишь топотом множества копыт и скрипом полозьев.
Несмотря на настойчивые уговоры князя, мы не остались ночевать в его поместье и сразу после ужина отправились домой. Отговорившись тем, что хоть жены и знают, где мы находимся, а все же лишний раз волновать их в таком деликатном положении не стоит. Вишневецкий нехотя согласился, только дал дополнительную охрану.
-Вы мне слишком дороги! А время позднее… Как говорится, береженого и Бог бережет.
Стоял бодрящий морозец. Прямо перед нами ярко горел Сириус, справа от которого разместилась исполинская фигура Ориона. Я машинально вгляделся в линию из трех едва заметных звезд, обозначавших меч, стараясь увидеть крохотное сероватое пятнышко вокруг средней из них – знаменитую Большую Туманность.
-Все-таки пан рассержен, - с грустью резюмировал Пшекшивильский-Подопригорский. – Прошу прощения, я не хотел!
-Бросьте, пане! – поморщился я. – Не за что извиняться. Честное слово, дело не в этом!
-А в чем же тогда?
-Э-э-э… Ну, вот сам не могу объяснить! Почему-то стало тяжело на душе, а по какой причине – одному Богу известно.
-Это плохой знак, - очень серьезно сказал молодой полковник. – Видимо, пану грозят нешуточные неприятности! Надо быть предельно осторожным.
«Спасибо, утешил!» - вздохнул я про себя.

Глава 11.
В маетке Чаплинского все слуги носились, как растревоженные муравьи. Крутой нрав пана был хорошо известен, и испытать на себе его злобу никому не хотелось. Правда, перед тем, как выполнить его приказ и помчаться в погоню за беглянкой, следовало решить: куда именно?
После долгих расспросов, криков и ругани управителю, возглавившему «следствие», удалось выяснить, что пани сразу же после первого визита лекаря отчего-то велела проследить за тем самым шляхтичем, который едва не отправил на тот свет ее супруга. Это уже была какая-никакая ниточка. Тут же нашелся и слуга, выполнявший приказ пани. Он рассказал, в какой корчме остановился Брюховецкий, покинув маеток после поединка.
-Наверняка с этим шляхтичем бежала! – не удержавшись, выпалила старшая покоивка, которая терпеть не могла Елену.
Поначалу управитель отмахнулся от слов «глупой бабы», но слуги, подававшие на стол в тот день, когда случилась ссора между Чаплинским и Брюховецким, в один голос заявили, что пани вела себя очень подозрительно. Словно подзуживала гостя, чтобы не случилось примирения, к которому толкало прочее «пышное панство».
-От такой всего можно ждать! – поддержала их старшая кухарка. – Она же верную камеристку свою по щекам отхлестала и вышвырнула за ворота! Как собаку какую-то, прости, Матка Бозка… Как вспомню Дануськины слезы, да ее слова: «Не поминайте лихом, помолитесь за меня», сердце кровью обливается от жалости! – Она даже всхлипнула, будто не шипела в свое время за спиной Дануськи: «Белоручка, панская прихлебательница!» - Точно, к шляхтичу тому побежала, с ним и уехала, бесстыжая!
-Ты язык-то придержи, пока его тебе не укоротили! – нахмурился управитель. Но решил на всякий случай съездить в ту самую корчму и потолковать с хозяином.
Корчмарь поначалу упирался: мол, шляхтич тут точно ночевал, но следующим утром, едва рассвело, уехал, даже без завтрака, так спешил куда-то… А никакой пани не было, упаси Матка Бозка! Управитель, придя в отчаяние из-за того, что ниточка может порваться без всякой пользы, повысил голос, грозя корчмарю суровыми карами за сокрытие правды. Мол, речь идет о попытке мужеубийства, и всякий, кто помогает злодейке избежать заслуженного наказания, становится соучастником ее преступления. При виде испуга, мелькнувшего в глазах хозяина корчмы, возликовал: похоже, на правильном пути!
-Признавайся, пока не поздно! Она ведь была тут, верно? Была?! Не скрывай, не то большую беду на себя накличешь! Хорошо еще, если только тюрьмой отделаешься, а могут и повесить.
-Б-была… - кое-как промямлил корчмарь. – Велела никому не говорить…
-Ну-ка, выкладывай все, до донышка! – решительно потребовал управитель.
Через несколько минут у него была вся необходимая информация. Да, пани явилась в корчму, глубокой ночью, без сопровождающих и даже без прислуги. Ужасно неприличный поступок! До чего докатилась Речь Посполитая… Мало того, потребовала провести ее в комнату, где спал посторонний пан!!! Клялась, что дело срочное, что речь идет о человеческой жизни, даже целый злотый дала, чтобы корчмарь не препятствовал. Вместе с тем паном и уехала, причем так спешно, будто за ними кто-то хотел гнаться.
-Куда они уехали? В какую сторону?! – рявкнул управитель.
-А вон в ту! – и испуганный корчмарь указал на юг.

-Послы от государя русского к твоей гетманской милости едут! – доложил Выговский. – Вот, только что грамоту доставили. Скоро будут на землях твоих.
Хмельницкий нетерпеливо выхватил протянутый лист, вчитался, стараясь унять заколотившееся учащенно сердце.
-Дождались, наконец-то! Хотя… - брови гетмана недовольно насупились. – Дьяк Бескудников во главе. Не боярин даже – простой дьяк! Да, невысоко ценит меня государь всея Руси.
На лицо Богдана наползла тень. Он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли.
-Не бери близко к сердцу, пресветлый гетмане! – заторопился генеральный писарь. – Ты же сам говорил, что у царя Алексея руки связаны вечным миром с Варшавой. Поэтому если и станет нам помогать, то втайне и помалу, лишь для вида… - Выговский вкрадчиво понизил голос. – Пусть твоя гетманская милость вспомнит мои слова, сказанные под Львовом! Раз из Москвы помощи нет, надо выторговать выгодные условия у Сейма. Сейчас у нас на руках все козыри, можно давить и требовать…
-Я помню твой совет, Иване. И храню в памяти, - кивнул Хмельницкий. – Ежели другого пути не будет, так и поступлю. Но сперва, все-таки поговорю с дьяком и с другими посланцами. Узнаю, с чем их государь московский прислал. Может, невеликий чин – лишь для того, чтобы не злить короля и Сейм раньше времени. Дай-то Бог!
Гетман перекрестился. Генеральный писарь торопливо последовал его примеру.
-А что с этим советником и с его спутницей-самозванкой, которых пригрел Ярема? Хоть что-то новое удалось узнать? – спросил Богдан.
Выговский сокрушенно развел руками:
-Несколько раз отправлял я лазутчиков, выбирая самых лучших! Чтобы и умелыми были, и осторожными, и разумными… Ни с чем вернулись, уж не прогневайся, пане гетмане! Достоверно известно лишь, что Яремин советник засел в крепости, наспех сооруженной, в самом сердце волынских владений князя. И баба его там же. Попасть в крепость – нечего и пытаться, стража бдит днем и ночью. Пускают лишь тех, кого знают в лицо, или посланцев князя с его грамотами. Каждую подводу, каждый воз осматривают со всем тщанием, нигде не спрячешься.
Хмельницкий недовольно хмыкнул:
-Так что же, советник этот так и сидит в крепости бирюком, даже носа наружу не высовывает?
-Если и выезжает, то лишь с сильной охраной. И с нею же возвращается. Приказ самого Яремы!
-Да, хорошо бережет его князь… Видать, он для него и вправду очень важен! Ну, а люди этого самого советника? Неужто по шинкам не ходят?
-В том-то и дело, что нет! Шинкари сами диву даются… Все, что нужно, туда привозят, а выхода нет никому.
-Однако! – гетман удивленно покачал головой. – Да что же там творится, в крепости этой окаянной?! Может, нечистой силой пахнет? Тьфу! Сохрани и помилуй… Ну, а что хоть в округе об этом слышно? Неужели поселяне языки не чешут? В тех же шинках…
-Еще как чешут, милостивый гетмане! – вздохнул Выговский. – Хоть и с опаской, страшась Яреминого гнева. Болтают разные вещи, вплоть до таких, что впору креститься и шептать: «Чур меня!» Наши люди все слышали. Да много ли толку от этих сплетен… Болтают, к примеру, что из-за ограды часто доносился гром, будто пушки палили. Ну что за нелепица! С какой стати внутри крепости из пушек бить? Или того пуще: будто бы этот советник приказал готовить для Яремы великое множество лошадей, и кормить их под пушечный грохот. Ну не глупость ли?!
-Погоди, погоди… - насторожился Хмельницкий. – А вот об этом надо поразмыслить!

Генеральный писарь инстинктивно подался ближе:
-Так пан гетман уверен, что это серьезно?
-Не так, чтобы совсем уверен… Но все сходится! Сам подумай: для чего нужно отучать лошадей от боязни пушечной пальбы? Чтобы в бою не испугались, не начали метаться! Значит, Ярема готовится к войне. Хоть и рядился на заседании Сейма в тогу миротворца, а жаждет лавров победителя! Волчью натуру не переделаешь. Да если еще этот советник подзуживает…
-Более чем правдоподобно! – кивнул Выговский. – Одного лишь не могу понять: ведь у князя полным-полно конников, зачем новые-то лошади понадобились, да еще в немалом количестве?
-В том-то и дело! – возбужденно воскликнул гетман. – Он хочет разбить нас вдребезги, с землею смешать, чтобы от войска нашего одно воспоминание осталось. А главная ударная сила у него какая? А? – Хмельницкий испытующе посмотрел на собеседника.
-Гусары! – выдохнул Выговский.
-Да, Иване! Именно: гусары! Ярема решил увеличить их количество, и многократно. Даже одна-единственная хоругвь – страшный враг в бою, а если их будет добрых два десятка, а то и больше? Найдется ли сила, способная остановить?
-Пушками – в упор! – неуверенно промолвил генеральный писарь.
-Так-то оно так, но если гусар слишком много, это не спасет. Треть положим, а две трети все же уцелеют и казаков сомнут. Вот если бы лошади перепугались, начали метаться да ломать строй… Но ведь не начнут: обучены! Грохотом да пороховой гарью не испугаешь! Ах, Ярема, ах, змей подколодный… - Хмельницкий начал раздраженно ходить взад-вперед, заложив руки за спину и хмурясь. – Все на кон поставил! Это же какие деньги нужны! Боязно и подумать… Одни лошади чего стоят, а еще доспехи, оружие! Жалование гусарам, наконец!
-Так ведь богат безмерно… - робко пожал плечами генеральный писарь.
-Да, к горю нашему… А, ладно! – Хмельницкий махнул рукой. – Подумаем, как устранить сию угрозу. Не зря говорили римляне: «Praemonitus praemunitus»! * Истинная правда.
-От души надеюсь, что светлый ум пана гетмана справится с этой задачей! – воскликнул Выговский.
Богдан, после недолгой паузы, договорил:
-Вот теперь тем более, во что бы то ни стало надо склонить царя Алексея к помощи. Как прибудет посольство, примем со всей пышностью, какая только возможна. Кормить-поить будем до отвала, лучшие покои отведем, на богатые дары не поскупимся. Слава Богу, казна войсковая полна, после Пилявиц да Львова!
-Полна, пане гетмане! – подтвердил генеральный писарь.
-Да, и еще… Этого ляха, Беджиховского, с ними и отправим в Москву, как обратно поедут. Пусть царь увидит, что волю его чтим, - многозначительно усмехнулся Хмельницкий. – Лях все равно больше не нужен.

Возвращаясь, мы были готовы к любому приему со стороны дражайших беременных половин. Начиная от идеального варианта в виде радостных хлопот: «Устали, небось, замерзли, бедные, так горячий ужин ждет, банька натоплена!», заканчивая недовольным фырканьем: «Все шляетесь где-то, а жены побоку, на них вам наплевать!» Но только не к зрелищу, представшему нашим глазам.
За столом сидели Анжела, Агнешка и та самая пожилая служанка, которая первой осчастливила меня известием о «ребеночке». С самодельными картами в руках. Посреди стола виднелся лист бумаги с расчерченной «пулькой». Возле Анжелы стоял еще письменный прибор. Женщины так увлеклись своим делом, что даже не заметили нашего прихода.
-Шесть пик! – возвестила моя женушка.
-Э-э-э… Пожалуй, я пас! – робко отозвалась Агнешка.
-Ох, боязно… Но рискну, проше пани… Мизер! – объявила служанка. – Ой! – она, взглянув в дверной проем, ахнула, выронила карты, испуганно прижала ладони ко рту, затем поспешно вскочила и стала кланяться. – Пшепрашем, панове…
-Что это?! – еле вымолвил Тадеуш, выйдя из ступора.
-Это, проше пана, карточная игра под названием «преферанс». Очень популярная … э-э-э… (я только чудом не ляпнул: «в наше время») в Москве. Конечно, только в высшем обществе!
-Совершенно верно! – расплылась в улыбке Анжела. В глазах любимой блондиночки так и плясали чертенята. – Надеюсь, пан Тадеуш не будет в претензии, что я научила его супругу правилам?
-Ах, Тадик, это так интересно! – покраснев, промямлила Агнешка. – Надо же найти хоть какое-то развлечение! В четырех стенах скоро волком завоешь… А пани Анна была так любезна, что ознакомила меня с этой игрой. А поскольку в нее играют втроем или вчетвером, понадобилась третья участница. Вот мы и… - не договорив, Агнешка кивнула в сторону перепуганной служанки.
Видя, как багровеет лицо моего первого помощника, я поспешил вмешаться:
-Ужин, надеюсь, готов? Мы зверски устали и проголодались!
Вообще-то после сытного угощения за княжеским столом, такая фраза прозвучала просто нелепо. Но надо же было разрядить обстановку! Ох, Анжела, Анжела… Ладно, хоть не на раздевание играли!

;)

Чем ближе было к местам, где уже не действовала ни коронная власть, ни рука великого гетмана Литовского, тем беспокойнее и мрачнее становились владельцы маетков и постоялых дворов. Хоть и храбрились с виду, и пытались скрыть тревоги свои за напускной беззаботностью, а все же было видно: боятся, да еще как!
«Супругов Брюховецких» принимали охотно, давая кров и пищу. Шляхтичи – соблюдая стародавний обычай гостеприимства, корчмари – потому, что деньги лишними никогда не будут. Но изумленно округляли глаза, узнав, что пан и пани собираются ехать в места, находящиеся под контролем мятежников.
-На Бога, это же опасно, очень опасно! Там творится такое, что и говорить-то страшно, волосы дыбом встают! Для чего подвергать себя ужасному риску?
У Брюховецкого хватало ума не ссылаться на охранную грамоту, выданную ему Хмельницким при освобождении из плена, которую он бережно хранил за пазухой. Один Езус ведает, какая тогда будет реакция гостеприимных хозяев… Вместо этого он сокрушенно разводил руками: мол, сам в полной мере осознаю, какой опасности мы подвергаемся, но дело совершенно неотложное, причем требует присутствия обоих супругов сразу. Иначе ни в коем случае не взял бы с собой пани! Будем уповать на милость Матки Бозки, сына Ее и святых угодников.
Елена молча кивала, молитвенно складывая руки и что-то беззвучно шепча. Взглянешь со стороны – безупречная жена, покорная и молчаливая.
На деле же, в ее душе бушевала буря противоречивых чувств. С одной стороны, она была искренне благодарна шляхтичу за то, что согласился выдавать себя за мужа, охранял ее в дороге, вел себя безупречно, как подобает благородному рыцарю. С другой же… Все хорошо в меру! Неужели она не пробуждает в нем ни малейшего желания? Раз за разом, тщательно заперев дверь опочивальни, укладывается спать на полу, отвернувшись от нее, будто от зачумленной. А ее слова, что пану незачем переносить такие неудобства, пусть тоже ложится в постель, места хватит, попросту пускает мимо ушей. И никаких попыток повести себя «неподобающе»! Хоть бы попробовал подсмотреть, будто случайно, или дотронуться… Черт знает что! Этак начнешь сомневаться в своей привлекательности, а какая женщина такое стерпит?!
«Монах какой-то, а не шляхтич!» - с нарастающим раздражением думала пани Чаплинская.

Глава 12.

На сопредельной земле посланцев русского государя уже ждал большой отряд казаков во главе с командиром Гадячского полка Кондратом Бурляем. Встреча была торжественной, с хвалебными речами, на дьяка Бескудникова смотрели с благоговением и даже робостью, будто на человека, приближенного к царской особе. Посланец просто млел от такой чести, вознесшись в собственных глазах до небес.
-Меду в словах подпусти, да побольше! – так напутствовал гетман Бурляя. – Не гляди, что простой дьяк. Обращайся, будто с думным боярином! Но чтобы тот все принял за чистую монету! Так надо.
Полковник кивнул, многозначительно улыбнувшись.
-Надо – значит, сделаем, батьку! Не тревожься. Уж если басурман вокруг пальца обводил, так неужели здесь оплошаю!
И не оплошал. Всю дорогу от рубежа до Белой Церкви лез из кожи вон, стараясь, чтобы дьяк был доволен. Постоянно интересовался, удобен ли возок, нет ли какой нужды в чем, хорошо ли спалось. А чтобы высокий гость в пути не скучал, на привалах, да перед тем, как отойти ко сну, рассказывал истории из своей жизни. Благо было, чем похвалиться! Дьяк Бескудников внимал речам со снисходительно-царственным видом, зато Степка Олсуфьев слушал полковника с округлившимися глазами, думая: «Вот же герой!» Перед глазами будто вставали берега Туретчины, к которым несся Бурляй во главе флотилии стремительных кораблей – «чаек», чтобы вызволить из басурманской неволи собратьев по вере… Описание же штурма Синопской крепости вообще привело новика в восторг, граничащий с религиозным экстазом.
-В Синоп, ежели угодно знать высокой вашей милости, наряду с Трапезундом* да Кафой **, привозят более всего невольников. Там же и продают в рабство… Страшное место, Богом проклятое! – говорил Бурляй, лицо которого при этих словах будто окаменело, лишь глаза загорались жарким пламенем. – Много добрых казаков в тот день там полегло, однако же, крепость, что вход в гавань прикрывала, взяли, сотни христианских душ спасли и на родную землю вернули. А заодно спалили несколько басурманских кораблей, и псов неверных покрошили без счету! Было это двадцать четыре года назад, а до сих пор все перед глазами стоит, будто только вчера случилось.
Дьяк небрежно кивал, что ужасно возмущало Степку: как можно оставаться равнодушным, слушая про такие геройские дела?!
-Не буду хвалиться, однако же, славу мне тот поход принес, и немалую. Турки зубами скрипели, слыша про Бурляя, зато кобзари про меня и казаков моих пели, восхваляли…
«Еще бы!» - восторженно думал Степка, хоть и не имел понятия, что же это за кобзари такие. Наверное, вроде гусляров.
А потом Бурляй вспоминал про свою службу в реестре, про то, как прослышал об универсалах «батьки Богдана» и примкнул к нему. После чего рассказ зашел о поездке в Бахчисарай, куда полковник сопровождал гетмана и сына его Тимоша, коему предстояло стать заложником при дворе крымского хана.
«Да как же так можно! – растерянно думал Степка. – Родного сына, и оставить в заложниках у басурман! Видать, нужда была крайняя… Прости, Господи!»
Новик непритворно обрадовался, узнав, что Тимош недавно вернулся к отцу, живым и здоровым. И сейчас также находится в Белой Церкви.

Получив донесение от гадячского полковника, Хмельницкий дважды прочел его, внимательно вглядываясь в каждое слово. Потом задумался, постукивая кончиками пальцев по столу и озадаченно хмурясь. Наконец, многозначительно усмехнулся и велел позвать сына.
Тимош явился почти сразу. В глазах гетманенка так и читалось: «Может, хоть какое-то поручение дадут? Надоело безделье!»
-Сынку, важное дело у меня до тебя! – промолвил Богдан, стараясь скрыть за напускной строгостью отцовскую нежность и любовь. – Садись. Полковник Бурляй, что послан был мною встречать русское посольство, прислал письмо…
Он неторопливо прочел вслух донесение Кондрата. Тимош изо всех сил старался сидеть спокойно, чинно, как и подобало сыну такого знаменитого отца. Но видно было, что это давалось ему нелегко! Горячая подростковая кровь так и кипела в жилах, властно требуя выхода.
«Учись, сынку, учись терпению да выдержке! – мысленно усмехнулся гетман. – Тебе еще меня заменить придется, когда настанет срок».
-Вот и все, - закончив чтение, Богдан сложил лист и спрятал в верхний ящик стола. – Что скажешь?
Гетманенок растерянно пожал плечами:
-Прости, батьку… Не ведаю, что и ответить! Посол Бескудников благополучно прибыл во владения твои, и слава Богу. Доберется до Белой Церкви – сам узнаешь, с чем его к тебе государь русский отправил.
-Так-то оно так… А странного ничего не заметил? Или подозрительного?
-Нет…
-Эх, молод ты еще! – снисходительно-любяще усмехнулся Богдан. – Сам помысли: с чего это вдруг Бурляй про дворянского сына, который состоит при особе посла, начал писать, да еще так подробно? Учти, гадячский полковник – матерый волк, такое в жизни повидал и испытал, что тебе пока и в страшном сне не приснится! Он все насквозь видит… Значит, чем-то заинтересовал его этот юнак. Точнее – новик! Так в Москве молоденьких дворян зовут, какие только на службу поступили.
-Но чем же он мог ему приглянуться? – поднял брови Тимош.
-Прибудет Кондрат – расспрошу подробно. А пока что можем лишь гадать… По всему выходит, что новик этот не прост. Ох, не прост! Бурляй ясно пишет: положением своим тяготится, посла едва терпит. С чего бы? Такая удача новику выпала – государево поручение выполнить! А он кривится…
-Может, этот самый посол без меры занудлив, придирчив? – предположил гетманенок.
-Может быть. Но, скорее, причина в другом. Я не я буду, ежели новику какое-то тайное поручение не дали! – возбужденно произнес Богдан, хлопнув ладонью по столу. – Тем паче, Кондрат предупреждает: посол не больно-то умен, зато спесив и на лесть падок. А любое посольство – это еще и разведка, понял, сынку? Они как лазутчики: говорят, а сами подсматривают да подслушивают. Только ведь лазутчик умным должен быть! Иначе от него никакого толку. Похоже, главный лазутчик-то у них – тот самый новик. Вот поэтому он начальством дьяка тяготится. Тайное поручение, может, от самого государя, честь-то какая! А на людях должен кому-то прислуживать.
-Так ведь молод совсем, неопытен… - развел руками Тимош. - Куда ему царское задание выполнять!
-Ты еще моложе, а с честью вынес нелегкую долю в Бахчисарае! – голос Богдана на какую-то долю секунды дрогнул, глаза увлажнились. Но гетман тут же взял себя в руки. – Вот что, сынку… Поручаю тебе за этим новиком глядеть в оба. Постарайся сойтись с ним поближе. Уверен, он сам тому обрадуется, ведь через тебя можно и мои тайны выведать.
-Батьку! Неужто ты думаешь… - гетманенок вспыхнул от обиды.
-Горячий, будто огонь! - вздохнул Богдан. – Он так подумает, не я! Ну а ты, надеюсь, будешь вести себя разумно. Постарайся с ним дружбу завести. На вопросы отвечай, но взвешивай каждое слово, лишнего не говори, а вот слушай и запоминай все! Помни, что Господь не зря дал человеку два уха и только один рот. Надеюсь на тебя!

Погоня настигла беглецов вскоре после того, как миновали последний постоялый двор перед мятежной территорией. Как в воду глядел немолодой сивоусый корчмарь, отпирая ворота: «Ох, не ездили бы, беда может случиться!» Брюховецкий только отмахнулся, гневно нахмурившись. Дескать, и без того на душе тревожно, а еще добавляют! Елена же внезапно ощутила нехороший холод в животе… И страстно взмолилась, прося Матку Бозку отвести угрозу.
Но отступать все равно было некуда. Шляхтич подстегнул вороных, они резво рванули вперед. Вскоре корчма скрылась из виду. Дорога привела в густой лес, где на разлапистых елях лежали груды снега, склоняя ветки книзу. Мертвую тишину разгонял лишь конский топот и скрип под полозьями. Пани Чаплинской становилось все страшнее и страшнее…
А потом сзади раздался шум, усиливающийся с каждой минутой. Брюховецкий оглянулся, заскрежетал зубами и вполголоса помянул нечистую силу. Начал немилосердно полосовать лошадей кнутом, заставляя бежать во всю резвость. Возок буквально летел, ветер свистел в ушах.
-За нами гонятся?! – истерично всхлипнула Елена.
Шляхтич не ответил, только метнул в нее такой взгляд, что женщина сочла за лучшее умолкнуть.
Шум нарастал. Пани Чаплинская отчетливо различала конский топот, ликующие крики и требования остановиться. Перемежаемые грубой руганью и угрозами, от которых кровь стыла в жилах.
-Кто это?! – не выдержав, возопила женщина, близкая к истерике.
-…. Их знает!!! – зарычал шляхтич, употребив слово, какое не всякий хлоп произнес бы при своей бабе. – Но кто бы ни был, для нас это смертельная угроза! Если догонят – буду драться до последнего… - Немного переведя дух, он снова обернулся, мучительно застонал: - Нет, не уйти… Ах, пся крев! Ну что же, гибнуть – так с честью! Вот, сразу за поворотом – останавливаемся!
Оказавшись вне пределов видимости врагов, Брюховецкий изо всех сил натянул поводья. Разгоряченные кони не сразу послушались, но потом все же замедлили бег. Не дожидаясь, пока возок полностью остановится, шляхтич бесцеремонно вытолкнул женщину в придорожный сугроб, затем выпрыгнул сам, потянув из ножен саблю.
-За дерево! Прячьтесь, живо, пока они не видят! Мне нужно место для боя! Да живее же, тысяча дьяблов пани во все отверстия!!! – взревел он диким голосом, видя, что перепуганная Елена замешкалась, застыв столбом.
Ошеломленная, вне себя от страха и обиды, женщина повиновалась. Провалившись почти до пояса, беззвучно подвывая и глотая слезы, она кое-как добралась до старой могучей ели и спряталась за громадной веткой, на которую нападала целая купа рыхлого снега. Шляхтич тем временем заставил лошадей развернуть возок боком, перегородив дорогу. Теперь преследователи не могли объехать его, потому что их кони сразу же провалились бы по брюхо.
-Мы не держим зла на пана! – донесся до перепуганной женщины голос, показавшийся знакомым. – Нам нужна только эта курва! Пусть пан отдаст ее, а сам спокойно едет, куда хочет. Не тронем!
Елена, несмотря на весь ужас своего положения, почувствовала, как запылали от негодования щеки и уши. Ах, лайдаки! Назвать свою пани курвой?! Да как посмели?! (Она поняла, кто кричал: это был управитель маетка).
-Езус свидетель, мы гонимся только за мерзавкой! Пан Чаплинский велел вернуть ее, на суд и расправу, - выкрикнул еще один всадник. -
Наступила зловещая пауза. И сердце женщины словно облилось ледяной водой. Неужели струсит, отдаст?! Врагов-то целая толпа, а жизнь всего раз дается…
-Курв и мерзавок вы увидите, если посмотрите на собственных матушек, - донесся издевательски-спокойный голос Брюховецкого, тотчас заглушенный нестройным негодующим ревом.
И грохнул выстрел. Затем раздалась дикая, богохульная ругань, и зазвенели сабли. Елена, зажмурившись от ужаса, сложила руки и беззвучно молилась, давая обет вести самую праведную и благочестивую жизнь, если все закончится благополучно…
А потом, все же открыв глаза, она чуть не завопила от смертного ужаса. Потому, что с другой стороны дороги, в вихре взметаемого снега, показался еще один конный отряд. Всадники, приметив возок и кипевший возле него бой, пришпорили лошадей, стремительно сокращая дистанцию.
Перетянутые нервы не выдержали. Елена, испустив нечеловеческий вопль и схватившись за голову, выскочила из укрытия и побежала куда-то, проваливаясь в рыхлый снег по пояс. Она уже ничего не соображала, охваченная животным, паническим инстинктом самосохранения. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, пот градом катился по лицу.
Потом перед глазами замелькали зеленоватые искорки, быстро тускнеющие… И задернулась глухая черная завеса. Пани Чаплинская рухнула в снег, лишившись сознания.
Она пришла в себя оттого, что ее кто-то тряс за плечи, истошно подвывая пронзительным женским голосом, тоже очень знакомым:
-Пани Елена, на Бога! Откройте глаза, не умирайте!
Разлепив сомкнувшиеся веки, остолбеневшая беглянка молча уставилась на верную Данусю. Сил удивляться уже не было.

Часть 2.
Глава 13.
День выдался хмурым. Лишь перед самым заходом рассеялись тучи, и склонившееся к горизонту Солнце стало проглядывать сквозь витражное окно. В кабинете сразу стало светлее, но настроения людей, сидевших там, это не улучшило.
-Лекари вконец замучили меня своими заботами, - раздраженно произнес мужчина с отекшим лицом и темными набрякшими «мешками» под глазами, откинувшись на спинку кресла. – Того нельзя, сего нельзя. Ничего нельзя! Они еще хуже, чем члены Сейма. Диета, распорядок дня, регулярный прием настоек да порошков, от которых давно мутит… Шагу не сделать без их позволения! Словно я не король, а простолюдин какой-то, или еще хуже - узник! Хотя… - он досадливо поморщился, покачав головой. – Временами меня посещает мысль, что лучше быть узником, чем королем в этой стране!
Коронный канцлер Ежи Оссолинский, сидевший напротив, развел руками с видом человека, осознающего так всю тяжесть положения, так и полную невозможность что-либо исправить.
-На все воля Божья, твоя королевская милость!
-Они говорят, что я плохо выгляжу! – распаляясь, продолжал Ян-Казимир. – Дескать, мне еще нет и сорока, а лицо, словно у старца. А откуда же взяться хорошему виду, тысяча дьяблов?! Если у меня заботы с рассвета до заката, а члены Сейма из кожи вон лезут, чтобы добавить новых! Если проще прорыть дыру ногтями в каменной стене, чем переубедить этих спесивых упрямцев! Ах, будь на моем месте славный и грозный прадед*, уж он бы им показал. Устроил бы Варшавскую кровавую баню! ** - переведя дух, король воскликнул, указывая на лист пергамента, лежавший перед ним: - А тут еще письмо от царя Алексея! О, святые угодники…
-Мне хорошо известно, сколько забот и проблем у нашего мудрого и великодушного короля, - кивнул Оссолинский, лицо которого при упоминании Сейма будто окаменело на мгновение.
Ян-Казимир, спохватившись, махнул рукой:
-Пусть пан великий коронный канцлер не думает, что я жалуюсь или ропщу на судьбу. То – мой крест, мой христианский долг, и я стараюсь нести его с терпением и достоинством, как умею. Моему бедному брату было хуже.*** Гораздо хуже. По крайней мере, меня пока еще не обвиняют в государственной измене, не насмехаются и не смешивают с грязью… Ох, Матка Бозка! Как я неловок! – лицо короля зарумянилось от смущения. - Пусть пан канцлер не сочтет мои слова неучтивыми или того хуже, оскорбительными. Господь свидетель, я и в мыслях этого не имел.
Оссолинский улыбнулся. Но улыбка его больше походила на скорбную гримасу.
-Твоя королевская милость говорит лишь то, что было. Да, я сполна хлебнул из горькой чаши, но что значат мои страдания по сравнению с душевными муками, выпавшими на долю несчастного короля Владислава! Презренные самодовольные глупцы, которые не стоили его мизинца, просто изощрялись в оскорблениях и унижениях. Обвиняли в том, что он превышает свои полномочия, не уважает Сейм, ведет дела за его спиной, склоняется к тираническому правлению! Именно эти грязные поклепы разбили благородное сердце короля и свели его в могилу раньше срока. Клянусь всеми святыми, я старался защищать его, как только мог, вывести из-под удара, отрицал все обвинения, доказывая их лживость и абсурдность…
-Истинная правда! Я сам тому свидетель! – возбужденно воскликнул Ян-Казимир. – Пан канцлер вел себя очень благородно и мужественно.
-Увы, с тем же успехом я мог обращаться к глухой стене! – продолжал Оссолинский. - Меня же и облили грязью, обвинили в измене Отчизне, в сговоре с чужеземцами, в стремлении унизить Сейм и растоптать наши законы и устои. Редкие здравые голоса просто тонули в потоке лжи и ненависти. Слепцы… Глупые слепцы! - он медленно покачал головой. – А ведь все могло выйти совершенно по-другому! Мы возглавили бы священную войну против турок, а нашей главной ударной силой, острием оружия, были бы казаки Хмельницкого! Такой простой, изящный ход – и нет больше бунтарей в русских воеводствах, этого вечного источника головной боли. Самые необузданные и горячие погибли бы, остальные, получив богатую добычу, присмирели бы, обленились… И в крае восстановился бы покой.
-Воистину так! – кивнул Ян-Казимир.
-Главное, все было уже решено, сам Хмельницкий целовал руку короля и клялся в верности. Надо же было крикунам на Сейме все испортить! Задело, видишь ли, что столь важный вопрос решается без них! Болтуны проклятые… - лицо канцлера исказилось от бессильного отчаяния.
-Не зря на родине моих предков недавно возникло выражение: «Польский риксдаг»****, что означает бесконечные и бессмысленные разговоры, не приводящие ни к какому полезному итогу, - вздохнул Ян-Казимир. – Впрочем, что толку сетовать на глупые порядки, если мы не можем их изменить! Не будем отвлекаться. Сейчас главный вопрос: что делать с этим? – он ткнул пальцем в лист пергамента. – Как понять поведение одного из самых влиятельных магнатов государства? Это же… Як бога кохам, просто слов нет! Приличных слов, во всяком случае!
Вскочив на ноги, король принялся возбужденно расхаживать по кабинету, жестом приказав канцлеру, начавшему было подниматься со стульчика, сидеть.
–Он что, хочет втянуть нас в войну с Московией? Порушить Вечный мир? Ему мало, что его предки приютили Лжедмитрия, дали людей и денег для похода на Москву?***** Хочет последовать их примеру и посадить на московский престол нового самозванца… тьфу, то есть, самозванку? О Езус, да о каком здоровье тут вообще можно говорить! – простонав, король схватился за голову. – Временами я страшно жалею, что согласился сесть на трон… Ах, будь вместо меня прадед!
Снова заняв свое место, Ян-Казимир долго молчал, уставившись неподвижным взглядом в быстро темнеющее окно. Оссолинский почтительно ждал.
-Что нам делать, как поступить? – спросил, наконец, король. – Вызвать Вишневецкого, потребовать объяснений перед коронным трибуналом?
-Но на каком основании? – развел руками канцлер. – Пока у нас нет никаких доказательств. Слова, пусть даже царские – это лишь слова… Если князь рассмеется и отвергнет все обвинения, твоя королевская милость окажется в очень неловком положении.

-Значит, надо добыть эти доказательства! – решительно заявил правнук Густава Вазы. – Я должен рассчитаться с ним. Именно князь Иеремия был самым ярым обвинителем моего несчастного брата. До сих пор помню его ехидные слова и оскорбительный тон, будто это было вчера. Он издевался над братом, буквально втаптывал в грязь, упиваясь своей безнаказанностью! Бедный Владислав чуть не плакал от такого унижения… – Ян-Казимир осекся, заморгал, делая вид, что соринка попала в глаз.
Канцлер Оссолинский из деликатности отвел взгляд в сторону. Подданные не должны видеть слез монарха, даже столь ограниченного в правах, как король Речи Посполитой…
----------

-Пани… Слава Езусу и Матке Бозке, мы нашли вас! – всхлипывала Дануся, взволнованная едва ли не больше госпожи. – Как будет рад пан гетман! Я добралась до него, передала письмо! Ох, что пришлось пережить по пути – словами не опишешь!
-Милая ты моя… - бессильно-счастливо выдохнула Елена. Голос ее прервался, потекли слезы.
-Как пани чувствует себя? Все в порядке? – спросил здоровенный казак с угрюмым лицом, пристально глядя на женщину.
-Да, мне уже гораздо лучше, все в порядке, благодарю пана… э-э-э…
-Это пан полковник Лысенко, близкая к гетману особа! – заторопилась Дануська. – Очень храбрый человек, а уж какой учтивый и заботливый! Самая благородная шляхта могла бы брать с него пример! Я под его опекою чувствовала себя, как у Езуса за пазухой.
Елена заставила себя ласково улыбнуться полковнику, который отчего-то пугал ее. Слишком уж недобрые глаза были у этого человека.
-Прошу пана принять мою искреннюю признательность. И за себя, и за мою верную камеристку. Я у него в долгу и постараюсь отплатить добром за добро.
-Кх-м! – смущенно закашлялся Вовчур, отправивший столько «благородной шляхты» на тот свет, что можно было сбиться со счета. – Спасибо на добром слове. Однако же, если пани пришла в себя, стоит поторопиться с отъездом. Места здесь опасные, один Бог знает, кого сюда принесет и в каком количестве.
-Поддерживаю! – донесся сбоку слабый, но очень знакомый голос. – Весьма разумный совет.
Елена чуть не ахнула. Она же совсем забыла про Брюховецкого, поглощенная своими переживаниями! Краска стыда залила ей лицо. Как можно быть такой неблагодарной!
Пани Чаплинская поспешно повернулась и увидела шляхтича, сидевшего на расстеленной попоне, с перевязанной головой.
-Матка Бозка! Пан ранен? – вскрикнула она.
-Пустяки, - отмахнулся Брюховецкий.
-Однако, пан отменно умеет рубиться! – уважительно пробасил Вовчур. – Но если бы Дануся не закричала: «Пани Елена!», быть бы ему покойником. Слава Богу, я успел понять, что раз человек защищал хозяйку Дануси, стало быть, друг ей, а не враг. Вот потому и огрел по голове плашмя, а не лезвием. – Разведя руками, полковник смущенно уточнил: - Уж извиняюсь, уговаривать было некогда, да пан сгоряча и не послушал бы.
-Я не в претензии, - отозвался шляхтич, морщась то ли от боли, то ли от досады. Было видно, что самолюбие отменного фехтовальщика жестоко уязвлено.
-Но… Но если плашмя, отчего же у пана перевязана голова? – растерянно спросила Елена.
Брюховецкий промолчал. За него ответил Вовчур:
-Когда падал, ударился о полозья возка… Что же, со всяким могло случиться.

Беременным женщинам многое прощается.
Беременные женщины плохо владеют собой и сами не знают, что им взбредет в голову.
Беременных женщин нельзя нервировать.
И так далее, и тому подобное…
Мне это было известно. До поры до времени – теоретически. Теперь познал и на практике. Поэтому, уже собираясь ко сну, постарался поговорить с Анжелой как можно деликатнее.
-Милая, поверь, я понимаю, что вам с Агнешкой скучно. Но разве нельзя было найти какое-то другое развлечение вместо карт? Тадеуша чуть удар не хватил…
-Какое? – подозрительно ласково отозвалась моя благоверная, медленно укрываясь одеялом. Она теперь вообще все делала неторопливо, степенно, будто боялась потревожить драгоценный груз под сердцем. Скоро, наверное, начнет ходить, переваливаясь по-утиному… - Пойти в театр, на концерт, в боулинг, ночной клуб или 3D-киношку? А может, на стриптиз–шоу?
-Ой, ну не надо язвить! Я же серьезно.
-Да и я не шучу… Ладно, привыкнет твой Тадеуш! Не переживай за него.
-С чего это он мой? – усмехнулся я, также укрываясь одеялом.
Погасить свечу я не успел. Разразилась супружеская сцена. Мне было высказано, что я провожу с паном полковником гораздо больше времени, чем с законной женой. Как, впрочем, поступает и Тадеуш с бедной Агнешкой! Что все мужики – бессовестные эгоисты на генетическом уровне. И вообще, она не удивится, узнав в один прекрасный день, что нас с Тадеушем связывают не только чисто служебные отношения. Достаточно посмотреть, с каким восторгом молодой поляк глядит на меня! И не нужно так таращить глаза и свирепо хмуриться, она не из пугливых. И, черт побери, если она ошибается, пусть муж немедленно докажет ее неправоту. Делом докажет, а не словами! Сколько времени у нас уже не было секса?!
Я мысленно простонал, помянул яркими и образными словами свою тещу и задул свечку… От подробного описания последующих событий позвольте воздержаться.

Погода стояла просто великолепная: слабый мороз, чистейшее светло-голубое небо до самого горизонта, спокойный воздух без малейшего дуновения. Ослепительно-белый снег накрыл землю толстым пушистым покрывалом. Такой спокойной, умиротворяющей была эта картина, что сторонний наблюдатель нипочем не догадался бы, какие лютые страсти кипели в здешних местах считанные месяцы назад, сколько крови и слез пролилось.
-Едут! Едут, пресветлый гетмане! – взволнованно воскликнул кто-то из передовых казаков.
Хмельницкий поднес ладонь ко лбу, защищая глаза от слепящего солнца. Напрягая зрение, он разглядел вдали конную колонну, за которой двигались несколько возков. Всадник, ехавший первым, был похож на Бурляя. Через некоторое время, когда расстояние сократилось, гетман убедился, что зрение не подвело: это в самом деле был командир Гадячского полка.
-Вот и дождались, сынку! – улыбнулся Богдан Тимошу. – Ну, с Божьей помощью, встретим послов, да как следует. Помни, о чем мы с тобой говорили! Давай, трогай, - эта команда относилась уже к казаку, державшему вожжи.
Заскрипел снег под полозьями. Большие, выстланные медвежьими шкурами сани гетмана (он специально велел приготовить их для встречи русского посольства, вместо закрытого возка) заскользили по дороге. Вслед за ними тронулись такие же сани, где сидел гетманенок.
-Пану гетману – слава! – вскричал Бурляй, натянув поводья, когда Богдан приблизился к нему почти вплотную. Одновременно полковник поднял руку, давая всем своим людям команду остановиться.
-Слава! – подхватили казаки. Их громкий дружный крик прокатился далеко окрест.
-Спасибо за службу! – отозвался Хмельницкий, приложив ладонь к сердцу. – И хвала Создателю, сохранившему вас в пути от всяких напастей. Поезжай со мной, покажи, где возок посла, - велел он полковнику.
Тот, повернув своего гнедого, занял место рядом с гетманскими санями.
-Письмо твое получил, благодарю, - негромко произнес Богдан. – Подробно поговорим позже, наедине. Одно скажу: умен ты и прозорлив по-прежнему, ничуть не изменился.
Бурляй смущенно улыбнулся, будто юная красуня, услышавшая комплимент.
-Спасибо на добром слове, батьку! А вот и возок, - он вытянул руку.
-Объяви послу, кто его встречает. Да не жалей меду! Пусть поймет, как сильно чтим и его, и царя русского.
Гадячский полковник, подъехав вплотную к возку, склонился к приоткрывшейся дверце. До Тимоша долетали обрывки фраз: «Почитая безмерно государя и великого князя Всея Руси…», «гетман Войска Запорожского лично решил встретить особу, коя представляет священную царскую персону…», «никому другому такой чести не выказали бы…» Взволнованный гетманенок старался успокоиться, сосредоточиться, взять себя в руки. Ведь ему предстояло исполнить отцовское задание: войти в доверие к новику, посланному вместе с дьяком.
А затем Хмельницкий выбрался из саней и пошел к возку, жестом велев сыну сделать то же самое. Тимош поспешно повиновался.
Дверца отворилась настежь. Торопливо подскочил стрелец в длиннополом кафтане с золотистыми застежками, поддержал дьяка под руку, помогая выбраться. С другой стороны на помощь подоспел один из казаков Бурляя, подхватил вторую руку посланца.
Бескудников, кряхтя, неуверенно ступил на заснеженную землю (затекли ноги).
-Сердечный привет тебе, дьяче! – улыбнулся Богдан, склонив голову.
-И твоей гетманской особе привет! – отозвался посол. Голос его прозвучал достаточно вежливо, почтительно, но все-таки с чуть различимой ноткой превосходства. Он хорошо помнил наставление боярина Львова: «При встрече окажи уважение, но дай понять, что посланец великого государя важнее, чем какой-то гетман, да еще и мятежный».
-Прошу до саней моих, там просторно и мягко, по пути потолкуем, - продолжал Богдан, сделав вид, будто не расслышал эту интонацию. – День-то какой хороший, воздух – чистый мед, так бы и пил его! А от холода шкурами медвежьими укроемся.
-То великая честь, коей гетман наш никого еще не удостаивал! – пояснил Бурляй, видя, что посол замешкался, гадая, как лучше поступить: принять предложение или отказаться под благовидным предлогом.
- Прошу! – повторил Богдан. – А юный помощник твой пусть поедет в санях сына моего. Им веселее будет!

Глава 14.
Тадеуш так тяжело вздохнул, будто на его плечи взвалили жолнера с полным боевым снаряжением.
-Если бы я только был уверен, что после родов этот кошмар закончится…
-Что, пану вчера тоже устроили семейную сцену? С последующим доказательством его супружеской любви в духе пани Камасутры? – озорно усмехнулся я.
Мой первый помощник невольно покраснел, будто мальчишка, уличенный в подглядывании за девушками.
-Ах, пане… Мне неловко говорить о таких вещах!
-Что же тут неловкого? Дело житейское. К тому же, как я уже говорил, мы не совсем чужие люди. Более того, товарищи по оружию! Так, в чем дело? Почему пан полковник смутился?
-Э-э-э… Тысяча извинений, но я не могу ответить! Неловко!
Я выдержал паузу, наверняка показавшуюся полковнику Пшекшивильскому-Подопригорскому весьма долгой.
-Что же, постараюсь сам догадаться. Неужели пани Агнешка в запальчивости заявила, что мы с паном не только… э-э-э… товарищи по оружию?
Лицо Тадеуша полыхнуло жаром.
-Это была глупая женская истерика! Тем более странная, необъяснимая, что я не стал ни бранить Агнешку, ни даже сдержанно упрекать. Я лишь высказал пожелание, чтобы она нашла какое-либо иное развлечение, вместо карт. И вдруг услышал… О, Матка Бозка!
Я чуть не прыснул, припомнив язвительный спич Анжелы про ночные клубы, боулинги и стереокино.
-Не представляю, как такая невероятная чушь вообще могла прийти в голову Агнешке! – полковник сокрушенно вздохнул. - Да, я всем сердцем люблю пана Анджея… - вздрогнув и запнувшись, он инстинктивно прикрыл рот ладонью, потом торопливо продолжил: - но как друга, как старшего товарища, человека, наделенного острым умом, невероятными возможностями и блестящим талантом!
Теперь уже щеки зарделись у меня. От смущения. Когда я вспомнил чтение «гениальных виршей» за столом у князя…
-Ох, перестаньте, пане! Я самый обычный человек. Ну, разве что с немалым опытом. И не переживайте так. Ведь мне было высказано примерно то же самое.
Тадеуш выпучил глаза и издал сдавленный горловой звук.
-Пани Анна… Она предположила, будто мы?!.. О, святые угодники!
-Ничего, нужно терпеть. И уповать, что после родов этот кошмар точно закончится! – улыбнулся я.

------
Дьяк Бескудников далеко не сразу заметил, что гетманские сани, описав дугу по заснеженным полям, повернули в сторону, противоположную от дороги на Белую Церковь. Больно уж разомлел от почтительного обращения. Гетман неустанно интересовался, подпустив в голос почтительной вежливости, все ли было в порядке, не случалось ли каких неприятностей по пути, хорошо ли охранял посольство Бурляй со своими казаками. Обещал прием – «хоть самому великому государю впору!» Тщеславный дьяк насторожился лишь после того, как солнце, до этого светившее в край глаза, стало греть затылок.
-А куда это мы повернули? Разве твой гетманский двор не в Белой Церкви?
-В ней, дьяче, - кивнул Богдан. – Но сам посуди, как могу я столь пышного гостя, посланца самого великого государя русского, сразу везти в малый город? Ты достоин особого почета, потому сначала – в Киев!
Бескудников растерянно заморгал. В инструкциях, накрепко выученных перед отъездом из Москвы, значилось: «ехать до двора гетмана Войска Запорожского, что в Белой Церкви ныне обретается…» Про Киев ни слова не было сказано.
-Но… Зачем же?
-Так ведь это Киев! – глаза Богдана засияли восторженным блеском. – Цель святой борьбы нашей! Великий город, колыбель державы славных князей киевских, известных всей Европе! Нет там больше иезуитского племени, да и прочие латыняне бежали, веры православной никто более не притесняет. Слава Богу! – и Богдан, сняв шапку, благочестиво перекрестился, краем глаза наблюдая за Бескудниковым. Тому волей-неволей тоже пришлось обнажить голову и осенить себя крестным знамением.
-Мыслимо ли не привезти в такой город посла царя московского? – вдохновенным голосом продолжал говорить гетман. - Это же будет неучтивостью! А я, слава Богу, стародавние обычаи гостеприимства крепко блюду. И государя русского глубоко уважаю, потому хочу ему эту честь оказать, пусть и в лице его посланца. Коли не заедем в Киев – случится обида государю, сохрани нас Боже от такого великого несчастья!
Дьяк опасливо поежился. Что делать, как поступить? Может, упереться – велено, мол, было сразу ехать в гетманский замок, времени не тратя! А ну, как Хмельницкий в Москву нажалуется, что хотел, дескать, самую высокую честь оказать Алексею свет Михайловичу, а его чистосердечный порыв не оценили и отвергли? Что тогда будет? Ох, батюшки, вот проблема-то на ровном месте…
-А далеко до Киева? – на всякий случай, спросил он.
-Совсем недалеко! Еще и смеркаться не начнет, как доберемся. Полюбуешься им, дьяче, во всей красе. Там и заночуем, а наутро – в Белую Церковь!
«Ну, такая задержка не страшна, - успокоил себя Бескудников. – Всего день. В укор не поставят».
-А покои-то будут удобные? – уточнил дьяк, делая вид, что соглашается с неохотой, только из уважения к гостеприимному хозяину. – Подустал в дороге-то трястись, хотелось бы отдохнуть хорошенько.
-Самые лучшие, какие только сыщутся в златоглавом Киеве! – расплылся в улыбке Богдан. – А уж к вечере такие яства подадут, каких, смею уверять, и в Москве нет.
Дьяк благосклонно кивнул. На ум даже пришла мысль, не намекнуть ли насчет девки… Но побоялся. Кто их знает, какие тут порядки, может, еще строже блюдут благочестие, чем этот треклятый курский воевода, чтоб ему пропасть пропадом!

Степка Ольсуфьев, оказавшись лицом к лицу с молодым Хмельницким, поначалу чувствовал себя неуверенно, скованно. Вот, казалось бы, удача привалила: тотчас же по приезде свели с гетманенком, не надо ни выжидать удобного момента, ни просить, чтобы познакомили! Прямо с ходу и приступай к выполнению тайного задания своего. Заведи разговор, расспрашивай о том, о сем, а сам слушай, запоминай, а затем будто невзначай заговори о том, что самого государя интересует… А – оробел. Будто почуял какую-то дикую, опасную и необузданную силу, исходящую от юного отрока, с густыми черными бровями и пронзительным, настороженным взглядом.
-Э-э-э… Здрав будь, сын гетманский! Меня зовут Степ…Степаном! – поспешно исправился, чуть не брякнув по привычке: «Степкой». Вовремя вспомнил, что здесь так не принято.
-И ты здравствуй, - чуть помедлив, с заметным напряжением отозвался гетманенок. – Мое имя Тимош, а у вас в Московии кликали бы Тимофеем. Садись, укрывай ноги, - он указал на свободный край медвежьей полости.
-Благодарствую, но пока не нужно. День-то теплый! – осмелев, отозвался Степка.
-Теплый? – брови гетманенка взметнулись. – Зима же!
-Вижу, ты с нашими холодами незнаком, - усмехнулся новик, занимая место в санях и с радостью чувствуя, как смущение исчезает без следа. – Вот у нас зима, так зима! Иной раз стоят такие трескучие морозы, что сплюнешь – слюна на лету замерзает.
-Не может такого быть! – решительно замотал головой Тимош.
-Да ей-Богу! – перекрестился Степка.
-Господи… Как вы там жить можете? – ахнул гетманенок. – Это ж боязно и подумать! Зимы ваши, погляжу, такие же суровые, как порядки.
Степка обиженно засопел. Хоть и хозяин, а думай, что говорить гостю!
-Порядки у нас, слава Богу, правильные! – новик постарался, чтобы голос прозвучал учтиво, но кое-какое напряжение все же прорезалось.
-Да я ж ничего такого не хотел сказать! – спохватился Тимош. – Хоть слышал, что будто бы замужних жинок ваших в домах взаперти держат и выпускают только в церковь, но тому не верю, ты не думай!
-А что ж тут неправильного? – металла в голосе Степки прибавилось. – Вышла замуж – значит, веди себя степенно, блюди мужнину честь. Чего бабе за воротами-то делать? Аль в дому работы мало?
Глаза Тимоша изумленно округлились.
-Это в чужих землях бабы бесстыжие, без мужского надзора шастают, а у нас, слава Богу, порядки строгие, - договорил новик.
Гетманенок угрожающе нахмурился:
-Стало быть, ты и наших жинок бесстыжими считаешь?!

-Я того не сказывал! – спохватился Степка.
-Как же не сказывал? «В чужих землях бабы бесстыжие» - чьи слова?
-Ну, мои… Так я же не про вас! Я про немцев, да ляхов, да англичанов разных. Какие же мы чужие, если на одном языке говорим!
Тимош иронично улыбнулся:
-Язык-то один, а натура разная. Вон, казаки батьку моему могут и про любую обиду поведать, и совет дать, и бранить, и даже «геть!» крикнуть… Ну, то есть, «вон»! А в Москве мыслимо ли такое?
Степка начал злиться:
-И у нас любой, пусть даже холоп, может челобитную великому государю подать, жалуясь на обиды да несправедливости, или прося о чем…
-Вот! Челобитную! – наставительно поднял палец гетманенок. – Челом, стало быть, бьете. Словно Богу всемогущему перед иконой!
-А что же тут худого?! Государь – помазанник Божий! А что казаки могут отца твоего хулить и гнать, это хорошо? Никакого порядка.
-Ты наши обычаи не трогай! – ноздри Тимоша гневно раздулись. – Казаки – вольные люди, а не рабы!
-Да много ли толку в их вольности, если сами с врагами сладить не могут, государя русского о помощи просят! – ядовито отозвался новик.
-Ах, ты… - гетманенок стиснул кулаки. И вдруг, испуганно вздрогнув, отшатнулся в свой угол саней.
«Боже, что делаю?! Батько же велел дружбу с ним свести, о намерениях его выведать… А я… Ах, хитер, змей московитский! Разозлил, разгорячил, да как умело! Сходу, без задержки! Ой, бедная моя голова, что теперь батьку скажу?! Подвел, дал себя вокруг пальца обвести, будто сопливый хлопчик! Срам-то какой!»
Степка тоже вздрогнул, изменился в лице.
«Горе мне, окаянному! Петр Афанасьич-то ясно сказывал: к сыну гетмана подольститься, другом ему стать! Чтобы через него отцовы секреты выведать можно было! Сам государь о том же говорил! А я, олух… Что делать-то теперь?! Главное, мальчишка ведь совсем, а как ловок! Наживку закинул, а я ухватил, аки щука голодная… Тьфу! Сам себя плетью бы огрел. Вот дурак-то!»

Теперь в возке ехали Елена и Дануська, поочередно правя лошадьми. Пан Брюховецкий, для которого места не осталось, держался рядом. Казаки смотрели на него хмуро, но вражды не выказывали. Лысенко строго приказал: «Чтобы к пану относились вежливо!», так что шляхтичу не пришлось даже извлекать охранную грамоту Хмельницкого.
Елена вполголоса расспрашивала камеристку обо всем, что случилось с момента их расставания. Особенно интересовали ее все подробности Дануськиной беседы с Богданом.
-Так он поверил тебе, как думаешь? – снова и снова задавала она этот вопрос.
-Поверил, як бога кохам, поверил! – твердила камеристка, добавляя с лукавой улыбкой: – Осмелюсь напомнить, что милостивая пани обещала не поскупиться на награду, коли все хорошо пройдет.
-Как стану пани гетманшей, озолочу тебя, милая моя! А захочешь, еще и хорошего жениха найду, чтобы был особой, приближенной к Богдану, и такое приданое дам – самая пышная пани ахнет от восторга да зависти! Теперь скажи: а письмо он взял сразу, или колебался? И как читал: при тебе, или приватно?
Дануська терпеливо повторяла одно и то же, понимая, в каком напряжении пани, как она волнуется.
-Сначала с горечью твердил, что-де пани Елена вспомнила о нем, когда слава его прокатилась повсюду, а до того был ей не нужен. Упрекал, что пани добровольно бежала из Суботова с Чаплинским… Но я переубедила его! На коленях стояла, божилась, что это неправда, что пани увезли силой, несмотря на ее сопротивление и мольбы. Крестилась и клялась, что одного лишь пана Богдана она любила все это время, а похитителя до себя не допускала, пообещав, что в случае насилия зарежет и его, и себя. И что в церкви будто бы кричала: «Не выйду за него, не хочу!» Поверил. Не сразу, но поверил. Он же мужчина! – Дануська снисходительно усмехнулась. – Сильный пол, хоть и зовется сильным, а против наших уловок да хитростей слаб! Когда письмо брал, руки дрожали, на ресницах слеза повисла… Я сама чуть не расплакалась, так жаль его стало.
-Милая ты моя… Бесценная! – Елена обнимала камеристку, всхлипывая.
-Так пани не забудет обещаний своих?
-Озолочу, Маткой Бозкой клянусь, озолочу! В таких нарядах да украшениях будешь ходить, дочери магната впору!

Глава 15.

Сани остановились на краю горки. Хмельницкий поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост. Увлажнившиеся глаза его сияли, голос дрожал:
-Взгляни, дьяче! Вон он перед нами – златоглавый Киев! Хорош-то как! Сколь раз враги его брали, сколь кровавых усобиц по нему прокатилось – стоит и красуется! Прапор мой сюда! – громко приказал, обернувшись к казакам.
Рядом с санями развернулось, заколыхалось на слабом ветру большое малиновое знамя. Со стороны города донеся восторженный многоголосый рев, усиливающийся с каждым мгновением, затем – колокольный перезвон, чистый и протяжный, медленно плывший в хрустально-чистом воздухе.
-Да, град дивный… - кивнул Бескудников, глядя на многочисленные золотые купола, дома с дымящимися трубами и широкую белую ленту оледенелой реки, протянувшуюся с севера на юг. – Вижу, радуются тебе! Вон, целыми толпами на улицы валят. А звонят-то как! Словно государя встречают… - осекся, испуганно подумав, нет ли в таком сравнении бесчестия для царя русского.
-Уж куда мне, простому человеку, с государями ровняться! – смиренно вздохнул Богдан, снова садясь рядом с дьяком. – А что рады мне, доволен, не скрою. Надеюсь, убережет Господь от греха гордыни… Ну, трогай! – приказал он кучеру.
Заскрипели полозья. Сани медленно, осторожно двинулись под уклон, к городу. Фыркали лошади, истомленные хоть и неспешной, но долгой дорогой. Мороз немного усилился, изо ртов шел пар, вокруг конских ноздрей и на удилах белел иней.
Ликующий гомон нарастал, в нем отчетливо различались как басовитые мужские голоса, так и звонкие женские. Когда гетманские сани въехали в город, начали палить пушки, и их раскатистый рев причудливо мешался с колокольным звоном.
-Батько Хмель! Батько Хмель! – слышались многоголосые крики. – Слава гетману нашему!
Хмельницкий кивал по сторонам, приветливо махал рукою. Временами, когда матери, протискиваясь к саням, подносили к нему детишек, касался их головенок и что-то говорил с улыбкой. Дьяк мысленно охал и негодовал: куда же стража смотрит, как допускает такое, а если у какой-то полоумной бабы нож в рукаве спрятан?! Но свои возражения держал при себе. В гостях как-никак, негоже поучать хозяина.
-А вот одно из главных чудес наших, Золотые Ворота! – торжественно провозгласил гетман. – Смотри, посланец государя русского, как хороши! Великим князем Ярославом, что Мудрым прозван, возведены, и ни один враг не сумел разрушить!
Сани вдруг остановились. Колокола забили особенно громко и торжественно, хотя казалось, что далее некуда. У Бескудникова даже начали болеть уши.
Из ворот показалась пара белоснежных коней, влекущих роскошно украшенный возок. Хмельницкий поспешно снял шапку, вылез и пошел навстречу. Пока дьяк растерянно думал, как лучше поступить – пойти ли следом, остаться ли на месте, кучер натянул вожжи, возок остановился. Дверца отворилась, показался человек с пышной бородой, обрамлявшей суровое худощавое лицо, в богатом архиерейском облачении. Хмельницкий, подойдя вплотную, преклонил колени. Архиерей благословил его, после чего протянул руку для поцелуя. Снова раздался ликующий тысячеголосый крик: «Слава гетману!!!»
-Это кто же такой? – не утерпев, спросил Бескудников кучера.
-Сильвестр Коссов, митрополит киевский, - без особого почтения отозвался тот. Словно и не видел, как Богдан воздавал митрополиту высшую честь.
Тем временем, Хмельницкий поднялся, надел шапку. Воздел руку, требуя тишины. Далеко не сразу, но она все-таки установилась.
-Святый владыко! И вы, святые отцы! И вы, почтенные радцы! * И вы, служивые люди! И вы, мещане киевские! Весь добрый православный народ! Прибыл я к вам, как было обещано! И не только чтобы приветствовать вас да поклониться святой Лавре и прочим прославленным Божьим храмам, но и поделиться великой радостью! Слушайте же: государь и великий князь Всея Руси, заступник и благодетель наш Алексей Михайлович, прислал посольство свое! Вот, в санях моих доверенная особа государя, дьяк московский! Слава царю русскому!
-Слава!!! – взревела толпа. Митрополит как-то странно поморщился… или это только показалось перепуганному дьяку. Ледяной пот потек по раскрасневшемуся от мороза лицу, вздыбившиеся волосы едва не подняли кунью шапку.
В наставлениях, данных ему перед отъездом, сказано было предельно ясно: лишний раз к особе своей внимания не привлекать, о делах говорить лишь с самим гетманом и его приближенными, подлому же люду вообще стараться не лезть на глаза. И вдруг… Бескудников чувствовал себя так, будто его голым из бани выгнали да выставили посреди людной площади в срамном виде.
«Ах, гетман… Ах, сучий сын! Это он так мне показал город!»
-Видишь, как любит наш народ государя русского, как почитает? – с простодушно-ликующей радостью обратился к нему Хмельницкий, снова садясь в сани. – Так и сообщи в Москве!
Заготовленные упреки и гневные слова застыли у дьяка на губах.

;)

По пути до Киева новик и гетманенок примирились. Заверив друг друга, что «бес попутал», и не хотели «ничего худого». Завязался разговор – сначала осторожный, потом все более оживленный. Степка, опасаясь насторожить собеседника, пока ограничивался расспросами про семью, про то, каково пришлось Тимошу в заложниках. Гетманенок скорбно вздыхал, вспоминая умершую мать: «Хворала тяжко, бедная, мучилась, пока Господь к себе не призвал». Потом помрачнел, начал было говорить: «А как не стало матери, батько…» Закашлялся, неумело сделав вид, будто хлебнул холодного воздуху, и поспешно перевел разговор на младшего брата: «И Юрко, видать, пошел в нее, часто хворает, здоровьем слаб…» Степка сочувственно кивал, подметив: «Чего-то не договорил, смутился. Видать, не пришлась ему по душе вторая отцова жена! То есть, полюбовница…» (Ясное дело, перед отправкой посольства к самозваному гетману, постарались узнать о нем все, что только можно, дабы выяснить, по какой же причине решился он на бунт). На ум новику пришло даже: «А не влюбился ли он в нее, грешным делом? Отец-то его уже стар, а баба-то молодая! Небось, кровь с молоком…» Покраснел, прогнал вольные мысли… точнее, решил, что обдумает это немного погодя. Сам в свою очередь поведал, что тоже рано лишился матери, а отец, и без того обиженный на судьбу (за верную службу да за полученные раны никакой награды не вышло), с горя запил, махнул рукой на хозяйство, вконец запустил свои дела. Управитель принялся воровать по-черному, позабыв всякий страх и стыд, мужики обленились… Да еще богатый сосед за что-то осерчал и затеял тяжбу, желая отобрать отцово поместье. Кое-как удалось отбиться, дав взятку судье, но на это ушли все деньги. Известно же: не подмажешь – не поедешь.
-Эх, кабы дело было лишь в деньгах! – тяжело вздохнул Тимош. – Батько последнее бы отдал, чтобы вернуть родительский хутор да обидчика покарать. Но не вышло.
Потом заговорили о Бахчисарае. Степка поведал, что узнал про напасти Тимоша от полковника Бурляя, который охранял посольство. Сказал сочувственно:
-Видать, несладко тебе там пришлось! А уж отцу-то каково было оставлять сына во власти нехристей! Боязно и помыслить.
Гетманенок пожал плечами:
-Так надо было. Без заложника хан не прислал бы перекопского мурзу на помощь. Впрочем, врать не стану, обращались со мной хорошо, хоть и нехристи. Покои отвели просторные, еды давали – хоть отбавляй, и молиться по-нашему не запрещали. Нельзя было лишь выходить за ворота.
-Но все же боялся?
-Бывало и так. Понимал же, что хану стоит только глазом моргнуть… Батько-то со своими казаками далеко, а ханские палачи в двух шагах. Препоручил себя Богу и молился, что еще оставалось?
-Да уж… - вздохнул Степка.
Так незаметно и подъехали к Киеву. Картина, открывшаяся с кручи, заставила новика восторженно ахнуть:
-Лепота-то какая! Почти как в Москве!
-А что, Москва лучше? – сразу нахмурился гетманенок.
-Ясное дело! Один Кремль чего стоит, с колокольнею Ивана Великого да со звонницей Филаретовой,* со святыми соборами – Успенским да Архангельским…
-А ты Печерскую лавру видел? – с вызовом спросил Тимош. – Вот уж поистине – благолепие великое!
-А собор Покрова? – вскинулся новик. – Чудо из чудес! Иноземные мужи, как в Москву попадают, дивятся на него, рты раскрыв от изумления.
-А собор пресвятой Софии?! – не уступал Тимош.
-А Китай-город?!
-А златоверхий монастырь, что в честь архангела Михаила наречен?!
-Подумаешь, златоверхий! У нас в Москве куда ни глянь – златые купола! Оттого она златоглавою и зовется…
Гетманенок сердито засопел:
-Ты, может, и не знаешь того, что Москву киевский князь построил! Киев давно был стольным градом, покуда в ваших лесах волки да медведи бродили.
-Знаю, - с ехидным смирением отозвался Степка. – И еще знаю, что князь Олег из Новгорода Великого Киев ваш захватил. Вот оттого он стольным градом и стал, а то был бы деревня деревней…
Тимош вспыхнул, хотел что-то сказать, но пересилил себя и отвернулся. Степка запоздало спохватился, покраснел и чуть не огрел себя кулаком по лбу:
«Второй раз в одну и ту же яму ухнул! Господи, да что же я за невезучий такой?!»

:-*

Глава 16.
Из восьми слуг, помчавшихся по панскому приказу в погоню за Еленой, уцелело пятеро. Двоих, включая управителя, который стрелял в шляхтича, но промахнулся (руки тряслись от волнения) зарубил Брюховецкий, а еще одного прикончили казаки Вовчура, подоспевшие к месту схватки. Положили бы и остальных, но полковник, сочтя, что выполнил главную задачу – разыскать и спасти женщину, дорогую сердцу гетмана, приказал трогаться в обратный путь. Так что беглецам, можно сказать, повезло родиться снова.
Гнали они лошадей немилосердно, и остановились, только когда опушка леса осталась далеко позади, а перед ними замаячил тот самый постоялый двор, где нынче утром были пани Чаплинская со спутником. Убедившись, что погони нет и опасаться нечего, тут же устроили совет: что делать дальше.
Возвращаться в панский маеток не хотелось никому. Еще неизвестно, поверит ли подстароста Чигиринский их рассказу: мол, уже нагнали беглянку, да тут как на грех, откуда ни возьмись, отряд казаков нагрянул! А если даже и поверит, разве убережет их это от панского гнева? Да ни в коем разе! У панов всегда кто-то другой виноват. «На пали посажу!» - угроза была памятна и приводила в трепет. Подвернутся под горячую руку – и вправду посадить прикажет!
Попроситься на службу к какому-то другому пану? А если таким же злым окажется? Или, упаси Матка Бозка, еще хуже… Много ли толку, избавившись от одного ярма, подставлять шею под новое!
Мелькнула даже шальная мысль: а не стать ли разбойниками. Времена сейчас подходящие, беззаконные, строгой власти нет, можно разжиться добычей… Но прогнали ее. Во-первых, грех великий, а во-вторых, когда-то же власть вернется, начнет наводить порядок! Поймают – перевешают. Или на те же пали посадят.
В итоге порешили, что нужно добраться до мятежного гетмана, слава о котором гремела по всей Речи Посполитой. Но о том, что были на службе у его злейшего врага и оскорбителя Чаплинского, даже не заикаться – упаси Создатель! Просто притвориться, будто бежали от жестокого пана, вконец замучившего злобой и придирками, и готовы верно служить славному гетману, заступнику угнетенного люда. Любую работу выполнят с радостью. Какое-то дело же найдется? Служить будут не за страх – за совесть!
------

По дороге к Лавре, куда повез гетман московского посла, злость дьяка немного поутихла. Умом он понимал, что гневаться, высказывать упреки и бесполезно, и даже небезопасно. Упаси Господь, рассердится Хмельницкий, да и пошлет царю письмо: не обрадовался, мол, твой посланец, что православный народ тебя восхвалял, в огорчение из-за этого пришел. Может, он тебя вовсе не любит, или пуще того, твой тайный враг?! И чем дело кончится? Хорошо, если государь после возвращения призовет и потребует объяснений, тогда оправдаться можно. А ну, как разгневается и сразу велит - в застенок! На дыбе-то в чем угодно признаешься: и что особу царскую «поносными словами» крыл, и что порчу на него навести пытался. А коли заупрямишься, будешь твердить, что невиновен, в дело пойдет кнут... Дьяк содрогнулся всем телом, представив себя под пыткой.
Поэтому постарался сделать вид, будто ликование киевлян ему приятно.
-Любят в Киеве государя нашего, вижу. Достойно сие, весьма достойно и радостно! Непременно ему отпишу, что народ восхвалял в полный голос.
-Так и сделай, дьяче! – кивнул Хмельницкий с лукавой улыбкой. – Пусть знает царь, какие чувства питает к нему народ наш.
Бескудников кипел от возмущения, но приходилось смирять себя. Что поделаешь, посол – персона особая, каждое свое слово должен взвешивать, нраву воли не давать. Ах, гетман! Ну, хитрый лис! Ежели здесь все такие, ухо востро держать нужно.
У самых ворот Лавры возникла заминка. Какой-то казак верхом на заиндевелой гнедой лошади, шатавшейся от усталости, растолкал толпу, попытался пробиться к гетманским саням, размахивая сложенным листом бумаги и что-то выкрикивая. Стража торопливо загородила дорогу, схватившись за сабли.
-Что такое?! – гневно нахмурился Богдан, буравя виновника тяжелым взглядом. – Как смеешь порядок нарушать? Не в шинке!
Он уже хотел распорядиться, чтобы казака увели и посадили под замок до разбирательства, но тот успел выкрикнуть:
-Пане гетмане! Лист до твоей особы, от полковника Лысенка!
Богдан, не сдержавшись, ахнул, чуть не схватился за сердце. От Вовчура, посланного им на поиски Елены!
-Пропустите его, - велел он страже чужим, незнакомым голосом. Ноги предательски ослабли. Если бы не сидел, мог упасть. Затем, спохватившись, обернулся к Бескудникову: - Прости, дьяче, дело срочное и наиважнейшее. Давно известия жду…
Казак, с немалым трудом спешившись (видать, тоже крепко устал по пути), приблизился вплотную, поклонился и протянул бумагу.
-Прости, милостивый гетмане, что потревожил. Полковник велел спешить, что есть мочи, передать тебе этот лист без задержки, где бы ты ни был! В Белую Церковь я ехал, да по дороге мне сказали, что ты в Киев направился! Еле догнал…
Дрожащей рукой Богдан принял бумагу. Больше всего на свете хотелось немедленно развернуть, жадно вчитаться… Но – рядом посол царя русского, немыслимо проявить такое неуважение к его особе.
-Потом прочту, - кивнул Богдан, пряча письмо за пазуху со спокойно-равнодушным видом. Один только он и знал, чего стоило ему это спокойствие. После чего, жестом велев казаку нагнуться, приблизив лицо вплотную, шепнул: - Нашли?! Вызволили?!
-Да, пане гетмане! – также прошептал казак. – Слава Богу!
Будто тяжелый куль упал с плеч… Хмельницкий торопливо достал из кармана мешочек с червонцами, протянул гонцу:
-Держи! За верную службу и добрые вести.
Голос все-таки предательски дрогнул.

Не век же дуться друг на друга. Степка и Тимош снова помирились, еще до того, как оказались на киевских улицах.
Новик крутил головой по сторонам, восторженно приговаривая: «Ох, и до чего же благолепен град сей!» Гетманенок время от времени вставлял пояснения, мимо чего они проезжают, когда был возведен тот или иной дом, уточнив:
-Я сам-то знаю немного, один лишь раз в Киеве был, с батьком. Но кое-что запомнил!
Степка мысленно поклялся взвешивать каждое слово, чтобы снова не рассердить Тимоша. В конце концов, ради службы государевой можно и стерпеть! Даже если вновь заявит, что Киев много старше Москвы, к примеру. Ну, старше, и что с того? Москва-то теперь столица могучей державы, а Киев – всего лишь воеводский город Речи Посполитой, да еще неясно, какая власть в нем будет и долго ли продержится…
При виде Золотых Ворот, не сдержавшись, ахнул. Ну, до чего же были красивы!
-Сам великий князь Ярослав, Мудрым прозванный, их возвел! – с гордостью произнес Тимош. – Сколько вытерпели, сколько врагов их ломали, а стоят по-прежнему. – У вас в Москве такие есть? – в голосе послышался вызов.
«Как грязи!» - хотелось отозваться новику. Но сдержался и сказал уклончиво:
-Таких – нет.
Гетманенок удовлетворенно хмыкнул, улыбнувшись.
«Как ребенок малый, ей-Богу! - снисходительно подумал более старший Степка. – Ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

Король Ян-Казимир и великий канцлер коронный Ежи Оссолинский, посовещавшись, решили, что это тот самый случай, когда «два ума – хорошо, а три – лучше». Опять же, известно, что Создатель троицу любит… В королевский кабинет был вызван великий маршалок коронный Адам Казановский.
Было ему на ту пору сорок девять лет, но выглядел пан Адам гораздо старше. Седина обильно серебрилась на висках и в густой черной бороде, темно-карие глаза глядели устало, и читалась в них какая-то безнадежная, мудрая скорбь. Как у старца, отчетливо сознающего, что судьба начала отсчитывать последние дни жизни. Известный своей храбростью, безупречной честностью, острым умом и язвительным (при необходимости) языком, маршалок пользовался искренним уважением друзей и столь же искренней ненавистью недругов. К числу последних, относился и князь Вишневецкий.
Все знали, сколь тесная дружба связывала Казановского с покойным королем Владиславом, еще с тех времен, когда Владислав был только королевичем. Злые языки болтали даже втихомолку, что отношения этих двух мужчин надо было назвать иначе, … но мало ли что говорят злые языки. Как известно, «на каждый роток не накинешь платок». Во всяком случае, именно король, почти сразу же после вступления на престол, подобрал своему другу невесту – совсем еще юную Эльжбету, которой только-только исполнилось четырнадцать лет. Девушка была из очень хорошей семьи, а приданое за ней давали отменное. Целых пятьдесят тысяч злотых! (Король Владислав щедрой рукой добавил еще двадцать тысяч, в качестве свадебного подарка). И это не считая маетков, домов в разных городах, золотых и серебряных сервизов и прочего добра! Как злобно шипели завистники, с таким приданым даже жаба считалась бы достойной невестой. А Эльжбета, хоть была еще нескладной и угловатой, обещала стать настоящей красавицей. Так и случилось считанные годы спустя.
Двадцатилетняя разница в возрасте ничуть не помешала супругам стать любящей парой. Одно только омрачало их брак: отсутствие наследников. Пан Адам и жена его молились без устали, щедро жертвовали на храмы и приюты, совершили даже паломничество к иконе Матки Бозки Честноховской, но все было тщетно. Эльжбета никак не беременела. Лучшие лекари, включая личного врача короля, разводили руками, твердя, что пан маршалок и супруга его совершенно здоровы и ничто, с точки зрения медицины, не препятствует им зачать ребенка. Видимо, Езус за что-то прогневался… Надо продолжать молиться и не терять надежды.
На том самом заседании Сейма, где Владиславу бросали в лицо тяжкие обвинения, оскорбляли и насмехались, без малейшего уважения к его титулу, пан Адам не присутствовал: как раз накануне сильно простудился и слег с высокой температурой. Болезнь выдалась настолько серьезной, что пан маршалок метался в жару, лекари несколько раз отворяли ему кровь. А когда немного оклемался и узнал, какому унижению подвергся король, был так потрясен и разгневан, что дело лишь чудом не дошло до нервной горячки. Вот тогда-то и засеребрились его волосы…
-Негодяи! Слепцы! Погубители отчизны! – бессильно всхлипывал маршалок, словно малое дитя, а не зрелый муж, храбрость которого была известна всей Речи Посполитой еще с битвы при Хотине. – Меня там не было, уж я бы им рты заткнул! Матка Бозка, ну почему, почему я захворал так некстати?!
Эльжбета, сходившая с ума от беспокойства за мужа, умоляла не нервничать так, не убиваться. Но ее слова пропадали впустую. Пан Адам был безутешен. Не помог и визит канцлера Оссолинского, заверявшего, что даже присутствие маршалка ничего бы не изменило. Дескать, недругов было слишком много, и они будто с цепи сорвались. Казановский был твердо уверен, что сумел бы найти какие-то слова, аргументы, ответить на злобные наветы королевских обвинителей.
-Кто был самым ярым? Кто оскорблял короля пуще других? – яростно хрипел он, требуя ответа.
И долго потом повторял, стискивая кулаки: «Вишневецкий, Потоцкий, Радзивилл…»

Глава 17.
Пир, устроенный в честь русского посольства, и впрямь был пышен и обилен. Стольники утомились таскать подносы и блюда, а виночерпии – без конца наполнять кубки.
Гетман, получив от Бурляя известие о скором прибытии посольства, специально заранее съездил в Киев, договорился с митрополитом, что будет принимать важного гостя в Лавре (не уточнил лишь, какого именно). Поскольку был разгар Рождественского поста, специально подгадал так, чтобы трапеза выпала на воскресенье, дабы можно было вкушать горячую пищу и пить вино. Пообещал щедрое вознаграждение кухарям* Лавры и столь же щедрое пожертвование всей святой обители. Коссов, здраво рассудив, что богатые дары лишними отнюдь не будут, был готов даже на то, чтобы разрешить самому гетману, его свите и гостям оскоромиться:
-Коли речь идет о важном деле, то дозволю нарушить пост, возьму на себя сей грех! Опять-таки, раз гости прибудут издалека, стало быть, их можно приравнять к странникам. А ведь странники, равно как и воины, хворые люди, малые чада и жинки в тягости, могут освобождаться от поста. Заодно и всех прочих освобожу. Негоже, коль одни будут вкушать постное, а другие – скоромное, да за общим столом!
Хмельницкий, поблагодарив, все же отказался. Кто его знает, как отнесется дьяк, не нажалуется ли в Москву, что гетман пытался толкнуть на смертный грех чревоугодия… Попросил лишь указать кухарям, дабы не пожалели сил и усердия, не ударили в грязь лицом.
-Кормят в Лавре отменно! – успокоил его Коссов. – Но на всякий случай распоряжусь, не волнуйся.
И впрямь, краснеть перед гостями московскими не пришлось. Переменам блюд счету не было. Уха рыбья да грибная**, пироги из постного теста рыбные, грибные, яблочные, ягодные, с маком, грибы соленые с луком да льняным маслом – такие вкусные, что во рту сами таяли. Попутно - разные каши, пареные овощи и квашеная капуста, рыба соленая, копченая, вареная и тушеная. Затем - кисели овсяные, клюквенные, брусничные, яблоки, моченые в меду… Самые лучшие вина рекою текли, а вместе с ними – и добрая хмельная горилка. Хоть и требовали правила поста, чтобы потребление крепких напитков было умеренным, но на этот грех решили закрыть глаза. Тем более, гетман громогласно объявил, что трапеза сия благословлена самим митрополитом киевским. Чего же еще надобно?
Жгучее нетерпение терзало Богдана. Так хотелось извлечь письмо, прочитать! Умом гетман понимал, что раз коханая спасена, то и беспокоиться незачем. Вовчур – вояка отменный, человек умный и осторожный, опасностей избежит, доставит в целости и сохранности. Но разве любящему сердцу прикажешь? Поднимал кубок, провозглашал тосты за царя русского, за послов его, за дьяка Бескудникова, за родную отчизну, за победу над врагами святой православной веры, а сложенный лист бумаги на груди будто огнем жег.
Гетман время от времени смотрел в ту сторону, где разместились Тимош и новик московский. Вроде все в порядке: беседуют степенно. Слегка улыбался сыну, чуть заметно кивал. Мол, все хорошо, действуй, как было решено.

-Это государственная измена! – решительно заявил маршалок, выслушав содержание письма из Москвы. – Князь и раньше мнил себя самой важной персоной Речи Посполитой, ни с кем не считался, и ему все сходило с рук. Но такая выходка, клянусь ранами Езуса, переходит все границы! Дать приют беглецам из соседней державы – еще куда ни шло, то его право. Но повести такую рискованную игру, пригреть мятежника, устроившего бунт в русской столице, а главное – пытаться посадить самозванку на московский престол… Он что, рехнулся?! Мало нам Адама и Константина Вишневецких, теперь их потомок решил заняться тем же самым!
-Не исключено, что действительно рехнулся, - с тяжелым вздохом отозвался Оссолинский. – Но в любом случае, такое поведение смертельно опасно для нашей отчизны, и без того переживающей тяжелые времена. Князя нужно остановить. Любой ценой! Независимо от того, в здравом ли он рассудке, или сошел с ума. Слишком многое стоит на кону.
-Совершенно верно! – кивнул Ян-Казимир. – Даже если он и впрямь повредился умом, это смертельно опасный сумасшедший. Только войны с Московией нам сейчас не хватало!
-Вопрос лишь в том, какие меры нам следует предпринять, - задумчиво произнес маршалок, постукивая пальцами по столу. – Вызвать в Варшаву и просто убить? Немыслимо, тут же вспыхнет междоусобица, прольется море крови. Даже враги князя выступят против королевской власти, обвинив в грубейшем нарушении всех законов и устоев… Заключить под стражу? Результат будет тем же самым. Отдать под коронный трибунал? Но потребуются неопровержимые доказательства измены князя, а их у нас, если я правильно понимаю, пока нет!
-Увы, только письмо царя Алексея! – подтвердил король. – Доказательством оно считаться не может. Во всяком случае, в государстве, где такие законы! – лицо Яна-Казимира нервно дернулось.
-Может, выкрасть московитов и заточить в укромном месте? – предположил канцлер. – А еще лучше, убить! Уж из-за них-то Сейм не станет возмущаться. А без самозванки и этого «первого советника» планы князя сразу рухнут.
-Но как это сделать? – нахмурился Казановский. – Можно не сомневаться: князь бережет их, как зеницу ока!
-Все-таки любая охрана, даже самая строгая и надежная, может расслабиться, утратить бдительность… Почему бы не попробовать? – настаивал Оссолинский. – Как думает твоя королевская милость? – канцлер почтительно склонил голову, обращаясь к Яну-Казимиру.
Правнук Густава Вазы со вздохом пожал плечами:
-Конечно, это грех! Но, как говорят святые отцы ордена, к которому я принадлежу, «цель оправдывает средства».

«Ясновельможный гетмане! Поручение твое, слава Богу, исполнил, хоть и не до конца. Пани Елену нашли на лесной дороге, где на нее и на спутника ее, шляхтича, что бежать помог, напали люди Чаплинского. Вовремя подоспели, так что пани всего лишь испугалась сильно и чувств лишилась, но на краткое время. Дануська ныне с ней рядом, не отходит ни на шаг, служит и хлопочет.
Пан этот, коего зовут Иваном Брюховецким, как оказалось, едва не зарубил Чаплинского на поединке. Ранил в голову. Вскоре пани Елена бежала из маетка, покуда обидчик твой и ее лежал в беспамятстве. По пути встретила Брюховецкого и упросила к тебе сопроводить, чтобы была охрана…»
Хмельницкий оторвался от чтения, напряг память. Иван Брюховецкий? Знакомое имя, вот только где и когда… Ах, конечно же! Так звали шляхтича, которого под Львовом Тугай-бей в полон взял и ему, побратиму своему, подарил. Гордый был, горячий и бесстрашный. Как разговаривал с генеральным писарем! Словно помоями облил. Выговский долго потом кипел от возмущения… Да и с ним, гетманом, говорил без тени страха. А на прощание заявил: «Мне бы хотелось отплатить добром за добро». Неужели он?! Или просто совпадение?
«Я думал, не направиться ли к маетку Чаплинского и не спалить ли его вместе с тем сучьим сыном, но потом решил, что слишком опасно. Ведь главное дело сделано: пани найдена и спасена! Везем ее к тебе так скоро, как только можно, но с великим бережением. Ей и так много довелось перенести. А этот пан Брюховецкий тоже с нами едет, хочет поступить к тебе на службу. Верный слуга гетманской милости твоей полковник Лысенко».
А внизу листа знакомым до боли почерком виднелась приписка:
«Богдане, коханый мой, бесценный! Хвала Езусу и матке Бозке, скоро увижу тебя. Спасибо тебе великое, что откликнулся на мольбы мои, прислал храбрых людей своих на выручку. Спасибо Дануське, что добралась до тебя, не убоявшись ни дальнего пути, ни великих опасностей. Считаю часы, минуты, с нетерпением жду, когда обниму тебя, ненаглядный мой, единственный мой! Твоя Елена».
В двух местах чернила расплылись, будто на бумагу что-то капнуло.
-Неужели снова плакала? – растроганно прошептал Богдан, поднося к губам письмо. – Ах, горлица моя сизокрылая! Зиронька* коханая! Потерпи, недолго осталось. Никогда, никогда больше не дам тебя в обиду, никому!
В дверь тихо постучали. Раздался голос Тимоша:
-Батьку! Можно к тебе?

-Входи! – отозвался гетман, торопливо пряча лист за пазуху.
Тимош переступил порог, опасливо пригнувшись: хотя гостевые покои в Лавре были просторные, дверные проемы сделали невысокими, приходилось нагибаться. Видимо, для того, чтобы каждому человеку, кем бы он ни был, внушить смиренные мысли, избавить от гордыни.
Дежурный казак плотно притворил за ним дверь. Гетманенок, дождавшись приглашающего жеста отца, сел напротив, вперил тревожный взгляд:
-Батьку, что за лист тебе передали? Ты так разволновался! Неужто худая весть?
Богдан напрягся, помедлил с ответом, лихорадочно думая: сказать правду, или что-то придумать. Ослепленный счастьем, он как-то позабыл, что Тимош раньше не признавал мачеху. И вот теперь проблема вновь встала в полный рост, и как ее решать?
-Напротив, радостная! – слова прозвучали неестественно, натянуто.
Сын долго, внимательно смотрел на него, будто пытался проникнуть в самые потаенные мысли отца. Богдан чувствовал, как целый вихрь противоречивых мыслей мечется в голове. Смущение боролось с гневом, стыд – с желанием твердо заявить о своих родительских правах. В конце концов, где это видано, чтобы перед детьми оправдываться!
-Елена? – спросил, наконец, гетманенок, насупившись. – Голос прозвучал так, будто был это не вопрос, а утверждение.
-Да, сынку! – Богдан вздохнул, собираясь с мыслями. – Лысенко нашел ее и везет сюда.
Лицо Тимоша словно окаменело. И гетман внезапно разозлился.
-Сынку, я любил Анну! Всем сердцем любил! Ничего для нее не жалел, был хорошим мужем. Разве же виноват я, что она захворала и умерла! А я не из железа сделан и не монах, я – живой человек, еще не старый… Может, иной вдовец и хранил бы всю оставшуюся жизнь верность покойнице, и на других жинок не поднимал бы взора. А я не сумел так. Осуждаешь меня? – в голосе Хмельницкого, помимо гнева, прорезалась горькая обида.
-Нет, батьку! – замотал головой гетманенок.
-Тогда отчего ты так не любишь Елену?
-Потому, батьку, что скверная она жинка. Лицом – чистый ангел, а нутро у нее черное, поганое.
-Да откуда ты это знаешь?! – не сдержавшись, вскипел Богдан. – Что тебе вообще ведомо про жинок?! Ты же молодой совсем, молоко едва на губах обсохло!
-Но глаза-то у меня зоркие! Я вижу то, чего ты не видишь, любовью ослепленный!
-Хватит! – сурово отрезал гетман. – Еще не хватало, чтобы дети батьков учили. Не нравится – не смотри, не говори с нею, обходи ее стороной. А я уж как-нибудь сам решу, что мне делать.

В покоях наступила нехорошая, гнетущая тишина. Отец и сын хмуро, с жалостью и гневом смотрели друг на друга, и никто не решался первым заговорить.
-А про московского новика что скажешь? – наконец, вымолвил Богдан. – Что-то удалось узнать?
-Кое-что узнал. У него тоже мать умерла! – раздувая ноздри, с вызовом отозвался Тимош.
Гетман перевел дыхание, стараясь обуздать, загасить вспышку ярости. Больше всего хотелось ему в эту минуту ухватить первенца своего за грудки и сильно встряхнуть с криком: «В кого ты таким бессердечным уродился?!» Кулаки судорожно сжимались, прихлынувшая кровь молоточками стучала в висках.
-Ступай, - бессильно махнул рукой Богдан, придя в себя. – Вижу, сейчас толку от разговора не будет.
С болью смотрел вслед Тимошу, который поспешно направился к двери. Как хотелось воскликнуть: «Ты же моя плоть и кровь! Почему же не веришь мне? Елена - достойная жинка, она любит меня, любит всем сердцем!» Но промолчал…

------
Примерно в это же время дьяк Бескудников, разомлевший от роскошного ужина, хоть и постного, устроил допрос Степке Олсуфьеву.
-Так о чем ты с гетманенком говорил? Я видел, болтали вы изрядно… Ик! – фраза завершилась громкой икотой. Дьяк досадливо поморщился. Не стоило все же столько есть, ведь чревоугодие – смертный грех… А, ладно! Митрополит киевский благословил, стало быть, грех на нем. – Давай, выкладывай, да поточнее, слова не пропуская!
Ох, как же хотелось Степке отрезать, презрительно вскинув голову: «То не твоего ума дело, дьяче! Надо мной свое начальство есть, да куда повыше, чем ты!» Но пересилил себя, стал говорить, тщательно взвешивая каждое слово.
-В заложниках у басурман был? – переспрашивал дьяк. – Ну, это нам ведомо… Матери рано лишился? Вторую отцову жену не принял, не по душе пришлась? Ишь ты, молодой еще, а уж норов показывает, волчонок… Видать, мало пороли!
«Тебя – точно!» - сердито подумал новик, обидевшись за гетманенка.

Глава 18.

Тоскливый, пронзительный вой раздался неподалеку, заставив уже почти уснувшую Елену вздрогнуть, сесть на толстой подстилке из лапника, застеленной попонами. Вместе со своей пани тотчас пробудилась и верная Дануська, испуганно охнув и закрестившись… Пение вожака стаи подхватил еще один волк, за ним – третий, четвертый. Заунывные, протяжные звуки разрывали ночную тишину, наводили гнетущую тоску, будто жалуясь на все обиды и несовершенства, творящиеся в этом грешном мире. Захрапели, задергались привязанные кони, мотая головами… Казаки, с трудом удержавшись от брани (рядом жинка гетмана, как-никак!) кинулись успокаивать их.
-Не тревожьтесь, пани, сюда не сунутся, - спокойно произнес Брюховецкий, подавляя зевок. – Волки, они умные. Понимают, что нас слишком много, и при оружии. Да еще костры горят, а огонь для дикого зверя – злейший враг.
-А если погаснут? – дрожа, спросила Елена.
-Не погаснут, до рассвета будем поддерживать! На то ночные дозорцы есть! – с чуть заметным раздражением пробасил Вовчур. Судя по выражению лица полковника, он искренне удивлялся, что приходится растолковывать элементарные вещи. – Пусть пани спит спокойно. Надо отдохнуть, и как следует, путь еще дальний.
Елена послушно забралась под медвежью шкуру, закрыла глаза. Проклятые волки, такой сон прервали, на самом интересном месте! Когда они с Богданом, обвенчавшись, вышли из церкви к ликующему народу.
Повсюду – улыбающиеся, счастливые лица. Радостный гомон, смех… Люди, ликуя, приветствуют пана гетмана и пани гетманшу. Бьют пушки, звонят колокола.
И только один человек смотрит хмуро, исподлобья - Тимош. Точнее, пытается улыбаться, сделать вид, что тоже рад торжеству. Но глаза выдают с головой. В них – злость и ревность уже взрослого сына.
Ах, гадкий упрямец! Ведь точно так же глядел на нее в Суботове. Особенно после похорон Анны.
-Твоя мать, умирая, взяла с меня слово, что буду любить детей ее, как своих собственных, заботиться о них. Я поклялась! Пойми и поверь, дорогой, я всем сердцем люблю отца твоего. Он для меня – смысл жизни моей…
Говорила и понимала: слова ее пропадают впустую.
-Не верю! – зло отрезал тогда парубок. – Батько уже стар, а ты ему в дочки годишься. Не по любви ты к нему пришла, а по выгоде.
Хотелось вспылить, наговорить много сердитых и обидных слов. Но все-таки сдержалась. Может, потому, что в глубине души понимала: не так уж неправ Тимош.
------
«Господи, подскажи, вразуми: как убедить его? Какие слова найти? Ведь сын родной, продолжатель рода и дела моего! Добрый казак, ни храбростью, ни умом не обделен. Отчего же он не может родного отца понять?»
Богдан долго не мог заснуть, беспокойно ворочался. Уж, казалось, в таком святом месте, как Лавра, не может быть никаких тревог. Сами стены обители должны успокаивать, внушать одни лишь благочестивые мысли… Но перед глазами стояло упрямое и гневное лицо первенца, в ушах звучал его осуждающий голос. Не любит Тимош Елену, не доверяет ей, и хоть что делай! Или… Гетман содрогнулся, ужаленный страшной мыслью, никогда прежде не приходившей на ум. Или как раз любит, поэтому так и ведет себя?! Страшась и чувств своих, и отцовского гнева?
-О Боже, да что на ум-то приходит! – торопливо перекрестился Хмельницкий. – Не может того быть! Он же мал еще…
«Мал? – тотчас издевательски откликнулся внутренний голос. – Ты себя вспомни в его годы! Неужто к дивчинам да жинкам не тянуло? Кого обманываешь?»
Гетман схватился за голову.
-Господи, за что так караешь меня? – простонал он с мукой. – Будто мало забот да хлопот! Неужели еще придется с родным сыном враждовать?!
------
Глаза Тимоша сияли, голос дрожал:
-Люблю я тебя! Безумно! Сразу же полюбил, едва только увидел в Суботове. Словно обухом по голове… Все внутри перевернулось, свет Божий в глазах померк, одно только было ясно: ни на одну другую жинку даже не взгляну. Что же ты сделала со мной, ненаглядная, коханая… Проклинал тебя, пытался забыть, но лишь крепче прикипал!
Елена, с ужасом чувствуя, как предательски слабеют ноги, и разливается тепло по всему телу, пробовала вырваться, но с тем же успехом могла пытаться разомкнуть железный обруч. Объятия гетманенка становились лишь крепче, его жаркое дыхание сводило с ума. Женщина ощущала, как бешено колотится сердце молодого казака, сгорающего от необузданной страсти, и как эта страсть передается ей.
-Я жена отца твоего… Опомнись! – взмолилась она со слезами. – Приди в себя! Не губи свою душу!
-И слышать ничего не хочу. Ты должна быть моей! Гетманская булава прельстила? Власть, почет, золото да наряды? Но ты же молодая, тебе еще мужская ласка нужна. А надолго ли батька хватит? Он же стар, скоро помрет… - лихорадочно шептал гетманенок.
-Постыдись, что говоришь! Пусти! Закричу…
-Хотела бы, давно бы закричала, - усмехнулся Тимош и жадно прильнул к ее губам…
Елена попыталась оттолкнуть его, затем покорно замерла, а через несколько мгновений ответила на поцелуй со всей страстью молодой пылкой женщины. Ее руки обвили шею гетманенка, притянули к себе.
«Что я делаю, о Езус? Что делаю-ю-ю…» - успела она еще подумать, а потом последние благоразумные мысли покинули голову. Она даже не думала сопротивляться, когда Тимош легко, словно маленькую девочку, поднял ее на руки и понес к ложу. Затем позволила раздеть себя, сама помогая расстегивать крючки и распускать шнуровки, сгорая от нетерпения.
А потом… Треск выломанной двери, бешеный рык Богдана, его безумные глаза…
Елена проснулась с диким криком, переполошившим весь лагерь. Даже волки, продолжавшие выводить свои пронзительные, тоскливые рулады, с испугу замолчали.

Сны как сны (имхо) ;) Нормальные. Женские... :-* :)
-----

Дануська спросонок, не разобравшись, в чем дело, тоже подняла было крик: «Спасите!» Но быстро умолкла и кинулась успокаивать пани. Елену бил нервный озноб, стучали зубы, глаза вылезали из орбит. Женщина дрожала всем телом, всхлипывая и лихорадочно озираясь по сторонам.
Вовчур вскочил с лапника, схватился было за саблю, потом, узнав, в чем причина переполоха, досадливо сплюнул и снова улегся, натянул сброшенный кожух, пробурчав несколько фраз, в которых самым мягким словом было: «бабье!» То же самое сделал Брюховецкий, правда, употребив слово «жинки».
-Пани, пани, все в порядке! Ничего страшного не случилось… - твердила Дануська, поглаживая руку Елены. – Хвала Езусу, все благополучно, нет никакой опасности.
-Простите, панове! – всхлипнула будущая гетманша. – Мне приснился кошмар. Матка Бозка, какой кошмар! – Ее голос задрожал и прервался.
-Бог простит, - с заметным недовольством отозвался Вовчур, зевая. – Со всяким могло случиться. А теперь пусть пани постарается заснуть и обойтись без кошмаров!
Елена чуть не разрыдалась в полный голос от такого безразличия к ее страданиям. Ах, какой грубиян! А глупая Дануська еще хвалила его: заботливый, мол, внимательный…
Снова послышался волчий вой. Негромкий, почти робкий. Даже с какими-то обиженными нотками. Будто зверь возмущался: мало того, что всякие двуногие притащились в его лес, так еще и орут, пугают, не дают спокойно повыть на Луну.

Маршалок Адам Казановский вернулся домой после разговора с королем и канцлером уже в поздний час, чувствуя себя хуже некуда. Голова раскалывалась от боли, перед глазами словно мелькали мушки, в ушах нарастал звон. Из последних сил расстегнул застежку плаща, подбитого куньим мехом, сбросил на руки слуге, и тут же пошатнулся, лишь чудом удержавшись на ногах. В глазах потемнело.
Прислуга подхватила пана маршалка, не дав упасть, и подняла истошный крик. Эльжбета, торопливо выйдя из своих покоев и едва бросив взгляд на побагровевшее лицо мужа, приказала немедленно уложить его в постель и звать лекаря.
-Ох, Адам… - всхлипывала она, ломая руки. – Погубит тебя эта служба! Может, лучше уйти в отставку? Я не хочу становиться вдовой в двадцать восемь лет!
Казановский пытался ответить, но из-за лютой боли, ломившей в затылке и висках, только хрипел что-то невнятное. Полегчало ему лишь после того, как добрая порция темно-багровой крови стекла в таз. Пан маршалок даже попробовал улыбнуться, чтобы успокоить перепуганную жену.
-Все в порядке, дорогая… Мне уже гораздо лучше! И боль почти прошла, и говорить могу. Дай Езус здоровья пану лекарю!
-Желаю того же ясновельможному пану коронному маршалку, - отозвался медик, укоризненно качая головой. – И вновь со всей убедительностью прошу поберечь его здоровье, которое внушает мне серьезные опасения! Пану маршалку нельзя так нервничать и переутомляться. Дело лишь чудом не дошло до апоплексического удара. Если бы я хоть немного опоздал с кровопусканием…
-Храни нас Матка Бозка от такого великого несчастья! – воскликнула Эльжбета, осенив себя крестным знамением. – Адам, ты должен прислушаться к тому, что говорит пан, и хорошо отдохнуть. Неужели нельзя хоть на краткий срок покинуть Варшаву и пожить в любом нашем маетке? Там тихо и спокойно, тебя не будут нервировать государственные дела и бесконечные назойливые просители... Умоляю, сделай так!
Пан Адам с тяжелым вздохом медленно покачал головой. Не мог же он объяснить супруге, что именно сейчас, после принятого на совещании у короля плана действий, это исключено, абсолютно исключено!

Глава 19.

Въезд русского посольства в Белую Церковь получился столь же торжественным, как и в Киеве (разумеется, с учетом разницы размеров и населения этих городов). Точно так же звенели колокола, гремели пушки, звучал радостный многоголосый гомон, а на площади перед главным собором выстроилась большая депутация из священнослужителей и мирян, громко восхваляющая московского государя. Дьяк Бескудников давно смирился с судьбою, решив валить в случае чего всю вину на самозваного гетмана: тот, мол, все устроил, не предупредив, а возражать было поздно.
Вволю насладившись проявлениями людского восторга, Хмельницкий велел ехать в замок.
-Там, дьяче, устроим тебя, как самого пышного гостя! А когда хорошенько отдохнешь с дороги, о делах потолкуем, - сказал он, подпустив в голос должное количество почтительности.
Степка и гетманенок старались не глядеть друг на друга. По дороге из Киева они опять поссорились. На сей раз, серьезно.
Новик мысленно клял себя последними словами. Дернул же черт полезть с сочувствием, видя, как расстроен Тимош! Хотел как лучше, а получилось... Известно же: не стоит лезь в чужую душу без спроса. Но жалко стало гетманенка, да еще это поручение государево: «Стать другом!» А разве друг смолчит при виде горя? Потому и начал выпытывать у Тимоша: что стряслось, по какой причине хмурый вид…
А тот вспылил: не твое дело, не лезь, куда не просят! После чего разозлился и новик, причем нешуточно. Слыханное ли дело: на посланца самодержавного царя и великого князя Всея Руси какой-то сопливый щенок смеет голос повышать! И пошло-поехало… Даже кучер не вытерпел и одернул: не дай Боже, ясновельможный гетман с дьяком московским услышат их свару, что тогда будет?!
------

-Тадик, я тебя не узнаю! Неужели это так трудно? Ты не хочешь сделать приятное жене, которая носит твое дитя? – голос Агнешки дрожал от искренней обиды.
Полковник Пшекшивильский-Подопригорский был близок к тому, чтобы высказать горячие сочувствия тестю, столько лет прожившему с матерью любимой женушки. А заодно выразить опасения, не станет ли Агнешка с годами похожей характером на свою родительницу. Но удержал усилием воли слова, уже висевшие на языке.
-Милая, ну к чему снова заводить разговор об этом? Ты же знаешь, я и так на многое смотрю сквозь пальцы. Но, согласись, всему есть предел! - молодой поляк развел руками. – Понимаю, что тебе скучно, и пани Анне тоже. Однако чтобы почтенные замужние женщины играли в карты…
-И что же тут плохого? – уперла в округлившиеся бока руки брюнетка. В ее голосе отчетливо прорезались нотки матери, урожденной Занусской, когда та была не в духе.
-Такое занятие не для благородных женщин! – нахмурился Тадеуш. – Кажется, я в прошлый раз объяснил это предельно ясно. В конце концов, ты моя жена и обязана слушаться.
-Мужской шовинизм, как есть! – вспыхнула Агнешка.
-Прости, не понял? – насторожился полковник.
-Я сама, честно говоря, не вполне понимаю, что это значит. Но так иной раз говорит пани Анна, когда за что- то злится на мужа… Ну, Тади-и-ик! – умоляюще заныла Агнешка, с чисто женским искусством сменив тон и выбрав самую эффективную тактику. – Неужели ты не знаешь, что женщин в тягости нельзя волновать и расстраивать?! Ты хочешь, чтобы я обиделась, плакала, и ребеночку стало плохо?!
Тадеуш растерянно оглянулся по сторонам, будто прося совета или поддержки, хотя в комнате больше никого не было.
-Ну… Если ты дашь слово, что никто не узнает о том, что вы с пани Анной играете в карты…
-Никто! Маткой Бозкой клянусь, никто! – восторженно взвизгнула брюнетка и расцеловала мужа. – Мы умеем хранить тайны.
-А служанка? Ты же сама говорила, что в этот… как его…
-Преферанс!
-Да, преферанс… Что в него играют втроем или даже вчетвером!
-Она тем более не проболтается. Женщина степенная, умная. Ой, Тадик, спасибо тебе! Ты такой хороший! – Агнешка даже захлопала в ладоши от восторга. - Теперь я, наконец, научусь, как надо цеплять паровоз на мизере.
Полковник выпучил глаза.
-Э-э-э… Как понять твою фразу? Я таких чудных слов сроду не слыхивал!
-«Мизер» - это когда ты обязуешься не взять ни одной взятки, - охотно пояснила Агнешка.
-Так игроки в преферанс еще и берут взятки?! – ахнул Пшекшивильский-Подопригорский, схватившись за сердце. – Упаси Езус от такого срама! Позор на всю Речь Посполитую!
-Да нет же! Ты неправильно понял… Я тебе потом как-нибудь подробно объясню, – рассмеялась жена. – Уверяю, никакого позора в том нет. А что такое «паровоз» и куда его цепляют, сама до сих пор не знаю. Пани Анна говорила, но я не запомнила… Но, наверное, это что-то очень интересное!

К удивлению и радости новика, первым на примирение пошел Тимош. Постучав в дверь комнаты, которую отвели для Степки, он переступил порог с виновато-упрямым видом. И глядя в сторону, произнес – с натугой, будто каждое слово из него клещами выдирали:
-Ты уж не серчай, ладно? Сам понимаю, что виноват. Хочешь – обругай, только зла не держи. А то на душе так погано…
-Не держу! – великодушно махнул рукой новик. – Ты тоже не серчай, что без спросу в душу полез. Просто увидел, что ты чем-то обижен, вот и захотелось помочь.
-Эх… - тяжело вздохнул гетманенок. – Тут не обида, а скорее, горе. И никто не поможет. Коль уж так вышло, что у батька пелена на глазах.
Степка, хоть и с опаской (а ну, как снова поругаются?), все же решился спросить:
-Ты с отцом поссорился? Из-за той бабы?
-Из-за нее, проклятой! – сверкнул глазами Тимош. – Господи, зачем она только явилась к нам на хутор, попалась батьку на глаза! Из-за нее все беды и случились… - Гетманенок мотнул стриженой по-казацки головой, будто пытался отогнать подступающую ярость. В следующую секунду спохватился, не наговорил ли лишнего: - Только ты никому не сказывай! Батько узнает, пуще прежнего на меня осерчает.
-Не скажу! Вот крест святой! - пообещал Степка и в самом деле, перекрестился. – Да ты садись, чего стоишь в дверях-то… Как говорится, в ногах правды нет.
Гетманенок поначалу отнекивался (мол, заглянул ненадолго), затем все же присел на лавку. Было видно, что он сильно переживает и хочет выговориться.
-Я ничего выпытывать не стану, - на всякий случай, поспешил заверить новик. – Хочешь – расскажи, что тревожит, а не хочешь – твоя воля.
Тимош тяжело вздохнул.
-Не верит мне батько, - дрожащим от горечи голосом произнес он. – Думает, я ее не люблю из вредности или от обиды за покойную мать. Так нет же, истинный Христос, нет! Просто я вижу: скверная она, хитрая. Из тех, что мягко стелет, да жестко спать. А батько ослеплен, чуть ли не святой ее считает!
-Может, все же ошибаешься? – осторожно предположил Степка. – Не зря говорят: «чужая душа – потемки». А ну, как она на самом деле добрая и хорошая? Ведь не просто же так твой отец ее полюбил!
-Так молодая, красивая, как же не влюбиться в нее! Да еще при хворой жинке… Мать-то в последние годы и не вставала почти. Ты сам подумай – воскликнул вдруг Тимош, сверкнув глазами, - будь она хорошей, люби батька по-настоящему, разве бы я молвил хоть слово поперек? Да ни за что! Понимаю, что мать-то уже не вернешь, а батько – не святой… Он мне так и сказал вчера: иной муж, наверное, до конца жизни хранил бы верность покойнице, а я не из железа сделан и не монах. Я же все понимаю, не хлопчик глупый. Потому и молчал в Суботове, даже когда мать еще… - Тимош вдруг умолк на полуслове, неумело сделав вид, будто поперхнулся.
«Стало быть, твой отец взял ее в полюбовницы еще при живой жене, - сделал вывод Степка. – Грех, конечно, но это не моего ума дело».

-Ну, что тут сказать… - пожал он плечами. – Отец родной, не чужой человек. А Господь заповедал, чтобы дети отцов слушались да почитали. Может, он и впрямь ошибается, но ежели ты будешь против, только хуже сделаешь! И себе, и ему.
-Понимаю, - кивнул Тимош. – Все понимаю! И жалко батька, и такая злость порой берет! Ведь храбр, умен, прозорлив, многие тысячи за ним готовы идти куда угодно, хоть на лютую погибель. А эта змея будто околдовала его, разума да зрения лишила.... Как бы отвадить от нее, ума не приложу… – гетманенок вдруг умолк на полуслове, а в его глазах загорелся какой-то чудный, нехороший огонь. Он испытующе поглядел на Степку. – Слушай, ты бы хотел, чтобы мы сдружились?
Новик чуть не подскочил, словно уколотый шилом пониже спины. Но все же взял себя в руки.
-Хотел бы, конечно! – произнес, стараясь не показать восторга.
«Слава Богу! Похоже, поручение государево удастся выполнить. Да еще так быстро и легко! Ай да Степка Олсуфьев, ай да щучий сын!»
-Тогда, как друга прошу: следи за нею в оба! Как приедет сюда, глаз не спускай! Меня-то она опасается, знает, что разгадал ее натуру, а ты – человек новый, тебя бояться не станет. Опять же, из чужих краев. Жинки – они же любопытные, им всюду нос сунуть нужно, все разузнать. Вот и говори с ней, про город свой стольный рассказывай, про тамошние порядки… А сам прислушивайся, запоминай, что скажет, да как бы между делом, невзначай, выпытывай: по доброй ли воле она с нашего хутора сбежала, или ее и вправду силой увезли, любит ли батька по-настоящему, иль только притворство… Сможешь? – гетманенок с надеждой уставился на Степку.
-Я вообще-то с бабами дела особо не имел… - промямлил растерявшийся Степка. – Но раз тебе нужно, постараюсь!
«В конце концов, мне велели искать подходы к людям, близким к самозваному гетману… А полюбовница – уж куда ближе!»
-Спасибо тебе! Не забуду! – расплылся в доброй улыбке Тимош. – Так мы друзья отныне?
-Друзья! – охотно отозвался новик.
«Батько будет доволен. Задружились с лазутчиком московским! А заодно и мое дело сделаем…» - подумал гетманенок.
------

Много испытаний вынес за свою не такую уж и долгую жизнь полковник Лысенко. И рубился с врагами столько раз, что можно сбиться со счета, и ранен был неоднократно, и богатую добычу брал, и даже стоял связанным перед катом с секирою, ожидая неминуемой смерти. Но никогда еще не было ему так тяжело! Втайне проклинал он и злую судьбу, что вздумала столь жестоко над ним посмеяться, и гетмана, который не нашел другого человека для деликатного поручения, и бисову жинку эту, которая, как назло, оказалась ангельски красивой, встревожив его загрубелую душу и ожесточившееся сердце, и себя самого. Матерый казак, ужас для врагов, а раскис, словно глупый мальчишка! Жинка покоя лишила! Тьфу, позорище-то какое…
Странное дело: Дануська, хоть тоже красива была, молода, и женской статью удалась отменно, не пробудила в нем за долгую дорогу никакого желания. Вовчур и сам не позволил себе ни малейших вольностей, и казакам строго-настрого запретил, под страхом суровой кары. Конечно, те все же украдкой скользили по Дануське похотливыми глазами, будто раздевая и лапая, но полковник понимал: вот с этим бороться бессмысленно, ведь из плоти и крови сделаны, не железные. Смотреть – черт с ними, пусть смотрят, даже грешат мысленно. Но только когда жинка одетая! Застав одного казака за подглядыванием, Вовчур от всей щедрой полковничьей души вытянул его канчуком поперек спины, посулив в следующий раз выпороть так, что три дня ни лечь, ни сесть не сможет.
-Она вместе с нами приказ пана гетмана исполняет! Значит, относись к ней, как к сестре. Ясно?
Когда судьбе было угодно устроить их встречу на глухой лесной дороге, когда Дануська пронзительно закричала: «Пани Елена!», полковник испытал лишь безмерное удивление, быстро сменившееся радостью, что гетманскую просьбу удалось выполнить, да еще столь легко. Присматриваться к жинке поначалу было недосуг: люди, напавшие на нее, в первые мгновения не разобрались, что казаков гораздо больше, попытались дать отпор, и пришлось вразумить их саблями. А он сам сошелся в поединке со странным человеком в шляхетской одеже, вроде бы защищавшим гетманскую полюбовницу! Хорошо, что лишнего греха на душу не взял, удалось оглушить.
А потом… Посмотрел на лицо жинки, лежавшей на снегу в беспамятстве, возле которой металась и причитала Дануся, и словно теплая волна прошла по сердцу, смывая корку, наросшую за долгие годы. Боже, какая красавица! Ах, ясновельможный гетмане, ну и любимец фортуны! Что на поле боя, что на перине мягкой… А уж когда пани Елена, очнувшись, улыбнулась ему, полковник со страхом почуял, как начало гореть от смущения лицо. Потому и настоял на немедленном возвращении, даже без мести гетманскому обидчику, собачьему сыну Чаплинскому. Как-нибудь после, от кары не уйдет.

Обратный путь выдался сущей мукой. Вовчур старался как можно реже смотреть на красавицу, лишившую его покоя, а на привалах и ночлегах устраиваться подальше от нее. Без устали повторял себе: «Это – жинка батька Хмеля, вождя и благодетеля нашего!» Но все было тщетно. Ангельское овальное личико с пронзительными темно-серыми глазами неотступно стояло перед его мысленным взором, пробуждая желания, от которых скрипел зубами храбрый полковник и сжимал кулаки. А уж во сне… Что только ни делала с ним окаянная жинка! Рассказать кому – не поверят… Да и мыслимо ли рассказывать о таком? Даже попу на исповеди не посмеешь признаться, язык от стыда отсохнет!
Помрачнел Вовчур. И без того лицо его было суровым, будто из камня вытесанным, а теперь и вовсе могло в страх вогнать. Казаки, чуя, что полковник не в духе, старались вести себя тихо и не лезть на глаза. Один лишь Брюховецкий не обращал на это никакого внимания. Потому, что сам был одержим точно такими же заботами. И все тот же грешный сон, приснившийся ему в придорожной корчме, упорно повторялся каждую ночь. А главное, сводила с ума не менее грешная мысль: может, нужно было махнуть рукой на приличия, галантность, и даже на чувство благодарности к Хмельницкому, и воспользоваться любезным приглашением пани, разделив с нею постель, когда они останавливались на ночлег в маетках да корчмах? Прилег бы на самый краешек, подальше от искусительницы… а там уж наверняка случилось бы то, что завещано самой природой. Или сразу, или немного погодя, но случилось бы! Она же сама этого хотела, в том нет сомнений. Может, не надо идти наперекор зову сердца и плоти? Ах, эти бисовы правила хорошего тона, чтоб им… Хмельницкий все равно ничего бы не узнал!

Глава 20.

«Карусель» привела Вишневецкого в восторг. Князь сиял и не жалел похвальных слов:
-Матка Бозка, и снова – как просто, но эффективно! Это же будет лавина огня, настоящая лавина! Пусть оружие малой мощи, но на близком расстоянии, да в таком количестве… Я очень доволен.
«Ну, попроси хоть что-нибудь! – снова влез внутренний голос. – Ты же сам знаешь, милость начальства – штука переменчивая… А звание и поместья в любом случае останутся. Или не хочешь сыну титул передать?!»
Естественно, ему пришлось тут же снова отправиться по давно проторенному маршруту. Во-первых, не люблю, когда мне указывают. Во-вторых, еще неизвестно, сын ли родится. Приборов для УЗИ в той эпохе не было, так что пола будущего ребенка мы с Анжелой не знали. С тем же успехом, на свет может появиться девочка. В-третьих, я все-таки очень опасаюсь, все ли пройдет благополучно, так что лучше мне про ребенка вообще не напоминать. В-четвертых… Ну, не привык я выпрашивать у начальства награды, не привык, и все тут!
-А как пан думает назвать сию новинку? – с интересом спросил Вишневецкий.
-Пулемет! – машинально ляпнул я, все еще поглощенный мыслями о будущем прибавлении семейства. – Потом, конечно, спохватился, но было уже поздно. Как с теми «гениальными виршами».
-Пулемет? – задумчиво повторил князь, «переваривая» незнакомое слово. – Гм! В самом деле, ведь пули буквально летят градом, словно их кто-то мечет… Очень хорошее сравнение! Пусть так и будет. Пан полковник согласен? – он повернулся к Тадеушу.
-Э-э-э-… Мой помощник не сразу ответил, потом почему-то вздрогнул и смущенно закашлялся. – Проше ясновельножного, задумался… Мне внезапно пришла в голову одна мысль, касающаяся гимна нашей конной артиллерии. Там как раз хорошо подойдет это слово!
-У талантливого начальника и подчиненные такие же! – одобрительно кивнул Иеремия, пребывавший после успешной демонстрации нового типа оружия в самом добром расположении духа. – А что за мысль, если не секрет?
Тадеуш неуверенно перевел взгляд на меня:
-Пусть пан Анджей не сердится… Конечно же, я не дерзаю вставать на один уровень с ним, да это и невозможно! Просто мне показалось, что в нашем гимне очень хорошо прозвучит новый куплет. Осенило внезапно, будто молния в голове сверкнула!
-Какой куплет? – насторожился я.
-И с налета, с поворота,
По толпе врагов густой
Метко бьет из пулемета
Пулеметчик молодой! – продекламировал Тадеуш своим сильным, звучным тенором.
-Отменно! – восхитился Иеремия! – Просто отменно!
Я судорожно сглотнул воздух. Хорошо, конечно, что хоть не «по цепи»…
«Плагиаторы хреновы!» - возопил возмущенный голос издалека.

-Как хотел бы я, чтобы случилось чудо, и великий государь Московский своими глазами мог узреть, сколь любит и почитает его наш православный народ! – воскликнул Хмельницкий. – Но увы, одному лишь Создателю подвластны чудеса. Поэтому рассчитываю на тебя, дьяче! Уж не сочти за труд и сам расскажи в Москве, как все видел. Я, конечно, государю о том отпишу, но ведь одно дело, когда посторонний человек пишет, и совсем другое – когда посол рассказывает… - гетман чуть заметно усмехнулся, лукавые искорки загорелись в глазах. – Ведь правда же?
-Правда, истинная правда! – с трудом одолевая дремоту, кивнул дьяк, разморенный после обильного ужина.
К столу были поданы не только постные блюда, но и скоромные. На возражения Бескудникова, Хмельницкий заверил, что-де сам митрополит киевский дал ему благословение, указав, что гости, прибывшие издалека, приравнены к странникам, а странники могут нарушать пост, не совершая тем греха. В Лавре, в священном месте, было неловко воспользоваться этим разрешением, но здесь-то не храм Божий, а мирское жилище! Дьяк, всегда любивший обильно и сытно покушать, внял этим доводам, решив: «Если что – грех не на мне, а на митрополите!» И отдал обильную дань яствам. Гетман и приглашенные к обеду особы - генеральный писарь Иван Выговский, полковники Кондрат Бурляй и Силуян Мужиловский – тоже вкусили от многих блюд, и немало. А где ж эти видано, чтобы под добрую трапезу, да не выпить! Особенно, если произносятся тосты за здравие великого государя русского, и семейства его, и сына – наследника престола… Тут уклоняться – себе дороже, даже если знаешь, что трезвая голова нужна!
Словом, когда из трапезной перешли в иные покои, дабы вести разговор, ноги у дьяка предательски заплетались, а стены перед глазами так и норовили куда-то сдвинуться. Натолкнувшись на косяк в просторном дверном проеме, Бескудников запоздало спохватился: «Пить надо было меньше!» Но что толку сожалеть о сделанном?
-Не раз посылал я в Москву письма, прося великого государя принять войско Запорожское и народ наш под его высокую руку, - продолжал Богдан. – Безмерно счастлив был и горд, когда царь русский удостоил меня милостивым ответом, похвалив и меня, и моих людей за усердие в защите святой веры нашей и за храбрость в борьбе с ее притеснителями. Письмо то храню как святыню, благоговейно устами к нему прикасаясь, будто к иконе! – (Выговский лишь чудом удержался от ехидной усмешки, вспомнив, как раздраженно отреагировал гетман на эту похвалу царскую). – Теперь же, к великой радости нашей, государь оказал нам еще большую честь, прислав посла своего! Говори же, дьяче, мы внимаем с надеждой и нетерпением! Что велел передать нам царь русский? Соизволит ли он, милостивец наш и благодетель, откликнуться на просьбу и взять нас под высокую руку свою?
Наступила тишина. Дьяк, в голове которого шумел хмельной ветер, отчаянно постарался сосредоточиться.
-Государь приказал передать, что отнесся к просьбе вашей со всем вниманием и видит все великие выгоды, кои могут проистекать из оного события. Защита веры православной – святое дело, богоугодное, и в том он готов оказать любую помощь, какая только будет возможна. И точно так же решила вся Боярская Дума.
-Слава царю русскому! – воскликнул Хмельницкий. И остальные дружно подхватили: «Слава!» Бескудников с трудом удержался от страдальческой гримасы: так заболела голова от шума. Поднял руку, показывая, что еще не закончил.
-Однако же помочь вам напрямую – значит, неминуемо пойти на войну с Речью Посполитой. И вот тут уже в Боярской Думе единогласия нет.

Да и государь в сомнениях… Враг-то силен! А еще с юга постоянные угрозы. Многие бояре так государю и говорят: гетман войска Запорожского, мол, просится под твою царскую руку, а сам пребывает в союзе с нечестивыми басурманами, от коих столько зла перенесло государство наше! Погоди, погоди… - замахал руками Бескудников, видя, что Хмельницкий вскинулся, готовый возразить. – Государю ведомо, что ты не по доброй воле так поступаешь, а только по необходимости. Однако же, сей союз иным боярам не нравится... Ик! – речь дьяка прервала икота.
-Истинную правду сказал ты, лишь по необходимости суровой! – горячо воскликнул Хмельницкий, воспользовавшись наступившей паузой. – Иначе разве пошел бы я на союз с гололобыми нехристями?! Надо было тыл свой обезопасить да лишние сабли добыть.
Бескудников, вновь запоздало попеняв себе за чревоугодие, кое-как пересилил икоту.
-Потому государь наш пребывает в нелегких раздумьях. Он хоть и самодержец, и помазанник Божий, а к боярам прислушиваться должен. Опять же, уж не взыщи за правду, как бы ни хотел он прошение твое удовлетворить, а по всему выходит, что и ты, гетман, и все войско твое – мятежники, бунтари. Веру святую нашу кто притесняет? Магнаты! А ты против кого поднялся? Не только против сих нечестивцев, но и против всего государства!
-Так ведь магнаты в Речи Посполитой – и есть государство! Коль всю власть себе забрали! – вскричал Богдан. Полковники дружно поддержали. Промолчал только Выговский.
-То и государю, и многим боярам ведомо, - кивнул Бескудников. – Но есть и те, которые шумят: «как это так, из-за бунтарей рисковать!» И их тоже понять можно… Вот посуди: если бы на Руси вспыхнул бунт против самого царя, а иной король из зарубежья поддержал этих воров, до чего дело бы дошло? До войны! – дьяк со вздохом пожал плечами. – А ежели каким-то чудом сохранился бы мир, то как к этому королю относиться? Ясное дело, как к врагу.
Выдержав паузу, дьяк продолжил, понизив голос, словно опасался лишних ушей:
-Потому, гетман, помощь тебе будет оказываться, но пока что негласная. Пороху, свинца и прочего боевого запаса проси, сколько хочешь. Слава Богу, в том недостатка у государя нет. Нужны будут пушки – и те пришлем. Хлеб для людей твоих? Или овес для лошадей? Только сообщи, сколько потребно – дадим! Ежели кто из детей дворянских пожелает тебе помочь в святом деле, постоять за веру православную, мешать в том не будем. Государь распорядится, чтобы их через рубеж пускали свободно. И не токмо их, боевых холопей - тоже. А вот чтобы помогать открыто, рискуя ввязаться в войну – нужна серьезная причина. Очень серьезная. Чтобы крикунам в Думе рты заткнуть… Понимаешь?

-Понимаю, дьяче! Великое спасибо государю. А что до серьезной причины, так вот же она: злоумышление князя Вишневецкого против царя, против всей державы вашей! – торопливо воскликнул гетман. – Кстати, выполняя волю государя, готов отправить в Москву ляха, о коем он спрашивал. Как в обратный путь собираться станешь, и его с собой возьми.
-Ляха? – наморщил лоб Бескудников, стараясь вспомнить фамилию. Винные пары громко шумели в голове, мешая сосредоточиться. – Как его, дай Бог памяти…
-Беджиховский! – подсказал гетман. – Тот самый, что о гнусных замыслах князя Яремы поведал. Я приказал проверить, правду ли он говорил, или брехал с испугу. Лазутчиков подсылали, к самому логову Яреминову. Действительно, есть при его дворе московит, сделанный первым советником, с бабой-самозванкой. И бережет их князь пуще глаза, даже специальную крепость для них выстроил, вроде узилища… Это ли не причина, дьяче? – настойчиво повторил Хмельницкий. – Один из магнатов решил новое Смутное время на Руси устроить!
-Так-то оно так… - пожал плечами Бескудников. – А все же недостаточно! Король-то всегда сможет отпереться: знать ничего не знаю, своеволие князя, а я к тому непричастен. Вот если бы, к примеру, было прямое оскорбление священной особы государя нашего, да не со стороны одного лишь Вишневецкого, или Потоцкого, иль другого магната, а вся Речь Посполитая оказалась бы замаранной… Тогда – другое дело!
-А ежели мы добудем доказательства такого оскорбления? Решится государь открыто помогать нам? – не отступал Хмельницкий.
Дьяк многозначительно улыбнулся.
-Полагаю, вот тогда решился бы. И все бояре в Думе согласятся, поскольку оскорбление помазанника Божьего прощать нельзя. Бесчестие для всей державы!
-Спасибо за ответ, дьяче, - гетман склонил голову, пряча торжествующую усмешку.

-Кроме того, - продолжал Бескудников – есть бояре, кои не уверены, хватит ли у тебя сил противостоять коронному войску. Хотя про твои победы под Желтыми Водами и Корсунем всем ведомо, и про славное дело под Пилявцами – тоже, а пребывают в сомнениях! Мол, силы больно уж неравные. Потому сам государь повелел мне: полки твои осмотреть и убедиться, что они в должном виде, что в оружии и конях недостатка нет. Конечно, если на то будет твое согласие! – поспешно добавил дьяк, видя, как недовольно нахмурились полковники и генеральный писарь. – Можешь и отказать, то твое право, но тогда государю будет труднее переубедить упрямцев.
-Ни о каком отказе и речь быть не может! – тотчас заявил Хмельницкий, выразительно взглянув на сподвижников своих. – Желание государя русского для нас священно. Я распоряжусь, чтобы в Белой Церкви был устроен большой смотр. А захочешь – и в Киеве! На сей раз туда не с малыми силами явимся, все войско приведу. Представляешь, какое благолепие будет?
Дьяк Бескудников, живо представив свою персону в центре этой «благолепной» картины и последующую реакцию Речи Посполитой, замотал головой:
-Нет, нет, довольно и Белой Церкви! Не хочу ехать в Киев!
-Как скажешь, дьяче, - кивнул гетман. – А покуда полки будут собираться, отдыхай с дальней дороги и чувствуй себя, как дома. Все дни будут пышные пиры! Как обещал: попотчую такими блюдами, что и в самой Москве не сыскать.
-Так пост же… - для порядку попробовал заупрямиться Бескудников.
-А у нас позволение светлейшего митрополита, запамятовал, дьяче? – лукаво усмехнулся Богдан. – Нам этот грех отпущен заранее! Однако, я вижу, устал ты, в сон клонит. Покоями доволен, удобны ли?
-Вельми доволен, - отчаянно борясь с зевотой, отозвался утомленный дьяк. – Покои отменные, за что тебя благодарю от сердца... И впрямь, глаза слипаются, уж не взыщи. Ох, слаб человек плотью, слаб и грешен…
-Так не буду утомлять тебя. Ступай почивать, с Богом. А о делах в иные дни потолкуем… Времени у нас достаточно. Гей! – Хмельницкий хлопнул в ладони. Торопливо вбежали джуры. – Возьмите пана посла под руки, да с великим бережением отведите в покои его!
Когда Бескудников покинул трапезную, гетман начал отдавать распоряжения:
-Панове полковники! Велю вам проследить, чтобы на смотру ваши полки были в лучшем виде! Одежа да обувь – опрятная, оружие – исправное, сбруя - новая! Кони чтоб вычищенными были, гривы да хвосты – расчесанными! За то лично отвечаете. Нам надо, чтобы царский посол увидел силу нашу! Не оборванцев каких, не разбойников, а грозных воинов. Иване, - повернулся Хмельницкий к генеральному писарю – такой же приказ перешлешь командирам всех иных полков. И вот еще: искать неустанно любые книги, грамоты, письма, где бранят особу государя русского. Во всех замках, маетках, архивах… где только можно! О том, Иване, тоже полковникам отпиши, да предупреди, чтобы языки не распускали.
«И Верещаке тоже надо сие поручить, - подумал Богдан. – Пусть поищет в Варшаве и в иных городах».

Впрочем, можно выложить еще немного... :)
-------------

Глава 21.
Дни тянутся невыносимо медленно, а скука одолевает, только когда нечего делать. Если человек по-настоящему занят, у него нет ни времени, ни сил, ни желания скучать, задумываться о бесполезности своего существования или несовершенстве мира сего.
Поэтому мы с Тадеушем чувствовали одну только здоровую усталость и мечтали лишь о том, чтобы хорошо выспаться и отдохнуть. В отличие от наших благоверных. Анжела и Агнешка уже не просто скучали – готовы были лезть на стенку от тоски. Может, и полезли бы, если бы не мешали уже весьма заметные «животики»… Мира и спокойствия в семействах это, как легко можно понять, не добавляло.
«Развлечений им нужно! Хоть каких-нибудь!» - думал я, все-таки испытывая чувство вины перед женой и ее подругой. Поэтому уговорил Тадеуша выучить правила игры в преферанс и тоже принимать участие в карточных «греховных забавах». Без всякой служанки, раз уж можно играть вчетвером. Мой помощник поначалу отнекивался: «Срам на всю Речь Посполитую!», потом кое-как дал себя убедить. Окончательно сломил его сопротивление довод:
-Мне, первому советнику князя, не зазорно, а пану полковнику, значит, зазорно! Из этого я должен сделать вывод, что пан Тадеуш ставит себя выше меня?
Поляк яростно замотал головой, словно отгонял беса-искусителя:
-Упаси Матка Бозка, ни в коем разе! Даже в мыслях не имел!
Вот так и начались наши «преферансные посиделки». К моему (и не только моему) удивлению и удовольствию, Тадеуш быстро вошел во вкус. Поначалу, конечно, делал огрехи, на которые реагировал с истинно польской горячностью: «Ах, тысяча дьяблов! Опять ошибся с раскладом!» Но вскоре стал играть на вполне приличном уровне.
Однако, одних карт все-таки мало…
-Может, вам калейдоскопы привезти? – спросил я однажды, когда Агнешка стала жаловаться, что и вышивка, и даже чтение осточертели им с пани Анной (прости, Езус!) – Хоть развлечетесь.
-Привези! – загорелась Анжела.
-О чем речь, проше пана Анджея? – удивилась Агнешка.
И тут я чуть не огрел себя по лбу. Болван! Первые-то калейдоскопы появились лишь в начале 19-го века!
-Э-э-э-… Речь идет о весьма занимательной вещице, которая пользуется большим успехом у высших сословий в Москве! Пусть пани представит небольшую трубочку, куда смотрят одним глазом… - я кое-как растолковал принцип действия «занимательной вещицы».
После чего пришлось поклясться всеми святыми, что это чудесное изделие будет в скором времени изготовлено. Агнешка так загорелась, что ни в какую не желала ждать, пока его доставят из далекой Москвы!
-Умоляю пана Анджея… Мне не терпится увидеть это чудо! Ах, поскорее бы!
-И для княгинюшки изготовь подарочный экземпляр, не забудь! – с медовой ядовитостью уточнила любимая блондинка.
Я мысленно застонал… Совет хороший, спору нет, но снова придется лезть на пресветлые Гризельдины очи.

Может, князь немного удивился моей просьбе – выдать из казны небольшую горсть мелких драгоценных камней, желательно яркой окраски, но виду не подал. Волшебное слово «Новинки!» действовало по-прежнему убедительно. Он лишь уточнил, в самом ли деле мне хватит небольшого количества, и не лучше ли будет использовать крупные камни, включая бриллианты. Я смиренно поблагодарил за заботу, но остался при своем мнении: за глаза хватит мелких рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов и прочих не столь дорогих камешков. Напоследок попросил еще несколько кусков стекла, в соответствии со списком и размерами.
-Самого дорогого, венецианского? – спросил Иеремия.
-О, вовсе не обязательно! – покачал я головой, не желая ввергать своего повелителя в лишние траты. – Главное, чтобы прямоугольные куски хорошо отражали свет, а круглые – хорошо пропускали.
-Значит, прямоугольное стекло будет венецианским! Уж оно-то отражает превосходно! – решительно заявил князь, тотчас вызвал подскарбия и отдал распоряжения.
«Андрюха, ты редкостный нахал! Калейдоскоп с драгоценными камнями! – возопил внутренний голос. – Не мог, что ли, цветным стеклом обойтись?!»
Я, как обычно, велел ему заткнуться. Для высоких особ готовим игрушки, понимать надо! А что попутно для Анжелы с Агнешкой… так я первый советник князя, или бесправный хлоп, в конце-то концов?!
Вернувшись на базу, вызвал старшего плотника и дал чертеж, приказав изготовить все необходимые деревянные части с максимально возможной точностью и тщательностью. Ради пущего внушения, уточнил, понизив голос: «Приказ самого князя!» Теперь можно было не сомневаться, что парень, и без того аккуратный и исполнительный, сделает все, как надо. Мне останется лишь собрать готовое изделие.
Я где-то читал, что существовали самые разные модели калейдоскопов. Но решил действовать по старому, проверенному принципу: «Что просто, то надежно», ограничившись необходимым минимумом деталей. Всего три отражающие плоскости, составленные в виде равностороннего треугольника, ограниченные с торцов круглыми стеклянными пластинками. На верхней пластине разместятся камешки. Чтобы они не высыпались (а также не вводили в искушение прислугу), их закроем еще одной такой же пластиной. Разумеется, оставив достаточно места, чтобы камешки свободно перемещались. И все это будет туго запрессовано в деревянный цилиндр с деревянными же крышками на клее… В верхней крышке – широкое отверстие для прохода света, в нижней – узкое, для наблюдений. И все.
Можно было, конечно, для пущего удобства сделать составную трубку, с вращающейся верхней частью… Но, подумав, я решил: не надо, пусть крутят весь цилиндр, руки не отвалятся. Изделие-то будет совсем легким!
Так-с… А как быть с внешним украшением? Ведь ясновельможной княгине, чтоб ее, простую деревянную трубочку не поднесешь! (Даже если внутри будет драгоценная начинка). Надо как-то выделить на общем фоне… Может, самые мелкие камешки пустить на узор?
«Угу. Гениально! Очередная семейная сцена от женушки будет обеспечена!» - ехидно проскрипел внутренний голос.

Еще не все. ;) ;)
----------

Лысенко-Вовчур натянул поводья, торопливо спустился на утоптанный снег, стараясь, чтобы лицо было бесстрастным, чтобы никто со стороны не догадался, какие противоречивые чувства мучают его. Сердце сурового и храброго полковника болело, не зная, радоваться ли концу долгого и утомительного пути (а заодно и проклятого искушения), или горевать потому, что обворожительная жинка, лишившая его покоя, теперь навсегда будет принадлежать другому человеку.
-Вот, пане гетмане… - с натугой заставил себя произнести, махнув рукой в сторону возка.
Хмельницкий кивнул, тоже с немалым трудом выдавил какие-то слова благодарности… Горло гетмана будто перехватил спазм, на глаза навернулись слезы. Сквозь мутную дрожащую пелену он видел, как навстречу ему торопливо идет Елена. Хотел броситься и не смог: внезапно предательски ослабли ноги. Губы затряслись, в горле заклокотало…
Невероятным усилием Богдан удержался от того, чтобы не расплакаться на виду у всех. Нельзя, позорно. Он же не жинка, и не юнак неразумный! Гетман, повелитель над почти двумя десятками полков, над всем православным народом. Торопливо утер слезящиеся глаза ладонью. И в следующий миг Елена с рыданиями уткнулась лицом в его грудь, сдавленно вскрикнула:
-Коханый мой!!!
Хмельницкий обнял ее, крепко зажмурившись, чтобы не потекли-таки предательские слезы… Присутствующие смущенно потупились, начали смотреть по сторонам, неумело делая вид, будто ничего не заметили.
-Елена… - хриплым, незнакомым голосом кое-как произнес гетман, сомкнув могучие руки вокруг ее хрупкой фигуры. Словно хотел защитить любимую от всех бед и угроз, мыслимых и немыслимых.
-Слава Езусу… Теперь никогда, никогда не расстанемся! Скорее убью себя, чем позволю разлучить с тобой! – трясясь в рыданиях, твердила женщина.
-Не надо так говорить. Ты теперь под моей защитой. Горе тому, кто хотя бы замыслит против тебя злое! – Богдан, переведя дух, заставил себя отстраниться от любимой. Даже в минуту ликования не имел он права забывать о великом деле, ставшем смыслом всей жизни его. – А теперь успокойся, коханая. Все страхи и невзгоды позади. Хочу поделиться с тобой великой радостью: русский царь, заступник наш и благодетель, прислал к нам посольство свое! Вот посланец его, дьяк московский. Поприветствуй же высокого гостя, как подобает супруге гетмана!
-Ах, светлый пане, тысячу раз прошу прощения, что расплакалась в присутствии столь почтенной особы! – улыбнулась Бескудникову Елена, поспешно промокнув глаза платочком. – Безмерно рада видеть посланника его царского величества! Надеюсь, путь ко двору мужа моего был не слишком труден?
-Э-э-э… Благодарение Богу, все хорошо! – растерянно промямлил дьяк, не привычный к таким вольностям со стороны женщин. – Добрались благополучно.
-И слава всем святым! – голос Елены звучал, как журчание кристально чистого лесного ручейка. С порозовевшими от мороза и эмоций щечками, улыбающаяся и счастливая, она сейчас казалась особенно красивой.
Степка Олсуфьев, поймав ее взгляд, вдруг содрогнулся всем телом, от маковки до кончиков пальцев на ногах. Сладко заныло в груди, пересохло во рту…
Чувство, незнакомое прежде, поразило московского новика мгновенно, как пуля, выпущенная метким стрелком.

Хмельницкий перевел взгляд на невысокого коренастого шляхтича, скромно державшегося поодаль.
-Пан Брюховецкий? Вот и довелось встретиться снова!
Генеральный писарь, стоявший рядом с гетманом, недовольно поморщился. Он до сих пор помнил презрительный тон пленника, его брезгливо-недоумевающий вопрос: «Ты?!» в ответ на утверждение, что он, Выговский, тоже шляхтич.
-У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность этому храброму и благородному человеку! – заторопилась Елена. – Он взял меня под опеку, защищал в пути, даже вступил в бой с подлецами, посланными… - замявшись и покраснев, договорила после короткой паузы: - еще большим подлецом и негодяем, которого ты, Богдане, хорошо знаешь. Если бы не он, меня убили бы или снова похитили, а это было бы хуже смерти! – Она вздрогнула, умело сделав вид, что пошатнулась от усталости и испуга. Гетман поспешно подхватил ее под локоть.
-Моя искренняя благодарность пану! Я у него в долгу и постараюсь достойно вознаградить.
-Когда судьбе было угодно свести нас под Львовом, я сказал: «Мне бы очень хотелось отплатить добром за добро твоей гетманской милости», - произнес Брюховецкий, громко и отчетливо, без тени страха или заискивания. – Рад, что мое желание сбылось. Если же ты, гетмане, и вправду благодарен, то прошу взять меня на службу. Не скрою, больше мне идти некуда. Маеток разорен дотла, в карманах ветер гуляет, а среди своих же собратьев шляхтичей стал белой вороной. Потому и поехал к тебе, по дороге встретив пани Елену…
-Белой вороной? – переспросил Хмельницкий. - Оттого, что пан едва не зарубил на поединке мерзавца Чаплинского?
-Не только. Их куда больше задели мои слова… то есть, твои слова, которые я лишь повторил, - усмехнулся шляхтич. – Что хлопы такие же люди, с такой же душой. Зашипели, как потревоженный гадючий клубок!
Богдан кивнул:
-Для храбрых и благородных мужей у меня всегда найдется и место, и достойное занятие! Пусть пан не тревожится, больше ему не придется сетовать на неприкаянность да безденежье. Таких людей я особо ценю. Нынче же прикажу казначею выдать задаток в счет жалованья, а немного погодя решу, куда пана лучше пристроить.
-Буду служить не за страх, а за совесть! – склонил голову Брюховецкий.
-Да, да, Богдане, пан заслужил заботу твою и благодарность! – улыбнулась Елена. – А также мою вечную признательность.
Острый слух Степки Олсуфьева уловил скрип зубов гетманенка. Повернувшись, новик успел увидеть выражение лютой ревнивой ненависти на лице Тимоша. Прежде, чем лицо молодого Хмельницкого снова превратилось в бесстрастную маску.
«Так он ее все-таки любит!» - молнией промелькнула мысль в голове Степки. Заставившая похолодеть и ощутить глухую вражду к гетманскому сыну. Инстинкт самосохранения властно нашептывал: не сходи с ума, дурень, с огнем играешь! В Библии ясно сказано: «Не желай жены ближнего своего!» Неужто хочешь разгневать не только гетмана, но и великого государя в Москве?! Гляди, расправа будет страшной! Но перед мысленным взором новика неотступно стояло ангельское личико с пронзительными серыми глазами…
«Ох, бабы, бабы! Да что же вы, окаянные, с нами делаете?!»

Глава 22
Много раз представлял Хмельницкий, какой будет их первая встреча с Еленой в гетманской опочивальне после долгой разлуки. На ум приходили мысли – одна другой греховней и слаще. Благо, после жарких ночей в Суботове было, что вспоминать! Но вместе с тем мучила злая ревность к Чаплинскому, и в душу закрадывалось дьявольское желание: унизить, причинить боль, выпытать все подробности… Зачем, для чего? Богдан сам не находил ответа.
А когда оказался, наконец, наедине с любимой – растерялся, будто неопытный хлопчик, впервые узревший женскую наготу. Которая и манит безумно, и страшит, лишая уверенности в себе. Слишком уж долгой была разлука, слишком часто терзался он, пытаясь найти ответ на мучивший вопрос: по доброй ли воле уехала Елена из Суботова с Чаплинским, или была увезена силой?!
Будто догадавшись, что творится в душе его, женщина скромно потупилась и едва слышно произнесла, покраснев:
-Ну что же ты, коханый мой? Или я не та же самая, кого обнимал в Суботове?
И эти слова будто прорвали плотину. Кровь вскипела, неудержимое желание овладело всем его существом. Гетман жадно прильнул к губам Елены, стиснув в объятиях, с ликованием ощущая, как пропадает страх и неуверенность, как любимая нетерпеливо отзывается на его порыв…
Казаки, стоявшие на страже у дверей гетманских покоев, многозначительно и завистливо усмехались, слыша ликующее гортанное рычание, больше похожее на рык хищника. Хоть и приглушенное плотно закрытыми дверями, но все же отчетливо различимое.
Услышала его и Дануська, попытавшись приблизиться к покоям, сделав вид, будто ее вызывали к пани. Но камеристку тотчас остановила стража: не время, мол, строго-настрого приказано никого не пускать, под страхом тяжкой кары! Не споря, женщина повернула обратно, пряча лукавую и ликующую усмешку.
«Должна озолотить! Все идет, как и было задумано…»
---
-Никто, никто больше не сможет увезти меня, оторвать от повелителя моего, от света очей моих! Буду всегда носить при себе кинжал, маленький, но острый, как бритва! Если другого выхода не останется – зарежусь! Не переживу я больше разлуки с тобой, не переживу… - всхлипывала утомленная и безмерно счастливая Елена, уткнувшись раскрасневшимся мокрым лицом в могучую грудь гетмана.
-Да что ты такое говоришь, ластивка* моя сероокая! – растерянно твердил Хмельницкий, поглаживая растрепавшуюся копну золотистых волос. – Охранять тебя будут денно и нощно, самые надежные казаки. Ни один ворог к тебе не сможет приблизиться. Пока жив, не допущу этого!
-Ох, Богдане, любый мой! Как же я счастлива, как счастлива! Услышал Езус мольбы мои… Ах, если бы еще Тимош принял меня, не дичился…
-Потерпи, со временем все образуется. Время – оно залечивает любую рану, даже самую тяжкую. Тимош мать-покойницу помнит, к тебе ревнует. Ну, что поделаешь! Когда остынет, все поймет…
-Ох, если бы! Я же всегда старалась любить его, как родного сына… Ну, то есть, как младшего брата. А он ко мне, как к врагу злейшему… Понимаю, что мачеха – это не мать родная. Но как же больно, как обидно!
-Я думаю вскоре женить его. Тогда все образуется. Своим домом заживет, отдельно.
-Женить? А на ком? – встрепенулась Елена, приподнявшись на локте.
-На одной из дочерей молдавского господаря Василя Лупула. Руксандре, либо Марии. Думаю, все же на Руксандре: все, кто ее видел, в один голос сказывают, что красоты редкостной, и нрава доброго. Чтобы сыну хорошая жена досталась, а мне – хорошая невестка. Опять же, у господаря немалое войско. Хоть и не сравнить его с нашим, а подмога лишней никогда не будет.
-Вот и хорошо! Жени, да не затягивай! Хлопчику-то уже почти семнадцать лет, самый возраст, когда дивчины снятся… Тем более, раз эта свадьба еще и выгоду даст.
-В скором времени, отправлю послов к господарю, - кивнул Хмельницкий. – Пусть все обговорят, да заодно и портрет ее привезут. На словах-то можно хоть до небес возвысить, а ну, как одни выдумки? Не хочу, чтобы Тимош потом обижался на батька, - гетман усмехнулся. – Хотя, конечно, будь она хоть воплощением Венеры, а с тобой, коханая, никто не сравнится!
-Богдане… Любый мой…

Сказать, что калейдоскоп привел князя в восторг – значит, погрешить против истины. Потому, что ликование Иеремии было просто безграничным! Никогда бы не подумал, что суровый, даже жестокий человек, прославленный полководец, может так бесхитростно, по-детски радоваться безделушке!
-О Езус, какая красота! Какое разнообразие! – восторженно твердил князь, не уставая вращать трубочку с золотыми кольцами. (Я долго думал, как украсить калейдоскоп, предназначенный для будущего короля, и в конце концов решил, что «король металлов» будет в самый раз). – Да такие волшебные узоры не постыдился бы запечатлеть самый прославленный живописец! Они украсили бы самую дорогую ткань! Пан Анджей, у меня просто не хватает слов, чтобы выразить свою признательность и восторг! Полагаю, пан первый советник изготовил сию волшебную новинку и для ясновельможной княгини?
-Да, пресветлый княже! – я с поклоном протянул точно такую же трубочку с золотым кольцами, только более узкими.
-Превосходно! Просто превосходно! Но отчего же здесь золота меньше? Или оно закончилось? Но тогда пану было бы достаточно прислать доверенного человека к моему подскарбию…
Я улыбнулся:
-Нет, нет, дело не в недостатке! Хотя супруги являются неразрывными половинками одного целого, и связаны вечными узами перед Богом, жене надлежит почитать мужа и повиноваться ему. Вот поэтому количество золота разное.
Иеремия удовлетворенно кивнул:
-Я уже много раз убеждался, что пан не только очень умен, но и красноречив! Ах, как обрадуется княгиня! – И он, хлопнув в ладони, приказал торопливо появившемуся слуге позвать Гризельду.
«Не было печали…» - с тоской протянул внутренний голос.

-Богдане, так ты полагаешь, что от приезда посольства будет польза? Признаться, этот московский дьяк показался мне не слишком умным человеком… Хотя, конечно, внешность бывает обманчивой.
-Коханая, каким бы он ни был, но что его вообще прислали – уже хорошо! Государь московский – слишком важная и значимая персона, и его внимание дорогого стоит.
-А тот молодой московит, что стоял рядом с ним – кто он?
-Помощник его, новик. То есть, молодой шляхтич, который только начал служить, если по-нашему. А что? Иль приглянулся тебе? – гетман заулыбался.
-Скорее, я ему! – улыбнулась и Елена. – Взглянул на меня и вздрогнул, глаза выпучив… Неужто никогда не видел красивых жинок? Или я его чем-то испугала? – женщина рассмеялась.
-Разве что красотой своей! – усмехнулся Хмельницкий. – Парубок-то совсем юный, лишь немного старше Тимоша. Может, ни разу еще с жинками дела не имел. А тут – этакое чудо!
-Да уж, чудо… - с притворным огорчением протянула Елена. – Перед столькими мужчинами в слезы ударилась! Стыд-то какой!
-Таких слез не стоит стыдиться, коханая… Они избавляют от страданий, очищают душу. А что до этого новика… Хочу поручить тебе одно дело. Только сразу же говорю: о нем нельзя никому сказывать. Даже твоей верной Дануське! Ни словечка, поняла?
-Поняла, Богдане. Ничего и никому не скажу! А что за дело?
-Ну, так слушай внимательно…

--------
Встреча с Гризельдой, слава Богу, не состоялась. Посланный за нею слуга вернулся в сопровождении одной из камеристок княгини, которая с заметным смущением известила, что ясновельможная супруга князя, к сожалению, не сможет явиться, поскольку именно в этот момент принимает ванну.
-Жаль… - нахмурился Иеремия. – Но ничего не поделаешь, вручу ей этот замечательный подарок позже. Ах, как я благодарен пану первому советнику!
-Не стоит благодарности, ясновельможный. Я и так одарен от княжеских щедрот без меры.
-Однако, мне хотелось бы попросить пана… - князь, умолкнув, повелительным жестом отослал слуг.
-Я весь внимание!
Иеремия, понизив голос, словно боялся, что нас могут подслушать, сказал:
-Пусть пан первый советник никому больше не делает таких подарков! Я имею в виду – никому из высшей знати государства. Даже если они будут предлагать огромное вознаграждение. Хорошо? Не желаю, чтобы столь замечательные вещи попали в руки мерзавцев!
-Как угодно ясновельможному… - я пожал плечами. – Но можно узнать, в чем причина?
-Разумеется! Я сам собирался рассказать об этом пану Анджею, как только его увидел, но отвлекся на сие чудо… Вообразите, негодяи в Варшаве плетут против меня заговор! Решили покуситься на мою жизнь! Дурачок канцлер Оссолинский, покровитель бунтарей и главный помощник покойного короля, затем – маршалок Казановский, видимо, совсем свихнувшийся от постельных утех со слишком молодой женою, и сам король Ян-Казимир! Ну, и как это нравится пану?!
Признаться честно, в первое мгновение я остолбенел.
-Э-э-э… Но откуда это стало известно ясновельможному? И точная ли информация?
-Самая точная, из первых рук. Они решили заслать ко мне убийцу, мелкопоместного шляхтича, запутавшегося в долгах. Пообещав за это черное дело большие деньги и продвижение по службе. Слава Езусу, исполнитель оказался то ли слишком трусливым, то ли чересчур совестливым. Хватило ума пасть мне в ноги и во всем признаться…
-Прошу ясновельможного рассказать все по порядку, и как можно подробнее! – встрепенулся я. Профессиональный интерес буквально заполыхал жарким пламенем. – Не упуская ни единой детали, даже самой незначительной!

;) ;)

Глава 23
Если убрать повторы и излишне эмоциональные выражения, вполне простительные в такой ситуации, то главный смысл рассказа князя состоял в следующем:
Сегодня утром к нему привели человека, назвавшегося Брониславом Пехоцким, шляхтичем из-под Варшавы, и упорно твердившего, будто он располагает наиважнейшими сведениями, предназначенными исключительно для слуха ясновельможного князя Вишневецкого. (Я с трудом подавил усмешку, припомнив, при каких обстоятельствах сам получил аудиенцию у Иеремии полгода назад). На всякий случай, пан Дышкевич обыскал этого шляхтича и держался рядом, готовый в любую секунду схватить…
-Как там говорили в эпоху пана Анджея? Два раза снаряд в одну воронку не попадает? – улыбнулся князь. – Два переселенца, да еще мастера рукопашного боя – это было бы чересчур!
-Именно так, ясновельможный. Но что же случилось потом?
Потом шляхтич, представший перед Иеремией, внезапно упал на колени и разрыдался, твердя сквозь всхлипы, что не желает брать на душу смертный грех. Его кое-как привели в чувство, дав воды. И он, немного успокоившись, поведал, что послан самим великим коронным канцлером Оссолинским с заданием: поступить на службу к князю, втереться в доверие, а потом улучить удобный момент и…
-По обстоятельствам. Зарезать, застрелить, подсыпать яду… Что будет легче и удобнее, - усмехнулся князь.
-Но зачем? С какой целью? – не выдержал я.
-Минутку терпения, пане. Сейчас дойдем и до этого.
Судя по словам Пехоцкого, канцлер Оссолинский действовал с ведома и одобрения самого короля Речи Посполитой Яна-Казимира, а также великого коронного маршалка Казановского. Поскольку они отчего-то решили, что князь Иеремия начал представлять смертельную угрозу для государства, и потому его нужно уничтожить. Шляхтичу посулили щедрую награду: уплату всех долгов, в коих он запутался с ног до головы, точно муха в паутине, а также изрядную сумму денег и королевскую протекцию по службе, после успешного выполнения задания.
-Лайдаки! – гневно сдвинув брови, воскликнул Вишневецкий. – Понимали, что в открытом столкновении у них нет шансов, так решили нанести предательский удар в спину!

-Лайдаки-то лайдаки, но пусть твоя княжеская милость не гневается так, ведь все идет по плану! По тщательно обдуманному и проработанному плану, - улыбнулся я. – Дай бог здоровья дурачку Беджиховскому!
Иеремия недоверчиво поднял брови:
-Так пан первый советник полагает, что этот негодяй все же попал к Хмельницкому и развязал язык? И что самозваный гетман сообщил все в Москву?
-Без сомнения. Иначе с чего вдруг в Варшаве поднялся такой переполох? Почему король с канцлером и маршалком решились на столь опасное дело, рискуя озлобить всех магнатов и довести дело до междоусобицы? Ведь ясновельможный князь раздражал их и раньше, много раз, но они даже не помышляли ни о каком убийстве! Отчего же такая резкая перемена? Ручаюсь чем угодно: из Москвы повеяло холодом. Наверняка или прибыл посол, или, что более вероятно, пришло письмо от самого царя. И содержание было такое, что этой троице стало по-настоящему страшно. То есть, русский царь сильно разозлился, и дело запахло войной. А что могло его так разозлить? Да те самые сведения про пана первого советника и княжну Милославскую, которые передал Беджиховский!
-Да, возможно… Более чем возможно! – кивнул Вишневецкий, немного подумав.
-Вот потому-то они и решили, что ясновельможный князь стал представлять угрозу для всего государства. И сию угрозу нужно устранить любой ценой, чтобы не было войны… Вот потому-то и подослали убийцу, который, на наше счастье, так удачно и вовремя то ли струсил, то ли раскаялся. Кстати, а где он сейчас?
-Я позволил ему остаться здесь и записал в свой реестр. Ведь отправить его обратно – обречь на верную смерть. Хвала Езусу, черная неблагодарность пока еще не входит в весьма длинный перечень моих недостатков, - усмехнулся Иеремия. – В конце концов, он раскаялся и признался, не попытавшись убить меня. Позже решу, где лучше его использовать.
-С позволения ясновельможного, мне бы хотелось допросить этого человека…
-Сию минуту распоряжусь, чтобы его привели. Вот только зачем? – удивился Иеремия. – Уверяю, он рассказал все, что знал. Ему не пришлось даже угрожать, слова так и лились.
«Меня терзают смутные сомнения!» - хотелось произнести нетленную фразу из фильма про Ивана Васильевича. Вслух же я ответил:
-Когда речь идет о жизни и безопасности будущего короля, а главное – творца истории, никакая предосторожность не будет лишней!

Елена потянулась всем телом, закинув руки за голову, как довольная разнежившаяся кошка.
-Ох, Богдане! А не боишься, что этот новик мне понравится? – улыбнулась она, подпустив в голос точно рассчитанную дозу ласкового ехидства.
-Да он же еще хлопец! – снисходительно отмахнулся гетман, пожирая любимую горящими глазами. Голос Хмельницкого зазвучал как-то хрипло, напряженно.
-Ну, смотри… Все сделаю, как ты велел. Раз это для тебя так важно.
-То не веление, а просьба… Ой, ластивка моя! Коханая!
-Любый мой… Может, хватит? И так уже к вечере дело идет…
-Ты – моя вечеря! Самая вкусная и пышная! Столько не виделись…

-------
Я с доброй улыбкой слушал взволнованную речь поляка, время от времени кивал и даже сочувственно вздыхал. Всем своим видом демонстрируя дружелюбие и понимание: такого страху натерпелся человек, через такое ужасное искушение прошел! А в душе все больше и больше убеждаясь: врет, паскуда. Точнее, не говорит всей правды. Уж в этом-то готов был поклясться, человек с моим опытом просто не мог ошибиться в подобной ситуации.
-Проше пана, мне не совсем ясно… - И я снова задавал вопросы, на первый взгляд простые и естественные, временами даже повторяясь. Судя по недовольному лицу пана Дышкевича, начальник княжеской стражи начал терять терпение. Да и Иеремия пару раз недоуменно поднимал брови. Все же понятно, к чему попусту терять драгоценное время?
-Верно ли я понял, что пан Пехоцкий… - Снова звучали вежливые вопросы. И вот теперь уже терпение стал терять несостоявшийся убийца. Если бы князь с самого начала не предупредил: «Пан должен отвечать на вопросы моего первого советника со всей полнотой и искренностью, как если бы они исходили от меня самого!», думаю, поляк бы не выдержал и вскинулся: «А с какой, собственно, стати?!...»
Дышкевич шумно засопел и демонстративно прикрыл рот могучей ладонью, зевая.
-Что же, теперь мне все понятно! – все с той же доброй улыбкой воскликнул я. – Смиренно прошу ясновельможного князя оставить меня наедине с паном Пехоцким. Ненадолго, всего на несколько минут.

Точнее, вот отрывок, которым заканчивается вторая часть третьей книги. Как раз будет 50%, и больше выкладывать нельзя.
-----------

Иеремия недовольно нахмурился. Но тут же взял себя в руки, приняв прежний бесстрастный вид.
-Раз пан первый советник считает это необходимым… - Князь поднялся с кресла и пошел к выходу, жестом приказав Дышкевичу следовать за ним.
-И еще осмелюсь попросить: не обращать внимания ни на какие звуки, которые могут доноситься отсюда! Так надо в интересах дела… Ну-с, пане, а теперь продолжим нашу увлекательную беседу! – обратился я к Пехоцкому, дождавшись, пока закроется дверь. – Точнее, это будет не беседа, а исповедь.
Лицо шляхтича сначала побагровело, потом побледнело. На лбу выступили мелкие капли пота.
-Как пан первый советник прикажет его понимать? Разве он ксендз? К тому же, мы не в исповедальне…
-Так. Теперь замолчи и внимательно слушай! – я специально заговорил резким, грубым тоном, обращаясь к шляхтичу в «первом лице». – Ты можешь задурить голову князю, но не мне. Со мной такие фокусы не пройдут.
-Да что пан первый советник себе позволяет?! – взвизгнул шляхтич. – Я потребую сатисфа…
Договорить он не успел, согнувшись пополам, упав на колени и судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом. После чего получил по ушам раскрытыми ладонями. Больно, эффективно, следов не оставляет, сразу же дает понять человеку, что шутки кончились и разговор пойдет очень серьезный. Тут главное – не переусердствовать. Какой толк допрашивать глухого, у которого порваны барабанные перепонки!
-Мил человек, ты до сих пор не понял, в какую беду попал? – улыбнулся я, присаживаясь на корточки рядом с паном Пехоцким. – Учти: если мне нужно получить от тебя сведения, я их получу. Любой ценой. А если я говорю: «любой ценой», это так и значит. Твое самочувствие, внешний вид, репродуктивная функция, состояние здоровья и даже сама жизнь, - все это гроша ломаного не стоит. Главное для меня – узнать, с каким заданием ты был сюда послан. И я это узнаю. С твоего согласия, или без него. Но если ты будешь запираться, станешь калекой, на всю оставшуюся жизнь. И князь мне за это ничего не сделает. Посмотри на меня и скажи: я похож на человека, который шутит?
Пан Пехоцкий, немного придя в себя, сначала посмотрел на меня очень нехорошим взглядом, в котором смешались испуг, потрясение и ненависть, а потом попытался ударить. После чего, сдавленно скуля, принялся баюкать у груди вывихнутую кисть правой руки.
-Это еще самое начало… - улыбнулся я и посмотрел ему прямо в глаза. Сосредоточившись и постаравшись вложить в этот взгляд все то, чему меня долго и успешно учили. Как говорил когда-то Сашка: «Командир, ты лучше обругай или ударь! Только не надо так смотреть. Словно всю душу наизнанку выворачиваешь!» - Потом у пана будут сломаны все пальцы, один за другим. А если он и тогда не возьмется за ум…
И я вкратце перечислил, что именно с ним сделаю. Совсем немного, чтобы от страха не тронулся умом. Но эффект все равно был впечатляющим.
Надо отдать должное пану Пехоцкому. Ему было страшно, очень страшно. Но остатки польского гонора заставляли пока держаться.
-Кат! – чуть не рыдая, с ненавистью выдохнул он. – Не шляхтич, а презренный кат!
-К твоему несчастью, ты сильно ошибаешься, - грустно улыбнулся я. – Не кат, а профессионал. Хорошо обученный профессионал. Разница колоссальная, уж поверь мне … как там тебя, Бронислав? Или тебе больше нравится имя Бронислава? Это тоже можно устроить… - Мой голос стал вкрадчиво-сладострастным. – Всех-то дел: чик-чик, и проблема решена! А немного погодя, когда пан оклемается и окрепнет…
-------

Через несколько минут, когда я распахнул дверь и почтительно пригласил князя войти, пан Пехоцкий пополз к нему на коленях, истошно вопя:
-Ясновельможный, во имя ран Христовых… Все расскажу, во всем признаюсь, только пусть этот сумасшедший ко мне не приближается!!!
-Собственно, в его рассказе уже нет необходимости. Он все выложил, до донышка, - пожал я плечами. – Надо отдать должное врагам ясновельможного, план просто превосходный!
Вишневецкий медленно покачал головой:
-Пан первый советник удивляет меня все больше и больше… Так что же это был за план?
И я рассказал будущему королю то, в чем признался обезумевший от страха исполнитель. Он, отвечая на вопросы князя, поведал лишь половину правды. Да, его действительно подослали, чтобы улучить удобный момент и убить Вишневецкого. А вот сцена с раскаянием была придумана и являлась частью всего замысла. Организаторы здраво рассудили, что у их человека тогда будет гораздо больше возможностей попасть на службу к Вишневецкому! Ведь всем известно, что князь придирчиво рассматривал каждого кандидата. А тут – человек падает на колени и со слезами кается в задуманном злодействе. Элементарное чувство благодарности не позволило бы князю ни прогнать его с глаз долой, ни тем более, казнить: ведь сам же предупредил, никто не тянул за язык!
Глаза Иеремии вспыхнули, губы плотно сжались.
-Все так и есть?! – срывающимся от гнева голосом спросил он Пехоцкого, распростертого у его ног.
-Да, ясновельможный княже! Литосци*, молю! – всхлипнул шляхтич.
Вот тут-то князь сделал то, чего даже я, при всем своем опыте, не ожидал. С яростным воплем: «Лайдак!!!» он стремительно размахнулся и огрел Пехоцкого по голове … калейдоскопом, который продолжал держать в правой руке. Тонкостенная деревянная трубка, не рассчитанная на такую нагрузку, развалилась на куски, осколки стекла и драгоценные камни так и брызнули во все стороны…
-Тысяча дьяблов! – воскликнул князь, почти сразу же пришедший в себя. – Прошу прощения у пана Анджея! Такая чудесная вещь испорчена, и из-за кого?! – он, клокоча от ярости, уставился на виновника. – Пан Леопольд, уберите отсюда этого мерзавца! Видеть его не могу! Под замок, на хлеб и воду, потом я решу, что с ним делать!
Дождавшись, когда Пехоцкого вытащили из зала, Иеремия смущенно произнес:
-Пане, у меня просто нет слов, чтобы выразить мою благодарность! Подумать только, я всегда гордился своей проницательностью, и что же? Позволил обвести себя вокруг пальца, поверил этому негодяю! Если бы не пан Анджей…
-Это был мой долг, светлый княже, только служебный долг.
-Скромность – качество, присущее истинно великому мужу! – одобрительно кивнул Вишневецкий. – Но в любом случае, пан получит достойную награду. И у меня есть еще одна просьба… - он замялся.
-Изготовить новый калейдоскоп? – улыбнулся я.
-Да! И по возможности, скорее!

------------
Конец второй части

Красный Волк, спасибо. :-*
Ну тогда специально для Вас еще маленький кусочек (можно чуть превысить 50%).

Часть III
Глава 24
Будто вернулся тот день, когда Степку Олсуфьева в царских покоях бил нервный озноб. Хотя он не стоял перед Государем и Великим Князем всея Руси, а сидел напротив молодой красавицы. А может, именно поэтому… Бедный новик не знал, куда глаза девать. Сам себе казался смешным, нелепым, ему очень хотелось оказаться где-нибудь подальше. И в то же время, чувствовал и понимал, что не найдется силы, способной сдвинуть его с места.
-Почему пан Стефан так странно смотрит на меня? – улыбнулась окаянная баба, лишившая новика покоя, забавно выговаривая его имя на польский лад. – Разве я чем-то пугаю его, или плохо выгляжу?
Бедный Степка собрал все оставшееся мужество и кое-как выдавил: да ни в коем разе, да Боже упаси!
«Сидел бы в Посольском приказе, бумаги читал… Ох, тяжка ты, служба государева!»
Будто догадавшись, что творится в его душе, Елена немного отвела глаза в сторону, чтобы не глядеть прямо в лицо Степки и не вгонять в краску.
-Надеюсь, пан Стефан не будет в претензии из-за моего любопытства. Что поделаешь, вот такие мы, женщины! Посланец из далекой и загадочной страны – это же так интересно.
«То ли завлекает, то ли и впрямь просто любопытствует… - Степка вспотел от смущения и умственных усилий, но утереть пот не решался: кто знает, не сочтет ли она это невежеством. – Однако же, грех упускать такую возможность. Ясно велено: завести дружбу с людьми, близкими к самозваному гетману. А уж кто к нему ближе, чем полюбовница?! Прости, Господи… Ведь для государственного интереса! Опять же, и Тимофею обещал. А через него можно гетманские тайны выведать…»
Степка героическим усилием заставил себя улыбнуться и склонить голову, попутно изобразив на лице нечто вроде вежливого понимания: мол, о чем речь, никаких претензий, борони Боже!
- Я много слышала о Москве, о ее порядках и обычаях, но одному Богу известно, сколько в этих рассказах было правды, а сколько – вымысла и досужих сплетен. Но теперь могу узнать все в точности! Ведь пан Стефан не откажет мне? – Елена снова улыбнулась.
Степка замотал головой, будто конь, которому досаждали комары да слепни. Какой тут может быть отказ!
-------
-Богдане, ты уверен, что не ошибся? Этот бедный парубок похож на кого угодно, только не на лазутчика! Я его даже пожалела! Взмок, не знал, куда глаза девать, двух слов не мог связать… Во всяком случае, сначала. Потом немного осмелел, пришел в себя, и мы долго разговаривали. Очень долго! Но он от смущения так до конца и не избавился. Молодой еще совсем, глупый… - Елена усмехнулась, но с какой-то затаенной грустью.
Хмельницкий тоже усмехнулся, любяще-снисходительно:
-Оробел, значит, в присутствии такой красуни! Или только ловко прикидывался. Ты, коханая, думаешь, будто у лазутчика все на лбу написано? Да ему лишь того и надо, чтобы считали безобидным, робким! Кто же такого человека будет подозревать!
-Может, ты и прав. А все-таки… - Елена пожала плечиками. – Не похож он на соглядатая, ничуть не похож! Мне так сердце подсказывает.
-Полно, уж не влюбилась ли ты в него? – рассмеялся гетман, шутливо грозя ей пальцем.
-Да ну тебя, нашел, что говорить! – внезапно вспыхнула женщина. Но тут же взяла себя в руки, прильнула к Богдану, ласково глядя ему в глаза: - Коханый мой, а когда же мы обвенчаемся? Жду не дождусь, чтобы по праву женой твоей называться!
-Тотчас после того, как покажем послу московскому силу нашу. Устроим большой смотр, а после него – в храм Божий! Такой праздник будет, такое угощение войску и народу выставлю!
-Ох, любый мой, ненаглядный! Не найдется в тот день в мире женщины, счастливее меня!
-Уже скоро, ластивка моя, совсем скоро. А теперь расскажи, о чем вы с новиком говорили, да как можно подробнее. Постарайся ничего не забыть, не упустить. Это очень важно и для меня, и для всего дела нашего.
-Сейчас расскажу, дорогой мой. Только напоследок хочу попросить кое о чем. Или посоветовать… Даже не знаю, как сказать лучше! – Елена улыбнулась с виновато-растерянным видом. – На Бога, не обижайся и пойми меня правильно…
-Да о чем речь? – насторожился гетман.
-Ты сам говорил, что собираешься на днях отправить послов к молдавскому господарю. Посватать Тимоша к дочери его, а заодно привезти ее портрет. Так?
-Все верно, коханая.
-Вот пусть Тимош поедет вместе с послами! Портрет портретом, а все-таки лучше, чтобы жених своими глазами узрел невесту. Чтобы потом никаких обид не было. Живописцу-то можно и денег посулить, и пригрозить, так он неземную красавицу нарисует, а на деле… - Елена скорбно вздохнула. – Ну, а когда парубок сам увидит дивчину, тут уж дело верное, никакого обмана. К тому же, вдруг ему придется по сердцу младшая дочь господаря, а не старшая! Тебе ведь все равно, с которой из них его обвенчают.
Богдан выдержал паузу, не отрывая взгляда от Елены.
-Только поэтому? – негромко, но с заметным напряжением в голосе спросил он.
-Еще и потому, что так всем нам лучше будет. Тимошу, мне, тебе. Поверь, коханый мой! Он до сих пор ревнует меня к покойной матери, переживает. Сам же знаешь! – теперь и голос Елены напрягся, хоть еле слышно. – Представь, каково будет ему при нашем венчании! Пожалей сына! И меня пожалей…
Наступила тишина. Гетман, помрачнев, теребил кончик уса. Елена смотрела на него смущенно, но с вывозом: дескать, все понимаю, но слов своих обратно не возьму.
-Наверное, так и впрямь будет лучше, - тихо сказал Богдан, наконец.

Думаю, можно еще немножко превысить. ;)
Просто потому, что эти главы при чтении "в закрытом режиме" вызвали особо оживленный отклик. У отцов семейств. ;D Впрочем, дамы комментировали тоже, и вполне благожелательно. ;D
--------
Глава 28
Зима сопротивлялась отчаянно, не желая сдаваться, но было видно, что она упирается из последних сил. Дни стали намного дольше, солнышко к полудню пригревало так, что с крыши дома на южной стороне звонко падала капель, застывая внизу ледяными дорожками. Стаи снегирей бойко шныряли возле конюшен, угощаясь овсом и ячменем. В воздухе отчетливо ощущалось тепло, хоть еще едва заметное. Весна приближалась медленно и неуверенно, но неумолимо.
Именно эту пору выбрал наш ребенок, чтобы появиться на свет. Заставив отца сполна испытать всю гамму чувств: ликование, страх, надежду и унизительное осознание собственного бессилия.
Разумеется, лучшая акушерка (может, не во всей Речи Посполитой, но в землях, находящихся под властью Вишневецкого – точно) была наготове. Вместе с помощницей. Они ждали вызова в имении князя, готовые примчаться в любой нужный момент. Специально для этого случая Иеремия распорядился держать на конюшне несколько сменных упряжек.
И мне, и Тадеушу (ведь срок Агнешкиной беременности был почти таким же, как у Анжелы) очень хотелось, чтобы «медперсонал» находился под рукой, то есть, в нашей крепости. Но сразу же встал вопрос: где разместить повитух? Не в казарме же для рядового состава и не в конюшне! Кухня, мастерские и кузница тоже отпадали. А в нашем доме и так была напряженка с «жилплощадью». Конечно, мне стоило только приказать, и подчиненные в считанные дни возвели бы вполне уютную пристройку! Но я представил реакцию двух женщин на поздних сроках, которым пришлось бы с утра до вечера слышать стук топоров и визг пил, и решил не искушать судьбу.
-Может, временно переселить служанок в маеток его княжеской мосьци? – неуверенно предположил полковник. – Оставим только одну, самую опытную. Ту самую, которая поначалу играла в карты! А на их места…
После чего ему пришлось выслушать все, что только могла высказать нервная язвительная женщина глупому и эгоистичному мужу. Ибо, с точки зрения Агнешки, которая чем дальше, тем больше напоминала поведением пани Катарину, только глупец и эгоист мог подумать, что сразу две благородные пани, да еще находящиеся в столь деликатном положении, могут обойтись услугами одной-единственной служанки! Нет, она и раньше знала, конечно, что мужчины – они как дети малые, способны брякнуть любую чушь, но это просто что-то!
-Бедный мой тесть… - вздохнул Тадеуш, капитулируя. После чего было окончательно решено: «медперсонал» находится в маетке князя, находясь в полной боевой готовности… тьфу, готовый немедленно выехать к нам по вызову.
-Первые роды обычно длятся весьма долго, панове, - со знанием дела пояснила Гризельда в один из наших приездов к князю. (Для пущей безопасности, я взял за правило посещать имение Вишневецкого только вместе с Тадеушем: уж при свидетеле-то княгинюшка волей-неволей воздержится от страстных взглядов!) – Времени хватит с лихвой, повитухи прибудут в срок, даже если лошади будут плестись шагом. А они полетят во весь отпор, тут уж нет сомнений!
-Именно так! – кивнул Иеремия. – Лично прикажу кучеру, чтобы не мешкал.
Вернувшись домой, мы подробно отчитались перед нашими благоверными. После чего, с истинно женской нелогичностью, они начали упрекать и нас, и княжескую чету: ах, конечно же, со стороны легко уверять, что все будет в порядке и помощь подоспеет вовремя! Сами бы были беременными, по-другому бы запели!
-Агнуся, но ясновельможная княгиня несколько раз рожала, она знает, что говорит… - попробовал было воззвать к здравому смыслу Тадеуш. После чего узнал о себе много нового и в отчаянии схватился за голову.
Я благоразумно промолчал, чтобы не вызвать взрыва ревности Анжелы. Признаться, у меня до сих пор звучал в ушах ее полубезумный крик: «А у тебя одна Гризельда на уме! Ненавижу ее, стерву!» Слава Богу, похоже, до слуха княжеского «крота» (до сих пор не выявленного, тысяча дьяблов!) они не дошли, иначе трудно было бы предсказать реакцию Иеремии…
А на следующее утро, перед рассветом, когда сон самый сладкий, смущенная Анжела разбудила меня и прошептала с виноватым видом:
-Прости, пожалуйста… Сама не знаю, как меня угораздило! Ой, как перед служанками неловко!
-Что случилось? – не понял я спросонок.
Покрасневшая жена ткнула рукой в середину супружеского ложа.
-Вот… Я описалась… Господи, как маленькая девочка! Стыд-то какой!
Я уставился на нее округлившимися глазами, а потом в мозгу будто щелкнул невидимый тумблер…
-Ты не описалась, ты рожаешь! – заорал я, пулей слетая с кровати и хватая одежду. – У тебя отошли воды!

В крепости поднялся переполох. С известием, что срочно требуются повитухи, в княжеское имение помчался гонец, которому специально оседлали самого резвого коня. Разумеется, в сопровождении надежной охраны, также на лучших лошадях, дабы в пути не стряслось чего-то непредвиденного. На плиту поставили греть большой котел воды. С кровати, где предстояло рожать Анжеле, убрали намоченный тюфяк и заменили новым, застелив белоснежной простыней. Пожилая служанка, занятая этим делом, поклялась всеми святыми, что она совершенно чистая и недавно проглаженная.
Виновница переполоха смотрела на все приготовления с нескрываемым страхом, к которому также примешивалось и недоумение: что-то шло явно не так, как она представляла!
-Мне совсем не больно… - растерянно пожала она плечами. И в следующую секунду, сдавленно охнув, схватилась за живот. – Мамочки! Ой! А-а-а! – глаза Анжелы расширились, рот приоткрылся.
-Пану первому советнику лучше выйти! – строго сказала вдруг служанка. – Не дело, когда мужчины все видят и слышат. Я помогу пани, чем сумею. Хвала Матке Бозке, пятерых детей родила, опыт имеется... Кстати, пани тоже здесь нечего делать! – эта фраза относилась уже к Ангешке, которая торчала в дверях, заламывая руки и сочувственно глядя на роженицу. – Ребеночку может быть плохо!
- Но как же… - Я растерянно смотрел на жену, мучаясь от сознания того, что моя спецподготовка, опыт и послужной список, - все это сейчас гроша ломаного не стоит.
-Уйди, Андрюша! – всхлипнула любимая блондинка, корчась от боли. – Не хочу, чтобы ты меня такую видел… А-а-а!!!
-Ну же, долго еще упрашивать! – служанка чуть не вытолкала нас за дверь и захлопнула ее. Я только успел промямлить: «Милая, все будет хорошо, не бойся…» Пальцы тряслись от волнения. Тысяча чертей, да где эти бабы, в шинок завернули по дороге, что ли?! Остатки холодного разума подсказывали, что повитухи никак не могли прибыть за такой короткий срок, что княгиня была права, утверждая, будто первые роды длятся долго… (Хотя, кто знает, в любом правиле есть исключения!) Но страх за любимую женщину и ребенка, еще не родившегося, сводил с ума.
Тадеуш, глядя на меня с нескрываемым сочувствием, робко предложил:
-Может, пану Анджею выпить чарку-другую вина или меду? Полегчает…
-Ну что у мужчин за привычка, пить по любому поводу! – возмутилась Агнешка. – Лучше уж побыть на свежем воздухе… Ой!
Брюнетка залилась таким жарким румянцем, что казалось, ее уши и щеки сейчас загорятся. Лицо стало растерянно-испуганным, губы задрожали.
-Пшепрашем… - всхлипнула она. – Матка Бозка, какой стыд! Но как же… На бога, пусть пан Анджей выйдет и не смотрит на меня!
-Что случилось, Агнуся?! – всполошился Тадеуш.
Я опустил глаза долу… Вокруг остроносых сапожек Агнешки расплылась лужа.
Полячка, закрыв лицо ладонями, разрыдалась.
-Мать вашу! – не сдержавшись, заорал я, уже не контролируя себя. – Да вы что, сговорились?! Одновременно рожать вздумали!

Глава 29
Вахмистр Балмута, смущенно покашляв в кулак, произнес:
-Ясновельможное панство… Ну, хоть придеритесь к чему-то, наорите! Легче же будет! Сил нет глядеть, как вы мучаетесь. Этак и умом подвинуться недолго…
Я молча махнул рукой: уйди, и без твоей непрошеной жалости тошно. Тадеуш сделал то же самое, сверкнув глазами. Балмута не стал спорить и послушно удалился, качая головой.
-Долго еще ждать? – тяжело вздохнул Пшекшивильский-Подопригорский, утирая пот со лба. – Матка Бозка, уже давно за полдень перевалило, а все никак…
-Не знаю, пане. Может быть, долго.
-Бедная Агнуся! – поляк испустил еще более тяжкий вздох, но тут же спохватился. – Пусть пан Анджей не сердится, я понимаю, конечно, что пани Анна тоже страдает.
-Да ладно, о чем разговор… Никаких претензий.
Много раз мне приходилось слышать, что никогда, ни при каких обстоятельствах мужчина не чувствует так остро свою беспомощность и бессилие, как при первых родах любимой женщины. И вот теперь довелось убедиться в этом на собственном опыте.
-Матка Бозка, и помочь нечем! – воскликнул Тадеуш, устремив тоскливый взор в светло-синее небо. День стоял чудесный, солнышко ласково пригрело, звонко падала капель.
-Пане, вы повторяетесь. Если не ошибаюсь, эта фраза была сказана уже то ли девять, то ли десять раз! – я начал закипать. – Может, лучше поговорим о чем-то другом? Иначе, как правильно сказал наш вахмистр, крыша поедет!
-Как она может поехать, проше пана? Куда? – выпучил глаза Тадеуш.
-Ох… Не обращайте внимания, это непереводимая русская поговорка. В смысле, если все время переживать, можно и повредиться в уме.
-Тогда, может быть, выпьем? – умоляюще посмотрел на меня помощник. – Ну, хоть по одной чарке! Чтобы немного полегчало.
-По одной? – я ненадолго задумался. – Пожалуй, можно. Точнее, даже нужно.
------
Если кто-то начнет возмущаться или ехидничать, что одной чаркой дело не ограничилось, я убежденно скажу: или у него нет детей, или нет сердца.
Принятый алкоголь произвел нужное действие, на душе стало легче. Может, еще и потому, что выпили на голодный желудок. С прошлого вечера маковой росинки во рту не было (кухарка днем робко поинтересовалась, не желает ли ясновельможное панство покушать, но мы только страдальчески застонали в два голоса). Сидели, смотрели, как солнце клонится к зубчатому верху частокола, вздыхали, думая о своих любимых, и предавались мечтам.
-Так пан Анджей не будет возражать, если я посватаю сына к его дочери? – умиленно спрашивал счастливый Тадеуш. У меня уже не было ни сил, ни желания указывать, что он задавал этот вопрос, и неоднократно.
-Не буду. Вот только почему пан так уверен, что у него будет именно сын, а у меня – дочь?
-Агнуся и пани Анна так сказали. А ведь женщины в этом деле разбираются лучше нас.
-А если вдруг родятся мальчики? Или девочки? – улыбнулся я.
Пшекшивильский-Подопригорский сосредоточенно подумал и покачал головой:
-Упаси Матка Бозка! Только не это!
-Но почему?
-Потому, что мы тогда не сможем их поженить! – поляк, похоже, искренне удивился, как такая простая мысль не пришла в голову пану первому советнику.
-Да, действительно! – сдержанно рассмеялся я. Слава Богу, в этой эпохе, при всех ее недостатках, чертовой толерантностью и не пахло. Или, во всяком случае, она не заходила настолько далеко!
-Нет, вы только поглядите на них! – раздался негодующий женский голос. Вздрогнув, мы обернулись и уставились на пожилую служанку, которая буквально сверлила нас укоризненным взглядом. – Пьют! Чтобы мне провалиться на этом месте, пьют! Жены вконец измучились, чуть души Езусу не отдали, а они… - В глазах возмущенной бабы так и читалось: «Все мужики – сволочи!»
-Что?! – не своим голосом закричал Тадеуш, вскочив со скамьи. – Агнуся…
-Не что, а кто! – сменив гнев на милость, расплылась в улыбке служанка. – Девочка у пана полковника! Такая хорошенькая!
-Д-девочка?! – Пшекшивильский-Подопригорский схватился за голову, глядя на меня растерянно-недоумевающими глазами, в которых огромными буквами было написано: «Значит, свадьбы не будет?!»
-А у пана первого советника – сын! Чудесный крепыш! – служанка поклонилась, лукаво усмехнувшись. – За добрую весть и получить от панских щедрот не грех…
-Ура-а-а!!! – махнув рукой на сословные предрассудки, я стиснул бабу в объятиях и крепко поцеловал.
-Ох, чуть не раздавили… - с притворным смущением взвизгнула она. – Вот это силища! Сыночку будет, в кого расти! А еще раз поцеловать, ясновельможный пане? Так приятно!

Tany, именно так. ;)

Усталая взмокшая акушерка, тяжело дыша, развела руками:
-Ну, ясновельможное панство… Сколько занимаюсь этим делом, такого еще не видывала. Мало того, что пани решили рожать в одно и то же время, так они еще и захотели быть рядом, чтобы держать друг друга за руки! Пришлось поставить кровати бок о бок… Ну, это еще ничего, нам с Ядвигой так даже было легче. Зато наслушаться пришлось – Матка Бозка, спаси и помилуй! Я и не подозревала, что супруга пана первого советника может знать такие выражения! Их не на всякой бумаге напишешь, лучше на камне высечь. А порой даже не понимала, что она говорит…
-А что именно? – машинально ляпнул я, обуреваемый лишь одной мыслью: слава Богу, с Анжелой все в порядке, и у меня сын!
Акушерка, наморщив лоб, добросовестно порылась в памяти и повторила… Я смущенно закашлялся.
-Э-э-э… Прошу не обращать внимания. Даже благородные пани, когда им плохо, могут… э-э-э… утратить над собой контроль и сказать лишнее.
-Так это московская брань? Я-то таких чудных выражений сроду не слыхивала!
-Ну, можно сказать, московская… Хотя не только.
-А моя жена, надеюсь, не бранилась? – отчего-то заволновался Тадеуш.
-Нет, ни в коем разе! – улыбнулась повитуха. – Она только клялась и Маткой Бозкой, и Сыном Ее, и Яном Крестителем, и всеми святыми угодниками, что больше ни за что и никогда рожать не станет. Даже если для этого ей потребуется собственноручно завязать пану полковнику узелок на… Пан, думаю, поймет, где именно.
Я согнулся пополам от хохота, глядя на побагровевшее от смущения и испуга лицо моего помощника.
-Не огорчайтесь, пане! – акушерка со снисходительной усмешкой опытного профессионала махнула рукой. – Очень многие женщины при первых родах так и думают: больше ни за что и никогда. А потом, оглянуться не успеешь, уже с полдюжины ребятишек.
-Кстати, про ребятишек! – набравшись храбрости, я спросил: - Когда можно их увидеть?
-Немного терпения, панове. Сейчас скажу Ядвиге, чтобы их вынесла. Только не берите сразу на руки, со стороны поглядите, хорошо?
-Хорошо! – торопливо согласился я.
Акушерка скрылась за дверью.
-Ручаюсь, это происки пани Катарины! – решительно заявил Тадеуш. – Вроде и видела Агнусю всего пару раз, а уже успела забить голову всякой ересью. Ну, я такой узелок покажу драгоценной теще, на всю оставшуюся жизнь запомнит! Несчастный мой тесть!

NNNika, спасибо! :)
Ну, напоследок... ;)

Глава 32
«У баб всегда глаза на мокром месте!» Не знаю, кто и когда первым выдвинул это весьма спорное утверждение. Во всяком случае, до наступления беременности и по ее завершении обе наши дамы вели себя достаточно спокойно. Даже пресловутая «послеродовая депрессия» благополучно обошла стороной и Анжелу, и Агнешку. Может, еще и потому, что им не приходилось падать с ног от усталости, ухаживая за малышами. В помощницах недостатка не было, благодаря любезности Иеремии и Гризельды… Хотя увы, спасти от пресловутой женской логики не смог бы никакой князь, даже самый богатый и могущественный!
Вишневецкий, поздравив счастливых отцов со столь знаменательным событием (как от себя лично, так и от княгини), снова поднял вопрос о переезде в его имение. Дескать, уж теперь-то оставаться в прежних условиях просто недопустимо! Поколебавшись, мы с Тадеушем дали согласие. Но только на то, чтобы «под крыло» к княжеской чете перебралось «слабое звено» - мамочки с младенцами. А нам надлежало по-прежнему неустанно готовить и обучать ударную силу княжеского войска, находясь на базе.
-Наступает самая ответственная пора, ясновельможный! Господь свидетель, минуты свободной нет, да еще нужно следить за каждой мелочью. А дорога от маетка твоей княжьей мосьцы займет время, которое сейчас на вес золота! – настойчиво убеждал я.
Иеремия, подумав, согласился.
-Жаль, конечно… А еще больше будет расстроена моя супруга, панство же знает, как приятно ваше общество княгине! Но – интересы дела на первом месте, тут пан Анджей совершенно прав. За жен и детей не беспокойтесь, им будет обеспечен прекрасный уход. А ради соблюдения секретности, отменю все приемы, под любым предлогом. Ничего, соседи как-нибудь переживут…
«Слава Богу!» - я вздохнул с облегчением. Всем будет хорошо, особенно детям. Все-таки и условия там куда лучше, и хорошие медики под рукой, если (тьфу, тьфу!) что-то случится… Магдаленке (так назвали дочку Тадеуш и Агнешка, в честь матери полковника, к нескрываемому раздражению и обиде пани Катарины) и Сашке. Это имя для сына выбрал я, в честь моего бывшего подчиненного, того самого владельца турагентства. Благодаря которому, отец ребенка не только познакомился с его матерью, но и вообще остался жив за много лет до знакомства. Если бы Сашка тогда не заметил боковым зрением, как на дальнем краю поляны чуть шевельнулась ветка куста, и не упал с криком: «Ложись!!!», пуля попала бы мне в голову. А так она прошла над ней, застряв в стволе старой раскидистой ели…
Молодые мамаши, которые, едва оправившись после родов, начали снова жаловаться на тесноту и скуку (Анжела наедине со мной – еще и на кошмарные средневековые бытовые «удобства», которые правильнее было бы назвать неудобствами) почему-то не пришли в восторг от известия, что их с нетерпением ждут в княжеском имении. Где будут и просторные светлые комнаты, и куча вышколенной прислуги, и развлечения, и много чего другого. Напротив, они попробовали устроить нам сцену.
-Мы отсюда, а баб – сюда? – возмущенно твердила Анжела, сверкая глазами. Агнешка кивала, всем своим видом показывая, что полностью разделяет точку зрения любимой подруги. – Жены, значит, больше не нужны? Ну, понятно, фигуры расплылись, спать с вами пока не можем… - Любимая блондинка чуть не всхлипнула от жалости к слабому полу. – А мы, между прочим, ваших детей вынашивали и рожали! Ваших, не чьих-нибудь!
-Святая правда! – поддержала Агнешка и даже перекрестилась с гордым видом великомученицы, хотя никто ее вроде и не подозревал в супружеской неверности.
-Милая, о каких бабах ты говоришь! – схватился я за голову. – Мы с Тадеушем к вечеру еле ноги волочим! Засыпаем как убитые, едва коснувшись подушки! Нас сейчас даже молодая Шэрон Стоун не возбудила бы, со всем ее «основным инстинктом»…
Запоздало спохватившись, что наговорил лишнего, я умолк.
-А кто это такая, проше пана Анджея? – насторожилась Агнешка. – Имя-то явно не московитское!
-Э-э-э… Это приемная дочь пани Камасутры, - извернулся я, брякнув первое, что пришло в голову. – Тоже родом из восточных земель… Прошу прощения, нам с паном Тадеушем надо кое-что обсудить.
И, схватив полковника за руку, буквально выскочил наружу. Нам вслед полетел негодующий упрек Анжелы:
-Зубы не заговаривай! Знаем мы вас, мужиков! Уж ее-то оприходовали бы сразу, вдвоем!
-Я хочу на войну! – теперь уже схватился за голову Тадеуш. – Как можно скорее! Где этот дьяблов Хмельницкий?!

В конце концов, естественно, состоялось примирение. Мы торжественно поклялись своим благоверным, что будем заезжать к князю при первой возможности, а от баб-искусительниц (если они каким-то чудом попадут в крепость) шарахнемся с воплем: «Изыди!», аки праведник от нечистой силы. Судя по скептическим выражениям лиц женушек, у них еще оставались сомнения, но они предпочли держать их при себе.
-Хорошо, но здесь останется только одна служанка! – решительно заявила Анжела. – Та самая, пожилая. Все же спокойнее! Мужики – не женщины, им много прислуги не надо.
---
А вот теперь они плакали и не могли остановиться. Временами даже пытались подвывать, как деревенские бабы. Получалось это у них плохо, но горе было непритворным. И мы с Тадеушем вовсе не думали на них сердиться или упрекать: мол, супругам пана первого советника князя Вишневецкого и его первого помощника подобает вести себя степенно, с достоинством, ведь не мещанки какие-нибудь и тем более не хлопки. Потому, что мы действительно уходили на войну, где могло случиться что угодно.
Служанки, почтительно столпившись в отдалении, всхлипывали в унисон. То же самое делали крепкие, ядреные кормилицы, на руках у которых были кружевные свертки с Сашей и Магдаленой.
-Агнуся, ну не надо… - растерянно твердил Тадеуш, поглаживая черные косы жены, рыдавшей на его груди. – Все будет в порядке, вот увидишь!
-Анжела, не плачь, я вернусь живым и здоровым! – старался успокоить я любимую блондинку, гладя золотистый шелк, который так любил медленно пропускать меж пальцев, любуясь чудесной картиной. – Ты же знаешь, это не первая моя война. К тому же, чем выше звание, тем меньше опасность!
Судя по усилившемуся рыданию, моей благоверной было все равно, какая эта война по счету. Да и я немного покривил душой, чтобы успокоить жену. Уж мне-то хорошо было известно, что пуле или осколку все равно, кого разить: рядового ли, сержанта или офицера… Генералы, и те гибнут.
-Агнуся, ну хватит… Прошу тебя…
-Милая, перестань! Я сейчас сам расплачусь… Вот стыд-то будет для первого советника!
-Агнусенька, а если что… То есть, я хочу сказать, наверняка вернусь, но всякое же может случиться… Благословляю нашу милую Магдаленку заранее! Пусть она будет доброй и хорошей женой пану Александру! А если Езус благословит их детьми, и среди них будут мальчики, пусть одного назовут Тадиком, в честь деда. Хорошо, милая?
-А-а-аааа!!! – вцепившись мертвой хваткой в мужа, завыла Агнешка так, что кормилица с перепугу чуть не уронила потенциальную невесту. Потревоженная Магдаленка присоединилась к матери пронзительным ревом.
-Пан Тадеуш, ну вы нашли, что сказать! – досадливо покачал я головой.
-А разве пан Анджей против? – ахнул поляк. - Он считает, что моя дочь не пара его сыну?
-Господи, пошли мне терпения! – закатил я глаза. – В этой стране рехнуться можно!

Форум официального сайта Веры Камши

Клуб любителей всяческих искусств. => Наша проза => Автор: Drago63 на 16 ноября 2016 года, 17:33:02