Форум официального сайта Веры Камши

Ну, в пещерах много чего найти можно  ;D

      Я случайно наткнулся на свой «дневник» и перечел его... Я написал эту исповедь в несколько дней, как ответ на твои «размышления», и чтобы дать выплеск чувствам, копившимся долгие годы. Возможно, здесь не вся правда. Я знаю, что память способна играть очень странные шутки с сознанием. Я писал искренне, так, как тогда представлял... А теперь я не знаю, швырнуть наши свитки в огонь, чтобы больше никто не узнал о когда-то случившемся в Скалах, или все описать до конца?
      Прошел год с того дня, когда я дописал в своем свитке: «пытался помочь... этой женщине, Альдис». Теперь я могу подтвердить, что был прав, но тогда... Я не знал, ЧТО смогу пробудить к жизни, если добьюсь своего.
      А в тот день, дописав, я свернул мой пергамент и, бросив его, пошел к Альдис.

      Она очнулась от транса, в который ее погрузила смесь синих пещерных грибов, что я смог подмешать в ее пищу, решив показать тебе, кто теперь главный в пещерах. Увидев меня, она вздрогнула и отшатнулась. (Возможно, она бы не стала так явно показывать страх, будь сознание ясным.) А я ощутил, что она в этот миг, позабыв обо всем, точно так же, как я в своем сне, снова стала девчонкой, открывшей, что мир может быть и опасным, и очень жестоким. Уже убедившись, что ей не по силам вернуть деду жизнь, разгадать тайну гибели близкой подруги и отстоять у Вальдона старинные земли, она постаралась забыть об испытанном шоке и жить так, как раньше. Однако обида оставила след в душе Альдис, хотя она очень старалась забыть о случившемся. Дочери Норта, казалось преступным испытывать гнев на Судьбу.
        Альдис до самой смерти могла бы считать, что простила и Вальдона, и «Орден Правды», но встреча со мной всколыхнула в глубинах души этой женщины все пережитое, снова вернув на семь лет назад. И оказалось, что чувство обиды и гнева на мир, обманувший ее, еще живо. Подобной удачи я просто не мог ожидать!
        Если взять человеческий дух и разъять его, можно открыть, что в одном человеке скрывается множество разных «я». Главное, прочно заняв свое место, ведет его тело по жизни. Другие ему подчиняются, но временами стремятся прорваться наружу из скрытых глубин подсознания.
        Альдис, как-то открыв, что не все в мире так хорошо, как ей хочется думать, на миг допустила в себе «смену власти». Для средних людей это норма. Они позволяют себе быть и честными, и лицемерными. Добрыми, и в то же время жестокими. Кроткими. Наглыми. Милыми. И очень страшными. Каждому, с кем их потом сводит жизнь, они сразу стремятся открыть то лицо, что точнее всего соответствует нужной минуте. И, зная об этом, они хорошо управляются с миром своих «я».
        Но Альдис, однажды создав образ, сделала все, чтобы стать такой, как ей хотелось. Я всегда ощущал это, но не сумел бы понять до конца, не пройди Альдис через ряд опытов Раммана по пробуждению Силы. Они очень сильно ослабили волю, и только привычка искать в каждом, с кем сводит жизнь, что-то очень хорошее, ей помогла продержаться. Готовность понять и принять охраняла духовный мир Альдис от внешних вторжений.
        Теперь же, столкнувшись со мной, она напрочь забыла о том, что любой в ее мире достоин любви. Для нее я мог быть лишь чудовищем, что уже раз растоптало привычный уклад, принеся с собой ужас и смерть.
        — Мне приятно общаться с запуганной насмерть девчонкой, — сказал я ей, глядя в глаза. (Это был тот же самый прием, что когда-то использовал Рамман, желая заставить Орбекку бежать от меня.)
        Примитивная магия действует быстро. Я ждал, что слова закрепят эффект встречи, заставив сознание Альдис за долю секунды «сменить власть», оставить ее перепуганной девочкой, насмерть обиженной миром. Но я просчитался. Прием не сработал, она оказа-лась сильнее, чем мне показалось.
        — Берольд? Нужно было бы сразу понять, кто стоит за моим похищением, — тихо сказала она, постаравшись унять в своем голосе дрожь. — Колдун Скал...
        — Колдун? Слишком большая честь! Я только херпис, — с усмешкой ответил я. — Главный колдун в Скалах — Рамман, но он мертв. Ты хочешь узнать, для чего он похитил тебя?
        — Вы навряд ли мне скажете правду, — спокойно сказала она, овладев собой.
Я не мог не восхититься ее обращением. Лишь Наделенный сумел бы почувствовать страх и смятение пленницы.
        — В Лонгрофте ты бы могла достичь многого, — очень небрежно заметил я, но мой намек на столицу прошел незамеченным. (Альдис была не из тех, кто живет честолюбием.) — А говорить я не стану пока ничего. Я тебе просто дам набор свитков. В них Рамман писал обо всем, что его занимало. Прочти.
        Я знал, что Альдис выполнит просьбу. Обычная скука и проблеск надежды при помощи свитков найти хоть какой-нибудь выход заставят ее просмотреть эти записи Раммана. Знал, что Альдис сможет почувствовать, что письмена — не подделка. (Занятия Раммана были отнюдь не напрасны, они пробудили в ней нечто похожее на примитивную магию.)
      Сам я решил, что опять навещу Альдис после того, как смогу кое-что уяснить. Я был должен узнать, что в Гокстеде сейчас говорят о ее похищении. Как реагирует муж. Что с ее детьми. Чем занят этот мужчина со шрамом, которого я повстречал с ней на площади. И то, что я разузнал через шар, мне понравилось...

Большое спасибо за продолжение! Интересно какие чувства надеется пробудить Берольд в Альдис с помощью свитков? Устроит ли его брезгливость с примесью жалости? ???

Вполне. Берольд хочет изменить отношение Альдис к окружающему миру. Что она чувствует к нему лично, ему пока абсолютно без разницы  :)

      Свитки Раммана вызвали нужный эффект. Зайдя к Альдис, я сразу почувствовал страх своей пленницы. Он был намного сильнее того, что она испытала, очнувшись в пещере. Для той, что привыкла молиться Святому, судьба порождать Наделенных из колбы казалась ужаснее смерти. Проснись Сила в ком-то из старших детей, Альдис бы приняла этот факт очень просто, решив, что ребенок пошел в деда, Норта. Однако дать жизнь звероящерам... (Альдис не знала, что колбы меня не волнуют, она полагала, что я продолжаю занятия Раммана.)
        — Только безумец способен жить этим, — кивнув на стол, где были свитки, сказала она, постаравшись, чтобы голос не дрогнул. — Безумец, не знавший любви.
        — Почему? Он ее знал достаточно. Больше, чем я сам, — достаточно грубо ответил я Альдис. — И больше, чем ты.
        Раньше Альдис вряд ли задел бы мой выпад, однако страх сделал свое дело. Он обострил интуицию и внушил мнительность. Альдис смогла ощутить, что в последнюю фразу был вложен какой-то подтекст.
        — Отец с матерью очень любили меня. И мой дед, Инджильд. У меня были друзья. А теперь есть семья: дети, муж... И любовник.
        Я был изумлен этим словом, которое мысленно Альдис добавила, резко смешав правду с ложью. Она не была Наделенной, однако прием делал честь даже опытной ведьме. Такие «подсказки» для тех, кто читал мысли, были прекрасной «наживкой». Вцепись я в нее и начни развивать мысль о том, что любовник уже знак того, что любовь умерла (эту тему любили служители культа Святого), и я дал бы ей лишний шанс убедиться, что я не способен понять образ мыслей, который не сходен с моим. Этим я подтвердил бы, что наш диалог лишен смысла.
        — Не стоит бросать гусям жемчуг! — могла бы сказать себе Альдис, и я не сумел бы достать ее.
        — Очень любили! Так сильно, что отдали деду по первой его просьбе, — проигнорировав скрытый «крючок», отвечал я ей. — И только смерть старика помешала ему тебя выдать за старого друга из Лонгрофта. Орби с Ровеной считали, что ты отняла у них некого мальчика. Ров не простила тебе этот брак.
        Я использовал тот же прием, я мешал правду с ложью, догадку с открытым обманом. Я бил наугад, но сумел попасть в цель, всколыхнуть в душе Альдис сомнение. На разноцветных картинках из прошлого, что сохранила ее память, вдруг появились противные трещинки. Одна из них была связана с матерью Альдис, другая с подругами...
        — Каждый способен увидеть лишь то, что он хочет. Один, наклонившись к цветку, восхитится его ароматом, другой красотой лепестков, третий же обнаружит внутри червячка и брезгливо отпрянет, решив, что цветок болен, — тихо сказала она, прикрывая улыбкой смятение.
        — То есть, любой в мире видит себя? Жизнь — лишь зеркало и отражает в себе нашу душу? — спросил я. — Что ты даешь людям, то ты и получишь взамен?
        Удивленный взгляд Альдис сказал, что она не ждала диалога. Классический херпис легенд был не должен беседовать, он должен был нападать и брать то, что положено. Он должен был хотеть женщину и добиваться ее. Ради собственной похоти? Ради гомункула? Это не слишком-то важно...
        Поймав ее мысль, я опять испытал странный шок. Альдис думала так, как положено женщине, выросшей в Гокстеде, а я вдруг понял, почувствовал, что я ее не хочу. И вообще никогда не хотел.
        «О, ее чистота была так велика, что она поразила чудовище! Зверь, усмирив свою похоть, склонился перед целомудрием верной жены и, умывшись слезами, раскаялся в гнусных намереньях!»
        Именно так полагалось воспеть эту сцену в одной из дурацких баллад, распеваемых для развлечения публики. И я могу поручиться, что бард бы огреб кучу золота и вызвал слезы матрон патетическим бредом.
        Мне было плевать на ее целомудрие, верность и скромность. Я просто открыл, что всегда, с первой встречи, я видел в ней, в этой девочке, только противника, даже врага, что смел нагло оспаривать нормы моей жизни. За женским телом я словно бы видел мужчину... Ее отца, Норта, который так твердо сумел ей внушить свои принципы? Или тебя, Рамман? Твои мечты о «достойной» и ненависть к «мерзкому ящеру»? Или сам склад ума Альдис мне в чем-то казался мужским, непохожим на логику юных красавиц, умеющих лишь покоряться и горько рыдать?
        — К нам относятся так, как мы сами относимся к миру? — опять повторил я, как будто желал лишний раз закрепить эту мысль.
        — Да, конечно.
        — И люди готовы ответить любовью тому, кто идет к ним с открытой душой, и изгнать негодяя, который желает им зла?
          Рамман в ней не ошибся. Я видел, что Альдис, еще не умея читать мысли, точно снимает подтекст информации, чувствует, где скрыт подвох. «Еще месяц активных занятий, и в ней разгорится искра Силы,» — вдруг пронеслось в голове.
        — Каждый сам совершает свой выбор, — сказала она.
        — Так учил меня папочка Норт, незабвенный гальдорский Хранитель, — закончил я фразу за Альдис.
        Внезапная вспышка огня, полыхнувшая в темных глазах, подсказала мне, что я почти свел на нет весь эффект от беседы. Она доверяла отцу и любила его. Для нее он всегда был учителем, другом, советчиком. И, попытавшись задеть Норта, я помог Альдис опять укрепить ее веру.
        — Проверим догадку? Узнаем, что думают наши друзья о твоем похищении? — прямо спросил я ее.
        — Хорошо, — согласилась она, не совсем понимая, к чему я веду.
        — Чашу? Шар?
        Пояснять вопрос мне не пришлось, Альдис знала, о чем идет речь.
        — Чашу.
        Глядя, как Альдис размеренно льет из кувшина малюсенькой струйкой прозрачную воду, я только вздохнул. Я уже перестал удивляться познаниям Альдис в магических штучках. Наверное, Норт говорил ей когда-то, что камень, хрусталь, может ей показать ту картинку, которую кто-то вложил в него. А вода, если ее перелить должным образом, просто сотрет информацию.

        ... Комната в замке... Две женщины в возрасте...
        — Я всегда знала, Галида, что Стентон не должен жениться на этой бесстыдной девице!
        — А что было делать? В Гокстеде нормальных приданых раз-два и обчелся, а ждать дольше было опасно! Конечно, он мог бы жениться на Ров, на блондинке, и мне не пришлось бы краснеть за невестку... Но Альдис ведь сделала все, чтобы их разлучить! Еще в детстве она положила на Стентона глаз и потом не могла упустить свой шанс...
      — Да уж, девица достаточно цепкая... Знала, чего она хочет!
      — И кто бы подумал, что Альдис бросит детей? А мой сын? Когда Стентон открыл, что женился на шлюхе, то он ужаснулся. Однако решил не позорить свое имя... Стентон терпел до последнего, даже когда он открыл, что его жена с Гратуром...
      — Что?!
      — Да то самое!
      — Но ведь она убежала с другим?

      Поначалу Альдис просто смотрела и слушала, а потом стала бледнеть. Мне на миг показалось, что все чувства умерли в ней. Я не мог уловить ничего. Потом, сжав края чаши, она очень резко качнула ее, и рябь смыла видение.
      — Ты полагала, что близкие ищут тебя? Что они перепуганы? Что сострадают тебе? — спросил я у нее, хотя знал, что ответа не будет. (Я просто хотел закрепить в ее памяти эти вопросы, заставить острее почувствовать боль от открытия.)
      Альдис, как будто не слыша, смотрела на гладкую воду, и я неожиданно понял: она что-то видит. Сама. Без меня. Что?

      Какая-то спальня... Кровать... На ней хрупкая женщина с хитреньким личиком и копной пепельно-серых волос, в беспорядке рассыпанных по обнаженной груди... Рядом с нею красивый мужчина... Похоже, ему не до нежностей пылкой любовницы...
      — Свинство! Ну надо же так подвести меня... Прямо сейчас, когда есть шанс поехать в Лонгрофт! Сам Властитель призвал меня, и вот извольте: похитили... Лайцерф ее побери!
      — Успокойся, любимый, ведь ты не при чем. Она только мешала. Ты сам собирался расстаться с ней...
      — Но не сейчас! Эта дура умела всегда осложнить мне жизнь... У нее все невпопад!
      — А чего же ты ждал? Ты всегда знал: у дылды есть деньги, поместье, но нет ни манер, ни смекалки, ни вкуса. Она некрасива, глупа и вдобавок ханжа...

      Пальцы Альдис, сжимавшие чашу, совсем побелели, а я ощутил небывалую вспышку обиды и боли, ожегшую, словно огнем. А еще я почувствовал ревность и злость, сумасшедшей волной захлестнувшие Альдис. Они очень долго дремали в оковах рассудка и воли, теперь же, очнувшись, сплелись в тугой жгут небывалой агрессии. Я полагал, что я знаю предел гневу женщин, но тут опешил. Эмоции прежних страдалиц бледнели в сравнении с этим напором.
      — Все годы... Любила... Одна... Ожидая, как жалкой подачки, простого внимания... Значит, Флоранс... Почему? Почему она?...
      Этот поток чувств и мыслей хлестал, причинял боль тому, кто касался его. Альдис словно лишилась рассудка.
      — А случай-то очень банален! Любая замужняя женщина хоть раз прошла через это, — пришла вдруг незваная мысль. — Было бы от чего так беситься!
      И в этот момент я увидел: невидимый щит прежних чувств, укрывавший ее, неожиданно треснул, открыв очень узкий просвет моей Силе. Я сразу же выпустил Нож, острый луч очень точно рассчитанной Мощи, стремясь раздробить волевой блок, до этой минуты державший в узде ее чувства.
      Дальнейшее я помню смутно, оно было как в полусне. Альдис вдруг распрямилась и резко швырнула в меня чашу. Не долетев до стены, она тут же разбилась в осколки, столкнувшись с моим Ножом.
      — Ты! Ты проделал все это специально! Ты знал! Знал, как можно унизить меня! Звероящер! Скотина! Мразь! Я ненавижу тебя!
      Эта вспышка казалась довольно естественной, ярости нужен был выход. Я предполагал, что придет миг, когда Альдис просто утратит контроль над собой, как и многие женщины. И дело здесь не в Ноже, а в простой психологии. Нож просто снимет хваленый контроль. Это будет скорее смешно, чем ужасно, однако...
      Удар Силы был так могуч, что едва не расплющил. Я слышал не раз о боях Мастеров, но представить, что Альдис способна на это, не мог. К счастью, ее атака была импульсивной, она испугала ее больше, чем меня. Глядя бессмысленным взглядом на груду осколков скалы, Альдис стала дрожать крупной дрожью. Потом вдруг осела на пол... Я услышал сухие рыдания, чем-то похожие на истерический хохот. Должно быть, она понимала, что той, прежней Альдис, ей больше не быть. Никогда.
      Я, наверно, был должен почувствовать гордость победы, однако был просто растерян. То, что я увидел, совсем не понравилось мне.

Разные составы на разных сценических площадках   :)

Большое спасибо за продолжение и за фотографии. Может быть Вы все-таки опишете работу над спектаклем, у Вас это получается очень, очень интересно.

Посмотрим  :)

      Я рискнул навестить свою пленницу только под вечер. Альдис сидела, обняв руками колени, и тупо смотрела в какую-то точку. Она побледнела, осунулась и словно бы постарела, однако блеск черных глаз был лихорадочно сух. Я готов был поклясться, что Альдис не плакала и вряд ли сможет когда-нибудь это проделать. Нежданный бессмысленный всплеск Силы просто лишил ее этой способности.
      — Херпис? — спросила она с неприятным смешком. — Появился? Чего тебе нужно еще?
      — Ничего.
      — Ты надеялся, что запугаешь меня, а теперь сам дрожишь?
      — Рамман тоже ведь был Наделенным, он часто проделывал сходные штучки. И я научился на них отвечать должным образом.
      — Он был из Мастеров... — очень тихо сказала она.
      — А ты даже не знаешь, что делать с нежданным «сюрпризом», — продолжил я.
      — И, если я захочу уничтожить тебя, ты напомнишь мне, кто здесь хозяин?
      — Придется. Но только зачем мне возиться с тобой? Это Рамман хотел развести человечков какой-то особой породы, а мне их не надо.
      — Ты просто убьешь меня, ящер?
      — Да нет, отпущу. Зачем ты мне нужна?
      Я над ней не глумился, я честно сказал то, что думал. Разрушив защиту, хранившую Альдис, я вдруг обнаружил, что я опасаюсь ее. В моей жизни нет места для женщины с Силой, а просто убить Наделенную жаль. Мы теперь с ней и впрямь стали равными. Для Мастеров «Службы Магии» и для обычных людей херпис и наделенная Силой всегда будут нечистью...
      — Да, ты достиг своего, — усмехнувшись, заметила Альдис. — Открыв мне, кто я, ты убил меня... Вся предыдущая жизнь оказалась бессмысленной! Дом, любовь, дети... Один обман...
    — Все через это проходят, — достаточно грубо заметил я.
    В глазах Альдис мелькнул неожиданно-злой огонек.
      — Ты глуп, херпис. Ты полагаешь, что я не могу пережить ту дурацкую сценку из чаши? Не в силах простить мужу его предательство? Нет, Стентон не предавал меня... Это ведь я обманула! Не только его... Я внушила всем, даже себе, что я просто хорошая девочка. Добрая... Честная... Скромная... И совершенно такая же, как остальные... Забавно!
      И Альдис опять рассмеялась скрежещущим смехом.
    — А знаешь, чудовище Скал, я сейчас отдала бы все, чтобы вернуть время вспять! Я жалею, что я добралась до пещер, не сорвавшись в колодец. Жалею, что ты не дал Рам-ману сделать то, что он хотел... Добровольно бы я не далась, и он просто убил бы меня. А гомункул из колбы стал бы близнецом этих бедных созданий, которые служат в пещерах. В нем жил бы лишь страх... А еще я хотела бы здесь повстречать настоящего ящера. Нет, не тебя... Ты скорее колдун, чем животное! Пусть эту смерть называют в Гокстеде ужаснейшей... Я предпочла бы ее своей нынешней жизни. А кстати, ты сам-то хоть раз убивал таким способом?
    — Нет. Мне приятнее было смотреть, как потом вы рыдаете от отвращения и проклинаете жизнь, — огрызнулся я, так как вопрос не понравился.
      Я пару раз видел этот болезненный блеск отвращения и любопытства в глазах женщин, и он меня раздражал больше, чем откровенная ненависть.
    — Что, неприятно? — спросила она, уловив это чувство. — Тебя не заботило, что ощущают те, кто выполнял твои прихоти, ящер. Тогда почему же ты ждешь, что я буду щадить тебя?
    — Я звероящер, а ты дочь Хранителя.
    — Как это мило! Пытаться напомнить мне, кем я когда-то была! Ты убил меня, ящер. Той Альдис уже нет, есть я... Звероящер, верни мне меня! Меня, прежнюю!
      Я ничего не ответил.
      — Не можешь... Тогда прикуси язык и не шипи! И вообще, пошел вон... Вон отсюда!
      Я лучше нее разбирался в магических штучках. Разряд, что она послала, ткнулся в «щит» и скатился вниз дробной капелью уже безопасной энергии.
      — Я ведь могу и ответить! Еще как могу! — с неприкрытой угрозой сказал я.
      — А может быть, он мне и нужен, хороший ответ?

      Превращение Альдис из гордой и любящей женщины в ведьму казалось на редкость стремительным. Даже ее внешний облик теперь изменился. Исчезла спокойная строгость манер и речей. Блеск зубов и белков глаз усилился, смуглая кожа как будто бы стала светлее, а волосы гуще и жестче. Уверенный голос утратил свою мелодичность, а смех Альдис просто пугал.
      Я не раз предлагал ей уйти, а она хохотала. Зло, жестко, язвительно...
      — Ящер, ведь я твое зеркало! Я — это ты! Разве можно уйти от себя?
      Я не раз пожалел, что использовал Нож...

     Как-то раз я повел Альдис к кладбищу Скал, где погибла Орбекка. Я думал ее испугать этим зрелищем или заставить уйти искать смерть, о которой она полюбила со мной разговаривать.
     — Ты сожалеешь, что дышишь? Так вот шанс уйти! — сказал я ей.
     — Как мило! — я часто теперь слышал это дурацкое слово, она явно нравилась Альдис. — Но я не уйду. Не уйду!
     Ее крик вызвал легкую дрожь Скал.
     — Потише! Ведь ты можешь вызвать обвал!
     — Может, я и хочу это сделать? А, херпис? — спросила она и шагнула на зыбкую почву.
     — Эй! Эй, Скалы! Эй!
     Щель раскрылась. Однако она проползла далеко, дальше, чем было нужно. Она не могла поглотить никого.
     — Скалы! Мертвые Скалы!
     Обвал тоже был безопасным.
     — Ну что, херпис? Видишь, они не хотят мне вредить! Они мертвые. Так же, как я! Они чувствуют, что мы похожи!
      Слова Альдис были нелепыми, но справедливыми. Я тоже вдруг ощутил, что ужасное место как будто боится ее трогать.
     — Ящер, иди сюда! Ну, отойди хоть на шаг от прохода!
     — Нет, я никуда не пойду, — отвечал я ей. — Я не хочу.
     — Скажи лучше, что просто боишься!
     Она еще долго скакала, а я смотрел на нее. Этот танец меж трещин, которые быстро вились вокруг Альдис, казался безумным, неистовым и... Я не знал, когда вдруг ощутил: он волнует меня, пробуждает в душе что-то жуткое и непонятное...
     — Альдис! Вернись!
     Она лишь рассмеялась, и я ушел. Я был действительно зол на нее, и не знал, как, на ком все это выместить.

      — Что, наигралась? — взбешенно спросил я, увидев, как Альдис выходит из хода.
      — Да нет, не совсем, — отвечала она, как-то странно взглянув на меня. — Без тебя мне там скучно! Какой прок разваливать Скалы, если некого этим пугать?
      — Пугать? Орби уже сорвалась в пропасть! Хочешь уйти за ней следом? — взбешенно спросил я у Альдис.
    — Орбекка? На кладбище Скал? — удивленно сказала она. — Что ей там было делать?
    — Бежать от меня, — неожиданно резко тряхнув Альдис, прямо ответил я. — Она боялась.
    — Чего?
    — А вот этого! — и, притянув к себе Альдис, я грубо рванул ее платье.
    Не знаю, зачем я так сделал, чего ждал в ответ. Альдис часто меня донимала дурацкими шутками насчет «особенных ласк звероящеров» и намекала, что хочет восполнить пробел в своем жизненном опыте. Альдис нравилось, что я бешусь от таких предложений. Они унижали меня, потому что за ними я чувствовал злость и насмешку. Она не боялась меня ни как ящера, ни как мужчину. Она знала, что я ее не хочу, и специально дразнила: «Зато ты мне нравишься, херпис!»
      — Орбекка боялась тебя, звероящер? Напрасно, — с усмешкой ответила Альдис, не пробуя даже поправить одежду.
      Она хорошо понимала, что ее цинизм убивает любое желание, но не учла одного. Что-то сдвинулось после того, как я видел ее среди трещин... Во мне? В ней самой? Я не знаю, однако ее нагота неожиданно вызвала острый всплеск страсти...
    Я понимал, что не нравлюсь ей. Альдис совсем не скрывала, насколько она презирает «чудовище Скал». (Это прозвище было открытой насмешкой с ее стороны.)
    Я ждал, что Альдис, сразу поняв, что со мной происходит, начнет отбиваться, но ей словно было без разницы, что я с ней делаю. Она не стала бороться, когда я ее повалил на базальтовый пол. И я первый раз в жизни не смог уловить, что она испытала, пока я ее обнимал.
      Когда я отпустил ее, Альдис поправила платье и с легким сарказмом спросила:
      — Ну что, полегчало? Когда мне теперь умирать? Через час? Через несколько дней?
      — Да когда пожелаешь. Отправься на кладбище Скал, прыгни в ближнюю про-пасть — и все будет кончено! — так же ответил ей я.
    Перепалка казалась привычной, однако я вдруг ощутил, что слова больше не задевают меня. Они были пустыми, без смысла и чувства, как белая маска, покрытая фосфором. Она смущает, когда ее видишь впервые, но тут же ты понимаешь, что это не призрак, а только игрушка, которая прячет мальчишку, решившего вас разыграть.
      Я не использовал магию, когда решил ее взять. Альдис не защищалась особыми штучками. Она раз двадцать могла уничтожить меня, пока я, позабыв обо всем, обнимал ее. Но она просто закрылась, боясь показать, что с ней. Значит...
      Я вновь посмотрел на нее. Альдис встала, однако совсем не спешила уйти. Прислонившись к мозаике из драгоценных камней, она просто смотрела куда-то вдаль.
      — И почему я считал, что она некрасива? — невольно подумал я.
      В эту минуту мне вдруг захотелось обнять ее. Просто обнять, ощутить тепло смуглого тела, погладить роскошные черные волосы.
      — Это уже перебор, ящер. Я не хочу сантиментов, — пришел мне нежданный ответ, и в глазах Альдис вновь промелькнула издевка. — Ты просто смешон, когда хочешь играть роль мальчишки-пажа.
      — Точно так же, как ты в роли верной жены и заботливой матери, — сразу парировал я.
      — Я была ей, пока ты не сделал меня ведьмой, — тут же ответила Альдис и вдруг рассмеялась с надрывом. — Эх, ящер... Верни мне меня!
      Один раз я уже слышал эти слова, но теперь в них скрывался совсем другой смысл.
С того дня мы не то что привыкли друг к другу, но стали терпимее. Альдис как будто махнула рукой на свое «превращение» и не пыталась его оценить с точки зрения старой морали. Тревожило только одно: ей понравилось кладбище Скал. (Я не раз замечал, что проход, закрываемый камнем, открыт.) Альдис часто бывала там.
      — Чудное место! — однажды не выдержал я. — Интересно, что ты там забыла?
      — Мне там хорошо, звероящер, — последовал жесткий ответ.
      Звероящер... Она постоянно звала меня так, и в ее устах слово звучало до крайности просто, обыденно.
      — Я Берольд, — как-то напомнил я Альдис.
      — Ты херпис, — с привычной насмешкой сказала она. — Ты химера, миф, образ из старых преданий, который не слишком реален. Берольд — все-таки человек, даже если он связан со Скалами. И относиться к нему нужно так, как к другим. А мне это совсем ни к чему!
      Поначалу меня раздражал цинизм Альдис, потом я привык. Я привык к ее шуткам и выходкам, я начал думать, что наша жизнь чем-то похожа на самый простой человеческий брак.
      Двое взрослых людей, устав жить в одиночестве, соединяются, чтобы им было не слишком тоскливо. Вдвоем им удобнее. Будет к кому обратиться, кого приласкать, с кем сцепиться почти до драки, а после опять помириться. Простой человеческий брак... Херпис и Наделенная знают, что лучше держаться вдвоем.

:o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o
Даже трудно подобрать слова для комментария. Спасибо Автору!

Круто! Очень круто!

Спасибо. Рада, что понравилось  :)

       Молния, быстрой стрелой проскользнув надо мной, раскрошила скалу, отбив крупный кусок.
       — Пошел вон, звероящер. Не смей приближаться ко мне!
       — Ты свихнулась?
       — Пока еще нет. Но я точно утрачу рассудок, смирившись с тем, что получилось!
      Я тупо взглянул на нее. Я потратил десяток лет, чтобы научиться скрывать свои мысли без помощи разных Защит, выдающих сознательный умысел. Альдис буквально в неделю освоила этот прием, позволяя улавливать то, что хотела открыть мне сама и скрывая достаточно много. Теперь я не знал, почему она так обозлилась.
       — Ты что, херпис, хочешь казаться наивней, чем есть?
        Ее выпад задел.
       — И с чего ты решила здесь все разнести? — очень грубо спросил я ее.
       — Ты считаешь, что ты самый умный? — последовал странный ответ. — Что ты все просчитал, и мне некуда деться? Что я примирюсь?
        — Я тебе сотню раз говорил: отправляйся, куда хочешь! Я не держу тебя! Ясно?!
        — Еще бы! Тебе и не надо держать! Только он все равно не родится, понятно?
        Наверное, Альдис считала, что все пояснила доходчиво, но я сначала не понял, о чем она.

       Кладбище Скал... Побывав там, она в первый раз пробудила во мне страсть и сразу же стала моей... Добровольно? Нас что-то толкало друг к другу почти против воли... И с первого раза... Она поняла это сразу же, в первый же вечер...Сначала она полагала, что бурные ласки избавят ее от того, что нежданно вселилось... Потом поняла, что ошиблась. Тогда пришла ненависть... И каждый раз, когда Альдис бывала на кладбище, чувство росло...

       Этот мутный поток чувств, эмоций, обрывков так долго скрываемых мыслей нахлынул внезапной волной, поразив.
       — Я не стану рожать звероящеров! Слышишь, ты, нечисть? — (Слова доносились как будто сквозь плотный туман.) — Не хочу и не буду! Ты понял?
       — Придется, — ответил я ей. — Если так получилось.
       — Считаешь, что я не смогу уничтожить его? Полагаешь, что мне помешаешь? Попробуй!
       Кусок скалы вновь разлетелся на части, разбитый броском Силы Альдис. Похоже, она собиралась достать им меня, но я вовремя сдвинулся в сторону.
       — Она и впрямь разнесет все вокруг, схоронив нас под грудой обломков, — подумал я, глядя на Альдис.
       Такой я ни разу не видел ее. Даже в тот миг, когда я, использовав Нож, раздробил то, что ей помогало держать в узде темный клубок скрытых чувств, не давая им вырваться из глубины подсознания. (Альдис как будто вела непонятная чуждая воля.)
        — Жизнь... Смерть... Все едино! — отчетливо слышал я голос. — Будь проклято все... Не хочу! Не желаю рожать эту мразь!
        Алый шар, отделившись от Альдис, взлетел к потолку, а потом запульсировал розовым светом. Он, шар, был живым! Невесомая сфера из Силы держала в себе существо, в чем-то сходное с нами.
        Сначала я даже не понял, что это такое. И только когда Альдис, вдруг побледнев, прислонилась к стене, я увидел: подол ее платья разорван и ткань очень быстро темнеет от крови.
        — Вот так, звероящер, — сказала она, не сводя с меня взгляд. — Теперь все, — и осела на пол.

       Тишина, наступившая в зале, была такой полной, что мне показалось: я просто оглох. А потом я почувствовал треск. Не услышал его, а почувствовал. Телом. Дыханием. Разумом. Я не могу передать того, что испытал в этот миг. В языке Наделенных и херписов нет таких слов... Треск был робким, но очень зловещим. Мне вдруг померещилось, что сотни мелких жучков жадно вгрызлись в базальт Черных Скал...
        Я не помню, как я взмыл над Скалами, выйдя из тела. (Прием был довольно обычен, однако сейчас совершился помимо моей воли.) Видимо, что-то сместилось в моем восприятии мира, поскольку, зависнув над ними, я вдруг обнаружил, что Черные Скалы... Прозрачны! Я видел в них каждый проход, все изгибы больших лабиринтов, все впадины... Я видел: кладбище Скал неожиданно стало расти, расширяться, вбирая в себя то, что было вокруг. Словно кто-то невидимый жадно высасывал жизнь из столетних камней...
       — Что же это такое? — подумал я с ужасом. — Что происходит?!

       Огромное древо, пронзившее все семь пластов мироздания... Множество крупных ветвей, расходящихся в разные стороны... Сотни, нет, многие тысячи мелких побегов, покрытых зелеными почками... Срез, открывающий ствол изнутри...
        Древо — наш тонкий мир... Сердцевина его — поток жизни... А каждый побег — целый род... Почка — жизнь человека... Один из могучих корней берет мощный поток Любви-Силы из недр.... Она мерно течет по стволу, помогая поддерживать жизнь... Временами она не доходит до части побегов, они усыхают и падают... Это совсем не вредит древу... Это закон, спорить с ним бесполезно.
        Часть веточек ярко мерцает, вобрав в себя больше, чем им полагалось... Они оттянули так много волшебной энергии, данной на всех остальных, что связь с корнем разорвана. Им остается одно: сжечь заветный запас и отпасть. Это тоже не страшно. Они далеко от истока, на самой окраине, хоть и считают себя самым центром Вселенной...
        Опасно, когда перекрыт сам исток. Когда кто-то, стоящий у корня, решит пробить тонкую кору, пустив в никуда драгоценную силу... И древо начнет болеть, чахнуть, ломаться и гибнуть...

:o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o :o
Кто же остановит поток в никуда? Берольд, Альдис...

А какие есть версии?  ;)

Мне кажется, что Хранитель может почувствовать, что с дочкой беда, и вмешаться. А может Берольд сможет сам погасить поток, может ценой своей жизни. :'(

Ну, из 1 части мы знаем, что Норт что-то почувствовал, но никуда не пришел. Что до "цены жизни", то кто тогда, через год после событий, пишет данный дневник?  :)

Это я Никулина из "Брильянтовой руки" вспомнила. "Может быть меня даже наградят... посмертно!" ;) ;)

Опасно разбудить в женщине ведьму... ;)

Понятно  :D

Золотые слова  ;D

      Картина сразила меня, я вдруг понял, что сделал. И Рамман, и я сам, и люди из секты могли причинять другим зло, убивать, не считаться с людьми, потому что мы были сучками на умершей ветке, лишенной любви. Мы могли себя мнить кем угодно, но были простым сухостоем, который в назначенный час отпадал, не вредя стволу вечного древа.
Гальдорский Хранитель стоял у корней. Сам он, зная Закон мироздания, не мог нарушить его, но вот дети... Совсем не случайно внушалось, что в них нет магической Силы! То, что я сначала считал лицемерием Альдис, что так раздражало меня в этой женщине, было нормальной Защитой истока. Ее энергетика слишком уж тесно была сплетена с не-обычною Силой отца. Подсознательно Альдис всегда понимала: с нее спрос особый, ей вряд ли простится обычный грех. И когда я, уловив подходящий момент, снял защитные блоки, она ощутила, что ей будет лучше погибнуть, чем жить, убивая исток.

      — Звероящер, верни мне меня!

      Она знала, о чем говорила... Открыв в себе то, что пугало, она не смогла одолеть это новое «Я», и ее притянула Смерть. Нет, не взяла к себе, а просто сделала слабым послушным орудием...
      Кладбище Скал... Место Смерти, которая жаждет добычи, стремится пожрать все вокруг, но не может без чьей-либо помощи. Те, кто жил в Скалах до Альдис, ничем не могли помочь жуткому месту, поскольку цеплялись за что-то из внешнего мира. Она же, отрекшись от жизни, отвергнув себя, дала кладбищу шанс развернуться. Найди Альдис силы принять нашу общую жизнь и родить малыша, она бы одолела Смерть. Но, разуверившись в том, чем она дорожила, она не нашла ничего, что ее поддержало бы.

      — Ящер, верни мне меня!

      Скалы рушились, Смерть расползалась...

      — Верни!

      Я не видел ее, но я чувствовал, что душа Альдис сейчас со мной рядом.

      — Верни мне меня! — повторяла она, как заклятие. — Или все рухнет...

        И я неожиданно понял, что я должен сделать.
        — Идем! Нас давно ждут, — ответил я ей. — В Зазеркалье!

      Пласт, где невозможно понять, что действительно было, а что примерещилось. Мысль в коридоре зеркал обретает реальную плоть, начинает жить собственной жизнью, уже неподвластной тебе... Любой домысел можно принять в Зазеркалье за истину и оказаться в ловушке, не в силах найти правду...

      — И хорошо! Хорошо, что ты больше не вспомнишь о том, что случилось в пещерах, — подумал я. — Ложная память закроет реальность, вернет душе мир и покой...
С чего лучше начать? Какой миг станет точкой отсчета для новой памяти Альдис?

      — ... жалею, что я добралась до пещер, не сорвавшись в колодец. Жалею, что ты не дал Рамману сделать то, что он хотел... А еще я хотела бы здесь повстречать настоящего ящера... Пусть эту смерть называют в Гокстеде ужаснейшей... Я предпочла бы ее своей нынешней жизни...

      Я понял, какую картину был должен создать...

      Подземелье... Она, Альдис, только очнулась от транса, в который поверг ее странный напиток... Она знает: я подмешал в него что-то опасное, чтобы она не могла помешать мне расправиться с Рамманом...

    Стоп! Не расправиться, а заточить в дальних Скалах. Он мне нужен, чтобы продолжить ужасные опыты по выведению новых гомункулов. Сам я не слишком умел в этом деле. Все правильно? Вроде бы...
    Зыбкий кривой коридор четко выдал картинку. Взглянув на нее, я добавил ряд мелких деталей. К обычному страху, который должна испытать Альдис, я подмешал жалкий проблеск сочувствия к Рамману, ставшему жертвой чудовища. Гнев на меня идеально до-полнил палитру эмоций, испытанных Альдис.
      Потом пришла очередь сцены «зачатия жизни гомункула». Я не хотел слишком сильно фиксировать чисто физический пласт, опасаясь, что он может дать сбой, напомнив о том, что действительно было. Я просто отдал Альдис весь букет чувств моих первых любовниц из Лонгрофта: их вечный страх, отвращение, чувство тоскливой покорности и невозможности хоть что-нибудь изменить...
      Когда я перешел к моей самой последней картинке, в которой забрал у нее неокрепший зародыш, решив поместить его в колбу, я вдруг ощутил, что меня неожиданно стало трясти и тошнить. Я, наверное, слишком устал путать правду и вымысел...
      — Хватит, пора уходить, пока мы не успели совсем заплутать, — решил я.

      Возвращение из Зазеркалья прошло очень быстро. Быстрее, чем было бы нужно. Я должен прежде был проверить, насколько расширилось кладбище, а я вошел в свое тело еще до того, как успел оценить изменения в Скалах.
      Зал с яркой мозаикой херписа был уже мертв, я почувствовал это мгновенно. Однако нам вновь повезло. Я сумел отнести Альдис в ближнюю залу, не вызвав обвала. Я видел: за время, пока наши души бродили среди Зазеркалья, она потеряла достаточно крови. Однако я знал, что она сможет выжить. Я вынес ее из Скал, нанял коня и отвез Альдис в Гокстед, в ее дом.
      — Живи, как сочтешь нужным, мы с тобой больше не встретимся, — подумал я, уходя. — Ты дочь Норта, Хранителя, я — звероящер... Что нам делать вместе? Прощай...

    Возвращаясь назад, в Скалы, я не подумал о шарике Силы, сиявшем расплавленным розовым золотом. Этот зародыш, отторгнутый Альдис, был только орудием кладбища Скал. Он не должен был стать человеком, он должен был просто заставить свою мать убить нерожденную жизнь, чтобы выжечь остатки любви в ее сердце. И, выполнив волю неведомых Сил, он, зародыш, был должен уйти. То, что он, отделившись от Альдис, был все-таки жив, ничего не меняло. Я знал: оболочка энергии матери быстро рассеется, выпустив жалкий комочек. Вернувшись в пещеру, я просто найду на полу загустевшую лужицу крови.
      Идти в главный зал, где сияла мозаика редких камней, мне казалось опасным. Я мог бы поклясться, что там не осталось живого пространства.
      — Зачем рисковать, если можно найти безопасное место? — сказал себе я.
      У пещеры, где Рамман растил существа, я на миг задержался. Мне вдруг показалось, что там кто-то есть.
      —Неужели, пока меня не было, в Скалы забрел кто-то из секты Раммана? Или его существа, испугавшись того, что творилось вокруг, сбились в эту пещеру? Вполне вероятно! — с досадой подумал я и шагнул внутрь.

      ... Сеть из трубок светилась, тихонько пульсируя. Множество нитей тянулось к единственной колбе, похожей на яркую грушу среди разноцветных ветвей...

      — Рамман!
      Даже не знаю, позвал я его тогда вслух или просто подумал. (Испытанный страх был таким сильным, что мог лишить дара речи.) Я помнил, что я, повинуясь неведомой Силе, уже уничтожил его, сломав шею. Наставник не мог возродиться! Но колба, сиявшая кровью и золотом, мне говорила: он жив. Только Рамман мог вновь возродить паутину из трубок, способных творить существа.
        И мне вдруг показалось, что он сейчас выйдет ко мне со своей черной плетью... С холодной улыбкой на тонких губах и спокойным бесчувственным взглядом... Придет и за-ставит меня заплатить за то, что я с ним сделал, забыв, что Наставник всегда прав... А я... Я вновь стану ребенком, который ночами рыдает в подушку, не зная, что делать и как угодить ему...
        Светлая тень промелькнула по гладкой стене, приковав взгляд. Округлая грудь, очень цепкие лапы и хвост... И коронка из длинных зубцов, окружившая голову... Херпа? Моя необычная мать?... Или просто видение Скал? Некий дух, обитающий в них? Дух, который способен творить чудеса?
      Но как может бесплотная тень, поместить в колбу шарик-зародыш? Как может сберечь ему жизнь? Для чего? Кому нужен младенец, отвергнутый собственной матерью? Странный гомункул, не нужный отцу?
      Тень от ящерки резко метнулась в расщелину скал, и мне вдруг показалось: я вижу, как гневно сверкнули во мраке две бусинки круглых глаз.
      — Нам! Нас почти не осталось! — как будто услышал я шепот, идущий из недр Скал. — В ней тоже течет наша кровь... Мы не можем покинуть пещеры... И мы не способны жить в Скалах, которые гибнут...
      И в тот момент я вдруг понял: гомункул из херписов. В этом младенце моя кровь! И я ощутил, что хочу, чтобы эта малышка увидела свет.
      Да, малышка. Ребенок из колбы не может быть мальчиком. Ведь не случайно, уже создав ложную память для Альдис, я ей внушил, что забрал именно девочку...

Интересный поворот сюжета! Вовремя вмешалась бабушка?
нетерпением жду продолжения.

А бабушка ли?  ;D Я вот до сих пор не уверена, что Херпа материальна  :)

      Не я взрастил ее в колбе. Я даже не знал, что мне делать со штучками Раммана. Из всех гомункулов, созданных им, я остался один. Существа не умели себя защищать. Когда кладбище стало расти, их пещера была в числе первых, погубленных им. Хотя мертвые Скалы уже ничего не могли рассказать, я легко мог представить, как эти безмолвные слуги Наставника, знавшие только страх, робко сжимались в комок, ожидая конца. Ни один из них даже не думал, что можно попробовать выбраться из необычной ловушки...
        Я не знал, что потом будет. Я просто жил в Скалах эти семь месяцев, глядя, как ярко пульсирует свет груши-колбы, и слушая, как бьется сердце в сосуде. И странные мысли роились в моей голове.
       Хотя я и не мог управлять колбой, я начал думать, что я создаю эту девочку, чтобы унизить тебя, Рамман, и самому воплотить ту мечту, что вела тебя долгие годы. Ты верил: кровь херписов — это проклятие, а Сила древних Хранителей — благо. Я знал: Мощь одна, отличается лишь образ мыслей и ценностей тех, в ком она скрыта. И, разрешив непонятному духу пещеры сберечь жизнь ребенка, я понял, что мы создаем то, к чему ты стремился, а я не позволил тебе довести до конца.
      Я почувствовал, что от Судьбы не уйдешь, и ступил на твой путь, поняв, что не сумел обрести ничего своего. Моя жизнь была вечной борьбой. Я хотел доказать, что я выше тебя. Что слуга, звероящер, сильнее ужасного мага из Скал. Что я, херпис, способен достигнуть того, к чему ты безуспешно стремишься. Я знал, что твоя “власть над миром” была миражом, сумасшедшей мечтой существа, незнакомого с жизнью, тогда как я сам мог указывать людям, как им поступать, и влиять на события в Лонгрофте. Я, наконец, уничтожил тебя...
      Для чего? Чтобы вдруг обнаружить, что все, чего я добивался, твое? Это ты хотел править. Тебе нужен был целый клан Наделенных, который способен возникнуть при помощи девочки в колбе. Свернув тебе шею, не я взял твою жизнь, а ты взял мою! Уничтожив тебя, я открыл, что у нас один путь: власть и магия.
      — Что сотворит Сила девочки? Как ее можно использовать? Как укротить, чтобы магия этой малышки служила мне, а не вредила? Как лучше ее подчинить?
      Я почувствовал, что я боюсь эту девочку в колбе и в первый раз понял, что заставляло тебя так жестоко со мной обходиться. Твой страх, Рамман. Ты ненавидел меня, потому что боялся. И я, проклиная тебя, буду должен вступить на твой путь, потому что боюсь эту девочку. Все повторяется... И эту цепь не порвать. Ты опять победил!

      Я считал, что младенец появится позже обычного срока, как я сам, однако она родилась даже раньше, чем самый обычный ребенок. Простой человечек, похожий на сотни других. Ручки, ножки, головка... И тоненький писк, больше схожий с мяуканьем, чем с человеческим плачем. Такой беззащитный и жалобный...
      Когда я взял ее на руки, то ощутил чувство странной неловкости. Тельце было таким мягким, маленьким и нереальным... Пока я ее вез в деревню к кормилице, я опасался, что от сильной тряске в седле в этой девочке что-то сломается, хрупнет, как тонкий фарфор, и она перестанет дышать.
      Отдавая ребенка крестьянке, я сразу сказал, что я буду слать деньги два раза в год, и что младенца зовут Мирта. (Имя, которое первым пришло мне на ум.) Уезжая, я вдруг почему-то подумал, что правильно выбрал срок платы и нужно его соблюдать. Вряд ли эта крестьянка позволит травить малыша из богатой семьи, про которого помнят.
Потом я вернулся назад, в Скалы.
       — Новый колдун... Он же херпис... — сказал я себе. — Повелитель пещер... Ни за что!
       Я почувствовал, что не смогу здесь жить, что ненавижу и Скалы, и магию Раммана.
       — Хватит с меня и того, что я здесь пережил, — вдруг пришло мне на ум.
       Необычный прибор для гомункулов я разбил вдребезги сразу же после рождения Мирты. Теперь я почувствовал, что я безумно хочу разнести остальные игрушки Наставника. Кладбище Скал будет лучшей могилой для пестрых магнитов, шаров хрусталя и таблиц для развития Силы... Следя, как приборы летят в пропасть, я ощущал, что я счастлив. Потом пришла очередь свитков. Я их сжег, оставив лишь два дневника: свой и Раммана.
        Я ни минуты не думал о странном видении херпы и о волшебной стране, что пригре-зилась Рамману. Я не хотел размышлять о мистической Силе, сберегшей жизнь Мирты. Я чувствовал, знал, что не нужно тревожить ту жизнь, что сокрыта в пещерах. Она не для тех, кто способен прожить на земле. Если даже на миг допустить, что в далеких, пока не-известных пластах, до сих пор есть народ звероящеров, лучше не трогать их Силу и магию, чтобы потом не платить непомерной цены.

        Я решил, что я должен проститься со Скалами, если хочу жить спокойно. Взяв часть драгоценных камней, я купил под Гокстедом большое поместье с хорошей конюшней, большим замком и кучей крепких построек. Устроил в поместье с десяток больших тайников и потом перевез из пещер все сокровища Раммана и колдунов.
        — Если ящерке нужно сберечь эти камни, она не позволит их взять, — решил я, но никто не вмешался.
        Проходы к подземным пещерам, где мы жили, я завалил грудой крупных камней, чтобы люди, входившие в секту, туда не попали. Зачем? Я не знаю. Наверно, хотел уничтожить саму память о жизни в Скалах.
        Потом, обустроив поместье, я снова вернулся в Лонгрофт. Побывав при Дворе, я сумел намекнуть кому нужно, что был бы непрочь познакомиться с клирами. Когда они пришли ко мне, я сказал, что хотел бы познать настоящую веру в Святого. Они меня приняли.
         Это был очень удачный ход. Я отдал Силу, однако взамен приобрел безопасность. Теперь ни один Мастер Службы не смог бы меня обвинить в том, что я Наделенный. К тому же власть клиров была очень сильной, они могли многое. Клиры ценили своих и старались помочь. Без них мне бы пришлось много хуже.
        Лишившись возможности действовать с помощью магии и читать мысли, я быстро утратил бы власть и влияние. Но связи, жизненный опыт, поддержка от клиров, а главное, золото, мне помогли удержаться. Теперь я стал сдержанней и осторожнее. Прежние штучки меня не влекли, я стремился во всем искать выгоду, четко просчитывать каждый шаг. Для развлечений остались ночные проулки и кабачки на окраинах, но...
Все наскучило, стало бессмысленным. Даже без магии я видел ложь и продажность не только толпы собутыльников, но и ближайших «друзей» в секте и при Дворе. Я опять был один. Как всегда...

        Шесть лет я не видел ребенка. Я два раза в год приезжал в Гокстед, после неделю жил в новом поместье и вновь отправлялся в Лонгрофт. Один верный крестьянин, которого я посылал отвозить деньги, честно докладывал, что все в порядке. Он мог бы подробнее мне рассказать о малышке, но я не хотел. Я боялся. Чего? Я не знал. Наконец я решился взглянуть на нее...

Большое спасибо за продолжение!
Очень интересно, как пройдет встреча папы с доцей.

Сейчас узнаете  :)

        Подъезжая к деревне, я чуть не столкнулся с подростками. Трое мальчишек стояли у дерева рядом с ревущей девчонкой пяти-шести лет. Копна черных волос, кое-как перевязанных старым шнурком, поцарапанный нос, руки в цыпках... Как видно, она не была долгожданным ребенком, которого нежно лелеют. Услышав ее плач, я вздрогнул.
        — Она? Не она? — спросил я сам себя, ощутив непривычную дрожь, и ладони, сжимавшие повод, вдруг стали холодными.
        В первый раз я пожалел, что примкнул к клирам и отдал Силу. Сейчас я готов был дать многое, чтобы почувствовать, что происходит в нечесаной черной головке. За долю секунды мне вспомнилось, как я пытался найти место между детей, презиравших меня. Та история вновь повторялась.
        — Чего она плачет? — достаточно грубо спросил я, подъехав к подросткам.
      Должно быть, я их испугал. Трое мальчиков вздрогнули, а черноволосая девочка, только взглянув на меня, закатилась еще громче, крепко вцепившись в рубаху одного из ребят.
      — Ничего! — недовольно ответил он, сжав руку девочки. — Нужно домой, а сестренка не хочет.
      — Куда интересней бродить в лесу, чем сидеть с матерью, — тут же добавил другой.
И я понял: подростки не лгут, эта девочка вовсе не Мирта.
      Не знаю, что я испытал. Облегчение? Злость? Да, мне было досадно, что встреча еще впереди. Что я так глупо сблизил семейную сценку с лесной дракой давних времен. Что я принял за Мирту простую девчонку без проблеска Силы. (Хотя я утратил свои сверхспособности, я мог еще уловить, в ком живет Мощь.)
      Мальчишки меня проводили в деревню. Подростки боялись, однако старались быть вежливы. Я задавал им вопросы, они отвечали. Когда я назвал имя Мирты, они лишь пожали плечами:
      — Ах, Мирта? Она, вроде бы, из богатой семьи.
      — И какая она? — спросил я напрямик.
      — Никакая, — ответил один из мальчишек.
      — Ее обижают?
      — Да нет. Для чего обижать, если Мирта не может обидеться?
      Я не поверил ребятам, однако они были правы. Когда я увидел ребенка, то даже не знал, что сказать. Я и Альдис, ее мать, особой красой не блистали, однако всегда привлекали внимание. Нас забывали с трудом, Мирту же было трудно запомнить.
        — Она никакая...
        Мальчишка, сказавший мне это, был прав.
        — Мирта — славная девочка... Тихая, кроткая, очень послушная... Если бы все мои дети вели себя так, как она, я не знала бы горя! Она — просто чудо! — со льстивой улыбкой твердила хозяйка, и я не знал, что отвечать.
        Ты рассчитывал, Рамман, смешав Силу Мастера с кровью гальдорских Хранителей, вывести сверхсущество, перед Силой которого рухнут любые преграды. Я тоже поверил, что все будет именно так, и ошибся.
        Нельзя лить в единый сосуд воду, масло и ртуть. Им не стать одним целым. Смешав кровь трех рас, наделенных магической Силой, мы лишь потушили ее. Даже самый простой человек был сильнее, умнее и ярче, жизнеспособнее Мирты.
        И я вдруг пожалел, что ты мертв, Рамман. Самой ужасною карой тебе стала бы твоя встреча с живым воплощением краха твоей сумасшедшей мечты.
        Да, когда-то я искренне верил, что если я уничтожу тебя, то смогу стать свободным. Потом обвинял в том, что ты навязал мне свою цель, свою мечту, свой образ мыслей. Теперь же я понял, что, сделав шесть лет назад выбор, отрекшись от Силы, я впрямь стал на путь, непохожий на твой. Я бы мог повернуть время вспять через Силу, сокрытую в Мирте, однако Судьба уничтожила этот единственный шанс возвратиться назад.
        — Вы возьмете ее?
        Я не знал, что ответить хозяйке. В моих планах не было места для тихой безжизненной девочки.
        Я еще раз посмотрел на нее. Даже плакса из леса внушала мне больше симпатии. Она могла и кричать, и смеяться, и плакать, и даже любить. (Я запомнил, как крепко девчонка держалась за брата.) А Мирте, похоже, все было без разницы.
        Девочка чуть повернулась ко мне, равнодушно взглянула и снова потупила взгляд.
        — Что, поедешь со мной? — спросил я у ребенка, и Мирта послушно кивнула.
Покорность меня разозлила.
        — Поедешь? Зачем? Ты, увидев меня, поняла, что я очень богат и могу тебе дать много больше, чем жалкую жизнь в деревушке? — спросил я у девочки.
        — Нет, — очень тихо ответила Мирта, опять посмотрев на меня.
        Ее взгляд удивил. Хотя я потерял свою Силу, никто не решался подолгу смотреть мне в глаза.
        — Никакая... — опять вспомнил я.
        Я готов был поклясться: она говорила со мной точно так же, как и с остальными, не видя особенной разницы.
        — Ты не боишься меня? Разве ты не слыхала про гнусных чудовищ, ворующих маленьких девочек? Может быть, я людоед? Я хочу унести тебя в замок и там убить? — грубо спросил я ее.
        — Не боюсь, — так же тихо ответила Мирта.
        Она не лгала. Я прошел собор клиров, утратив свои сверхспособности, но я читал по лицу много больше, чем люди. Движение губ, быстрый взгляд, дрожь ресниц говорили о многом. Брезгливость... Страх... Ненависть... Гнев... Отвращение... Я узнавал их всегда, под какою бы льстивою маской ни прятали люди свои настоящие чувства. Но Мирта совсем не боялась меня.

О как внезапно кончился дневник! :-\
На мой взгляд Мирта совсем не "никакая". Жаль, что продолжения о ней не будет. Или может будет? ::) ::) ::) ::) ::) ::)

Ну, есть еще эпилог  :)



      Утомленно вздохнув, госпожа Авилор опустилась в высокое кресло. Пять девушек, выбранных ею семь лет назад, были замечены всеми. Теперь, наблюдая за ними, она упивалась успехом воспитанниц.
        Как-то, открыв, что года беспощадны, и ей уже трудно блистать при Дворе, Авилор взяла в дом трех сироток из знатных, но разоренных семейств. И, пока эти дети росли, она им постаралась открыть все, что некогда ей позволяло считаться ярчайшей звездой при Дворе двух Властителей Лонгрофта.
        Дед и отец... Они оба любили ее, но наследник, последний правитель Лонгрофта решил, что старушке пора на покой. А она не желала мириться с подобным решением! И, покидая дворец, Авилор дала клятву вернуть себе то, что последний Властитель стремился отнять.
      За семь лет Авилор удалось пробудить спавший ум этих девочек и привить всем подопечным особую легкость общения. И пробил час, когда девочки были представлены обществу. Двор оценил и манеры сироток, и блеск остроумной беседы, и редкую грацию девушек. Их успех был потрясающим! Не обладая ни красотой, ни богатством, все три очень быстро нашли женихов, занимавших высокие должности, и были приняты в свиту супруги Властителя. А госпожа Авилор снова стала известна.
      Потом она выбрала пять новых девочек, и было трудно понять, что такого она обнаружила в них. О сиротках теперь речь не шла. Все придворные просто мечтали послать к Авилор дочерей, понимая, что может дать эта старушка.
      Из сотни детей, чьи родители были готовы платить ей огромные деньги за их воспи-тание, было бы можно набрать настоящих красавиц, уже в десять лет вызывавших всеобщий восторг. Авилор с первой встречи отвергла их всех. Часть отцов примирилась с решением, но кое-кто попытался сломить ее волю. Пошли в ход посулы, подарки, и даже угрозы. Старушка была непреклонна.
      — Я вправе сама выбирать, кого я введу в свет,— заявила она.
      Теперь все убедились, что Авилор не ошиблась. Каким-то особым чутьем она выбрала именно тех, кто сумел в совершенстве освоить умение нравиться... И когда паж объявил, что ее ждет Властитель, все поняли: это признание.
        Авилор не было долго. Когда же она возвратилась, то взгляды придворных отметили крупную брошь. Бриллиант, украшавший ее, был размером с орех.
        — Повезло же бабульке! — с завистливым вздохом шепнул кто-то.
      — Да, повезло!
      Никто, даже сама Авилор, не знал, что этот бал во дворце будет самым последним в ее долгой жизни.

      Вернувшись домой, Авилор ощутила, что очень устала. Последняя честь, восхитившая всех, породила тревогу. То, что предложил ей Властитель, казалось сомнительным.

      — Мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели на дочь одного человека. Он нам оказал ряд серьезных услуг и достоин особой награды.
      — Ну что же, взглянуть я могу, — согласилась старушка, уже зная, что не возьмется учить ту, кого ей хотят навязать силой.
      — Я прошу только взглянуть, — повторил ей Властитель с особым нажимом. — Ее отец вас навестит завтра в полдень.

      Зевнув, Авилор положила на столик прекрасную брошь. Драгоценный подарок и льстил, и тревожил.
      — Здесь что-то не так, — размышляла она. — Хорошо еще, что он просил «посмотреть», а не взять к себе... Я не могу отказать, если мне приказал сам Властитель!
      Визит поразил. О нем, о человеке, пришедшем к ней в полдень, бродило немало сомнительных слухов. Он редко бывал при Дворе. Авилор полагала, что Ящер — легенда, придворный миф, вымысел тех, кому нужен виновник их бед. Мрачный призрак, способный влиять на Властителя, больше годился для сказки, чем для обыденной жизни Лонгрофта. Теперь Авилор поняла, что ошиблась. Мужчина, который стоял перед ней, впрямь внушал если не страх, то тревогу.
        — Достаточно лишь посмотреть на него, чтобы тут же поверить всему, что о нем говорят, — пронеслось в голове Авилор. — И добавить потом еще пару сюжетов из страшненьких сказок кормилицы, честно поклявшись, что Ящер причастен к ним.
        Ящер... По слухам, он сам называл себя так, а придворные лишь подхватили ужасное прозвище, ставшее очень известным.
        — Оно подходит ему, — пронеслось в голове Авилор. — Этот срезанный нос... И глаза... Они слишком расставлены. И слишком выпуклы...
        Ей бы хотелось ему показать, что она понимает, кого приняла в своем доме. Но, как Авилор ни старалась, она не могла вспомнить имя мужчины.
        — Берольд. Мое имя Берольд, — сказал Ящер, как будто поняв замешательство женщины. — А мою дочь зовут Мирта. Она очень славная девочка. Мне бы хотелось, чтобы Вы встретились с ней.
        — Хорошо, приводите ее через месяц, когда я начну отбирать детей, — с легкой улыбкой ответила старая женщина.
        — Стоит ли ждать? Лучше я отвезу Вас в поместье. Ручаюсь, что Вам там понравится, — так же ответил Берольд.
        Предложение ей показалось забавным. Так мог говорить только тот, кто не знал госпожи Авилор. Или тот, кто считал, что его прихоть — главный закон.
        — Вы, наверно, меня перепутали с кем-то другим, — очень твердо сказала старушка.
        — Нет. Просто моя дочь не может приехать в Лонгрофт. Значит, нужно поехать вам.
        — Я уже слишком стара, чтобы несколько суток трястись по разбитым дорогам, — с досадой ответила женщина. — И я ценю свое время.
        — Я знаю, — ответил Берольд, вынимая кошель.
      Когда он приоткрыл его, несколько светлых сапфиров упали на столик.
      — Один такой камень позволил бы целой семье жить в Лонгрофте почти целый год. Здесь их двадцать, — сказал Берольд.
      — Слишком высокая плата за встречу, которая может не дать ничего. Будет проще нанять для ребенка учителей музыки, танцев, письма и беседы. А после выбрать наставницу Мирте из свиты супруги Властителя.
      — Нет.
      — Почему?
      — Моя дочь — необычный ребенок, — помедлив, ответил Берольд.

        Если кто-то рискнул бы спросить госпожу Авилор, чем ей нравятся дети, которых она отбирает, то он бы нанес ей обиду.
        — Любой рудокоп из забоя легко отличит драгоценные камни от темных булыжников, — как-то сказала она. — Я беру тех, кому не могу отказать.
        Еще только неделю назад мысль о том, что она согласится покинуть Лонгрофт и поехать в поместье взглянуть на какую-то девочку, ей показалась бы дикой. Однако она согласилась. Зачем?
        Объяснить это было непросто. Ее не заботила плата, которую дал Ящер. Она взяла камни, чтобы лишний раз подчеркнуть свою значимость. И Авилор не ждала, что малышка окажется той, кто ей нужен. Ее долгий опыт учил, что ребенок во всем повторяет родителей, а Ящер не был галантным придворным.
        Когда Берольд в первый же день предложил ей зайти к Мирте, она согласно кивнула. Он сам не пошел с ней к ребенку, он лишь проводил Авилор до дверей нужной комнаты.
        Черноволосая смуглая девочка не обернулась на звук шагов. Она, склонившись над пяльцами, очень прилежно вышивала какой-то узор синим шелком. Ее изумрудное платье с отделкой из кружев и вставками белой парчи не годилось для дома. В таком можно было поехать с визитом, пойти на прием или праздничный вечер. Рядиться в подобные вещи с утра, в деревенском поместье, казалось дурным вкусом.
          — Или Берольд приказал ей одеться, желая меня поразить, или эта девчонка с запросами, — тут же решила про себя Авилор, ощутив неожиданный всплеск неприязни. (Ей раньше уже попадались “принцессы”, привыкшие, что их капризы — закон.)
          Авилор подошла очень близко, однако ребенок как будто не видел ее. Он держал себя так, словно был один в комнате. Ей даже вдруг показалось, что девочка просто слепая. Однако слепцы не способны шить шелком, к тому же у них острый слух.
Обождав еще пару минут, Авилор очень громко окликнула девочку:
        — Мирта!
        Девочка резко вздрогнула и обернулась на звук, а потом, скользнув мимо старушки пустым взглядом, снова уткнулась в узор.

        — Моя дочь — необычный ребенок...

        Теперь Авилор поняла, что хотел сказать Ящер. Один раз она уже видела эти пустые глаза и тупые бесцветные лица, лишенные всяких эмоций. И видела, как их уродовал приступ бессмысленной яростной злобы... И слышала, как тишину сменял резкий пронзительный визг... Один раз, совершенно случайно зайдя в городской Приют тронутых, она потом никогда не смогла позабыть того, что ей открылось.
          — Сапфиры... За то, чтобы просто взглянуть... Как он смел! Как он смел предложить мне учить сумасшедшую! — острым огнем опалило мозг.
          Гнев потушил любопытство, которое в ней поневоле будил Ящер.
          — Да, любопытство! Оно и толкнуло меня, позабыв обо всем, ехать в эту дыру... Мне хотелось увидеть, понять, кто такой этот Ящер, внушающий ужас придворным. Узнать то, что скрыто завесою тайны... И вот!

Интересный персонаж госпожа Авилор. С нетерпением жду продолжения.

И все же Мирта, вероятно, не так проста, как кажется... ;)

Уже окончания  :)

Почему?  :)

      — Вы решили, что вы всемогущи? Но я не позволю вам так обходиться со мной! — начала она прямо с порога.
      — О чем вы? — спросил удивленно Берольд.
      — О Мирте, о вашей дочери! Вы говорили, что вам бы хотелось упрочить свое положение в Лонгрофте с помощью девочки. Но я же не сам Святой! Я давно обучаю детей, но не в силах вернуть сумасшедшей рассудок!
      — Не нужно так громко кричать. Мирта может услышать вас, — с тихой угрозой сказал Ящер.
      — Пусть слышит, это ее не заденет. Таким, как она, нельзя жить меж нормальных людей, для таких существуют Приюты. Ведь вы не случайно отвергли мое предложение начать учить ее танцам, письму и беседе. Вы знали: ни я, ни любая другая наставница просто не в силах вложить разум, если его нет. Больных нужно просто лечить!
      — Вы не правы, — ответил Берольд. — Мирта — очень разумная девочка. Она умеет читать, знает счет, вышивает, танцует, играет на цитре и флейте. Она понимает все, что происходит вокруг и...
      — Не думаю, — гневно сказала старушка.
      — Напрасно. У вас будет время привыкнуть к ней, и вы оцените Мирту, поймете...
      — Увы! У меня его нет. Совершенно нет времени. Я не могу заниматься с ребенком, который... Не слишком похож на нормальных детей. Прикажите подать мне карету, я еду в Лонгрофт.
       — Вы не правы, у вас много времени, очень, — как будто не слыша, продолжил Берольд. — Лет семь. Или четырнадцать.
       — Что?!
       — Вы пробудете здесь столько, сколько нам нужно. Лонгрофт подождет.
       — Это что, похищение? — резко спросила его Авилор.
       — Вы получите все, что желаете. Редкие вина, еду, драгоценности, золото. Вам здесь окажут прием, о котором не сможет мечтать и супруга Властителя. А так как я уезжаю достаточно часто, то вы, чтобы вам не скучать, пообщаетесь с Миртой. Лет пять или семь.
       — Ни за что!
       — Как вам будет угодно. Но лучше вам сразу понять, что в поместье тоскливо одной, а моя дочь — хорошая девочка, хоть и чуть-чуть не такая, как все остальные. Бежать — не советую. Вы не в том возрасте, чтобы бродить по дорогам под ливнем.
       Когда Берольд вышел, старушка не знала, что делать. Властитель навряд ли поможет ей. Узнав, что Авилор нет, он решит, что она добровольно осталась у Ящера.
       — А может быть, он давно знал о том, что задумал Берольд, но ему это было без разницы? — вдруг пронеслось в голове.
       “Ничего! Ящер горько еще пожалеет о том, что устроил! — решила старушка. — Я раньше умела всегда настоять на своем!”

        Время шло. Госпожа Авилор, решив, что не должна покидать свою комнату, честно пыталась занять себя. Но через несколько дней поняла, что не сможет терпеть одиночество. (Даже когда Авилор перестала бывать при Дворе, в ее дом приходило немало гостей, приносивших последние слухи.) Хватило недели, чтобы она, ошалев от тоски в своей комнате, снова спустилась к ребенку. Мирта, одетая как драгоценная кукла из лавки “Придворных подарков”, опять вышивала.
       — Тупой, монотонный труд... Без смысла, без удовольствия и без фантазии. Просто насмешка над древним искусством! — с досадой подумала старая женщина, вспомнив куски полотна из Приюта.

       — Они не способны придумать узор, но умеют вполне аккуратно расшить разно-цветными нитками клеточки или полоски, — тогда пояснили ей.

      Но на куске ткани вместо полосочек были какие-то синие птички с открытыми клювами и хохолками. Усевшись на тонкую ветку из бисера и растопырив мохнатые крылышки, они смотрели на нежную бабочку, словно решая, что с ней делать. Клюнуть? Позволить взлететь? Авилор, глядя на вышивку, даже не сразу поверила, что это ей не мерещится.
     — Кто это вышил? — спросила она, наклоняясь вперед.
     — Я, — ответила Мирта.
     — Прелестно! Они восхитительны! Значит, ты любишь шить шелком?
     — Я шью хорошо, — равнодушно ответила Мирта. — Я могу. Вышивать. (Ее голос был странно бесцветен.)
     — А что ты еще любишь?
     — Я научилась читать. Танцевать. Считать. И я играю на цитре. И флейте. Я могу многое.
     — А что ты любишь?
     — Люблю? — повторила за ней Мирта, словно не в силах понять, чего хочет старушка.
     В тот день госпожа Авилор говорила с ней долго. Ребенок и впрямь оказался неглуп. Мирта все понимала, она знала о внешнем мире не меньше других детей этого возраста. Она умела все то, что положено девочке из благородной семьи, но ничего не хотела от жизни. Она исполняла все, что ей велели, но без интереса.
       — А птички? Зачем же ты их вышиваешь? — спросила ее госпожа Авилор.
       — Отец мне говорит: если я вышью много таких синих птичек, они оживут и научат меня быть счастливой, — ответила Мирта. (Впервые ее голос дрогнул, и губы сложились в подобие слабой улыбки.)
       “Хотя бы какой-то намек на нормальное чувство... — вздохнула старушка. — Она хочет счастья, как все остальные... Но вряд ли найдет его.”
       — Ты обращалась к Святому? — спросила она у ребенка.
       — Да. Я ему часто молюсь, — равнодушно ответила Мирта.
       — Прекрасно. Святой — твой защитник, он даст тебе счастье, которое ты не найдешь у людей.
        “А ведь это и впрямь выход, — думала старая женщина, вновь возвращаясь к себе. — Монастырь... Это лучшее, что можно сделать для Мирты.”

       

        — Охотно признаю, что я ошибалась, — уже через несколько дней сообщила старушка Берольду. — Она, ваша Мирта, совсем не глупа.
        — Значит, вы согласитесь помочь ей освоиться в мире? — спросил Берольд.
        — Да, разумеется. — Я помогу подготовить ее в монастырь. Мирте там будет лучше всего. Тишина и молитвы...
        — А я полагаю, что Мирте там нечего делать, — заметил Берольд.
        Он сказал это тем ровным тоном, которым всегда говорила его дочь, однако в его устах он был похуже угроз.
        Госпожа Авилор не хотела сдаваться. Она понимала, что правда сейчас на ее стороне.
        — Не глупите, Берольд. Позабудьте на миг об отцовских амбициях и объективно взгляните на Мирту. Она не способна жить в обществе. Пусть даже я обучу ее лучшим манерам и буду повсюду водить за собой. Мирта будет внушать только жалость! Ровесницы станут считать ее серой и скучной, мужчины — зевать в ее обществе, старые дамы — язвить на ее счет. Она никогда не найдет себе мужа. Никто не захочет...
        — Захочет. Когда придет срок, за ней будет ходить не один жених.
        — Да, ради денег и ради влияния. Будет достаточно много желающих взять к себе в дом «вашу дочь», но не Мирту. Женившись на ней, муж забудет о том, что женат. Он начнет унижать ее и изводить...
        — Пусть попробует, — нехорошо усмехнулся Берольд, и Авилор поняла: он считает — достаточно лишь приказать, чтобы все стало так, как он хочет.
        — Ты слишком привык к власти. Ты полагаешь, что деньги и грубая сила способны на все, — пронеслось в голове Авилор. (Слухи о нраве Ящера ожили в памяти.)
        Было бы лучше не спорить, однако старушка уже поняла: уступив один раз, ей придется ему покоряться во всем. Вскинув голову, она взглянула ему в глаза.
        — Вы в силах требовать лишь соблюдения внешних приличий, однако заставить любить вы не можете, — жестко сказала она, постаравшись, чтобы голос не дрогнул. — Нельзя полюбить человека, который не любит сам. А ваша дочь не способна испытывать чувства. Она не любит людей, они ей безразличны. Пусть вы ей добудете мужа, и Мирта родит детей... А каково им с ней будет? Она не способна вообще ни к кому привязаться.
          — Какая вы умная, — с тихой издевкой заметил Берольд. — Поначалу, впервые увидев ее, вы решили, что Мирта должна жить в Приюте, поскольку она не похожа на всех остальных. Через несколько дней, проведя в ее обществе пару часов, вы признали, что Мирта ничуть не глупее других, но стремитесь отправить ее в монастырь... Вам без разницы, что у нее никакого призвания к службе Святому. Вам просто не хочется верить, что Мирта такая, как все. Что она тоже хочет...
        — Неправда. Хотите один только вы, — прервала Авилор. — По дороге сюда вы признались мне, что вы хотите, чтобы Мирта жила, как другие. Хотите, чтобы Двор восхищался ей. Вы откровенно признались мне, что ваши внуки помогут вам сохранить то влияние, что вы смогли получить. Но теперь, познакомившись с Миртой, я вам предлагаю забыть о своих планах. Ведь монастырь — лучший выход для всех. Вам удастся избегнуть позора, который на вас навлечет эта девочка, если появится в свете. А Мирта найдет там покой и отмолит грехи, совершенные вами.
Берольд ничего не ответил.

        Покинув его кабинет, Авилор полагала, что сделала правильный ход. Но еще через несколько дней она вновь обнаружила, что ошибалась. Она повстречала их вместе, у озера, и не решилась приблизиться.
        То ли луч солнца, скользя по лицу Мирты, вызвал нежданный эффект, то ли тень от листвы изменила его выражение, но Авилор показалось, что девочка стала другой.
Ни Берольд, ни ребенок не знали, что кто-то на них смотрит. Дочь и отец... Двое близких людей, для которых не важно, что скажут про них остальные, живущие рядом. В Лонгрофте могли ненавидеть Берольда, но здесь, для больного ребенка, он был самым лучшим из всех. Как иначе могла Авилар объяснить ту улыбку, которая вдруг оживила покорное личико девочки?
        И Берольд рядом с ребенком казался другим. Авилор полагала, что только тщеславие и стыд заставили Ящера ждать ее помощи, а теперь видела, что ошибалась.
— Наверное, я не случайно попала сюда, — вдруг пришло ей на ум. — Такова была воля Святого... Ты можешь сто раз повторить, что важнее всего для тебя твой успех у Властителя, но ты не сможешь меня провести, Ящер. Ты вправду любишь ее.

      — Я согласна попробовать, но не ручаюсь пока ни за что. Я надеюсь, что Мирта освоится среди людей. Если воля Святого назначила ей жить как всем, то мой долг помочь девочке, — утром сказала Берольду старушка. — Надеюсь, что мы не раскаемся...



      “Среди ее предков был некий Берольд, куда больше известный в столице как Звероящер. О нем сохранилось достаточно жутких легенд, но портретов совсем не осталось. Возможно, что облик Берольда был так безобразен, что он запретил рисовать себя. Мирта, его дочь, известна лишь тем, что ее портрет был самым первым творением Свентли, художника, чье мастерство восхищает потомков уже больше двух сотен лет. В галерее Властителя он занимает почетное место...”
        Вздохнув, писарь быстро присыпал песком свежий текст, чтобы он поскорее просох.

      — Что не всплыло за два человеческих века, скорее всего, не проявит себя никогда, — сказал некогда Норт своей дочери Альдис, пытаясь ее успокоить.

      Гальдорский Хранитель ошибся. Спустя двести лет с небольшим необычный сплав Силы, смешавший в себе волшебство трех магических рас, пробудился в одном из потомков Берольда и Альдис, сумевшем взойти на лонгрофтский престол...

:-\ :-\ :-\ :-\ :-\ :-\
Финал неожиданный какой-то. ;)
Три характера со своими страстями, мечтами и бедами - а в результате трон небольшого государства.  ???
Надеюсь в характере нового Властителя будет побольше от Альдис, поменьше от Раммана.

Неожиданная трактовка финала  ;D Для меня финал - это история становления личности персонажей. Отношение к жизни, восприятие мира, к которому герои приходят после всего пережитого. То, что персонаж, вопреки всему, даже собственной природе, обретает способность любить и сочувствовать. Жаль, что это не прочиталось. Мне казалось, что эпилог расставляет акценты достаточно четко.

А последний абзац, скорее, своеобразный пролог к следующим частям цикла. Этакий "мостик" между событиями прошлого и историей будущих книг. И, судя по реакции, его лучше вообще убрать  ;D

Способность, и, главное, сильное желание  любить у Берольда присутствовало с детства. Рамман его вытравлял, вытравлял да  не вытравил. Поэтому то, что Берольд стал любящим заботливым папой, меня совершенно не удивило, я восприняла это как должное (но его желание тащить дочурку ко двору я сильно не одобряю).
В Мирте, с первого ее появления, чувствуются такие душевные глубины, что очень хочется побольше узнать о развитии этого персонажа. А тут - всего лишь портрет и все. :(  Обидно! И потомок на троне уж совсем не утешает.