Форум официального сайта Веры Камши

Портал ложится на выдраенный стол. Обычный кусочек горного хрусталя, тускло блестящий в свете свечей, кожаный шнурок, продетый сквозь грубо прорезанную дырочку. Ключ от двери в любое место, где ты уже был. Пожалуй, самая дорогая из моих вещей, потому что бесценно-редкая. Их осталось совсем немного, и секрет изготовления утерян давным-давно. Говорят, что фейри все еще умеют обработать для этого обычный кристалл, и он послужит владельцу несколько раз, но потом рассыплется в пыль. Мой же только мне служит уже три года и неизвестно, сколько работал до этого. Я снял его с трупа малефика, решившего, что юнец, заблудившийся ночью на кладбище, легкая добыча. Не он первый сильно в этом обманулся. Потом мне не раз приходилось сидеть на хлебе и воде, но портал я бы не продал, предложи мне кто-нибудь за него годовой доход немалого баронства. Деньги можно заработать, а когда еще попадется такая вещь?
Свечи — девять штук полукругом. Так, чтобы подвеска портала оказалась в фокусе их лучей. Острием ножа я прокалываю кожу ладони у большого пальца. Капля падает на хрусталь и не стекает, а впитывается в него, словно это не гладкий камешек, но губка. Теперь от меня к камню тянется алая нить, невидимая обычным взглядом. Вернув нож на пояс, вторую руку, свободную, я протягиваю к свечам. Это они питают камень силой, я же лишь проводник. На улице какой-то шум, но прервать процесс нельзя, а ставни у меня плотно закрыты, так что пусть хоть весь город режет друг друга под окнами — плевать. Сила струится сквозь меня, щекоча и покусывая изнутри, хочется перехватить ее и забрать, но я терплю, зная, что все равно не удержу в себе жидкий золотой огонь, расплавленный свет. Это не моя сила, она все равно вытечет, как вода сквозь решето. Еще и обожжет. А за окном, в переулке, кто-то вскрикивает тонким женским голосом.
Как некстати. Если на крики дурехи, решившей ночью прогуляться по такому месту, сбежится стража, у кого-то из них обязательно будет святая стрела, благословленная на распознание чар. Конечно, пока они догадаются, где творится колдовство, пока обыщут гостиницу — можно три раза уйти, прихватив вещи, но ни к чему мне это, совсем ни к чему.
Я терплю, торопливо накачивая портал силой доверху, вливая в него столько, сколько он может выдержать. Грубо вылитые свечи полыхают яростно, сгорая куда быстрее, чем положено честному воску. Как бы кто-нибудь не заметил слишком яркий свет сквозь щели в ставнях. Надо было завесить окно плащом… Что-то ты сегодня неосторожен, Грель. Язычки то горят ровно, то пригибаются от неосязаемого ветра, на фитилях трещат крупинки пыли, притянутые со всей комнаты потоком силы. Капает крупными алыми горошинами кровь, сразу впитываясь в помутневший кристалл. Я терплю. Если уколоть слишком слабо, кровь остановится раньше, чем портал напьется, а это важная часть сделки с камнем. Так что я всегда стараюсь ткнуть острием туда, где под кожей виднеется тонкая голубая ниточка — так точно хватит до конца.
Наконец, заалевший хрусталь вспыхивает ровным мерцанием. В висках стучит, и этот стук отдается по всему телу, я едва слышу еще один вскрик под окном, совсем рядом. Сразу же другой голос, мужской, поминает ведьмино отродье. Вот это уже интересно…
Кристалл портала — в карман. Прижав ранку к губам, чтоб остановить кровь — не любят раны для магических дел такого же волшебного исцеления — подбираюсь к окну, приоткрываю ставни.
— Ах ты, сучка! — рявкает темнота. — Брось, а то щенку горло перережу!
Следом льется брань, скорее грязная, чем изощренная. Я почти отхожу от окна… Я в чужом городе, перед самой, может, важной работой в жизни… Но почему тот, внизу, сказал про ведьму? Добрые стамассцы не кидаются такими словами, даже перерезая кому-то горло: псы господни отучили. Назвал кого-то ведьмой или колдуном — докажи, или вместо них окажешься в подвалах благодатной истины… И тут мои глаза окончательно привыкают к темноте.

Она стоит в тупике, образованном гостиницей и еще двумя-тремя домами, сжимая в руке то ли палку, то ли все же что-то железное. Темная бесформенная фигура, у ног которой на присыпанной снегом мостовой корчится другая, и неяркий свет луны выхватывает рыжие лохмы упавшего паренька. Невысокая и толстенькая, как кажется отсюда, сверху, она похожа на вздыбленную кошку перед стаей бродячих псов в отчаянной попытке защитить котенка. Длинный плащ, капюшон… Трое перед нею — городские крысы, даже не псы. Пожалуй, стоит окликнуть их, пригрозить позвать стражу… Или просто для начала запустить кувшином в чью-то дурную башку… Мне-то стража нужна еще меньше, чем им, но и смотреть, как дурную парочку ночных гуляк прирежут, не хочется. И еще неизвестно, не придет ли стража по их следам… а потом все мысли об осторожности становятся неважными, потому что капюшон падает, и я вижу толстую косу, такую же рыжую в неверном лунном свете, как и волосы пытающегося подняться мальчишки.
Сердце пропускает удар, но тут же исправляется, лишь стучит быстрее. Мало ли на свете рыжих женщин? Наверное, много.
Один из ублюдков двигается вперед с уверенной наглостью заведомо сильного перед слабым, в его руке блестит широкое лезвие. Двое других чуть дальше к выходу из переулка, один из них нянчит согнутую в локте руку… Она поднимает свое глупое оружие таким же глупым отчаянным движением. И нет времени вернуться в комнату за мечом, спуститься по лестнице, выбежать на улицу… Времени больше нет ни на что, кроме одного, самого важного: увидеть — мое окно как раз между ними.
Прыжок на подоконник, толчок — мостовая бьет по ногам из-под тонкого слоя снега. Я хорошо развернулся, правильно, и приземлился мягко, благодарение невысоким домам Стамасса. Выхватить нож — одно мгновение, встать — другое. Тот, что шел первым, напарывается животом на клинок почти сам. С коротким хрипом оседает на мостовую, и на белое плещет черным, а в нос бьет вонь разрезанных кишок. Двое других кидаются на меня молча. Одному, перехватив руку, бью коротким прямым выпадом в горло, второй отлетает от удара ногой. И вправду крысы, даже не псы. Два тела истекают чернильными лужами на истоптанном снегу, третий, подвывая, вжимается в стенку. Только вот упал он неудачно: между двумя контрфорсами высокого дома, и сбежать так просто не выйдет. Искаженное лицо с открытым ртом на глазах белеет, ублюдок задыхается, ловит ртом воздух. Тот самый, у которого что-то с рукой. Ладно, это подождет…
Прежде чем повернуться назад, я глубоко вдыхаю и выдыхаю морозный ночной воздух. Оборачиваюсь… Да, это она. Рыжие волосы, чуть удивленные брови, маленький подбородок. Только похудела. И под светлыми глазами — снова не рассмотреть, какого они цвета — темные круги, а сами глаза ввалились, как у старухи. Даже под плащом видно, как заострились плечи, а живот, наоборот, раздался, отчего все тело погрузнело, оплыло книзу. И только взгляд тот же самый: тоскливая отчаянная решимость пополам со страхом.

— Вечер добрый, госпожа Бринар, — усмехаюсь я. — Неужели вам не говорили, что ночью здесь опасно?
Вместо того чтоб огрызнуться, как тогда, в часовне, она просто смотрит с таким ужасом, будто увидела умертвие. Да так и есть, кстати. Наверняка надеялась, что Охота меня догнала.
— Вы… — шепчут слишком бледные для здоровых, губы. — Вы…
— Я, — соглашаюсь коротко. — Уж простите, выжил.
Мальчишка у ее ног поднимается на одно колено, потом, шатаясь, встает. Шагает вперед, вытаскивая из руки матери обломок палки с острой железной оковкой на конце — оружие бедняков и тех же уличных крыс — прикрывает ее от меня. Щенку лет четырнадцать, но он довольно высокий, только тонкий в кости. Зато глаза злые, и руки не дрожат.
— Это ведь он, да? — звенит срывающийся юношеский голос. — Тот колдун?
— Тот самый, — негромко подтверждаю я, глядя на него в упор. — И кричать об этом на всю улицу не стоит.
— Может, стоит стражу позвать? — огрызается он, крепче перехватывая палку.
— Эрек! — вскрикивает за спиной вдова Бринара.
Вместо ответа я пожимаю плечами, подхожу к живому ублюдку. Отдышался уже… Это хорошо.
— Кто и зачем? — спрашиваю, оглядывая темные окна домов, в которых не мелькнуло даже искорки света за плотно прикрытыми ставнями. Хоть бы кто-то выглянул… Не помочь, ладно, но могли бы стражу позвать из окна. Переулок мертв: на куски здесь режь случайного прохожего — никто не отзовется. Теперь это на руку мне, и круглолицый чернявый тип, одетый чуть лучше и теплее, чем большинство уличного сброда Стамасса, отлично все понимает.
— Ты… знаешь, с кем связался? — взвизгивает он, пытаясь сохранить остатки задора.
— Знаю, — киваю я, пиная его в коленную чашечку, чувствительно, но не так, чтоб ее разбить — мне он нужен говорящий, а не воющий от боли.
Пережидаю приглушенный вопль и последующий скулеж. По давно немытому лицу текут слезы. Я склоняюсь к ублюдку, несколько мгновений смотрю в перепуганные глаза, потом повторяю:
— Кто и зачем? Иначе сейчас заткну рот и буду отрезать куски, а заговорить разрешу, когда станешь на пару фунтов легче.
— Да откуда ты такой взялся? — кривится в плаксивой гримасе рот уличной крысы. — Никто! Никто, понял? Мы просто золотишко стрясти хотели. Она к ювелиру золотишко понесла…
— Я же говорил, матушка! — снова дает петуха и стыдливо осекается голос сзади. — Говорил, что ювелир… мошенник.
— Так вас ювелир послал? — уточняю я на всякий случай, покачивая ножом.
— Служанка ювелира, — с готовностью сдает подельницу чернявый. — Отпусти, а? Ты ж не стражник…
— Я хуже, — подтверждаю, глядя в искривленное лицо. — Сиди здесь.
Три шага по исчерченному мокрыми черными потеками снегу. Три шага к перепуганным светлым глазам, смотрящим на меня поверх плеча рыжего мальчишки. Ее ладонь на плече сына, и видно: только глянь я в его сторону не так — бросится, забыв обо всем. Вцепится в горло, если сможет, а не сможет — умрет, заслоняя его. Но мальчишка впереди чувствует себя мужчиной, заслоняя ее, и потому она тоже терпит, не отталкивая его, делая вид, что прячется за тощим плечом… Только вот сбежать никак: между ними и выходом из тупика — я.
— В прошлый раз вы убегали от Дикой Охоты, — говорю, рассматривая прозрачно-бледное лицо. — В этот — решили прогуляться ночью по окраинам Стамасса, показав какому-то мошеннику свое золото. А что в следующий раз? Полезете обниматься со львами в королевском зверинце, госпожа?
— Мне просто нужны были деньги, — говорит она с усталым вызовом, глядя куда-то мимо меня. — Что я могла сделать? Этот ювелир… казался честным.
— Он, может, и честен, — соглашаюсь я. — Ладно, неважно. Вам стоит запомнить, что ночью здесь опасно. Где вы живете?
— Не говорите, матушка! — вскидывает подбородок рыжий щенок.
— Я всего лишь провожу вас до дома, — откликаюсь терпеливо, как могу.
— Сами дойдем, — огрызается рыжий, делая шаг вперед и сбрасывая ее руку.
— Уже дошли.
Я киваю на тела рядом, ловлю обиду и стыд в светлых, как у матери, глазах. А у них ведь еще девчонка должна быть, Бринар говорила, что дети — близнецы… Что, вообще, происходит? Почему они в Стамассе, почему на этой окраине, где приличной женщине и показываться не стоит, не то что жить? Почему им так нужны деньги? И почему у нее глаза давно бегущего от охотников затравленного зверя, а ублюдок, лежащий мертвым, сказал «ведьма»? Мальчишка смотрит на меня яростно и зло: он не смог защитить мать, а виноват, конечно, гнусный темный колдун. Я вдруг вспоминаю, что на улице мороз. Сам выскочил в одной куртке, без плаща — ладно. Но женщине в тягости стоит поберечься, а на вдове Бринара шерстяной плащ без меховой подбивки — теперь это хорошо заметно. И сапожки, лишь немного выше щиколоток, вдобавок надрезаны, чтоб налезть на явно опухшие ноги.
— Я всего лишь хочу, чтоб вы добрались до дома, — говорю я так искренне, как могу. — Целыми, невредимыми и с деньгами, если успели их получить. Обещаю, что наведываться к вам не стану. Доведу до дома и уйду. У нас договор, госпожа Бринар. Я приду за своим к Самайну, до той поры можете не бояться, что я вас потревожу без нужды.
— Простите, что не поблагодарила, — вдруг говорит она, выпрямляясь и склоняя голову. — Вы… снова спасли меня. И Эрека.
Мальчишка фыркает — он явно иного мнения о том, как надо разговаривать с отродьем тьмы. Неуклюже шагнув вперед, она снова кладет руку на его плечо, мягко, но властно. Смотрит на меня светлыми глазами — жаль, что я опять не увижу в темноте их настоящий цвет.
— Мы… правда вам благодарны, господин… Энидвейт. Но теперь дойдем сами. Не стоит утруждаться…
Имя, произнесенное ею — мое имя — бьет меня наотмашь. Даже дыхание перехватывает от звука ее голоса, того, как легко оно слетает с ее губ — забытое всеми, даже мной. Во всяком случае, я старался забыть. Видит Темный, старался!
— Откуда вы знаете? — с трудом выговариваю я.
— Иди-иди, ведьма, — шипит у меня из-за спины уличная крыса. — Быстрее сдохнешь.

Прочитав что-то в моих глазах, она бледнеет еще сильнее, хоть я и думал, что это невозможно. Приоткрывает рот, в глазах под тонкими удивленными бровями мечется ужас. Мальчишка, почуяв неладное, шагает вбок, его взгляд мечется между нами. Зачем? Зачем она сказала мое имя? И откуда узнала то, что было стерто из памяти людской давным-давно? Словно весь холод зимы разом падает на мои плечи, студит кровь, леденит слова на губах…
Керен хорошо мне объяснил, что бывает с теми, чье истинное имя становится известным их врагам. И даже показал. Это были первые дни в убежище, как раз перед болезнью, свалившей меня на пару недель, и я даже не знаю, чем тот человек досадил Керену. Но умирал он долго, впиваясь в свое тело скрюченными закостеневшими пальцами, сам разрывая собственную плоть на куски. Его звали Годфруа. Годфруа Ажаньяс. Я запомнил чужое имя, вплетенное Кереном в чары, а свое… Свое изо всех сил постарался стереть из памяти. «Забудь, Грель. Забудь накрепко, не называй ни наяву, ни во сне, ни текучей воде, ни шуршащей траве, ни яме в сырой земле, — звучал мерный напевный голос, пока окровавленный кусок мяса шевелился на лабораторном столе, даже не привязанный ремнями — сил бежать у него уже не было. — Имя твое — твоя суть и душа, след твоего сердца и силы. Ты Грель. Отныне и навсегда, пока не захочешь стать кем-то иным. Даже про себя не говори прежнего имени, не вспоминай его, не называй — кто знает, куда понесет ветер твои мысли, кто услышит их во сне. Ты Грель… Мой Грель, черный вороненок, выпавший из гнезда…»
Тонкие сильные пальцы гладят мою голову, перебирают волосы. Я пытаюсь отодвинуться, отдернуться, но жар туманит сознание, плывут перед глазами багрово-черные волны, а тело растекается по простыням куском студня. И шепчет прохладный голос, который хочется приложить на лоб вместо тряпки, что так быстро становится сухой: «Из дурного сна забираю тебя, у неверной судьбы отнимаю тебя, нет у ворона следа в небе, у души нет следа в мире… Грель, мой Грель, черный вороненок, твое гнездо сгорело, лишь пепел и перья летят по ветру. Серый пепел и черные перья. Лети с ними, вороненок. Далеко и высоко, над землей и травой, над огнем и морем, над своей и чужой памятью…» Я забыл это! Я так хорошо забыл, кто я! Но сначала Охотник в ночь Самайна, и теперь вот — снова. И все эта женщина. Что за власть у нее над моей судьбой, чтобы опять и опять напоминать мне, кем я был и кем стал. По милости ее мужа, между прочим!
— Вас не стоит называть это имя вслух, госпожа, — хрипло говорю я, лишь на мгновение прикрыв глаза и сразу открывая их вновь, ловя ее испуганный взгляд. — Никогда. Забудьте его. Зовите меня Грелем, если хотите. Я Грель Кочерга, наемник, безземельный рыцарь, лишенный имени и наследства — не более.
— Хорошо, — шепчет она почти неслышно.
А я поворачиваюсь и иду к тому, кто тоже слышал мое имя. Но это уже неважно. Важно другое…
— Ты второй раз назвал ее ведьмой, — ласково говорю я, заглядывая ему в глаза, и от того, что ублюдок в них видит, его дыхание сбивается, а слова вылетают часто-часто.
— Пощадите, господин! Это не мы. Светом Истинным клянусь — не мы. Мы только золото хотели забрать. Зачем ведьме золото, если ее сожгут? А в инквизицию ювелир послал. Он и послал, истинно вам говорю! Пока ее сережки взвешивал да деньги отмерял, вышел разок, да и послал мальчишку к святым отцам в инквизиториум. Мэг нам и говорит: «Зачем ведьме деньги, все равно ее сожгут». А и правда, господин, не губили бы вы душу… Это ж дело такое! За золотишко Свет Истинный простит, коль покаешься, а за ведьму не-е-ет…
— Значит, это ювелир послал в инквизицию? — уточняю я. — Ох, и хороши же честные добрые люди города Стамасса. Хозяин доносит церковным псам, служанка — уличным крысам.
Странный тихий звук за спиной. Всхлип? Оборачиваюсь. Она стоит, вцепившись в плечо мальчишки, в глазах стынет ужас, какого не было даже тогда, когда ее собирались убивать в грязном тупике за несколько монет или сколько там стоят ее сережки. Снежинки падают на бледные щеки и лоб, тая куда медленнее, чем должны на теплой человеческой плоти.
— Я сказала ему, где живу, — шепчет она, глядя мимо меня. — Энни… Я только хотела купить ей лекарство. Вышла с Эреком ненадолго: продать серьги и купить лекарство Энни. Она дома… И ей совсем плохо…
— Давно вы были у ювелира? — быстро спрашиваю я.
— За час до полуночи.
— Где дом?
— У старого кладбища, на улице Черных роз…
Две пары светлых, одинаково испуганных глаз смотрят на меня. Проклятье… Тысячу раз проклятье! Только инквизиторов мне сейчас не хватало. В гостинице наверху мой меч и теплый плащ, сумка с зельями и кошелек с остатком денег. Но пока вернусь по переулку и обойду немалое здание, пока достучусь в накрепко запертую от лихих людей дверь и объясню сонному хозяину, как оказался на улице… До старого кладбища минут двадцать хода — они совсем немного не дошли до дома. А к ратуше, где отделение капитула — идти еще час, если не больше. Мальчишка, конечно, бежал быстрее, чем шла беременная женщина с опухшими ногами, но… Можно успеть. Если повезет, можно забрать девчонку. А куда потом, Грель? Сюда, оставив на снегу три трупа, уже не вернуться. С двумя больными — вон, как прозрачно лицо и бледны губы — зимой, без денег и теплой одежды, с инквизиторами на хвосте и Кереном впереди… Стоит ли оно того? Зачем тебе нужен этот ребенок, ты ведь ради него стараешься? Глупая месть мертвецу…
Я наклоняюсь к грабителю, и он даже не успевает вскрикнуть — цепенеет, прочитав все по моему лицу. Укол ножом — и поднимаюсь, не проверяя. Я и так чувствую вспышку отлетевшей души. В кармане до предела заряженный портал, на поясе — нож. Найдется еще пара монет… И, похоже, я делаю одну из самых больших глупостей в своей и без того дурацкой жизни.
— Вы сможете идти быстро, госпожа? — спрашиваю я. — Нам нужно успеть раньше, чем туда придут инквизиторы.
— Идемте, — говорит она, плотнее запахивая слишком тонкий плащ и вскидывая голову, словно тяжесть кос тянет ее назад и вниз. — Не беспокойтесь, господин… Кочерга, я дойду.

Даже дурацкое прозвище, данное мне в первые годы работы наемничьим капитаном, звучит странно мягко и вежливо с этим чужестранным выговором. Откуда же она родом? Где я слышал этот раскатистый «р» и звонкие «м» и «н»?
— Вы хотите привести его к Энни, матушка? — возмущенно выплевывает мальчишка, удобнее перехватывая дубинку. — Показать ему наш дом и открыть дверь?
Прежде чем она успевает заговорить, я шагаю к щенку. Один раз. К его чести, он не отскакивает назад, лишь едва заметно отшатывается.
— Нет больше никакого вашего дома, — говорю, глядя ему в глаза. — Есть место, куда прямо сейчас идет инквизиция. Хочешь, чтобы я ушел? Отлично. Мне же меньше хлопот. Кажется, твоя сестра больна? И посмотри на свою мать. Им лучше оказаться в подвалах благодатной истины, чем принять мою помощь еще раз? Или мне следовало не вмешиваться? Ни в тот раз, когда ее преследовала Дикая Охота, ни сейчас?
Через несколько долгих мгновений мальчишка опускает глаза.
— Можно подумать, вы все это по доброте душевной делаете, — тихо, но зло огрызается он.
— Нет, конечно, — усмехаюсь я. — Я делаю то, что выгодно мне. И потому мне можно верить.
Все это время вдова Бринара стоит рядом. Редкие крупные снежинки падают на капюшон ее плаща и бледные руки без перчаток. Я с пары шагов слышу, что дыхание у нее нехорошее: слишком частое и с явными хрипами.
— Я возьму вас под руку, госпожа, — говорю ей мягко. — Так будет быстрее.
— Я сам могу! — вскидывается рыжий, заступая мне путь.
— Можешь, — терпеливо соглашаюсь, хотя хочется уже придушить паршивца. — Но если встретим стражников, им покажется подозрительным, что женщину в тягости ведет не мужчина. А этого нам не нужно.
— Стражников боитесь?
— Боюсь не успеть, — ласково говорю я.
— Хватит, Эрек, — утомленно говорит она. — Господин Кочерга прав, мы теряем время.
И мальчишка — вот чудо! — отходит, а она протягивает мне руку просто и спокойно, опираясь на мою с явным облегчением.
— А если мы и в самом деле не успеем? — спрашивает она немного погодя, когда до улицы Черных роз остается всего ничего.
— Тогда все будет немного сложнее, — отзываюсь я, следя за выбоинами мостовой. — Ваша дочь может идти?
— Нет… не думаю…
Капюшон падает ей на лицо, она то и дело поправляет его и явно прихрамывает, но старается идти как можно быстрее, и понятно, что жалоб я не услышу. Мальчишка скрипит снегом позади и едва не приплясывает от нетерпения. Будь все вечером или днем, я бы оставил ее в какой-нибудь приличной гостинице и сходил за девчонкой с рыжим, но уже далеко за полночь, все закрыто.
— Они вряд ли отправят девочку в капитул одну, — говорю ей. — Скорее подождут вас обоих. За что вас разыскивают, госпожа?
Она молчит, лишь дышит тяжело и часто. Если прислушаться… Я не целитель, но даже мне понятно, что нужен лекарь. А на вопрос так и не ответила. Впрочем, через несколько минут, когда мы доходим до конца узкой улочки, дома которой почти смыкаются верхними выступающими этажами, я слышу тихий хрипловатый голос:
— За убийство.
— Опять врете, — усмехаюсь я. — Этим занимается суд герцога, но не инквизиция.
— Они думают, что я колдунья. Потому что переночевала в проклятой светом часовне и…
— И пережили Дикую Охоту?
— Да, — выдыхает она.
— Вы рассказали про меня?
Прежде чем ответить, она молчит так долго, что могла бы уже и не отвечать. Потом отзывается еще тише:
— Да.
И ни слова оправданий. А ведь ей наверняка есть, что сказать. По уставу дознания, нельзя применять пытки к женщине в тягости, так что вряд ли ее пытали, а вот припугнули наверняка. И, скорее всего, детьми.
Под ногами хрустит уже изрядный слой свежего снега, сухого и плотного, не успевшего еще пропитаться испарениями большого города. Мы оставляем следы на девственной белизне, и на мгновение кажется, что город мертв, словно Колыбель чумы. Но сюда чума так и не дошла, я чувствую множество теплых огоньков живых душ, окружающих нас. Если прикрыть глаза и посмотреть иным взглядом, город будет похож на огромную, уходящую вдаль сеть, усыпанную множеством огней. Маленькие золотые — люди, большие слепяще-белые — церкви и часовни, зеленые, алые, синие и пурпурные — места силы или творящегося волшебства. А прямо впереди, за тонкой полоской живого золота — черно-серая муть. Кладбище. Очень старое кладбище, умело и ревностно упокоенное моими предшественниками, выжженное молитвами церковников, усыпленное и залитое светом благодати. Ни одного следа блуждающей души, только если присмотреться изо всех сил, до боли в глазах, что и не глаза вовсе, темную муть прорезают крошечные искры. Это крысы, совы, бродячие собаки — новые обитатели кладбища…
— И вы мне ничего не скажете? — вырывает меня из другого мира ее голос.
— А зачем? — пожимаю плечами я. — Если вы все рассказали, значит, не рассказать просто не могли. Я знаю инквизицию. Они грозили вам или вашим детям.
— Если бы мне… — еле слышно откликается она. — Я не знала вашего имени. Только потом… поняла. Местные слуги… рассказывали нам… про замок Энидвейт… ой…
Она даже останавливается, откидывая капюшон, смотрит на меня виновато, явно не зная, что делать ей и что сделаю я. Я же протягиваю руку и поправляю сбившийся и распахнувшийся воротник ее плаща. Чувствую ненавидящий взгляд мальчишки и убираю руку, пока этот дуралей не надумал ткнуть мне в спину своей железкой. У него не выйдет, но… ни к чему ей бояться еще больше. Лучше пусть отдышится, раз уж остановились.
— Полагаю, вам рассказывали страшные сказки, госпожа, — говорю ей без улыбки. — Забудьте, в них очень мало правды.
— Значит, все еще хуже, — шепотом говорит она, опуская взгляд и комкая в пальцах воротник плаща, к которому я едва притронулся. — Но они вас не называли. Только… заставили рассказать про условие… про договор… о ребенке. А потом отправили сюда, в капитул…
— Расскажете потом, хорошо? — мягко прошу я. — Сейчас мы дойдем до конца переулка, и вы покажете мне дом. Там еще кто-нибудь есть?
— Нет, только Энни, — мотает она головой, зябко кутаясь в плащ. — Она спала, когда мы уходили.

Все напряженнее и напряженнее. Вовремя появился Грель. вовремя для госпожи  Бринар. Сама  судьба словно  сводит  их  вместе.И каждый раз появление некроманта  оказывается спасением для Женевьев. А петля  смыкается.  Успеют ли  они до прихода  инквизиции? Эрек юн, бескомпромиссен, потому  и  ненавидит  Ворона. Хорошо  ему Грель ответил: "— Можно подумать, вы все это по доброте душевной делаете, — тихо, но зло огрызается он.
— Нет, конечно, — усмехаюсь я. — Я делаю то, что выгодно мне. И потому мне можно верить."
Все так, вроде бы так, но ведь  спасать Энни Грель отправляется именно  по доброте душевной.

Спасибо за продолжение, эреа Твиллайт! :) Как обычно - восхищена, слов  нет!

Мое восхищение Женевьевой и Грелем все растет и растет!

Спасибо огромное за продолжение! :)

Конечно, это судьба!)) Ну,и немножко автор.))) Но я надеюсь,что случайная встреча не выглядит роялем в кустах, а судьбе простительно немного вмешаться.)
И думаю,Энни он спасает не столько от доброты, сколько для того, чтобы Женевьева не вляпалась еще во что-нибудь.

Они хорошая пара, правда?)

Это вам спасибо, что неизменно отзываетесь.)

Глава 26 Канун Йоля. Одна ночь до солнцестояния
Луна прячется в низкой плотной туче, едва просвечивая бледным пятном. Мы стоим между двумя высокими каменными домами, выходящими другой стороной на улицу Черных роз. Это ряд домов перед широкой дорогой, по другую сторону которой через каждую дюжину шагов торчат деревянные столбики с вырезанными стрелами — защитой от зла. Раньше, до прихода Света, кладбище ограждали такие же столбики, но с розами, потемневшими от дождей, снега и ветра — отсюда и название улицы, одной из первых в Стамассе, и присказка: «Когда черные розы зацветут». Потом розы сменились стрелами, а город ушел дальше, оставив кладбище на окраине, заложив новое, куда больше.
До указанного дома шагов полсотни влево по улице. Чтобы разглядеть лучше, я перехожу на другую сторону, вглядываюсь в темноту. Ставни закрыты, за ними ни проблеска огня. Закрыв глаза и потянувшись к дому, различаю четыре огонька: один, золотистый, сияет ярко, но неровно, словно язычок колеблющейся свечи. Золото остальных мешается с белизной. Вряд ли инквизиторы всерьез считают Бринар ведьмой, иначе прислали бы не троих, а куда больше. Ведь ведьма с двумя почти взрослыми детьми — это уже гнездо нечисти. А может… Я замедляю дыхание, еще сильнее погружаясь в тьму, и она смыкается вокруг меня, ласково-спокойная, готовая откликнуться и служить — только позови. Дома вокруг вспыхивают серыми остовами балок, как кости призванного скелета — не жизнь, только ее подобие. Камень, окружающий балки, почти прозрачен… Я смотрю на огоньки. Три в доме напротив, еще два в том, что за ним, мой — третий, а дальше уже трудно разобрать. Может в других домах быть засада? Почему бы и нет. А дальше по улице, через несколько домов, еле видна кучка огоньков. Я открываю глаза, морщусь от боли. Слишком мало силы: не успел восстановиться дома, заряжал портал здесь… Сегодня я не боец. А там, в конце улицы, наверняка ждут еще, кроме этих троих. И как они быстро!
Ладно, вряд ли меня кто-то успел разглядеть. Для этого надо было точно знать, куда смотреть, а луна совсем скрылась, да и снег все сильнее. Я возвращаюсь ко входу в переулок.
— Ну что? — не выдерживает мальчишка.
Он напряжен, как тетива, вот-вот сорвется. Оставить здесь или взять с собой? И то, и другое плохо.
Она ничего не спрашивает, только смотрит огромными на изможденном лице глазами, и я ловлю слабый запах, неприятный, хорошо знакомый. Так и есть, на воротнике плаща несколько темных пятнышек, а снег в паре шагов перекопан, словно там что-то загребали. Резкий кислый запах — оттуда.
— Вам плохо? — спрашиваю я.
Она молча упрямо качает головой. Пытается улыбнуться, виновато и смущенно, размыкает бледные губы:
— Что… там?
— Инквизиторы, — равнодушно, как могу, говорю я. — Трое в доме и еще несколько на улице. Ждут вас, но девочка тоже там.
Глаза — какого же они цвета? — расширяются еще сильнее. Она пытается кивнуть, но сгибается, едва не падая на колени, только желудок уже пуст, и ее выкручивают сухие спазмы, заставляя всхлипывать в промежутке между позывами. Мальчишка подскакивает к ней, поддерживает, через плечо бросая на меня яростный взгляд — я отхожу, отворачиваюсь. Все равно помочь нечем. Тяжело зреет выродок Бринара…
Когда за спиной наступает тишина, возвращаюсь обратно. Я думал, что бледнее быть нельзя? Можно, оказывается. Проклятье. Ну, вытащу я их, а потом? Того и гляди, она скинет ребенка или умрет родами. И все зря? Она смотрит на меня, будто понимая, о чем я думаю. В почти прозрачных глазах на осунувшемся лице глухая безнадежность, и это хуже мольбы. Тогда, в часовне, я знал, что отвечать на просьбы о помощи, но сейчас она не просит ничего. Может, боится услышать, что я попрошу за помощь в этот раз?
— Вы будете ждать здесь, — слышу свой голос, будто со стороны, с удивлением. — Ни за что не вздумайте высунуться на улицу. Обещайте слушаться — иначе я пальцем не шевельну.
Она кивает, и я, неисчислимое множество раз видевший, как взгляд умирает, впервые вижу, как в нем вспыхивает жизнь.
— А я? — угрюмо бросает мальчишка, и я прямо слышу, как он готовится возразить, что бы я ни сказал.
— А ты решишь сам, — отвечаю я. — Если останешься здесь, поклянешься, что не пойдешь туда, пока я не вернусь. Если пойдешь со мной, будешь слушаться каждого слова. И не для виду, а по-настоящему. Мне хватит хлопот и без того, чтобы усмирять твою строптивость.
Он оглядывается на мать. Ждал, что я решу за тебя? Нет, мальчик, хочешь показывать зубки, учись думать, чем это может обернуться. Лучше бы, конечно, остался. Помощи от него не будет, а под руку может подвернуться не мне, так церковным псам. Те-то уж точно нежничать не станут.
— Я пойду, — говорит мальчишка. — Матушка, вы…
Она кивает. Прячет глаза, опуская лицо, и это, пожалуй, к лучшему. Не хотел бы я сейчас видеть ее глаза. Мне хватило одного взгляда своей матери, когда я уходил с Кереном.
Мальчишка таращится на меня с нетерпением, Бринар… она смотрит на него, потом на меня — и опять на него, словно рыжая взъерошенная голова притягивает ее взгляд. Открывает рот — и снова смыкает сухие обветренные губы. Нет, я не буду ничего обещать. Дурная это примета. Да еще в канун Йоля. Сейчас каждое слово слышат те, за гранью. И им лучше не говорить лишнего, ни словечка не обронить. Я-то знаю, чем оборачиваются обещания, когда грань миров так тонка.
Она осеняет его святым знаком, торопливо чертя стрелу в круге. Не странно ли? Призывать Свет Истинный против его служителей, которые, уж наверняка, так же призывают его против нее! Впрочем, тут не мне решать. Будь я Светом, скорее откликнулся бы ей, чем ждущим нас в доме.
— Да хранит вас… — она осекается, виновато опуская голову.
— Пусть хранит, — откликаюсь я. — Или хотя бы не мешает.

Говорить, чтоб она уходила, если у нас не получится, никакого смысла. Такая не уйдет, не бросит детей. Лишь бы не кинулась вслед, когда начнется заваруха, а в том, что она начнется, никакого сомнения. Мы ступаем по скрипучему снегу, не особенно скрываясь, но и не выходя на середину улицы, которую видно из окна. Мальчишка сопит рядом, от него веет напряжением. Щенок, который может и не успеть вырасти в волкодава. Стоило оставить, наверное…
— Что мне делать? — угрюмо спрашивает он.
— Пока что молчать.
Мы доходим до ворот соседнего с нужным дома, останавливаемся у забора. Так тихо, что еще чуть — и услышишь, как падают снежинки. Трое инквизиторов, полных сил и готовых к драке, с заряженными амулетами. А там, дальше, еще несколько, и один Темный знает, что у них в арсенале. Мальчишка переминается с ноги на ногу, он замерз, но дрожит не только от холода, и я все острее жалею, что взял его с собой. Насколько проще было бы одному!
— Так мы будем…
Развернувшись, я зажимаю ему рот ладонью, другой рукой прижав затылок. Наклонившись к самому лицу, говорю тихо, но четко.
— Я велел молчать. Еще раз откроешь рот без разрешения — отправлю к матери.
В глазах рыжего такая ненависть, что мне почти смешно, он дергается, но тут же, опомнившись, замирает в моих руках и нехотя опускает взгляд, пряча злость. Нет, так дело не пойдет.
— Я не смогу драться с ними на равных, — говорю негромко, вглядываясь в темную стену перед нами. — Их трое, и это не простые солдаты, а натасканные псы капитула. А во-о-он там, в конце улицы, ждут еще несколько.
Я молчу о том, что почти пуст и о том, что придется прикрывать их с сестрой. Расклад — хуже и придумать трудно. Мальчишка подается вперед, тоже смотря в белую полумглу, вздыхает так быстро, что это похоже на всхлип, но молчит.
— Нам не нужен поединок, — объясняю я зачем-то. — И не вздумай сунуться под заклятия. Тебя учили бою?
— Я сын рыцаря, — мрачно отзывается мальчишка. — Был бы меч…
— Он бы расплавился в твоих руках, — невольно усмехаюсь я. — Поверь, палка сейчас лучше. Если вспыхнет — просто бросишь. Держись за моей спиной…
— Я не трус!
— Во имя Темного! — выдыхаю я. — Прикрыть спину в бою — это не трусость. Нам придется ударить очень быстро, как только они отвлекутся. Ударить, взять твою сестру и улизнуть, понимаешь? Хочешь совершать подвиги — поищи дракона…
Последнюю фразу я так часто слышал от Керена, что сам удивляюсь, как легко она слетает с языка. Въелось, впечаталось… Мальчишка раздраженно закусывает губу, но кивает.
— А на что они отвлекутся? — спрашивает тихо и добавляет неожиданно: — Я понял… насчет спины. Не беспокойтесь…
Неужели и правда понял? Ладно, посмотрим, все равно с тебя глаз спускать нельзя. Соратничек…
— А вот на это, — говорю вслух, поднимая перед собой раскрытые ладони и прикрывая глаза.
Вокруг меня тьма. Холодная, густая, она колышется, обнимая со всех сторон. Но во тьме прячутся маленькие искорки, светясь жизнью и теплом. Крысы. В городе они повсюду, а уж здесь, на окраинах, серое племя бессчетно. Я склоняю голову набок, прислушиваясь, и начинаю тихонько насвистывать, посылая во тьму зов, которого невозможно ослушаться. Крысы — дети тьмы, а тьма ласкается ко мне, как прирученный хищный зверь, и я тоже ее часть.
Серый комочек выскакивает к моим ногам, за ним еще, и еще… Мальчишка шагает назад, прижимаясь к самому забору, но крысам не до него. Они погружены в нехитрую мелодию, которую человек и с нескольких шагов не услышит, но там, во тьме, она разносится на сотни шагов, и более того, каждый зверек, услыхавший зов, передает его дальше, лишь слегка искажая, пока отголосок не затихнет сам по себе. Где-то на улице воет собака, но сразу же смолкает — забилась в конуру, наверное. Серая волна идет по улице, собираясь у моих ног, закипая живыми бурунчиками. Из подвалов, с кладбища — сотни, от мелких крысят до матерых зверей — воинство ночи повинуется зову.
— Это же…
Мальчишку бьет дрожь — по голосу слышно. Но он уже понял, что его не тронут, и омерзение в голосе мешается со странным восторгом. А я не могу объяснить, что предпочел бы просто войти в дом и с порога накрыть церковных псов добротным проклятием. Будь у меня больше силы… На зов ее требуется совсем немного, главное — помнить мелодию. Управлять серой лавиной тоже несложно: это как тянуть за сотни ниточек — нужно умение, а не грубая мощь. Но лучше бы проклятием…
Я шагаю к дому, кивком позвав за собой рыжего, и серая масса обтекает нас, оставляя ровно столько места, чтоб шагнуть. Край забора, ворота… Хороший дом, небольшой, но крепкий. Крыша краснеет новой черепицей, окна забраны плотными ставнями, едва пробивается свет. Шаг, еще шаг… Те, что внутри, скоро поймут, что происходит неладное, но инквизиторы ждут людей, а наши огни сейчас скрыты плотной завесой множества мелких сущностей. Будь у меня больше времени и сил, я мог бы поднять неисчислимое войско мертвых существ: крыс, собак и кошек. Они жили и умирали на улице Черных Роз веками, их кости лежат в мерзлой земле кладбища и окрестных помоек. В каждом подвале — только призови — и восстанет столько маленьких умертвий, что инквизиторы будут погребены под костным прахом. Но сил у меня нет, а живые тварюшки слушаются зова куда лучше.

Когда серая масса, непрерывным потоком клубящаяся вокруг наших ног, достигает дома, я первым ступаю на крыльцо. Дверь не заперта, дом, ставший ловушкой, ждет бывших хозяев, как паутина — мошек. Только вот вместе с мошками в паутину влетел шершень, и мне доставляет недолгое, но искреннее удовольствие думать, как удивятся церковники.
А потом посторонние мысли вылетают из головы. Открыв дверь, я отступаю в сторону, прикрывая мальчишку собой, сосредотачиваюсь. Четыре огонька: три белых и один золотой. Золотой не трогать. Не трогать… Белые — ваши. Грызть, кусать, тянуть… Такой прямой и точный приказ уже требует силы, и я вкладываюсь без остатка, выжимая последнее, заливаясь потом в окружающем меня холоде. Серая волна штурмует лестницу наверх, и там, наверху, слышен первый крик. Мужской, хвала Темному.
Я надеюсь, что девчонка без сознания, потому что не могу сделать ничего, кроме того, что делаю. Писк сотен крыс режет уши, они бегут мимо меня, и почти сразу — это только мне казалось, что время замерло — сверкает ослепительно-белая вспышка. Писк сменяется истошным визгом — я на лестнице, вонь паленого мяса и шерсти — я у двери в комнату, еще одна вспышка — но я уже внутри.
Низкий потолок, подсвечник на столе, две кровати у стен. Одна пуста, на второй — укрытая одеялом девчонка, лицо прикрыто распущенными рыжими волосами. И инквизиторы. Их трое, как я и видел. Один, немного сбоку от двери, лежит на полу — над телом шевелится кровавая груда сожженных и еще живых крыс. Если мертв или без памяти — это удача. Но двое других, молча разливающих вокруг струи белого огня, поворачиваются ко мне.
— Закрой глаза, — бросаю я, не оборачиваясь, и поднимаю ладони перед собой, выставляя их, как бесполезнейшие из щитов — ведь у меня совсем нет силы. Комнатушка заполнена вонью, гарью, истошным визгом. Кажется, лежащий приходит в себя — с той стороны несется скулеж и воззвания к благодати. А толку? Удар благодати — как удар рыцарского меча, сокрушителен, если попадешь по противнику. А если противников сотни, и они малы, быстры и совершенно не дорожат жизнью?
Двое в форменных серых плащах капитула сами похожи на крыс. И им, загнанным в угол, ставшим из охотников дичью, нечего терять, а у меня за спиной рыжий. Слепяще-белый свет разливается по комнате: два удара — и любого из них хватило бы с лихвой. Но я стою…
— Во имя Света Истинного и благодати его, — кричит один из псов. — Сгинь, отродье Проклятого, да будешь ввергнут во Тьму изначальную…
Лучи двух маленьких белых солнц скрещиваются в моих ладонях. Я пуст. Я пуст так, что Свет, пронизывающий все мое существо, не находит там следа темной силы и медлит немного. О, совсем недолго, но мне хватает. Когда огонь встречается с водой, он гаснет, если ее достаточно. Но если воды нет — заставь огонь встретиться с огнем. Так тушат лесные пожары — встречным палом. Я шагаю вперед, удерживая ладонями два луча, перехватывая их, направляя друг в друга. Два удара Благодати встречаются — и не находят тьмы, которую могли бы выжечь. Вспышка выбивает дыхание, в ушах стоит не смолкающий визг, а рот и нос забиты вонью. Я — пуст. Я — зеркало. Мне не взять эту силу, она чужда моей природе и дару, но я могу отразить ее. Свет заполняет меня, проходит насквозь, жжет ладони, словно держу два раскаленных металлических прута. Это жутко, прекрасно и восхитительно. Потоки силы ревут, неслышно, но так, что по моим губам течет кровь из носа, а уши закладывает. Потом они фокусируются друг на друге — я прикрываю глаза — и отражаются назад. Два силуэта, залитые невыносимо ярким, даже сквозь веки сияющим пламенем… Я осторожно открываю глаза.
Отблески благодати медленно гаснут, искрами рассыпаясь по стенам, потолку и полу. Ореол вспыхивает над кроватью с лежащей девчонкой, и рыжий не выдерживает — выскакивает из-за моей спины, бросается к сестре. Ладно, уже можно. Два обугленных трупа скрюченными черными бревнышками лежат на полу. Третий еще шевелится под попискивающей буро-серой массой. Счет идет на мгновения, скоро здесь будут те, кто ждал на улице. Но я пуст… Шагнув к третьему, что пытается приподняться мне навстречу, на несколько мгновений склоняюсь над ним. Мальчишка смотрит на нож в моей руке жадно, как голодный на хлеб, даже не вздрогнув, когда клинок входит в окровавленное тело. Волчонок…Тонкая струйка силы от уходящей души — мучительно мало, но больше взять неоткуда.
Я подхожу к кровати, стараясь не шататься, ноги подкашиваются, будто у пьяного. Никогда не делал такого раньше, просто не хватало безумия остаться пустым во время драки. Но Керен был прав и в этом: сила, направленная против самой себя, в отсутствие противоположной, поддается управлению с обеих сторон. Я владел светом. Пусть недолго, но владел! Я подумаю об этом позже, обязательно подумаю…
— Быстрее, — говорю хрипло, стирая с губ кровь. — У нее есть что-то теплое?
— Плащ! Я сейчас…
Мальчишка мечется по комнате, не обращая внимания на трупы. Потом его проберет, конечно, а пока рассудок отказывается видеть больше, чем может осознать и принять. Я склоняюсь к девочке. Она дышит с хрипами, по лбу катятся бисеринки пота. Рыжая, как ее мать и брат. Просто лисье семейство какое-то. Сходство с маленькой лисичкой еще сильнее оттого, что личико заострилось, вытянулось…
— Вот!
Рыжий подскакивает ко мне с грубым серым плащом в руках, на плече у него сумка, набитая чем-то, и маленькие, почти детские сапоги. Натянув их девчонке на шерстяные штопаные чулки, я беру плащ, накидываю его вместо сброшенного одеяла, заворачиваю невесомое тельце.
— Может, я? — робко предлагает мальчишка и добавляет: — Мессир…
Меня — и рыцарским титулом? Мне почти смешно, только на смех нет сил.
— Успеешь еще, — обещаю я. — Дорога не из коротких.
Мы выходим беспрепятственно. Это странно и подозрительно. Оказавшись на улице, я тянусь вперед, туда, где видел огоньки. Три, четыре, пять… Они слишком крупные для людей, и через несколько мгновений я понимаю, что это несколько лошадей, стоящих в чем-то вроде крытого закона. Проклятье… Всего лишь лошади. Везет. Не иначе, Проклятый решил, что на сегодня с меня хватит.

Девчонка почти не оттягивает руки, так она невесома. Я перехватываю удобней, и неожиданно она обнимает меня за шею, бормоча что-то спросонья. Не упасть бы. Шаг, еще шаг… серые комки, покрытые кровью и пеплом, заполошно мечутся под ногами, не слыша зова. Бегите, крыски, бегите. Я втянул вас в чужую драку, чтоб хоть немного склонить чашу весов. Убирайтесь подальше, пока сюда не слетелся весь капитул.
— Куда нам теперь? — спрашивает мальчишка, идя рядом и озираясь по сторонам.
В руках он сжимает так и не пригодившуюся дубинку, и, наверное, сожалеет, что не смог пустить ее в ход. Я бы в его возрасте точно сожалел…
— Энни!
Задушенный горловой вскрик, протянутые руки. Бринар кидается ко мне, едва не сбивая с ног, трясущимися пальцами убирает мокрые пряди с лица девчонки.
— Девочка моя… Благодарю вас, о, благодарю…
Она шепчет что-то еще, и я узнаю этот язык. Молльский! Она из Молля, потому и выговор такой. Я уже слышал его от капитана наемников, первым прозвавшего меня Кочергой. Капитан и его люди были молльцами, они не знали, что в наших краях не стоит ночевать в заброшенной деревне, если рядом старое кладбище…
— Пора идти, госпожа, — кашлянув, говорю я. — Вам нужен целитель, и ей тоже. Кто-нибудь может принять вас на ночь?
Она вскидывает голову тем же беспомощно-гордым движением, отбрасывая косы назад, и смотрит на меня.
— Не знаю, как благодарить вас, господин… Кочерга. Если вы сможете проводить нас до какого-нибудь трактира…
Значит, никто не может. Денег у них наверняка в обрез, раз продает последние сережки — в мочках маленьких красивых ушей ничего нет. А лекарь нужен. И вскоре инквизиторы начнут обыскивать город.
— Идемте, — обреченно говорю я, устраивая девчонку на руках. — Я слышал здесь про одну надежную лекарку...
В приземистом домишке госпожи Маделайн сухо и тепло, пахнет травами и медом. Окна, выходящие на другую сторону кладбища, плотно закрыты ставнями и завешены шерстяными полотнами, чтоб уж точно не пропустить злой зимний ветер. На видном месте — святая стрела, чтоб никто не помыслил обвинить почтенную целительницу в отсутствии благочестия, по стенам пучки трав и корений из перечня, разрешенного церковью. Я усмехаюсь про себя: уж наверное где-нибудь в сарае у госпожи Маделайн есть и другие травы, что-то я не помню в церковном перечне того же танневера, остро и резко воняющего со стола. Отблески очага мечутся по закопченным стенам, молльский лисенок только что подкинул в огонь охапку толстого хвороста, и скоро здесь будет жарко. Мальчишке лекарка дала миску горячей похлебки и он старается хлебать ее не слишком жадно, жмется к стене, старательно не глядя туда, где на постели у очага лекарка, закрыв глаза, медленно водит руками над его обнаженной до пояса сестрой. Бринар сидит на постели в ногах у дочери, крупные капли пота блестят на ее посеревшем лице, взгляд мечется между детьми. Ее миска так и стоит на краю стола — к еде даже не прикоснулась. Иногда она смотрит на меня и сразу торопливо отводит взгляд.
Да, по-хорошему мне бы уйти, но Маделайн молчит, и мне не нравится ее молчание. Я не уйду, пока старуха не заговорит. Она опускает сухие узловатые пальцы на плоскую, почти мальчишескую грудь, начинает прощупывать и постукивать, склонив голову набок и прислушиваясь к тому, что отзывается ее рукам. Тень на стене превращает крючконосое лицо с острым подбородком в совершенное подобие злобной сказочной карги, и мальчишка то испуганно косится на эту тень, то поглядывает на дверь, словно сомневаясь, что в любой момент может уйти.
— Поставь воду, — роняет Маделайн, не открывая глаз.
Я зачерпываю воду из бадьи и молча вешаю котелок на крюк очажной цепи. На чисто выскобленном деревянном столе несколько полотняных мешочков с травами, еще три-четыре сухих пучка лежит рядом. Банки темного стекла, глиняные бутылочки, каменная ступка с пестиком.
— Держись подальше, — так же сухо и отрывисто бросает Маделайн, открывая глаза и вытирая руки полотенцем. — Здесь и без тебя хватает смертной тьмы.
Могла бы не говорить: я сам прекрасно знаю, что мне можно, а чего лучше не делать. Вот воду поставить или разжечь правильный огонь — это запросто. А к тонким зельям меня и Керен не подпускал: могу испортить многомесячный труд, просто постояв рядом.
— Что ты хочешь сварить? — спрашиваю я, вглядываясь в пучки трав с безопасного расстояния и принюхиваясь к смеси ароматов. — Шандру?
— С каких пор смертеведы стали разбираться в лекарских травах? — надменно фыркает Маделайн, укрывая девчонку теплым одеялом.
Это она зря. У меня был не самый спокойный вечер, кровь еще не успокоилась, и я смиряю гнев только потому, что злиться рядом с лекарствами — последнее дело.
— Я не тяну к ним руки, женщина, — так же сухо отвечаю я. — Но не тебе судить, в чем я разбираюсь. Для буквицы у девочки слишком влажный кашель, а к шандре нужен ирис, но его я здесь не чую.
Маделайн хмуро глядит на меня, поджав и без того тонкие и бесцветные губы. Потом переводит взгляд на мешочки и пучки с травами.
— Переступень, корсилиум, танневер, поска и маргаритки, — негромко перечисляю я. — Полнолунная шандра, она же прасион, лягушачий мох, черная буквица. Переступень для обеих: матери и дочери. Все верно?
— И впрямь грядут последние дни, — бурчит Маделайн. — Если уж такие как ты ведают травами.
— Хоть я и смертевед, — усмехаюсь я, — но котелки и ступки мыл за целителем не из последних.
Минуту Маделайн молчит, ожесточенно растирая в ступке щепотку твердых коричневых семян, потом неохотно размыкает губы:
— Знавала я одного… Тоже говорил, что к шандре нужен ирис…
— Это говорил не он, — отзываюсь я. — Это говорил Одо из Мена, автор трактата о травах.

Глубоко вдохнув, на мгновение прикрываю глаза и выпускаю на волю легко слетающие с языка строки:
Прасион эту траву называют и шандрою тоже.
Медики передают, что горячая, как и сухая,
Степень вторая у ней; и отвар из растения или
Только из семени лечит в питье превосходно чахотку;
Это питье от различных недугов груди применяют,
Но эффективней оно, если с ним сочетается ирис…
— У меня нет ириса, — угрюмо отзывается Маделайн. — Нынешней осенью многие болели грудью, истратила… Вот, значит, кто тебя учил, смертевед… Даже говоришь в точности как тот, врастяжку...
— Я просто мыл котелки, — пожимаю плечами. — Топил очаг, растирал порошки… Ты можешь взять танневер вместо ириса, ей не повредит.
— Ей уже ничего не повредит, — глядя в ступку, по которой ожесточенно гуляет пестик, говорит Маделайн. — Будь прокляты те, кто держал ее в холодном подвале.
— Госпожа… — выдыхает Бринар единым всхлипом.
— Ох, девочка…
На темном, словно вырезанном из кости лице Маделайн живы только глаза — яркие, молодые.
— Ох, девочка, — повторяет она со вздохом. — Я не могу помочь твоей дочери. Разве что время потянуть. У нее мокрая лихорадка внутри, влага собирается в дыхательных тканях.
— Госпожа! — в голосе Бринар звенит ломкая боль. — Прошу вас…
— Рыцаря своего проси, девочка, — бурчит, раздраженно стукая пестиком, Маделайн. — Тот, за кем он котелки мыл, уж точно бы справился. Танневер — зелье злое…
Это она уже мне, и я согласно киваю, присматриваясь к травам. Действительно, танневером проще убить, чем вылечить. Но младшей Бринар совсем плохо: комнату заполняет тяжелое дыхание с влажными хрипами.
— Я скажу рецепт, а ты сваришь зелье, — негромко говорю я, потом поворачиваюсь к Бринар. — Госпожа, я не буду врать: надежды не так уж много. Я не целитель, я только помню чужую работу…
— Прошу вас, — бесцветно отзывается она. — Делайте, что можете. Вы уже спасли мою девочку… Может…
Она осекается — дыхания не хватает — подносит к губам пальцы, словно зажимая рот, и повторяет:
— Прошу… Я вам верю.
Маделайн встает, сует в руки опешившему мальчишке ступку с пестиком. Поворачивается к огню, на котором уже булькает котелок, потом бросает вопросительный взгляд на меня.
Несколько мгновений я медлю, глядя в понимающие глаза старой лекарки. Мы оба знаем: девчонка на краю смерти. А я далеко не Керен. Проклятье, да я был просто его судомойкой и подай-принеси. Но рецепт знаю, конечно. Я знаю почти все его рецепты, они вырезаны в памяти днями и ночами в его лаборатории, быстрыми требовательными взглядами, короткими взмахами рук, мягким тягучим голосом… Разбуди меня среди ночи — расскажу, как сварить дюжину зелий от лихорадки, смотря что есть у лекаря и каково состояние больного.
— Попробуем, — киваю я. — Весы, Маделайн. Танневер. Мед. Лягушачий мох.
Пока лекарка торопливо отбирает требуемое, я поворачиваюсь к Бринар, комкающей в пальцах край плаща. Советую:
— Возьмите у своего сына ступку, госпожа. Я отсюда по стуку слышу, что он растирает неправильно. Попробуйте сами, это как растирать пряности на кухне.
Мальчишка возмущенно фыркает из угла. Плевать. Ей нужно отвлечься, занять чем-то руки, если не разум. В ступке Маделайн семена переступня с поской — лекарка собиралась варить хорошее средство, сильное. Но то, что знаю я — куда сильнее, хоть и опаснее. Ничего, переступень пригодится, если девчонка переживет эту ночь и хотя бы следующий день. Маделайн знала Керена, вдруг осознаю я. Знала хорошо, может, даже училась у него. Конечно, травник Одо из Мена — самый известный трактат о целительстве, но Маделайн использует семена переступня иначе. И снова мягкий неторопливый голос у меня в голове говорит под мерное постукивание пестика:
С поскою трижды по десять семян переступеня взятых,
Ясность глазам, говорят, возвращают, изгнав потемненье.
Если же запах цветка, к увяданию близкого, носом
Втянет носящая плод, говорят, что не выкинет плода;
Действие то же, коль корень растертым прикладывать к матке…
Пестик стучит, говорящий насмешливо хмыкает и продолжает:
— Как обычно у человеческих целителей, рядом с толковыми советами полная глупость. Потемнение в глазах может быть из-за десятка причин, в половине из которых переступень только повредит. И цветок в данном случае нюхать бесполезно. Спазмы надо снимать, если есть угроза выкидыша. Вот корень действительно может помочь. Но прикладывать его к матке — это в крайнем случае, самом крайнем. А так — действительно лучше семена. И именно с поской, в этом Одо совершенно прав…
Маделайн готовит семена переступня от потери плода, и она знает манеру Керена читать стихи Одо: слегка нараспев, в строгом ритме и темпе, отмеряя ими время вместо часов. Манеру, которую я невольно перенял. Откуда она знает Керена? Я о лекарке Маделайн услышал от Лиса Мартина, он как-то лечил у старухи пропоротый в кабацкой драке бок. Старуха хорошо сняла лихорадку от грязного лезвия и не сдала Лиса стражникам, искавшим его по Стамассу пару недель. Инквизиция, конечно, это не стража, но ничего не поделать — выбора у нас нет. Потолковать бы со старухой, только с рассветом мне надо уходить: скоро последний день Йоля и мое время на исходе. Что ж, смогу — вернусь. К этому замку сходу ключ не подобрать…
Ночь то тянется, то летит с безнадежной быстротой, отнимая время у младшей Бринар. Засыпав последние ингредиенты в котелок, хмурая Маделайн отправляет мальчишку, притаившегося в углу, в соседнюю комнату — спать. Лисенок отчаянно мотает головой, но глаза у него слипаются, мальчишка едва не падает от усталости, но не уходит, глядя на мать. Неизвестно, каким чудом Бринар держится. Семена давно растерты в пыль, и она сидит у изголовья дочери, держа ее за руку, тихонько рассказывая что-то. Вслушиваться мне некогда, я только и понимаю, что женщина говорит по-молльски. Что-то о доме, куда они поедут, винограднике…
Маделайн варит зелье, быстро и беспрекословно выполняя все, что я говорю. И ночь длится, длится… В самый глухой предрассветный час мы спаиваем девчонке еще горячее зелье, укрываем ее одеялом. Тяжелые хрипы рвут ей грудь, но девчонка дышит. Час, второй…

— Вам нужно поспать, госпожа, — говорю я, оглядываясь на Бринар, у ног которой пристроился, положив ей голову на колени сын. Вот упрямец — так и не ушел…
— Ничего, — едва слышно отвечает она. — Я еще посижу…
— Не дури, девочка, — поддерживает меня Маделайн. — Эти двое пока обойдутся без тебя. Или хочешь потерять третьего? Веди ее в спальню, рыцарь, и уложи силой, если нужно. Вздумала угробить себя совсем…
Под ворчание знахарки я протягиваю женщине руку, помогаю встать. Мальчишка так и остается в изножье у сестры, свернувшись клубком, Бринар же следует за мной, слишком измученная, чтоб сопротивляться.
— Не знаю, как вас благодарить, — шепчет она, опускаясь на узкую деревянную кровать Маделайн.
— Можно просто не проклинать слишком сильно, — усмехаюсь я, опускаясь на колено. — Не наклоняйтесь, я помогу вам разуться.
Стягиваю отсыревшие сапоги и чулки, растираю влажные холодные ступни с опухшими щиколотками. Вроде бы на Маделайн можно положиться, уж в женских делах она точно понимает больше меня. Может, Бринар и доходит свой срок…
— Разве я могу вас проклинать? — звучит сверху смертельно уставший голос. — Теперь, после всего…
— Я не сделал ничего особенного, госпожа, — отзываюсь я. — Только то, что было выгодно мне. Ложитесь, вам нужно поспать.
— Вам было выгодно рисковать ради нас жизнью, мессир?
Она послушно укладывается набок, привычно устраивая живот, смотрит на меня, подложив под голову ладонь. Светлые глаза смотрят прямо и смело, совсем не по-женски. Пожимаю плечами, укрывая ее одеялом.
— Разом больше, разом меньше. Я и так не лажу с инквизицией. Вам следует подумать, куда вы отправитесь потом, госпожа. Боюсь, вытащив из одной беды, я лишь сильнее загнал вас в другую. Теперь церковники станут искать еще старательнее. Маделайн приютит вас на несколько дней, не дольше, да и то в ее доме может быть опасно. Инквизиция знает всех лекарок в городе, здесь вас будут искать первым делом.
— Мы слишком приметны, — грустно улыбается она. — Я бы ушла хоть завтра, но Энни…
— Ей лучше, — говорю я правду, понимая, что это еще ничего не значит. — Сейчас это главное. Спите, госпожа.
— А вы… — ее глаза уже закрываются сами, она зевает, не в силах бороться со сном.
— Я лягу там, у очага, и уйду с рассветом. Не бойтесь, если все будет хорошо, мы еще долго не увидимся.…
Она не отвечает — спит. Выйдя, я встречаюсь взглядом с Маделайн, сидящей возле девчонки.
— Хорошо ты мыл котелки, смертевед, — хмыкает старуха. — Похоже, девчонка выкарабкается.
— Ну и славно, — отзываюсь я, бросая плащ на пол у очага. — Им нужно уйти поскорее и тайно. Как бы уже завтра к тебе не наведались инквизиторы.
— Вот как…
Маделайн задумчиво шевелит губами, тяжело вздыхает.
— Одни беды от вас, чародеев. Отведу их к своей сестре, только девочку, боюсь, придется везти…
Перед тем, как лечь, я выгребаю из карманов все монеты, что там завалялись. Несколько серебряных крон и пара медяков тускло поблескивают на столе.
— Больше нету, прости. Буду в Стамассе снова — расплачусь за все.
— Хочешь мне заплатить — обойди мой дом подальше, — хмыкает старуха, сгребая со стола монеты. — Хорошая девочка эта рыжая, да связалась не с тем. Не будет ей с тобой счастья…
Счастье со мной? Мне так смешно, что я даже засыпаю не сразу, коснувшись подушки, а спустя лишь пару минут. Слышу треск толстого полена в очаге, подложенного ради сохранения тепла, сопение мальчишки, тяжелое, но ровное дыхание больной. А потом все гаснет в темной теплой тяжести сна.
Утром я встаю первым. Маделайн дремлет в кресле у очага — ей тоже нелегко пришлось. Энни Бринар легче: ко лбу прилипли мокрые рыжие завитки, дышит девчонка уже не с такими жуткими хрипами. Ночью сквозь сон я слышал, как она откашливала мокроту…
Поднявшись, я выхожу из дома за дровами. В очаге еще теплятся присыпанные пеплом угли, а больной нужно тепло. Развожу огонь, ставлю котелок с водой, кидаю в него несколько веточек чабреца и душицы из запасов Маделайн. Это не тонкое зелье, а так… горячего попить. Мальчишка сонно ворочается в ногах у сестры. Вот у кого все тело затечет…
Выпив горячего, я расталкиваю молльского лисенка, заставляю одеться и выйти вслед за мной. Он так хочет спать, что даже злиться на меня, как обычно, не может. Ежится, дрожит от холода, смотрит хмуро и непонимающе. Наверное, я делаю глупость…
Отцепив от пояса ножны, я всовываю их в руки лисенку. Керен подарил мне этот нож на удачу, и видят боги — он приносил мне удачу не раз. Может, и им принесет. Я больше ничего не в силах сделать…
— Твоя мать скоро разрешится от бремени, — говорю мнущемуся с ноги на ногу удивленному рыжему. — Это не Молль, в здешних краях фейри все еще воруют детей. Когда ребенок появится на свет, положи этот нож к нему в колыбель. Не бойся, он не зачарованный. Это холодное железо, и на нем достаточно крови фейри, пролитой в честном бою. Маленький народ хорошо чует такие вещи и держится от них подальше…
Расширенные от недоверчивого восторга глаза рыжего таращатся на клинок, лисенок судорожно сжимает в пальцах рукоять, даже забывая поблагодарить. Уходя в хмурое зимнее утро, я думаю, что, может, это и правильно. Раз уж я хочу, чтобы ничто и никогда больше не связывало меня с Кереном, хватит с меня подаренной им удачи. Так будет… честнее, пожалуй. А нож в колыбель должен класть отец, и пусть Бринар перевернется в могиле, зная, что его ребенка охраняет мой клинок.
 
И осталась последняя глава)))

Но она ведь будет не совсем-совсем последняя, правда? ;)

Великолепная глава! Как же хорош Грель во всез своих проявлениях!
И воспитатель отменный!

Какой же  Грель умница! :)  Только бы  все хорошо было!  Самый опасный момент наступает. Все нити  воедино сводятся! Все  пути в один сходятся, чтобы  потом  дальше  разойтись. Только, кто  что же с  кем будет?  Но узнаем!
Спасибо за  продолжение, эреа Твиллайт! :)

Великолепные эпизоды. "А нож в колыбель должен класть отец, и пусть Бринар перевернется в могиле, зная, что его ребенка охраняет мой клинок..." - читаешь это, и пробирает до самого сердца. И Маделайн - замечательно выписанная героиня. Только вот так хочется, чтобы она ошиблась в своем пророчестве: "Хорошая девочка эта рыжая, да связалась не с тем. Не будет ей с тобой счастья..." Спасибо огромное за продолжение, эрэа Твиллайт! :)

Будет передышка, а потом второй том.)

Школа Керена, что уж)

И вам спасибо.) Да, сейчас будет последняя глава первой книги.) Еще не все разрешится, но что-то - обязательно. А что-то и завяжется...

Да какое пророчество, так, ворчанье.) Маделайн же понимает, что темный колдун тот еще возлюбленный...
Спасибо за поддержку!

Глава 27 Канун Йоля. Ночь Солнцестояния

День накануне Йоля...
Может, есть и другой путь, более надежный, безопасный… Даже наверняка есть. Только вот времени на его поиски нет. Мое время, и без того скупо отмеренное, потратила рыжеволосая вдова Бринара. И потому утром кануна Йоля — тьфу, святого Амасвинда — к забору охотничьего домика подъезжает верхом один из личных телохранителей Альбана, не раз бывавший здесь прежде с герцогом. Обычная беда дорогих магических щитов: они великолепны в отражении атак, а вот простенькую иллюзию внешности распознать зачастую не способны. Так что под личиной я спокойно поднимаюсь по лестнице на второй этаж, по-хозяйски открываю дверь, которую пометил крестиком на плане дома Лис Мартин. И обрушивается тьма...
Прихожу в себя от жуткой головной боли. Через минуту, отдышавшись, понимаю, что болит не только голова. Запястья и щиколотки горят, словно их обмотали крапивой. В спину упирается что-то твердое, узкое, поддерживая позвоночник и лопатки. А еще пахнет сыростью. И кровью. Что-то шуршит, движется рядом, живое и наверняка опасное. Прежде чем открыть глаза, я тянусь Силой, пытаясь хоть немного понять о месте, в котором оказался. И не могу сдержать стона. Огненный поток хлещет сквозь меня, заставляя внутренности свернуться в комок от боли, обжигая кожу, вспыхивая перед закрытыми глазами кровавыми полосами. Руки сами собой дергаются, пытаясь освободиться, и я только тут понимаю, что растянут крестом и крепко привязан.
— Открой глаза, — тихо просит кто-то совсем рядом.
Да уж придется. В подвале — а это точно подвал, по всему чувствуется — темно и холодно. Я лежу на огромной деревянной раме с упором для спины и подголовником, сооружение добротное и надежное. Инквизиторы такие обожают. И не только они. У меня самого в лаборатории есть, только не таких размеров, поменьше. Ну так я и не герцог… На краю рамы боком сидит мальчик Альбана, внимательно глядя на меня, и встретившись с взглядом светлых, сияющих в полумраке, совершенно безумных глаз, я понимаю, что влип в неприятности, как муха в смолу. Он и правда красив: прямые белокурые волосы до плеч, тонкие правильные черты, изящное тело — даже рваная рубашка в кровавых пятнах его не портит. Таких держат взаперти, навещая тайком, калеча им тело и душу. Таких рисуют на фресках, изображая ангелов и юных вдохновенных святых. Таких жгут на костре. Моя иллюзия внешности давно пошла к нечистым, и Деррик смотрит на незнакомое лицо с интересом. А мне страшно.
— Я тебе не враг, — пробую пересохшие губы. — Я не от герцога, клянусь.
— Врешь, — мгновенно отзывается он. — Все врут. Всегда...
Из угла слышится слабый стон, я скашиваю туда глаза. Кажется, один из людей герцога. Может, и ошибаюсь. Мужик так перепачкан кровью, что ливрею не разглядеть. И сдается мне, что это его кровь на Деррике. А пассия герцога, между тем, разглядывает меня, как диковинное насекомое, вот еще чуть полюбуется — и можно отрывать крылышки. Да что со мной творится? Почему я не могу даже коснуться здесь чего-то Силой, взглянуть на изнанку мира? Ловушка? Похоже. Но вот чья?
— Ненавижу, — безмятежным голосом продолжает мой собеседник. — Твари. Нечисть. Ненавижу...
Он смолкает, будто захлебнувшись, и легко соскакивает с рамы на пол. Человек в углу снова стонет, и белокурый ангелок, подойдя, с размаху бьет его носком сапога в лицо.
— Они просили меня о пощаде, — так же спокойно сообщает он мне. — Все просили. О милости, о прощении. Этот последний. А я ведь тоже просил когда-то. Умолял… Больше не могу… Больше никогда не буду просить.
Преодолевая боль, я снова осторожно вглядываюсь в его сущность. Владыка Тьмы… Она переливается радугой, как чистейшее стекло на солнце, и искрит так, что глазам больно. Это не просто безумие, хотя в основе лежит именно оно. Парень сияет Силой. Прямо сейчас, передо мной, происходит инициация мага, слияние с собственной сутью, принятие ее. Он уже неосознанно пользуется сырой, грубой магией, как рыба плавает, как живое существо дышит. Теперь понятно, почему я беспомощен. Привязывая меня, Деррик сделал это в двух мирах, сам того не понимая. Просто воспользовался веревками, как основой для наложения заклятья. И, походя, перекрыл все мои способности. Это, конечно, не заклятье в его правильном понимании, всего лишь работа с чистыми потоками. Никакой тонкости, никакого мастерства. Но мне-то от этого не легче. Сумасшедший мальчишка, проходящий инициацию… Поздравляю, Грель. Только ты с твоим сказочным везеньем способен нарваться на такое. Интересно, он хоть что-то соображает? Пока я размышляю, бывший наложник герцога снова присаживается на раму напротив моей груди. Теперь наши лица совсем близко: несмотря на сумрак, едва рассеянный факелом, я вижу темные слипшиеся ресницы, маленький шрам на скуле, окровавленное ухо. Похоже, там когда-то была сережка, пока ее не вырвали с мясом.
— Я подумал, что убить охрану — это слишком мало.
Он покачивает ногой, как мальчишка на заборе. Я дышу запахом крови и духов от тонкой, разорванной в нескольких местах рубашки. А еще от него пахнет молодым разгоряченным телом, потом и, почему-то, корицей. Но сильнее всего — кровью...
— Они, конечно, тоже твари. Но это не они приходили ко мне в спальню, таскали сюда, в подвал… Эту раму сделали специально для меня. Удобно, правда?
Он не ждет ответа. Просто смотрит мне в глаза, не видя. Я понимаю, что ему все равно с кем говорить. Неважно, что он видит меня впервые в жизни, что я никогда не причинял ему боли… Думай, Грель, думай. Не хватало тебе расплачиваться за чужие грехи, словно своих нету. Деррик монотонно продолжает:
— Я решил, что убью первого, кто приедет от него. Жаль, что сам Альбан больше не приходит. Я бы перегрыз ему горло, если бы смог. А он не приходит… Ему наплевать… Я его ненавижу больше всего на свете, а ему просто плевать, понимаешь?

Он наклоняется и проводит пальцами по моей щеке, жестко обхватывает ладонью подбородок. Я дергаюсь, но это бесполезно: пальцы у герцогской игрушки сильные, хоть и тонкие.
— Конечно, Альбан — это было бы лучше всего, верно? А раз его нет, мне придется убить тебя. Хоть что-то… Очень уж не хочется подыхать в одиночку...
— Тебе не обязательно умирать, Деррик, — пытаюсь я еще раз достучаться до остатков его рассудка. — Я никому не скажу, что это сделал ты. Можешь просто уйти. Возьми коня и уезжай, никто не будет тебя искать...
— Ты ничего не понимаешь, — вздыхает он. — Меня найдут. Или моих родных. У меня ведь есть семья, смешно, правда?
О да, обхохотаться можно… Сюда бы еще герцога, мы бы втроем посмеялись. А мне становится совсем не до смеха, когда длинные пальцы начинают расстегивать мне рубашку. Я невольно дергаюсь и шиплю:
— Ты что делаешь? Деррик… Деррик?
— Помолчи, — советует он, возясь с пряжкой ремня. — Я все равно тебя убью. Только сначала поиграю. Не все же вам это делать, верно? Пусть хоть кто-то из вас, уродов, на своей шкуре поймет, каково это...
Он что, поиметь меня собирается? Похоже, да. А потом все равно убить. В полном соответствии с принципами справедливого воздаяния, что проповедуют церковники. И деться на проклятой раме совершенно некуда. Я отчаянно пытаюсь сбросить магические узы, но только зарабатываю увесистую пощечину, от которой в голове звенят соборные колокола.
— Я сказал, не дергайся. Может, мне кнут взять? Тут целый набор имеется. Отличная мысль, между прочим… На потом...
Пряжка поддается наконец, Деррик лихорадочно вытаскивает мою рубашку из штанов, а я никак не могу сообразить, как мне себя вести. Просить? Взывать к благородству, милосердию и прочей ерунде? Бесполезно. Сопротивляться? Еще сильнее раззадорится. Стиснуть зубы и перетерпеть? Что ж, может, парень потом и образумится. А может, и нет. Сущность у него так и полыхает спектром безумия, вряд ли он вообще осознает, что творит. Ну, Альбан, гадина, дай отсюда выбраться, ты мне за все ответишь. Дело уже не в задании Керена, у меня теперь к тебе личный счет.
— Шлюха, — тихо, но отчетливо доносится из угла. — Долбаная дешевая шлюха. Подстилка...
Губы Деррика мгновенно белеют. И вообще, он становится бледным до полупрозрачности, замирает на долгий-предолгий вздох и разъяренной рысью кидается в угол. Нечленораздельно рыча, мой ангелок вцепляется в горло чуть живого пленника и бьет его головой о каменный пол, пока человек не затихает. Потом, сидя над телом на корточках, тихо скулит и поднимает валяющийся рядом нож. Похоже, у меня передышка. Отрезать голову — это тяжелое, грязное и с непривычки очень долгое занятие. Это я со знанием процесса говорю. Препарировать трупы — привычно для некроманта, а не для постельной игрушки, пусть и охваченной безумием. Деррик совершенно не знает, как правильно взяться за дело. Но я же не буду лезть с советами, не так ли?
О чем я вообще думаю? Пора прекращать все это. Сейчас парень надышится кровью, и последние капли здравого рассудка у него испарятся. Значит, надо быстро ломать происходящее. Как? Лихорадочные мысли, бьющиеся в мозгу, неожиданно затихают, и меня охватывает странное оцепенение. Все бесполезно. Я не справлюсь. И я не вернусь к Керену, потому что меня убьет ненормальный, только что вошедший в силу маг, которому я не сделал ничего плохого. Не успел, правда. Интересно, мне он тоже голову отрежет? Угу. Предварительно поимев и, возможно, выпоров… Обидно… Я не могу сдержать дурацкого смешка. Потом еще одного. И еще… Нет, правда, стоило ли уходить от Керена, чтобы оказаться в такой заднице? Керен… Я снова вижу небрежное пожатие плеч, тонкие белые пальцы рассеянно накручивают прядь волос, выбившуюся из длинного гладкого хвоста… И слышу его голос, от которого меня столько лет пробирала дрожь:
«Грель, мальчик мой, ты вечно создаешь проблему из ничего. Не нравится то, что с тобой делают, предложи увлекательную замену. Хватит скулить и плакать, ты жалок, и это омерзительно. Сделай хоть что-нибудь, в конце концов, иначе я поверю, что все это тебе нравится, а сопротивляешься ты из глупого чувства противоречия.»
Сволочь Керен. Уникальная мразь даже для нелюдя. Ну, что ж… Хочешь поиграть, мой Деррик? Это можно делать и вдвоем. Даже интереснее. У меня был хороший учитель, раз я до сих пор помню правила. Облизываю сухие губы, сглатываю слюну, чтобы голос звучал мягче, и зову:

— Дерри!
Блондинчик поднимает голову. Лицо измазано кровью так, что только глаза и можно различить. Не опоздать бы...
— Дерри, может, хватит? Мне тут уже скучно. А ты занят непонятно чем… Иди сюда.
Он шагает, как марионетка, дергаясь, будто на веревочках. Останавливается у края рамы.
— Ты, вроде, собирался что-то со мной делать? Ну, так делай уже. Я привязан, даже пошевелиться не могу. То, что надо, правда?
— Замолчи, — глухо говорит он. Тень Керена на краю сознания одобрительно улыбается.
— Если я замолчу, тебе тоже станет скучно, — замечаю я. — И ты закончишь слишком быстро. А я хочу подольше пожить, хоть и привязанным. Кстати, как ты собираешься снимать с меня штаны? Неудобно же: веревки мешают… Хотя можно и разрезать. Если ты меня все равно убьешь, то штаны мне уже точно не понадобятся.
— Заткнись! — кричит он, замахиваясь ножом. Нужно все самообладание, наработанное годами жизни рядом с Кереном, чтобы не вздрогнуть, когда нож вонзается в деревяшку у моего лица.
— Хочешь, чтобы я замолчал? — вкрадчиво интересуюсь, гадая, где же грань. — Найди мне кляп. Ставлю спасение души против гнилого яблока, что кляп здесь тоже есть. Поищи рядом с кнутами. Правда, тогда ты не услышишь стонов и криков, но они не всех распаляют, согласен? Да и вытащить можно. Потом. Когда сделаешь все, что пожелаешь, и начнешь убивать...

Белые, абсолютно белые, наполненные сиянием глаза мучительно долго смотрят на меня. И когда я уже думаю, что проиграл, Деррик сгибается пополам и падает на колени. Его выворачивает четверть часа, не меньше, а ел парень, похоже, очень давно. Изо рта летят брызги, но желудок пуст. Потом он садится на залитый немыслимой дрянью пол, обхватывает руками колени и тихонько подвывает, как наказанный щенок. Я терпеливо жду, ничем не привлекая его внимания. Уткнувшись лицом в колени, он что-то шепчет. Сначала еле слышно, потом все громче, повторяя бессмысленно, как в бреду.
— Что я делаю? Что я делаю? Что я делаю? Что я...
Откашлявшись, я негромко вклиниваюсь в его речитатив:
— Полагаю, ты пытаешься быть такой же мразью, как Альбан. Только практики маловато, вот и получается паршиво.
Деррик испуганно вскидывает голову, как будто лишь сейчас меня заметив. И я с невероятным чувством облегчения вижу, что глаза у него самые обыкновенные: не то серые, не то голубые, при свете уже догорающего факела не понять. И аура больше не пылает, как костер на проводах зимы. Обычный парень. Разве что очень красивый. И с ног до головы перемазанный кровью. И смертельно перепуганный тем, что натворил. Лицо Керена в моем сознании искривляется презрительной гримасой. «Пошел вон, Наставник, — ласково говорю я ему. — Я не ты. И никогда тобой не буду. Да, я собираюсь его убить. Но мы оба знаем, что бывают вещи и похуже. И он тоже знает это. Так что пошел вон».
— Что мне делать? — растерянно спрашивает он, и от абсурда ситуации мне хочется плакать и смеяться.
— Определиться, — советую я ему. — Либо ты меня отвязываешь, либо начинаем все по-новому. Только решай быстрее, а то у меня все тело затекло.
Шатаясь, он встает, с трудом преодолевает три шага до рамы и вцепляется пальцами в намертво затянутые ремни.
— Нож, — подсказываю я.
Вытащить его из доски оказывается нелегко. Выброс силы прошел, и мой новоиспеченный маг теперь слабее котенка. Наконец, нож поддается, Деррик освобождает мне одну руку, а дальше я справляюсь сам. Тело болит так, словно он все же выполнил все обещанное, причем не по одному разу. В подвале жутко воняет запахами человеческой боли и смерти, в углу лежит наполовину обезглавленный труп, мои запястья распухли и саднят, не говоря уже о гудящей голове, но я нечеловечески, умопомрачительно счастлив, потому что теперь точно знаю, как мне достать герцога Альбана в указанный срок, не подставившись Инквизиции. И как только в руках восстанавливается ток крови, я коротко, без замаха, бью Деррика в живот, добавляю сцепленными кистями по шее и, подхватив бесчувственное тело, пробуждаю портал.

Один день до Йоля...
Дома для начала срываю с парня лохмотья и засовываю его в огромную ванну, где днем и ночью ждет чистая горячая вода. Первое, что я сделал, обустраиваясь здесь, вывел из-под земли родник и наладил обогрев. Ненавижу холод. А в моем подземелье от него никуда не деться, сколько ни топи. Так что ванна — это не роскошь, а необходимость. Ну ладно, и роскошь тоже. Имею право. Работа у меня грязная… Наливаю в воду жидкого мыла собственного приготовления и начинаю оттирать добычу. Парень худ как щепка, но сложен идеально. Тонкий, жилистый, с телом танцора или акробата. На спине, бедрах, груди под свежими ссадинами паутина старых шрамов. Кто-то любил баловаться с ножом. Есть и ожоги. В основном, на внутренней поверхности бедер, возле подмышек. Наверное, не хотели портить товарный вид. Ягодицы в кровоподтеках, сравнительно недавних. Дней пять, не больше… На ореолах сосков четкие следы зубов. Затейники… Умельцы… К Керену бы вас — обменяться опытом. Что-то часто я вспоминаю бывшего наставничка — не к добру. Йоль приближается.
В процессе отмывания Деррик начинает стонать и дергаться. Усыплять магией не рискую, может не ко времени проснуться его новая сила. Просто пережимаю на несколько мгновений артерию. Бессознательным он меня пока больше устраивает. Вытащив обмякшее тело из ванны, вытираю его насухо и думаю, смазывать ли снадобьем израненную кожу. Не стоит, пожалуй, а то расслабится. Боль помогает думать. И помнить… Укладываю на кровать, застеленную чистым бельем, накрываю теплым одеялом и привожу в себя. Пару минут он бессмысленно таращится на меня, потом вздрагивает и замирает, вцепившись побелевшими пальцами в край одеяла.
Очнулся? — интересуюсь и так видимым результатом. — Все вспомнил?
Вспомнил. Губы дрожат, в глазах испуг, но правильный, не лишающий рассудка, а помогающий мыслить. Умный мальчик. И сильный. «Приятно такого ломать, не так ли?» — подсказывает мой личный демон, по привычке отбрасывая с лица прядь светлых волос.
— Да, все, — отзывается мой ключ к герцогу. — И что теперь? Убьешь?
Голос у него ровный, и это мне скорее нравится, чем наоборот. Напугать всегда успею, но мне нужно другое. Пожимаю плечами.
— Это может подождать. Не хочешь узнать, кто я? Почему тебя забрал, притащил сюда?
— Почему? — послушно спрашивает он.
Взгляд нервно мечется от стены к стене. Ну да, на мои стены интересно посмотреть. Одна коллекция черепов чего стоит… Но он, похоже, ищет выход. Или оружие. Очень уж старательно отводит взгляд от кривого восточного меча в паре шагов от кровати.
— Ты сказал, что перегрыз бы горло герцогу Альбану. И что не хочется умирать в одиночку. Это все еще так? Могу помочь.
Светло-серые глаза вспыхивают надеждой. Деррик яростно кивает, позабыв про ятаган и близкую дверь.
— Только есть она загвоздка, — мягко говорю я, ловя его взгляд своим. — Для этого тебе и правда придется умереть. Но Альбан сдохнет вместе с тобой, это я обещаю.
— Объясни.
Голос у него хрипнет, но не дрожит. Парень верит мне сразу, это видно. Он просто хочет знать — как.
— Ты знаешь, что такое симпатическая магия?
— Привороты, порчи… Так?

— Так. Чтобы подействовать на человека, нужна его частица: кровь, слюна, волосы, семя… Любые выделения организма. Если их правильно использовать, появляется связь. Я тоже хочу убить Альбана. Но есть две сложности: во-первых, его отлично охраняют святые братья, в том числе, и от порчи, во-вторых, у меня нет ничего, что можно использовать. Зато у меня теперь есть ты. Ваша плоть соединялась, и не раз. Он оставлял в тебе семя и, может быть, слюну. Еще вопрос, и не ради любопытства, поверь. Герцог был у тебя первым?
— Да, — роняет он, отводя глаза.
— Значит, связь еще сильнее, чем я рассчитывал. Ваша Церковь считает то, что он сделал с тобой, тяжким грехом. Это ослабляет защиту. А если ты добровольно пожертвуешь собой, сила будет столь велика, что я смету все преграды и щиты, как гнилой хворост.
Я не вру ему. Не говорю всей правды, но и не вру. А Деррик — теперь маг. Пусть и ничего не умеющий, сам не подозревающий о своем даре, но маг. Он чувствует, что я говорю правду. И ему плохо. Краткое облегчение от горячей воды прошло, ему больно и стыдно. И, конечно, хочется жить. Я спокойно жду, сидя в кресле напротив кровати, разглядывая ковер над нею, словно первый раз его увидел и теперь пытаюсь запомнить каждую завитушку узора.
— Ты же все равно меня убьешь, — выдавливает он наконец. — Соглашусь или нет, какая разница?
— Если не согласишься, не убью. Смысла не будет. Возьму у тебя крови, чтобы провести ритуал, но это не смертельно — переживешь. Мне ты не нужен, ничего лишнего не видел, так что отпущу. Только Альбан при таком исходе скорее всего выживет. А ты уйдешь. И будешь дальше жить с воспоминаниями и шрамами. Возможно, он не станет тебя искать, обнаружив кучу трупов в своем охотничьем логове. А может, и станет. Я бы точно стал. И начал бы с семьи. Если он схватит твоих родных, ты придешь к нему, Деррик? Станешь опять его вещью, подстилкой, угощением для нужных людей? Позволишь ему сесть на трон, стать королем? Интересно, как быстро он найдет себе новую игрушку? Или много игрушек...
Смолкаю, чтобы не пережать. Деррик смотрит перед собой в одну точку, плечи трясутся, но рыдания сухие, без слез. Я поднимаюсь и иду к двери. На пороге оборачиваюсь.
— У тебя час, чтобы решить. Твоя душа мне не нужна. Если церковники правы, болтая насчет вины и искупления, то жизнь у Альбана тебе точно засчитают как чистилище. Но выбирать только тебе, Деррик. Думай...
Несколько часов до Йоля.
Как и было обещано, час я у него не появляюсь. Как раз хватает времени, чтобы подготовить все нужное для ритуала. Я не так уж часто занимаюсь энвольтованием на смерть, да еще и таким сложным, так что со схемой и ингредиентами приходится повозиться. Лаборатория в другом конце коридора, шагах в ста от комнаты, где я оставил парня. Уже подходя к двери, я соображаю, что одеться ему не во что. И хотя здесь нагота не имеет значения, сам он наверняка так не думает. Поэтому заворачиваю к себе и снимаю с вешалки теплый плащ. Деррик сидит на краю постели, закутавшись в покрывало, а услышав скрип двери, поднимает глаза. Веки припухшие, покрасневшие, губы плотно сжаты.
— Ну что? — интересуюсь, протягивая ему плащ.
Вместо ответа он неуклюже пытается снять покрывало и закутаться в плащ, при этом ни на мгновение не оставшись без прикрытия. Задача нелегкая, и я наблюдаю за процессом не без интереса.
— Отвернись, — просит он наконец.
Сразу бы так. Пожав плечами, я отворачиваюсь и подхожу к стене с черепами. Эх, жалко, Альбана сюда не повесить...
— Так что ты решил? — спрашиваю, когда стыдливость удовлетворена, и Деррик готов покинуть комнату.
— Я согласен.
— Точно? — сомневаюсь я нарочито равнодушным тоном. — Деррик, если мы начнем, обратного пути не будет.
— Да давай уже, — цедит он сквозь зубы. — Не передумаю. Он точно сдохнет?
— Поверь мне, мальчик, я сам для этого сделаю все, что угодно, — усмехаюсь я.
Мы выходим из комнаты и идем по длинному, с двумя поворотами коридору. У последнего поворота Деррик сдавленно вскрикивает и застывает. Проход нам перегораживают две темные плечистые фигуры.
— На место, — спокойно командую я, и умертвия с ворчанием отступают.
Одни Темные Владыки знают, что при создании именно этих двух пошло не так, но пара бывших монахов из Ордена Святых псов отказывается разлагаться вот уже третий год. Смутно подозреваю, это как-то связано с тем, что они близнецы. Пришли когда-то за моей головой, да так и остались в роли уборщиков, носильщиков и дополнительной охраны.
— Спокойно, Дерри, они тебя не тронут.
Но парень только мотает головой и даже не собирается стронуться с места. Вот не вовремя… Я не хочу использовать магию, это может исказить его параметры, которые я уже просчитал.
— Деррик, это всего лишь трупы. Они тебе ничего не сделают. Глупо бояться покойников.
Этих бояться как раз нужно, оторвут голову как цыпленку, но не сообщать же мальчишке. Я терпеливо жду, пока он отклеится от стенки.
— Я тоже таким буду? — внезапно выпаливает парень.
Мысленно обзываю себя болваном. Так просто?
— Нет, конечно. Ты — точно не будешь. Сам принцип того, что я хочу сделать, этого не позволит. Умертвия появляются, когда в теле человека остается жизненная сила, а я заберу твою без остатка, — объясняю я.
Это помогает. Мимо умертвий-близнецов Деррик проходит на дрожащих ногах, косясь и едва не фыркая, как породистый жеребец. Зато в лаборатории, при виде каменного круга на полу со сложной схемой знаков, почти спокоен. Видимо, просто устал бояться. Это плохо. Мне нужны сильные чувства, поток ненависти, а мальчик уже перегорел. Недостаток времени...
Я зажигаю свечи, расставленные по границе круга. Пол, конечно, ледяной, но тут уж ничего не поделать. Я как-то не привык уговаривать жертвы ложиться сюда добровольно.
— Снимай плащ, ложись, — говорю я парню, зажигая последнюю свечу. Он медлит и вряд ли от холода или страха. Цель так близка, что я готов потерять терпение.
— Мальчик, меня не волнуют твои прелести. Ты здесь не за этим. Или передумал?

Бледная кожа вспыхивает румянцем. Деррик быстро скидывает уютную теплую ткань, неуклюже опускается в центр круга. Я тут же защелкиваю металлические кольца, вделанные в пол, на его запястьях и щиколотках.
— Это зачем? — сдавленным голосом спрашивает Деррик. — Я же сам...
— Чтобы не дергался. Ты, может, и согласен, а у твоего тела наверняка другое мнение...
Свечи горят ровно и сильно, едва потрескивая. И без того белокожий, от холода Деррик бледнеет почти до синевы. Я быстро проговариваю обязательную часть ритуала, чертя на его груди острием ножа тонкие линии, тут же начинающие сочиться кровью. При каждом новом надрезе, пересекающем старые шрамы, Деррик вздрагивает, закусывает губу, но терпит молча. А когда останавливаюсь, смотрит на меня расширенными от боли и удивления глазами.
— Знаешь, — размеренно говорю я, медленно роняя каждое слово. — Я, пожалуй, передумал. Я не буду убивать герцога Альбана. Он, конечно, извращенный ублюдок, но наверняка хорошо заплатит, чтобы остаться в живых...
Не веря своим ушам, Деррик дергается в оковах. Он смотрит мне в лицо, пытаясь понять. Да, мальчик, мне жаль. Но я дюжину лет ждал случая получить окончательную свободу и не собираюсь упустить этот шанс.
— Все, чего я хочу, это хорошенько его напугать. И я тебе не врал. Твоя смерть даст мне много, очень много силы. Ты сам, добровольно лег на этот камень и согласился на ритуал, жертва уже засчитана… Когда умрешь, я нанесу герцогу удар, но не убью его. Иначе кто мне заплатит? Ты такая прелесть, Дерри, но нельзя же верить всему, что обещают те, кто хочет тебя поиметь? Разве не ты говорил мне, что все врут?
Он рычит и бьется в кандалах так, что из-под железных колец брызжет кровь. Ненависть и ярость мальчишки почти видно в воздухе над кругом. Не верьте, что ненависть черна, она ослепительно белая, когда сильна настолько. Две струи: снежно-сияющая и кроваво-алая сплетаются перед моим вторым зрением. Силы столько, что сама ткань реальности плывет и плавится. Да, у мальчика был отличный потенциал. Нереализованная Сила столбом бьет в пространство, собираясь…
— Сволочь! Мразь! Мр-а-а-азь!
— Всего лишь некромант, — хмыкаю я, ловя момент, когда тело оказывается возле пола.
Узкий трехгранный нож точно и резко входит под левый сосок. По ту сторону Тени бушует приближающийся Йоль: время жертвы, открывающей врата между жизнью и смертью, между мирами и эпохами. Теневой мир беснуется, чуя дикую, необузданную, сырую силу, которую я собираю и щедро лью в пространство. Этой магии юному Деррику хватило бы на всю жизнь, так оно было рассчитано при его рождении высшими силами. Я трачу все сразу. Жуткий удар сметает преграды между мной и маленьким жалким человечишкой в герцогской короне. Какой отпечаток ауры? Какой след? Сила Деррика выжигает все на своем пути, направленная моим холодным ювелирным расчетом. Вся святая инквизиция, все псы церкви не смогут ничего вынюхать в этой мертвой пустыне. И пусть Керен задается вопросом, откуда у его бывшего ученика столько сил для удара — правду ему не узнать. За сотни миль отсюда тело человека, мечтавшего о короне, считавшего себя высшим существом, содрогается и изломанной куклой опускается на пол, истекая кровью из всех телесных отверстий. Здесь, в подземной лаборатории, что давно и безнадежно разыскивает церковная свора, я едва не падаю прямо в круг, на тело Деррика, вовремя отползая к стенке.
Тихо. С поверхности не проникает ни один звук, а тут шуметь некому. Свечи вот-вот догорят, а сил на то, чтобы встать и уйти, у меня нет. Я выложился полностью, как и было рассчитано. И до наступления Йоля еще пара часов, так что Керену придется признать поражение. Он, конечно, не успокоится. Но сейчас я не хочу об этом думать. Сегодняшняя партия за мной. Щелчком пальцев я призываю все еще торчащих под дверью близнецов и, еле ворочая языком, приказываю. Один зажигает светильники, второй ковыляет в кладовую за бутылкой. Когда он приносит требуемое, я понимаю, что лучше бы сходил сам. Она же вроде кончилась, эта несусветная гадость! Не иначе, за мои грехи Темный подсунул еще одну бутылку. Впрочем, мне ли жаловаться. Я отбиваю горлышко о край каменного стола и жадно пью, не замечая вкуса и крепости. Хоть бы свечи побыстрее догорели. Близнецы панически боятся круга, так что это мне придется самому. Ползком перебираюсь к огаркам и внезапно понимаю, что мальчишка еще жив.
Как? Как такое может быть? Я пробил ему сердце. Двигаюсь еще ближе. На губах Деррика розовая пена, но он дышит. Медленно, с трудом, но дышит! И я бы сказал, что поражено не сердце, а легкое. Чудеса! Но ведь любопытно. Я осматриваю рану, откуда все сочится странно пенящаяся кровь, пальпирую грудную клетку, нащупываю слабый редкий пульс на обоих запястьях. Ну, точно. Надо же, редкость какая! И что мне теперь с тобой делать, мальчик?
Можно просто уйти и оставить все как есть. Или добить. Это будет самым разумным решением, следовательно, самым правильным. Так учил меня Керен. А он всегда был прав, как ни тошно это признавать. У мальчишки не осталось ни капли магической силы, для меня он бесполезен. И даже опасен. Теперь я не один знаю убийцу герцога Альбана...
Я продолжаю уговаривать себя, поднимаясь на трясущиеся ноги и, держась за стены, выползаю в коридор. За тем, что нужно мне, братцев не пошлешь… Путь до моей комнаты кажется длиной в несколько миль, сердце стучит так, что наверху должно быть слышно, пальцы несколько раз соскальзывают с резной ручки шкафа. Зажав в ладони маленький хрустальный флакон, я пускаюсь в обратный путь, надеясь, что Деррик за это время уже умер. Но проклятый мальчишка дышит.

Опускаюсь на колени рядом с ним, едва не падая. За содержимое этого флакончика можно купить неплохую деревню возле столицы, и еще останется на ремонт замка, вроде того, в каком вырос я. А флакон последний — самому бы пригодился… Я рывком вытаскиваю нож и бережно вливаю половину содержимого в узкую рану, расширяя ее пальцами. Вторую половину — в уже посиневшие губы. Теперь только ждать. Нет, еще кое-что. Близнецы, приподняв тело, подстилают под него брошенный Дериком плащ и укрывают обнаженное тело просторными полами. Теперь точно все… Я сижу в стороне, пью очиститель для столов и пытаюсь не думать, почему сделал то, что сделал. Будем считать это экспериментом. Я придумаю — каким. Йоль милостив к парню, через час, когда я уже вдребезги пьян, Деррик открывает глаза. Сил говорить у него нет, он просто смотрит на меня.
— Герцог Альбан сдох, как и было обещано, — сообщаю ему заплетающимся языком. — А ты жив, как видишь. Я на это не рассчитывал, правда. Считай — повезло. У тебя сердце с правой стороны. Редкость, но бывает. Раз на десять тысяч, примерно… Посмотреть бы… Да, я тебя обманул. Мне нужна была твоя ненависть, и я ее получил.
Он не пытается шевельнуться, что-то сказать. Просто лежит и смотрит. Я вздыхаю.
— Если переживешь эту ночь — выживешь. И нет смысла убивать, раз уж я потратил на тебя эликсир второй жизни. Расточительно выйдет. Закрывай глаза и спи.
Он так и делает. Красивый и умный? Надо же. Боги расщедрились. Еще и маг. Был. Надо понаблюдать, не вернутся ли к парню способности, хоть частично. Это же интересно, верно?
Свечи окончательно гаснут, но светильник на стене дает пламени достаточно, чтобы я видел все, что хочу. Бутылку, круг, Деррика. Тень Керена медленно растворяется, уходит в прошлое, откуда выползла нежданным и нежеланным напоминанием. Надо признать, нескучный в этом году выдался Йоль. А я, как всегда, не успел загадать желание...

Эрэа Твиллайт, и Вам спасибо! Вам было приятно делиться этим миром, а мы с наслаждением читали. И будем рады второму тому. Успехов Вам и признания от читателей! :)

Спасибо.) Я сама так рада!

С самым искренним удовольствием присоединяюсь: это Вам спасибо за это чудо, эрэа Твиллайт! :) За созданный Вами мир - и за Ваших героев, вместе с которыми мы, читатели, плечо к плечу прошли по узкой опасной тропе, проложенной между Самайном и Йолем - сквозь огонь и лунный свет, боль и надежду, потери и обретения, нежность и ненависть. За героев, с которыми так не хочется расставаться - и новой встречи с которыми мы будем очень-очень ждать...
Тем более, что почему-то кажется: судьба подарила Грелю нового ученика. Отношения с Дерриком у него будут, конечно, крайне сложными. Но их уже связали узы, которые теперь вряд ли разорвешь просто так... А еще я всем сердцем желаю Вам, автору этой великолепной вещи, увидеть ее изданной - и не только в электронном виде. Как говорили герои ирландского эпоса - "воистину это и наше желание" :). Ох, как же и мне отчаянно хотелось бы поставить "Год некроманта" дома на книжную полку! :)
И еще раз - спасибо. Огромное. И от всей души.

Ваши слова, да издателям в уши.) Но если не выйдет, печалиться не будем.) Я думала про печать по требованию, но очень уж это дорогое удовольствие. Так что пока пусть этот мир существует в виде букв на экране и в просторах нашего воображения. Это ведь не главное. Главное - чтобы история удалась!  ;) А вам спасибо огромное. Ваши комментарии чудесны, а стихами я часто вдохновлялась.

Огромное спасибо. :D  Было истинным удовольствием дожидаться очередной выкладки, быстренько пробегать глазами - а что там дальше?, а потом перечитывать и наслаждаться. Это было словно купание в озере, чистом и глубоком, с поросшим лилиями плесом, таинственными темными водами и поросшими ирисами берегами. А над водой летают голубые стрекозы и в просвеченной солнцем воде мелькают темные спины подводных обитателей.
Очень бы хотелось купить это в бумаге, с приложениями и иллюстрациями. Всякую дрянь печатают, отчего бы приличную вещь не издать?
И конечно же, с нетерпением ожидаем второго тома. Как там сложится у Греля и Женевьев? Попала она из огня да в полымя, покоя с таким спутником точно не будет. А Деррик, надеюсь, сохранит магические способности. И ведь есть еще народ холмов, интриги Вереск, борьба за престол и влияние среди светских и церковных властей...

Великолепный финал первого тома! Великолепный новый  персонаж, который, только появившись, сразу стал для меня вровень с Грелем и Женевьевой.  Где ж теперь читателям набраться терпения, чтоб дождаться второго тома! :'(
Вдохновения Вам!

Какое красивое сравнение, с озером. Благодарю.) А во втором томе обязательно будут все герои и добавятся новые.) Спасибо, что поддерживали меня отзывами и чудесными рисунками.

Благодарю.) да вот, и Некроманта писать надо, и Стража, а в реале проблемы, которые не дают сосредоточиться на мире. Но я надеюсь вскоре вернуться и к героям, и к читателям.)

Жутко.
Но великолепно!
:-*

Спасибо, эреа Твиллайт!  :)Потрясающий роман! Давно не читала столь мастерски  написанной  истории.  И страшно до жути, и  завораживающе прекрасно! Теперь читать-перечитывать и ждать  новый том.
Вдохновения вам, сил и  удачи! И  согласна с эреа Красный Волк - такую  книгу хочется поставить на полку, хочется  раскрывать томик, переворачивать страницы  и  снова переживать  вместе  с героями все  испытания  выпавшие на их долю.

Благодарю!

И вам огромное спасибо за поддержку! А книжку самой хотелось бы на полку поставить.))) Ну, будем надеяться...

Женевьев?
[spoiler](http://s015.radikal.ru/i330/1509/00/a162196bd546.jpg) (http://radikal.ru/big/7b886b9a315a443e86204db284f71962)[/spoiler]

Мне кажется похожей. Очень хороша и такой взгляд. Точно она. Спасибо, эреа Tany ! :)

Да, главное, чтобы история удалась и герои были бы живыми людьми. И именно таким получился роман - яркая живая история с яркими полными жизни героями! Огромное Вам за него спасибо!