Форум официального сайта Веры Камши

Когда я заканчивала "Возвращение с местью", совершенно не думала писать продолжение этого фика. Но в разговоре с одной из читательниц увлеклась, представляя, как могли бы сложиться дальнейшие события; и она же подсказала мне идею, что было бы, если бы сын Тарквиния остался жив и был воспитан при дворе ставшего царем Турна. Таким образом, этот фанфик получается альтернативным продолжением. У Тарквиния с Туллией родился не один сын, а двое, и второй выжил. Каким он вырастет, и какую роль сыграет в последующих событиях?
Заранее благодарю всех возможных читателей, и прошу оставлять комментарии! :-* :-* :-*

Пролог
Когда войска восставших вместе с присоединившимися к ним горожанами окружили дворец Тарквиния Суперба, тот понял, что надеяться не на что, наступает конец. Но в его власти еще оставалось, как именно принять его. Он не хотел живым попасть в руки врага, его воображение красочно рисовало, каким мукам может его подвергнуть заклятый враг - вернувшийся из царства мертвых Турн Гердоний, человек, у которого он отнял все: семью, имущество, уважение сограждан, даже человеческий облик. Теперь Турн пришел, чтобы отомстить.
Тарквиний злорадно усмехнулся. Он-то, по крайней мере, не отдаст свою жену и детей в руки врагов, как это сделал Турн. На это ему еще хватит времени...
И вот на кровати стонала и задыхалась смертельно раненая жена тирана, красавица Туллия, а сам Тарквиний обернулся с окровавленным мечом к рожденным ею всего несколько месяцев назад сыновьям-близнецам, лежащим в одинаковых колыбелях из орехового дерева. Один удар - и маленький царевич Секст навсегда уходит из своего небывалого будущего царства. Тарквиний с трудом высвободил меч, застрявший в дереве колыбели, и обернулся ко второму сыну. Тот отчаянно плакал, будто понимал, какую судьбу уготовил ему отец, разбудил своим плачем и сестру Арету, дочь Тарквиния от первой жены. Их плач подтачивал его решимость.
- Арунс... - прошептал Тарквиний, вновь наклонясь над колыбелью еще уцелевшего сына. Но это имя тоже лишало его сил, необходимых для убийства.
Как, почему он, узнав, что вместо одного долгожданного маленького царевича родились двое, назвал второго в честь своего скоропостижно умершего брата, бывшего, к тому же, первым мужем его жены? Правда и то, что он никогда не любил брата, даже в детстве, презирал его, считая ни на что не способным слабаком, мямлей, и даже не особенно сожалел о его смерти. Тем более, что она сделала свободной прекрасную и обольстительную Туллию, которую Люций Тарквиний любил гораздо больше, чем ее скромную сестру, свою первую супругу.
Он никогда не спрашивал Туллию об обстоятельствах смерти своего брата, и даже не хотел думать об этом, хотя был почти уверен, что именно она отравила Арунса. Но смерть брата не казалась ему высокой ценой за обладание женщиной, манящей, как яркий цветок на колючем стебле. И все-таки где-то в глубине души тирана жило смутное сожаление, и если бы ему суждено было дожить до старости, оно могло бы привести к еще более печальным последствиям, чем его нынешние злодейства без зазрения совести. Но дожить до старости Тарквинию было не суждено, и он понимал это. И все-таки медлил убить ребенка, носящего имя его брата...
Но, пока он медлил, за дверью послышались шаги, лязг мечей и громкие возбужденные голоса. А затем с грохотом рухнула выломанная дверь, и во главе целого отряда в комнату вошел высокий воин в полном вооружении, но без шлема, с гривой седых волос, рассыпавшихся по плечам. Его лицо, изборожденное жуткими шрамами, выглядело воплощением гнева...
Спустя некоторое время  Турн Гердоний, отвернувшись от изрубленного тела в золоченых доспехах, склонился над вопящим младенцем в колыбели.
- Мальчишка, - проговорил он спокойно. - Ну что ж, пусть растет. Эй, кто-нибудь, успокойте детей, пока они не изошли криком! И унесите их, пока не наведут порядок.
Ободренные его властными распоряжениями, из каких-то неведомых закоулков выползали рабыни и слуги. Пока во дворце шел бой, они прятались, боясь попасть под горячую руку, но теперь первыми почувствовали, что появился настоящий хозяин.

Так царем Рима стал Турн Гердоний, чье чудесное спасение после изобретенной Тарквинием чудовищной казни и возвращение в мир живых уже стали темой для множества самых невероятных легенд, еще более странных, чем подлинные события, известные лишь немногим. Римляне видели в нем героя, посланного богами, чтобы свергнуть Тарквиния, и никому другому после победы не могли дать царскую повязку. Турн, хоть и не стремился к власти, согласился ее принять.
В его правление первым советником был Юний Брут, а главнокомандующим Спурий Лукреций; это они вместе с Турном подготовили восстание. Втроем они сумели сделать Рим гораздо сильнее, чем он был не только при Тарквинии, но и при его предшественнике, слишком мягком и слабом для роли царя Сервии Туллии. Турн знал, каких ошибок не следует допускать. В первый же год своего царствования Турн отбил нападение этрусков, явившихся отомстить за Тарквиния, их союзника. Ошеломленные так быстро восстановившим силы Римом, этруски откатились обратно, сообщить своим, что силой Турна не свергнуть.
Это была единственная значительная война за последующие двадцать лет правления Турна. Мелкие пограничные стычки с соседними племенами и просто разбойничьими шайками случались регулярно, и им не придавали значения. Но все же молодое поколение Рима выросло, не зная настоящих войск.
Выросли и царские дети - Эмилий и Ютурна, а также и взятые царем под опеку дети Тарквиния Суперба, мальчик Арунс и девочка Арета.
Разными были судьбы этих детей, все сильнее расходились по мере их взросления. Первой покинула родительский дом царевна Ютурна, раз и навсегда определившись с выбором еще в детстве - она вышла замуж за своего родственника Арпина, ставшего по воле Турна верховным жрецом Юпитера, фламином-диалис. Впрочем, Ютурна и после замужества бывала в царском дворце почти каждый день, приводя с собой двух сыновей, родившихся с разницей в три года, так что ее вступление в брак только укрепило род Гердониев и Скавров.
А за год до начала нашей истории и Эмилий женился на Арете, этот брак тоже давно был решенным делом. Никого не удивляло, что сын Турна женится на дочери давно поверженного Тарквиния, тем более, что Арета выросла тихой и скромной девушкой, и царица Эмилия любила ее как родную дочь.
Ну а царь гораздо больше заботился о том, чтобы вырастить из сына Тарквиния достойного человека и гражданина, не похожего на своих бесчестных родителей. Среди многочисленных царских обязанностей Турн находил время следить за воспитанием юного Арунса наравне с собственным сыном; по правде говоря, Эмилий доставлял ему гораздо меньше хлопот. Арунс, в свою очередь, считал, что Турн ему не доверяет, и сам часто был недоволен его требовательностью.
В таких обстоятельствах и начинается действие нашего нового произведения.

Что-то мне кажется с маленьким Арунсом Турна и Рим ждут большие проблемы!
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Как бы  маленький Арунс  не оказался  похожим больше на  своего отца, чем на дядю, имея которого он носит. :-\
Спасибо за  начало новой  истории, эреа Артанис! :)

Большое спасибо всем, кто начал читать этот новый фик! :-* :-* :-*
Не без того, особенно когда Арнус подрастет. А кто сказал, что будет легко? Не дадут Турну даже под старость пожить спокойно. :'( Ну да он еще не такой древний мамонт, рано списывать его со счетов.
По канону так и было, там из трех сыновей Тарквиния именно Арнус (которого мне пришлось сделать старше, чем там, потому что по канонному порядку он бы не успел еще родиться), был больше всех похож на отца, и внешностью, и характером. Но тем интереснее будет представить, что все-таки возьмет верх - природные задатки или воспитание Турна?

Глава I. Урок военной подготовки
В саду царского дворца на утоптанной песком площадке упражнялись в поединке на мечах два воина, совсем еще молодых - шлемы закрывали их головы, но оставляли открытыми лица. Оба были в полном воинском облачении, и все же заметно было по их непринужденным движениям, по раздающимся то и дело веселым шуткам и даже смеху, что это друзья устроили учебный поединок. Да и вряд ли враги осмелились бы сражаться возле самого дома царя.
Долго ни один из противников не мог взять верх. Наконец, тот, что был выше и шире в плечах, нанес другому прямой, резкий удар в грудь. Сейчас это был легкий укол, но в настоящем бою, при необходимой точности и силе, он становился смертельным для любого врага.
Однако второй юноша, смуглый, изящный и гибкий, с живыми темными глазами, легко уклонился, словно бы не замечая своего поражения, и, изогнувшись, как кошка, внезапно выпрямился, взметнув руку с мечом к горлу высокого. Тот судорожно глотнул, ощутив холод железа незащищенной кожей.
- Признайся, Эмилий, я тебя "убил"! - воскликнул его победитель, срывая с себя шлем и вкладывая меч в ножны. - Пожалуй, на сегодня хватит, в такую жару-то. Послушай, может, съездим к реке, немного поплаваем?
Второй молодой человек тоже снял шлем, и его каштановые волосы рассыпались по плечам. К предложению своего приятеля он отнесся с неодобрением.
- Ты же знаешь, Арунс, что отец приказал нам научиться переносить любые условия. Жара есть жара, а на войне не всегда вовремя найдешь реку, чтобы нырнуть туда. А что до поединка, то сначала я "убил" тебя.
Арнус насмешливо фыркнул,  уселся на высокую каменную ограду и замурлыкал легкомысленную песенку, бывшую в большом ходу у римской молодежи.
- Подумаешь! В настоящем бою я все равно справлюсь получше. Вряд ли хоть один наставник скажет, что мне еще есть чему учиться. Почему только твой отец снова отказался дать мне под команду хотя бы тысячу воинов? - юноша вздохнул и отвернулся, может быть, не желая выдать свои тайные чувства, скрываемые под напускной бравадой.
Эмилий искал слова, желая сказать что-то ободряющее своему самолюбивому другу, но так и не нашелся с ответом. Потому что ветви зарослей по ту сторону площадки раздвинулись, и из-за них появился высокий седой воин; его обезображенное давними шрамами лицо в Риме мгновенно узнал бы каждый, а не то что родной сын и воспитанник.
- Говоришь, почему я не ставлю тебя тысячником, Арунс? - произнес царь великого Рима с плохо скрываемым раздражением. - Теперь я вижу, что ты и до сотника не дорос.
За прошедшие годы своего царствования Турн Гердоний почти не постарел. Ему было теперь, несомненно, за шестьдесят лет, и все-таки он еще оставался прежним грозным богатырем, и во всем Риме до сих пор один лишь его зять Арпин не уступал ему силой, а во владении оружием он и по сей день не знал равных. Правда, много лет назад изобретенная узурпатором Тарквинием пытка изуродовала его, придав облик старика, но обманчивая видимость никак не затронула его жизненных функций. И сейчас Турн подошел к обоим юношам, как охотник к оленям в лесу, так осторожно, что они ничего не заметили, пока он сам не выдал свое присутствие.
Арунс и Эмилий приветствовали его с почтением, как царя и старшего в роду, собственном или приемном. Потом замерли, ожидая приказаний, словно в строю.

- Эмилий, оставь нас с Арунсом вдвоем, - велел Турн. - Вечером должны прибыть этрусские послы; подготовься к приему. Вместе с Аретой. Этруски должны раз и навсегда понять, что она твоя жена, и это не подлежит обжалованию.
- Вместе с Аретой? Отец, может быть, позволишь ей остаться в своей комнате и не идти на прием? Я скажу, что она больна; она и вправду может захворать от стыда, если этруски напомнят, что ее когда-то хотели продать им, как рабыню, пусть это было еще при Тарквинии.
Турн сурово взглянул на сына; тот был высокого роста, но все же на голову ниже отца и заметно уже в плечах.
- Арете придется потерпеть. Ей нечего стыдиться, она сама выбрала тебя, вот и пусть покажет, что счастлива с тобой. Ладно, теперь иди к ней, сын, а мне нужно поговорить с Арунсом.
Эмилий ушел, а Арунс остался стоять перед Турном, чувствуя, как в детстве, неприятный холод в груди и тоскливое опасение, с которым не мог ничего сделать: "Что теперь будет?" Кроме того, он успел отметить, что царь не велел ему явиться на прием этрусков, и это еще больше огорчало юношу.
- Я видел, как вы дрались, - сказал Турн ровным, но строгим голосом. - Эмилий прав: в настоящем бою ты был бы уже мертв. Ты хочешь командовать тысячей, но тысячник должен превосходить тех, кого ведет. У тебе еще слишком мало опыта.
- А по чьей милости у меня мало опыта? - вскинулся Арунс; задетый за живое, он даже решился возразить Турну, имевшему над ним неограниченную власть, и как царь, и как опекун, старший в семье. Он знал, что, по римским законам, рискует головой, проявляя непослушание, но в его душе слишком долго кипела, только умножаясь с годами, обида на Турна, и, наконец, выплеснулась. - Кто же, если не ты, царь, не позволяет мне показать, на что я способен? Дай мне тысячу воинов, позволь сделать набег на сабинян или на вейентов, и все увидят, как я умею воевать!
Турн глядел на Арунса так, словно не узнавал его, или, вернее, узнал в нем кого-то другого. Он понимал, что юноша не помнит своего отца, беззаконного узурпатора Тарквиния, но поразительное сходство сына с отцом замечали все. И не только внешне - даже интонации Арунса очень напоминали сейчас Тарквиния Суперба, и та же самоуверенность, с какой он говорил о войнах и завоеваниях, как о самом простом деле. Люцию Тарквинию всегда сопутствовала удача, так что ему в самом деле удавалось выдать себя перед старым царем Сервием за нечто большее, чем много о себе мнящий мальчишка. Но Турн Гердоний - не Сервий, чтобы полагаться на наглого честолюбивого юнца.
- Ты хочешь, чтобы я позволил тебе втянуть Рим в войну с соседями, которые захотят отомстить за твой набег? - глухо, с притворным удивлением поинтересовался царь. - Хочешь, чтобы римские граждане погибали в никому не нужных битвах, лишь бы ты мог доказать, что чего-то стоишь? Нет, Арунс, воевать мы будем, когда я прикажу, не раньше! Если я узнаю, что ты высказываешь такие мысли еще кому-то, быть тебе под судом. Понял?
Арунс слушал, угрюмо уткнувшись глазами в землю, как бык, только что не взрывал ногой желтый речной песок. Он, как и вся римская молодежь за последние двадцать лет, вырос в мирное время, знал, что такое война, лишь по рассказам старших, и, как и многие его ровесники, не находил выхода своей энергии. Ему и другим юношам казалось, что такая же война, что прославила поколение их отцов, сделает и их не менее великими; при этом мало кто мог представить, в чем разница между войной за освобождение отечества и разбойничьим набегом на чужие земли. По их мнению, старшие мешали им действовать свободно, потому что завидовали их молодости и отваге. Железная воля Турна еще удерживала молодежь в повиновении, но все с большим трудом.
- Ты не пускаешь меня на войну, потому что не доверяешь мне, - выдавил он. - Ты думаешь, что я предам тебя при первой возможности, да? Не беспокойся, я не собираюсь.
- Что?! - Турн стремительно шагнул к Арунсу, и тот испуганно отшатнулся, думая, что он сейчас собьет его с ног. - Глупый мальчишка! Ты еще глупее, чем я думал! Я всего лишь хочу, чтобы тебя не убили в первом же бою, с твоей дурацкой самоуверенностью. Ты получишь тысячу воинов, когда научишься драться лучше их всех. Не раньше!
- Я умею драться! - гордо произнес Арунс, вскинув голову. - Спроси об этом своего сына.
- Я сейчас проверю это сам, - сказал Турн, выхватив меч из ножен. - Покажи мне, как ты умеешь драться.

Да, юноша  напоминает  папашу.  Честолюбие, самолюбие, амбиции... Но  у того было и  стремление  унижать и обжать слабых  и беззащитных. Надеюсь, что у Арунса таких качеств  все же нет.
А пока  глупый и  самолюбивый юнец мечтает о битвах и  войнах, уверенный в том, что лучший. что ж, жизнь  может и обломать круто.  Надеюсь, что наука здесь природу  одолеет, да и природа не так уж дурна  окажется.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Странно устроены люди - на словах все стремятся к миру, а побеждают всегда сторонники войны! ::) ::)

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, большое спасибо вам, что продолжаете читать! :-* :-* :-*
В каноне Арунс, вроде бы, не проявлял сознательной жестокости - эта черта, похоже, вся досталась старшему брату, Сексту, которого здесь поэтому пришлось списать в утиль - этого бы вряд ли какое воспитание сделало человеком. А Арунс скорее мог по легкомыслию причинить кому-то вред, не задумываясь, что из этого выйдет - так в каноне получилось с одной девушкой; мы и здесь еще ее увидим. Впрочем, у него и случаев не было таких, как у отца, не было и врагов уровня Турна. А за власть над Римом он вполне собирался бороться в будущем, и, если бы их семью не свергли, вероятно, между сыновьями Тарквиния возникла бы междоусобная борьба. Но все-таки мне он не кажется совсем конченым человеком, в отличие от Секста, поэтому и решила показать его в этом фике. Что выйдет в итоге, пока не обещаю, но одну могу сказать точно: дров Арунс наломает еще немало!
"Хочешь мира - готовься к войне. Хочешь войны - готовься к войне. Короче, хочешь - не хочешь, а война будет!" (с))  ;-v

Поединок, как и следовало ожидать, длился недолго. Правда, Арунсу удалось, пользуясь большей подвижностью, поднырнуть под меч Турна и полоснуть по груди - массивный железный нагрудник зазвенел, как гонг.
- Молодец! - одобрил его Турн и сам обрушил на воспитанника серию ударов, в результате которой Арунс, получив несколько чувствительных уколов, каждый из которых в настоящем бою был бы смертельным, под конец остался безоружным, держа на весу и бережно растирая онемевшую кисть руки.
На глазах юноши сами собой наворачивались слезы, не от боли - от унижения. Почему, ну почему он не сумел даже хоть еще раз задеть противника, по которому сложно было бы промахнуться?! Арунс стоял перед Турном, ссутулившись и часто моргая, как сова днем, чтобы не выдать перед ним свою слабость.
- Итак: один раз ты меня задел, но не настолько, чтобы в настоящем бою враг с такой раной не смог сражаться. Зато ты сам "убит" пять раз и напоследок обезоружен. Притом, что ты втрое моложе меня и втрое быстрее. Но ты слишком самонадеян: бросаешься в атаку, забывая, что у противника тоже есть меч в руках. Теперь ты понял, почему из тебя не получается воин?
Каждое слово царя, точно камень, придавливало к земле бедного Арунса. "Не получается воин" - ему было невыносимо принять эти жестокие слова, поверить им. Но он был самоуверен не только в бою; и на сей раз уже успел своим быстрым умом найти объяснение такой несправедливости царя. Это помогло Арунсу успокоиться, и он даже сумел улыбнуться, сверкнув белозубой улыбкой:
- Тебе, мой царь, проиграет даже самый искусный воин! Но в сражении мне встретятся не такие, как ты, с ними-то я сумею справиться.
Но Турн не поддался на лесть.
- Обычный воин на моем месте достал бы тебя три раза, пусть два. По-моему, для тебя этого хватит.
Арунс молчал, не смея поднять глаз. Он в эту минуту боялся самого себя и того, что мог бы сказать или сделать.
А Турн продолжал:
- Я прикажу Спурию изгнать из армии тех, кто обучал вас с Эмилием бою на мечах. Жаль, что у меня не было времени самому заниматься с вами! Но я постараюсь это исправить, и лишь тогда поставлю тебя командовать другими, когда ты сам будешь сражаться лучше всех. Сейчас Ютурна владеет мечом лучше тебя!
"Да уж конечно, о своей любимице ты позаботишься лучше, чем о сыне своего врага!" - пронеслось в голове Арунса, но он не мог так сказать, не мог допустить окончательного разрыва с Турном и его семьей, потому что это значило бы разрыв со всем Римом. Ему еще предстояло жить в этом городе, с этим царем, по крайней мере, до поры до времени. И он сделал вид, что все в порядке, и вообще, произошедшее сегодня нисколько не волнует его.
- Как прикажешь, мой царь, - беззаботно ответил юноша. - Ты продолжишь меня учить сегодня же?
- Нет. Сегодня вечером прибудут этрусские послы. Кстати, тебе тоже надо быть на приеме. Приведи себя в порядок, но не наряжайся, как уличная девка!

Только этого и надо было Арунсу! Он очень хотел повидать этрусков, своих дальних родственников и по отцу, и по матери, познакомиться поближе с представителями этого более культурного, развитого, чем римляне народа, но не решился просить Турна, зная, что в этом почти наверняка будет отказано. Но теперь царь сам позволил ему придти, и обрадованный Арунс даже был готов простить ему сравнение с уличной девкой, тем более что сам сознавал свою слабость к ярким, красивым нарядам. Он поднял глаза с благодарностью:
- Мой царь, я не решался даже надеяться, что ты позволишь мне встречать этрусков.
Но Турн ответил с суровостью, мгновенно уничтожившей все шевельнувшиеся было теплые чувства юноши:
- Я надеюсь, ты не вынудишь меня пожалеть об этом разрешении, Арунс. Не опозорь ни Рим, ни меня. Теперь иди к себе - и чтобы до вечера я тебя не видел, - он повернулся и скрылся в зарослях, бесшумно, как лесной зверь, даже железо плотно пригнанных доспехов ни разу не лязгнуло.
А Арунс вынужден был направиться к себе, все еще сжимая кулаки от бессильной ярости. Да, к себе - в комнату в том самом дворце, которым когда-то владели, один за другим, два его деда - Тарквиний Приск и Сервий Туллий, и его отец Тарквиний Суперб. Арунс никогда не забывал вполне, что это его домом владел Турн Гердоний, хоть у римлян любой гражданин мог быть избран царем.
От Арунса никогда не скрывали событий прошлого, да и как можно было скрыть то, о чем знали все, вплоть до рабов и уличных мальчишек? Ему с детства было известно, что его отец и мать были жестоки и несправедливы, и поэтому народ сверг их. Но и другое он знал - они правили Римом, и эта мысль пьянила его, кружила легкомысленную юную голову, как восхождение на белоснежную сверкающую гору. Арунс не знал, как бы ему жилось при родителях, но был уверен, что лучше, чем сейчас, когда из всего рода Тарквиниев остались только они с Аретой, да и та стала женой Эмилия Гердония. А ведь он мог бы расти царевичем, наследником римского престола, коль скоро его отца обвиняют в намерении изменить закон о престолонаследии. Он мог бы в свое удовольствие развлекаться и носить красивые наряды, и никто не посмел бы поучать его и оскорблять его за это. И он командовал бы армией по праву рождения, если бы... если бы Турн не убил его отца!
Такой круг проделывали мысли Арунса всякий раз, стоило ему задуматься о своей семье. Он не мог по-настоящему сожалеть о своих родителях, потому что не помнил их, но о той жизни, что у него могла быть, он не забывал никогда. Впрочем, он был еще слишком юношески легкомыслен и беспечен, чтобы мечты о потерянных возможностях сподвигли его  к настоящим действиям. Жажда деятельности лишь смутно бродила в нем, и задуманный набег на соседей должен был стать первым самостоятельным подвигом юного Арунса. Но и здесь Турн не дал ему отличиться!
Иногда Арунс все-таки пытался представить своих родителей. Отца он легко мог увидеть в собственных чертах, стоило ему пристальнее поглядеть в воду, как греческий Нарцисс, или в зеркало из полированного серебра, в то время уже входившее в обиход. Дворцовые рабы часто говорили подрастающему юноше о его сходстве с Тарквинием Супербом; царский советник Юний Брут как-то с горечью сказал, что он - вылитый отец, а однажды и царевна Ютурна заявила об этом во время ссоры. Представить, какой была мать, оказывалось гораздо труднее. Даже в детстве, как только Арунс закрывал глаза, ему виделась вместо матери царица Эмилия, единственная из царской семьи, к кому Арунс был по-настоящему привязан. Но он слепо протестовал против такой подмены, его мать быть, конечно, ничуть не похожа на нее!
Расспрашивать кого бы то ни было о родителях Арунс не хотел, и без того наслушавшись историй, рассказанных ему напрямую, а еще больше - подслушанных или выведанных у кого-нибудь. Он знал о своей матери - мужеубийце и отцеубийце, об отце, убившем свою первую жену, мать Ареты, о жестокой казни, измышленной Тарквинием для Турна и осуществившейся, если бы боги не спасли нынешнего царя. Это, наверное, было правдой - шрамы, избороздившие лицо Турна, ничуть не думали разглаживаться с годами. Но ведь Турн был жив, а Тарквиний мертв уже много лет. А сыну побежденного пришлось учиться с детства смотреть в лицо победителю, не выдавая своего страха.

Это была еще одна причина, и, пожалуй, самая ранняя, для ненависти Арунса к Турну. Одно из самых первых его детских воспоминаний было об одном из редких, пока дети не подросли, приходов Турна в детскую. Войдя в комнату и на мгновение закрыв собой весь проем, Турн тогда склонился над занятыми своими немудреными играми детьми, и... Арунс взвыл от ужаса, увидев его изрытое шрамами, как будто кем-то изгрызенное лицо, темное и неподвижное, как уродливая маска.
В тот жуткий час Арунс не плакал, а выл, и никак не мог успокоиться, не слушал никого. Рядом с ним заплакала Арета, которой передался страх брата, и Эмилий успокаивал ее; она доверчиво послушалась, взяла его за руку и улыбнулась. А Арунса никто не мог успокоить: он катался по полу и выл, отталкивая бросившуюся к нему царицу и служанок. Но в то же время он еще успел заметить, как Ютурна, в этот день почему-то не поспешившая сбежать из детской, как обычно, с радостью бросилась к страшному человеку, повисла у него на шее и целовала те самые шрамы, на которые Арунс смотреть не мог без ужаса и отвращения. Мальчика чуть не стошнило при этом, но зато новое потрясение помогло успокоиться.
В тот же вечер он узнал, что испугавший его человек был царем Рима и отцом Эмилия и Ютурны. Узнал, и в дальнейшем научился при встрече с ним "вести себя прилично", как говорила царица. Но своего первоначального страха перед Турном Арунс так и не мог изжить окончательно. В детстве, пока няня еще рассказывала ему на ночь сказки и мифы, он, слыша от нее про злобных уродливых великанов, не сомневался, что живет в логове одного из них, и его лишь успокаивало, что в сказках великана всегда удавалось обмануть и убить отважному и находчивому герою, с которым мальчик приучился отождествлять себя.
С тех пор прошло много лет, и Арунс давным-давно понял, что у него нет никакой разумной причины бояться Турна, но то ощущение из раннего детства напоминало о себе всякий раз, стоило ему взглянуть в лицо своему царю. Это было неправильно, ему не хотелось бояться, однако приходилось переживать это мучительное чувство почти каждый день, так что для Арунса становились почти праздниками дни, когда его вместе с Эмилием и другими знатными молодыми людьми отсылали к армии - для охраны границ или просто для ежегодных тренировок. Как бы ни было скучно в армии без девушек, вина, развлечений и нарядов, каким бы изнурительным занятиям не подвергал подопечных главнокомандующий Спурий, он все же не был Турном, и вполовину не был так суров, не требовал от юношей больше, чем они могли совершить. Когда сам царь изволил заняться подготовкой своего воспитанника, Арунс выматывался, как последний раб после целого дня непосильной работы. Только в последние годы он достаточно окреп, чтобы справляться с заданными Турном боевыми приемами, но раньше после учебных боев, наподобие сегодняшнего, он кое-как доползал до постели, будучи абсолютно уверен, что у него переломаны все кости, и что Турн, конечно, намеренно хотел его убить. Сейчас стало легче, но царь все равно оставался недоволен, как будто и не замечал всех стараний юноши.
Семья Турна тоже так и не стала для Арунса Тарквиния родной. К царице Эмилии он был привязан, но считал эту маленькую хрупкую женщину покорной тенью мужа, пусть доброй, но неспособной лично от себя ни на какой поступок. Ее сын стал приятелем Арунса, ведь они выросли вместе, и со стороны могли казаться настоящими друзьями, но Эмилий Гердоний не мог быть тем человеком, которому мог бы вполне доверять молодой Тарквиний, для которого друг детства был прежде всего сыном своих родителей. Ютурна вообще казалась Арунсу женским вариантом своего отца, разве что не была уродливой, и ее он тоже опасался. И даже собственная сестра Арета не была ему по-настоящему близка, слишком разные у них были характеры. Сестра даже в детстве никогда не дралась, как Ютурна, не искала никаких приключений - наоборот, когда он, еще мальчиком, задевал или дразнил ее, она только плакала, и тогда Эмилий вступался за ее защиту, и вот они с Арунсом уже дрались по-настоящему, случалось, в кровь, пока их не растаскивали по углам. Арета была благодарна Эмилию за защиту; ничего удивительного, что она и взрослой так и не смогла с ним разлучиться. И все-таки Арунс не мог простить сестре окончательного слияния с царской семьей, которую он так и не научился считать своей.

Страх и ненависть испытывает Арунс  к Турну. С одной  стороны, все  понятно, а  с другой  стороны жаль. К тому же  юноша  сожалеет о  том, что не наследник и  не  может делать все, что его душа  пожелает. Пока от него  предвидятся только очень и  очень большие  проблемы.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Понять Арунса можно, но, мне кажется, здесь есть доля вины и Турна и даже Эмилии. Проблем от юноши будет немало, это ясно. Если уж его так тянет подраться, стычку с соседями он может и сам спроворцировать - дабы отличиться. К тому же в Риме достаточно молодых людей, готовых его поддержать - у меня вот создалось такое впечатление.  И ещё - чем-то он напоминает незабвенного Ричарда Окделла, какими-то отдельными чертами характера.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис! :)

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, и другие читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*
Эрэа Convollar, как и в любом конфликте, обе стороны оказываются "хороши". Конфликт отцов и детей - вообще обычная вещь даже в более простых условиях, а здесь и семья - не настоящая, и почва для конфликта весьма богатая. Посмотрим, чего ждать от Арунса, и что может получиться в итоге!
И среди римской молодежи не только он мечтает о подвигах, это правда. Старшее поколение сделало все, чтобы они могли расти как за каменной стеной, а подросшие детки теперь мечтают, чтобы стена была менее каменной. Может, и поумнеют со временем - если доживут и если сами не перевернут Рим вверх дном.

Глава II. Прием этрусков
В пиршественном зале царского дворца собирались гости. Здесь в этот вечер присутствовал весь цвет Рима, представители лучших его семейств, пользующиеся доверием царя, все, кто в эти двадцать лет были приближены к нему, и молодые, выдвинувшиеся за последние годы благодаря уже проявленным военным и политическим способностям. Турн созвал и мужчин, и женщин - это были еще не официальные приговоры, а только торжественная встреча праздничный пир в честь приехавших послов, и им следовало показать лучших из сыновей и дочерей Рима.
Сам царь встретил послов во главе стола, в большом деревянном кресле, с успехом заменявшем ему  трон. Турн был одет подчеркнуто просто, в белоснежную тунику выше колена, похожую на сенаторскую латиклаву, какие носили его приближенные, собравшиеся здесь, только без пурпурной полосы. Этим одеянием, наиболее удобным и не сковывающим движения, он показывал, что по-прежнему остается воином, даже в старости. Все могли видеть его по-прежнему сильные, мускулистые руки и ноги, не прикрытые "одеянием мудрости", как подобало старикам. Турн не собирался менять своих привычек, по крайней мере, пока остается в силе. На нем не было никаких украшений, кроме ритуальной царской повязки поверх седой гривы его волос.
И каким же контрастом оказалась намеренная простота в облике римского царя с внешним видом этрусских послов! Их одежда была непривычного римлянам покроя, почти до пят длиной, уложенная со множеством складок - красивое, но неудобное одеяние, скорее всего, сугубо празднично-церемониальное. Но все они были из прекрасной тонкой ткани и богато украшены, так что некоторые из римлян, особенно молодых, плохо знающих этрусков, даже залюбовались ими.
- Смотрите! - воскликнул Арунс, сидевший вместе с прочей молодежью в дальнем конце стола. - Чтобы надеть такое и правильно уложить, понадобится помощь нескольких рабов сразу!
Кое-кто из молодежи вполголоса поддержал его восторги; среди таких были Юний и Вителлий, сыновья Брута, и трое молодых Виргиниев Руфов; их отец и мать были некогда среди тех, кто помог Турну свергнуть Тарквиния, но подросшие сыновья устали жить за спиной у старших и мечтали о самостоятельной жизни. Но Эмилий только сурово нахмурился, увидев этрусков, а его друг Валерий ответил Арунсу, понизив голос:
- А к чему такой наряд для воина? Ни надеть самому, ни сражаться в этом нет возможности. Только красоваться на празднествах и годится. Каждый римлянин - это воин. А воин должен быть всегда готов к битве. Кутаться в длиннополые одежды годится только для стариков и женщин.
Арунс презрительно скривился, хотел уже обозвать Валерия "подпевалой стариков" или "невеждой, предпочитающим меч красоте", но в это время этруски уже прошли между двумя рядами выстроенных Спурием вооруженных стражников,  и приблизились к пиршественному столу. Турн поднялся из-за стола, приветствуя почетных гостей, и римские вельможи последовали примеру царя.
Брут, прекрасно знавший нынешних гостей еще в давние годы, называл их имена.
- Лукумон города Клузиум Октавий Мамилий, - он говорил не так, как произносили это имя сами этруски, но римлянам все равно было никогда не выучить правильно этрусских имен; и названный им, хорошо знавший латинскую речь, только недовольно поджал губы, но, в качестве посла, смирился и с искажением своего имени.
Брут называл дальше сопровождающих лукумона этрусских вельмож, тоже произнося их имена для удобства римлян в латинизированной форме. Они кивали, соглашаясь принять эти имена, пока находятся в Риме.
Едва прозвучало первое имя, Арета, жена царевича Эмилия, побледнела как смерть и сжала руку мужа, точно боялась немедленно потерять его. Она глядела расширенными глазами, как оцепеневшая птичка под взглядом змеи, на этрусского лукумона - плотного, коренастого мужчину лет сорока, с резким и суровым лицом воина, явно выдававшим соответствующий характер, причем роскошный наряд только подчеркивал его грубую внешность. Именно этому человеку отец и мачеха некогда прочили ее в жены, и, если бы они остались живы, он теперь стал бы ее мужем. Что он делает в Риме, зачем приехал, хотя царь Турн отказался от всех договоров, когда-то заключенных его предшественником? Арета судорожно цеплялась за мужа, как будто этруск прямо сейчас хотел схватить ее и утащить к себе, в свое северное княжество, где зимой идет снег.
- Успокойся, Арета, - шептал ей на ухо Эмилий. - Успокойся, он ничего не посмеет тебе сделать теперь. Смотри, этрусков совсем мало, и мы, конечно, справимся с ними в два счета, если бы они и попытались. Но он ведь не так глуп, чтобы ссориться с Римом даже ради твоей красоты. Ты - моя жена, и тебе нечего бояться.
Но Арета все равно дрожала, как подстреленная лань, не выпуская руки мужа. Она боялась не только за себя. Когда-то отец и мачеха дали обещание от ее имени, пусть она сама тогда еще была слишком мала, чтобы понимать, но все же считалась законной невестой этрусского лукумона. Полюбив Эмилия и выйдя за него замуж, она нарушила обещание, и теперь ей казалось, что страшные беды должны грозить Риму в наказание за ее вину. Но она не знала, как рассказать мужу о своей тревоге, и могла только верить, что он всегда убережет ее.

Арунс все  сразу  хочет - и воевать, и одеваться в  одеяния сложных покроев. Да и другие  юноши тоже  не далеко ушил. Такое впечатление, что родители за делами про чад своих забыли и воспитывали  плохо. Неужели Арета тревожиться не зря? Что-то в этом есть тревожное. :)
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Да, Арунс и его друзья (или подпевалы) мечтают о великих победах, богатой добыче, роскошных одеяниях и забывают, что вблизи война - это кровь, грязь, кишки наружу и смерть близких. Возможно, такой урок и пошёл бы им на пользу, да уж очень высока цена.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Спасибо за продолжение.
Думается, стену теплицы старшее поколение и впрямь воздвигло прочную - теперь романтичная молодёжь мечтает о ратных подвигах и поверженных врагах, слабо представляя себе все ужасы войны, её цену. Сейчас они чувствуют себя бессмертными, и ценить жизнь и мир начнут, лишь схлопотав граблями... И что-то мне подсказывает, что грабли эти в истории будут. :(

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, эрэа Whisper, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
Отвечу всем сразу, потому что все комментарии касаются этой темы. Боюсь, что удивляться тут нечему - и в наше время бывает, что сначала родители спасают страну, а потом подросшие детки считают их неправыми и разрушают все, что было сделано. За примерами далеко ходить, кажется, не надо. Ну да, может быть, им еще вправят мозги вовремя? Иногда и граблями, если понадобится, не без того. Не всем удается своевременно получить по-настоящему важное и полезное дело, как поколению Турна, да и Виргиния и Арпина, чтобы изначально воевать за правое дело. Ну а молодым что остается? Личный пример не на каждого подействует. Это только деньги копить "хорошо, когда это сделали за вас родители", а подвиги совершать - совсем наоборот.

Рядом с Турном сидела его жена, царица Эмилия, спокойная с виду, но на самом деле переживавшая не меньше Ареты. В отличие от мужа, ее сильно изменили прошедшие годы, а еще больше - пережитые испытания. Она оставалась стройной, как молодая женщина, и могла быть принята за нее издалека, но волосы ее давно полностью поседели, вокруг глаз навсегда пролегли темные тени, а все еще высокая грудь странно сочеталась с высохшими, ставшими хрупкими, как у девочки-подростка, плечами и руками, угловато вырисовывающимися под белым платьем. Она походила на цветок, не успевший увянуть и засохнуть от естественных причин, но замороженный в одночасье внезапной стужей.
Зато царевна Ютурна, сидевшая рядом с матерью, была теперь в расцвете сил: высокая и сильная, с роскошными черными кудрями, едва удерживающимися в сложной прическе, с огромными блестящими темными глазами, она считалась прекраснейшей из женщин Рима не только потому что была дочерью царя. Правда, среди молодых римлян иные все-таки считали, что для совершенной красоты Ютурне не хватает женственной нежности. Были люди, которым мускулистая царская дочь, с детства привыкшая лазать по деревьям и стрелять из лука, метать копье и править конем и колесницей, внушала скорее тайное опасение, нежели желание любоваться ею. Но Ютурну ничуть не волновало их мнение. Для нее на свете был только один мужчина, чье мнение о ее красоте волновало своенравную царевну, и он находился рядом с ней и любил ее, какой есть - ее муж, Скавр Арпин, фламин Юпитера. Даже если бы ее отец не сделал Арпина патрицием и жрецом, все равно другой мужчина, менее схожий с ней душой и характером, не мог полюбиться Ютурне.
Он выглядел величественным и грозным  в праздничном жреческом облачении, когда внимательно разглядывал этрусских послов исподлобья сумрачными темно-синими глазами. Никто иной, как его же подчиненные, жрецы Юпитера, верили сами и говорили другим, что фламин умеет читать мысли. Что и говорить, высоко шагнул бывший незаконнорожденный, почти раб, а ныне верховный жрец и царский зять!
Рядом с Арпином сидел его друг Виргиний Руф со своей женой, красавицей гречанкой Амальтеей и двумя старшими дочерьми, пятнадцатилетними рыжеволосыми близняшками. Но сыновья Виргиния сидели поодаль, среди своих друзей, и шептались с ними, не глядя на родителей.
В обществе старших сидела, не присоединяясь к шумной молодежи, еще одна молодая пара - родственник Тарквиниев Люций Коллатин и его жена Лукреция, дочь главнокомандующего Спурия. Они поженились в прошлом году по большой любви, как и Эмилий с Аретой, и были счастливы, несмотря на все насмешки молодежи, еще не знающей истинной силы этого чувства. Рядом с ними сидела и сестра Коллатина, совсем юная девушка, только что вступившая в возраст невесты, но не по-девичьи серьезная. Временами она поднимала взгляд, как будто тянулась куда-то дальше, быть может, к дальнему краю стола, где сидели юноши и молодые мужчины? Но девушка тут же тайно вздыхала про себя, так что даже брат ничего не замечал, и запрещала себе глядеть в ту сторону. "Нет! Ничем я не выдам своей любви, я сумею скрыть ее, как свечу под колпаком, и там она угаснет, умрет за недостатком воздуха. Я не позволю ей разгореться, не помешаю его счастью с другой". Так мужественно скрывала свою тайну эта почти девочка - истинная дочь гордого Рима.
За тем же столом сидели и другие семьи сенаторов, знатных воинов и жрецов; многие главы семейств привели с собой молодых сыновей и дочерей на выданье, так что не одна лишь юная Фульвия украдкой поглядывала в сторону собрания молодых людей, другие девушки даже делали это более смело.

Ну а старшему поколению сейчас некогда было следить за молодыми, они сосредоточили свое внимание на переговорах своего царя с послами этрусков.
- Здоровья и долгой жизни тебе, царь Рима, доблестный Турн Гердоний, - проговорил глава послов с самым почтительным видом.
Турн невозмутимо выслушал это пожелание, давая понять, что знает, чего стоят дружеские заверения этрусков.
- И я приветствую тебя, лукумон города Клузиума, благородный Октавий Мамилий! Не сомневаюсь, что ты прибыл к нам с дружескими намерениями, потому что для враждебных тебе, конечно, понадобилось бы куда больше людей, чем ты привел с собой.
- Разумеется, ведь я знаю цену и дружбе, и вражде с Римом, - согласно кивнул лукумон. - Большинство моих союзников и соседей давно заключили с тобой мирный договор; наконец, я решил, что и мне полезнее быть твоим другом, царь.
Лукумон безошибочно нашел верный тон в обращении с Турном: четкий и деловой, без лести и фальшивых заверений. Один воин и правитель приехал заключить договор с другим, не больше и не меньше; это могло сработать. Но, как и подобало воинам, им надлежало сперва "прощупать" друг друга, оценить противника со всех сторон. Царь и лукумон говорили спокойно, даже мягко, но окружающим слышался лязг металла и виделось сверкание мечей в их руках.
- Для нас большая честь - дружба этрусских князей, - проговорил Турн. - Мудрый правитель знает, когда надо воевать, когда - заключать мир. Особенно если нет больше повода для вражды. Ты согласен со мной?
- Разумеется. У нас и наших государств уже давно нет никаких причин для вражды, - охотно согласился Октавий, явно намекая на Арету, только сейчас осмелившуюся вздохнуть свободнее. Но он не взглянул на нее, всем своим видом демонстрируя, что его не волнует нарушение римлянами брачного договора.
Турн уловил, как легко этруск соглашается со всем, что он говорит, как уступает, пусть и сохраняя достоинство. Следовало выяснить, что кроется за такой уступчивостью. Не сразу, конечно.
- В таком случае, не следует договариваться о делах немедленно, иначе наши друзья станут говорить, что римляне негостеприимны, - заметил царь. - Сегодня мы празднуем ваше прибытие; веселитесь и вы вместе с нами. Кто же обсуждает важные дела на пиру и в присутствии женщин? А завтра утром поедем на охоту - уж кабаны и олени у нас точно не уступают этрусским.
- Благодарю тебя, царь, но прежде прими наши подарки для себя и своей семьи, - ответил лукумон, делая знак воинам, сопровождающим его. Те принесли какие-то предметы, обернутые дорогой тонкой тканью.
- Возьми в подарок этот меч, он выкован специально для тебя и богато украшен.
Октавий передал в руки Турну меч, лезвие которого было украшено витыми узорами, напоминающими волнующееся море, а рукоять в виде волчьей головы и богатые ножны украшены бирюзой. Царь коснулся лезвия пальцами, проверяя заточку клинка.
- Благодарю тебя за этот подарок, благородный Октавий! Я тоже сделаю тебе ответный подарок: возьми мой меч.
Турн отстегнул от пояса и протянул этруску меч, выглядевший куда скромнее подаренного - обычный воинский, без лишних украшений, только длиннее и тяжелее обычного, так что лукумон, хоть и был крепким мужчиной, поначалу даже пошатнулся под его тяжестью. Те, кто видел эту сцену, заметили, что меч Турна явно не по росту этрусскому князю.

Октавий, конечно, тоже понял значение такого подарка, но с самым невозмутимым видом достал из другого свертка роскошное золотое ожерелье с подвесками в виде дубовых листьев из прекрасного золотистого янтаря, ценившегося в то время очень высоко, потому что его доставляли с большим трудом из далеких северных земель.
- Это для твоей супруги, царицы Эмилии - единственная драгоценность, достойная ее красоты и высокого звания, - произнес этруск.
Эмилия склонила голову, выражая благодарность, а главное - скрывая грустную усмешку, потому что была не из тех женщин, что радуются любым комплиментам мужчин, даже откровенно льстивым.
- Вот эти парные кольца - для царевича Эмилия и его супруги Ареты. Лучший златокузнец Этрурии выковал их, как только узнал об их свадьбе! Они украшены сердоликом - камнем любви и жизни, а, если их соединить, оба камня образуют сердце.
- Благодарю тебя, любезный союзник, - Эмилий один подошел за своим подарком и сам надел на руку жене ее кольцо; надо сказать, оба украшения так подошли им, словно были заказаны специально по размерам.
Этруск не выглядел ни разочарованным, ни польщенным отношением римлян к его подаркам; он умел владеть собой.
- Подарки для царевны Ютурны и ее супруга нельзя было ввести сюда - они ждут во дворе, и за ними смотрят наши рабы. Это прекрасная белая кобылица для царевны и богато отделанная колесница с упряжкой из трех коней для фламина Арпина. Если бы на улице уже не стемнело, вы могли бы разглядеть их в окно.
- Даже не видя их, я не сомневаюсь, что твои подарки должны быть замечательны, - отозвался Арпин, внушительно поглядев на жену, вскинувшуюся было при упоминании лошадей; дочь царя не имела права поддаваться женскому любопытству и бежать смотреть подарок немедленно.
Остался последний подарок, самый маленький. Лукумон, кажется, специально медлил, разворачивая ткань, ни на кого не глядя, и окружающие невольно затаили дыхание, глядя на него и ожидая.
- И последний мой подарок - последний по очереди, но не по значению - для царевича Арунса Тарквиния. Это древнее украшение этрусской работы, и сегодня оно возвращается законному владельцу.
На жесткой ладони Октавия лежал изумительной красоты золотой браслет, тяжелый и массивный, в виде змеи, в несколько витков оборачивающей руку, и под конец кусающей себя за хвост. Глазами змеи были два сверкающих красных камня.
Арунс изумленно ахнул при виде этой драгоценности; во всем Риме не было подобной, ни у кого, при всех своих мечтах о наследии предков он и представить не мог такой красоты, а теперь она досталась ему в подарок! Или не досталась? Он поглядел на Турна, пытаясь понять, как тот отнесется к такому дару от этрусского посла. Арунс сам не мог представить, что он сделает, если Турн запретит принять браслет.
По лицу Турна, как всегда, трудно было понять, о чем он думает: его искаженные черты не могли менять выражение в зависимости от владевших им чувств, а высказывать своего отношения к этрусскому подарку он не спешил.
- Что же ты, Арунс, не благодаришь нашего высокого гостя за подарок? Или ты не рад? - с притворным удивлением сказал он воспитаннику.
Тот рассыпался в благодарностях, с бьющимся сердцем чувствуя холодное прикосновение золотой змеи к своей коже. Об одном только жалел Арунс - вряд ли у него найдется наряд, подходящий к такому великолепному браслету.
После вручения подарков начался пир, затянувшийся глубоко за полночь. Римляне доказывали своим гостям, что они умеют благодарить новых союзников не хуже этрусков.

Спасибо всем, кто не читал!  ;-v :-* :-* :-*

Глава III. Царь и советник
Уже глубоко за полночь, наконец, закончился пир. И хозяева, и гости разошлись отдыхать, чтобы наутро быть готовыми  ехать на охоту.
Только самому царю великого Рима было не до сна. Мрачный и раздраженный, он закрылся один в кабинете и принялся мерить его широкими шагами, от одной стены до другой. Тяжелые подозрения  не давали ему успокоиться и заснуть, и Турн Гердоний не находил себе места, в одиночестве осмысливая всю цепь странных событий последнего времени.
Он ненавидел и даже, можно сказать, боялся этого ощущения неизвестности, когда чувствуешь, как лесной зверь чует надвигающееся бедствие, что происходит нечто важное и значительное, может быть, опасное, но что, откуда? Нельзя дать бой невидимому врагу, отразить угрозу, о которой не знаешь, откуда она исходит. Такое ощущение было Турну знакомо, и это была не беспричинная тревога расшатанных нервов, но чутье опытного воина. Такое же смутное предчувствие терзало его, когда Тарквиний и Руф готовили ловушку, в которую он должен был попасть. Точно так же он не находил себе места, когда скрывался в болотах, считаясь казненным, и не мог ничем помочь готовившим в Риме восстание Бруту и Спурию. И вот теперь это мучительное ожидание неизвестности вернулось снова, когда Турн полагал Рим в безопасности, а себя - вправе спокойно прожить остаток дней. Уж лучше было бы выйти сражаться без оружия и доспехов - там хотя бы знаешь, откуда ждать смертельного удара...
Внезапно в дверь постучали. Турн, поглощенный своими мрачными раздумьями, вздрогнул от неожиданности и мысленно упрекнул себя: "Просто позор, хорошо хоть, за меч не схватился еще..."
- Кому это не спится ночью? - поинтересовался он, позволяя войти.
- Если царь Рима не спит ночью, разве его советник может спать? - весело и лукаво прозвучал голос вошедшего.
- А, это ты, Юний! - воскликнул Турн. - Мне как раз надо поговорить с тобой.
- Я это знал, потому и пришел к тебе, не откладывая до утра, - ответил Брут, садясь у стола и освобождая Турну место напротив.
В отлисие от царя, первый советник сильно изменился за прошедшие годы. Правда, он, приняв значительное участие в свержении беззаконной узурпаторской четы,  вновь обрел свободу и подобающее патрицию достоинство. Даже больше - он, по заслугам ценимый новым царем, теперь пользовался уважением у всего Рима, и сограждане сами искали его дружбы. И некогда данная ему царицей Туллией презрительная кличка "Брут", означавшая "Дурак" или "Безумец" теперь обрела совсем иной, почетный смысл, выражавший восхищение его умом, позволившим взять верх над самым коварным противником. Так воины носят следы от ран, полученных в бою, как награду, знак отличия.
Но своего прошлого Брут не забыл. Не мог забыть, как рабствовал перед Туллией, терпя унижения и глядя, как гибнут невиновные люди от рук тиранов. Прошлое навсегда запеклось в его сердце кровавой раной, более мучительной, чем для Турна следы пыток. Напротив, последний, оправившись от ран, отбросил и все, что мешало ему, идя вразрез с его правилами жизни, которых он придерживался всегда - и в пещере Инвы, и на царском троне. Но для Брута, как и для Эмилии, пережитые испытания не прошли бесследно. Он быстро постарел, его волосы давно побелели, плечи - согнулись, и при ходьбе он все чаще опирался на палку, которую и теперь оставил в углу. Рядом с Турном он выглядел самым обыкновенным стариком, хилым и слабым. Но, по общему мнению, в Риме по-прежнему было не найти человека умнее, хитрее и проницательнее его, и царь полагался на Брута не меньше, чем в первые годы правления.
И сейчас он сразу понял, чем вызвано беспокойство Турна.
- Что ты думаешь об этрусках? - спросил он, удобно устроившись в кресле.

Турн бросил на стол украшенный бирюзой меч, подарок этрусского посла; тот зловеще звякнул от удара.
- Я не доверяю им. Их несвоевременной дружбе, их пожеланиям, их подаркам. Обрати внимание, с каким значением они подобраны - этруски дают понять, что знают о нас все. Уж лучше бы этот Октавий, или как его зовут по-настоящему, продолжал негодовать, что мы отказались отдать за него Арету.
- Октавий - человек дела, он не станет вздыхать о несбыточном. Да ему и не особенно нужна была девушка, он за весь вечер даже не взглянул на нее, я специально следил. Я уверен, что для него  гораздо больше значит нарушение договора, заключенного Тарквинием.
- Ты прав. Но, если он  считает себя обманутым, мы не можем ему доверять. Однако меня беспокоит не только Октавий.
- А кто же еще?
- Арунс! - Турн поднялся из-за стола и вновь прошелся по комнате; его шаги гулко отдались эхом от вымощенного каменными плитами пола. - Стыдно сказать, но этот мальчишка, похоже, отбился у меня от рук. Он совсем не похож на моих детей, я не знаю, что сделать, чтобы он понял, что я желаю ему добра. Могу только приказывать, но так можно нажить врага. Он, кажется, и без того считает меня слишком жестоким.
Никому, кроме Брута, не мог бы Турн высказать этих мыслей, даже жене, слишком любившей детей, своих и приемных. Только Брут мог понять его и дать хороший совет.
- Что, не всегда помогает военная дисциплина? - усмехнулся он. - Я тебя понимаю, ведь и мои сыновья не лучше Арунса. Видел бы ты, что они творят, когда приезжают домой в отпуск! Хозяйничают в родовом доме, как в завоеванном городе, бросают на ветер будущее наследство. Они говорят, что вознаграждают себя за муки армейской муштры.
Турн грозно скрипнул зубами.
- Не были они на настоящей войне - тогда бы узнали, что такое муки, и что пить вино и развлекаться с красивыми рабынями - не главная радость в жизни. Впрочем, я думаю, что война нам еще предстоит. Ну что ж, может,  хоть чему-то научит глупых мальчишек. А вот с кем тогда будет Арунс - я не уверен...
Брут пристально глянул на своего царя и друга.
- Ты думаешь, что он способен предать?
- Я вынужден ждать чего угодно, - Турн тяжело сел в кресло, словно вместе с ним опустился и весь груз забот римского царя. - Он смотрел на подарок этруска, как блудливая девчонка, и теперь с радостью пойдет у него на поводу, стоит тому поманить. Пожалуй, надо было вовремя отправить Арунса на границу, проветрить голову. Но теперь уже поздно, это будет выглядеть так, словно я его сослал.
- И ты веришь, что он может пойти против тебя? Ведь ты его воспитал, что ни говори.
- Мальчишка горд и честолюбив, только сегодня он возмущался, что я мало его ценю. Если этруски захотят его переманить, он может и поддаться.
- А если это случится, - осторожно проговорил Брут, как бы избегая называть вещи своими именами, прибегая к расплывчатым формулировкам, - если он и вправду поступит так, что ты сделаешь с ним?
Царь Рима взглянул прямо в глаза своему первому советнику.
- Я сделаю с ним то, чего заслуживает предатель, кем бы он ни был, будь то даже мой родной сын. Разве ты не сделал бы того же, если бы твои сыновья предали Рим?
Брут нехотя опустил голову в знак согласия.

Встреча  прошла на весьма    высоком  уровне и не без подколок, как и подобает. Подарки какие-то все со смыслом да не недобрым. Так и ждешь нехорошего. Арунс, конечно, избалованный,  дурной  мальчишка, но пока  еще  никого не предал. Хотя, полагаю, его попробуют переманить на другую сторону. Но может быть найдется сила, что повлияет на  него. У Турна не слишком  получилось добиться  его доверия, да и  вряд ли  он добивался. Брут в этом прав, что военная дисциплина не  всегда    помогает. Его отпрыски тоже  хороши, но они просто бесятся по  молодости  и от слишком  сытой жизни. а  вот с Арусном  труднее. Жаль, что нет никого из окружения Турна, кто пользовался его уважением.
Но будем жать, что же будет дальше.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Арунс опасен именно своей непредсказуемостью и мечтательностью, если можно так сказать. В сочетании с упрямством и неумением слушать и пониматьокружающих, получается оружие массового поражения. Я уж как-то говорила - он живёт в мире несколько нереальном и слышит только самого себя. К тому же, этот проклятый подарок - это же очевидно.
"Вот здесь меня не ценят и не понимают, а там ценят и одаривают. Авансом" Вопрос - а за что, собственно, такие авансы выдаются, ему в голову не приходит и прийти не может - не тот склад характера.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Спасибо за продолжение. :)
Бойтесь данайцев, дары приносящих. Помпезные и со скрытым смыслом.
Обиду этруски, быть может, и не таят, но вот укусить при возможности - это святое. В дружеские намерения и впрямь верится с трудом.
Как мне кажется, Турн слишком категоричен - говорит так, словно предательство со стороны Арунса неизбежно. Не столкнёт ли он сам неприкрытым недоверием юношу на неверный путь? Красивая побрякушка (ну или ооо-очень красивая побрякушка) - не причина "с радостью идти на поводу, стоит тому поманить". Арунс хоть и непредсказуем и в чём-то инфантилен, но не несмышлёный ребёнок же он, которого так просто можно "поймать" конфеткой! Но подобный жест вполне может стать решающей песчинкой на весах, когда он задастся вопросом "кто мне друг на самом деле, а кто - враг?". Этрусские (или какие другие) "искусители" вполне могут спровоцировать ситуацию, когда вопрос сам всплывёт в его голове.

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, эрэа Whisper, огромное спасибо, что читаете! :-* :-* :-*
Арунс, помимо канонных и книжных ассоциаций, отчасти напоминает молодежь не таких уж далеких времен, радостно рушащую "Железный Занавес", веря, что за ним начинается Светлое Будущее, и они-то смогут сделать жизнь лучше, если им покажут умные и богатые дяди за границей. Потом, когда увидит, каковы настоящие последствия, поумнеет. Лищь бы не было поздно.

Повисло тяжелое, мрачное молчание. Наконец, Брут, почувствовав, что они дошли уже до темы, о которой страшно даже думать, проговорил беззаботным тоном, желая разрядить обстановку:
- Э, хватит нам тревожиться о том, что еще не случилось и, даст Юпитер, не случится и впредь! А что до намерений этрусков - если ты разрешишь, я завтра же попробую подпоить Октавия и расспрошу, с какой целью он приехал. Он выглядит крепким орешком, но я с ним справлюсь.
Но Турн не одобрил такого предложения.
- Не надо. Лучше береги себя, Юний. Твое здоровье мне дороже их замыслов, в конце концов.
- Вот как? Значит, ты считаешь меня слишком старым, чтобы выполнять свои обязанности? Хочешь, чтобы я сидел спокойно, заботясь только о своем здоровье, как положено старику? - по голосу Брута невозможно было понять, говорит он всерьез или шутит.
- Вовсе нет! Ты знаешь, как я ценю тебя; именно поэтому ты нужен мне живым и здоровым, особенно сейчас. Кто же меняет коней на ослов?
Неизвестно, что ответил бы его советник, но в это время в дверь снова постучали, и женский голос весело проговорил:
- Найдет ли царь великого Рима немножко времени для своей дочери и внука?
- Ютурна! - радостно воскликнул царь, распахивая дверь.
Царевна ворвалась, словно вихрь; в семейном кругу она не считала нужным заботиться о правилах, предписывающих женщинам показную чинность и скромность. Но мальчик все-таки на несколько шагов опередил мать и бросился к деду, который подхватил его на руки и поднял наверх, так что мальчик завопил в восторге.
Старший сын Ютурны и Арпина рос таким же рослым и крепким, как в свое время его отец, как дед, чье имя он носил. Маленький Турн, которого дома звали Львенком, в отличие от царя, выглядел подростком лет десяти-одиннадцати, хотя на самом деле ему едва пошел восьмой год. Он уже искусно владел маленьким мечом, уступающим настоящему только размером, но не остротой, и мог подстрелить из лука птицу на охоте. Мальчик был черноволосым и смуглым, как мать - истинный потомок древнего рода Гердониев; это сходство и сохранившаяся с детства привязанность Ютурны к отцу давали повод для римских и иностранных недоброжелателей Турна распускать грязные слухи. Младший из внуков царя, четырехлетний Публий, именуемый Медвежонком, пошел в Арпина, тут при всем желании ничего заподозрить бы не удалось.
Но ни царю, ни его родным тогда еще не было известно, что кто-то пытается опорочить их честь, и в этот вечер они встретились с ничем не замутненной радостью; даже изуродованное шрамами и омраченное заботами лицо Турна на один миг разгладилось, и он вновь стал тем, кто двадцать лет назад брал на руки маленькую Ютурну.
- Ну что, мой Львенок, поедешь завтра с нами на охоту? - спросил царь, отпустив внука.
Мальчик весь встрепенулся, его глаза ярко вспыхнули.
- На охоту? Да, мне можно? Ты возьмешь меня вместе со всеми?
- Возьму. Уж лучше взять на охоту тебя, чем всех этих разнаряженных женщин, которые своим визгом распугают всю дичь. В мое время охота была сугубо мужским делом.
При этих словах Ютурна усмехнулась, подкралась к отцу и положила голову ему на плечо, ластясь как кошка, точно в детстве.
- Что, и даже для меня великий и грозный царь не смилостивится сделать исключение? Обещаю быть тихой, как мышка, и молчаливой, как рыбка!
- Ну, ты особое дело, ты-то сумеешь, если надо, подстрелить оленя и даже вепря, - ответил Турн, к восторгу мальчика, считавшего вполне естественным, что и его мать должна быть самой сильной и храброй, самой лучшей во всем. - Но куда суются девчонки, пытающиеся тебе подражать? На месте их родителей я запретил бы им; впрочем, это их дело. Вы можете ехать, только отдохните сначала. Усталому, невыспавшемуся нечего делать на охоте.
- А я не хочу спать, - заявил мальчик, уже завидевший этрусский подарок на столе деда. - Меч! Новый! Ты теперь будешь драться им?
- Нет, мой Львенок! - римский царь подошел к стене, увешанной оружием, выбрал себе меч по руке, значительно проще подаренного гостями. - Вот этим я буду драться, когда понадобится, а этот, с бирюзой, возьми себе, если хочешь.
- Можно? - мальчик поднял меч и даже смог им взмахнуть; при этом его руку повело, но он с усилием довершил замах и сумел не уронить меч на пол, после чего залюбовался бирюзовыми инкрустациями и волнистыми линиями на лезвии. - Какой красивый!

- Смотри на него, но будь с ним осторожен и, когда вырастешь, иди в бой с римским оружием, - сказал Турн одноименному с ним внуку. - На чужеземные сокровища можно любоваться безопасно лишь человеку твердой воли и чистого духа. Другого они околдуют, лишат воли - и уже не он будет владеть сокровищами, а они им. Но в тебя я верю, ты выдержишь.
Дочь и внук слушали царя с интересом, не зная, понимать ли им его слова прямо или в иносказательном смысле; примолкнувший в углу Брут тоже прислушался. Даже он, один из умнейших людей своего времени, был подвержен его предрассудкам и вполне допускал, что меч, как и другие подарки, может быть заколдован, тем более что этруски как раз считались искусными колдунами. Но Турн, видимо, говорил о другом, раз не сомневался, что над его кровью не властно чужеземное наваждение.
- Колесница и лошадь, по крайней мере, хороши, - заметила Ютурна. - Мы уже осмотрели их, потом Арпин ушел отдыхать, а мы с Львенком заглянули прежде пожелать тебе спокойной ночи. И заодно развеселить тебя перед завтрашней охотой.
Турн с благодарностью взглянул на дочь.
- Спасибо Вам, что зашли. С вами я снова стал молодым. Но сейчас вам пора ложиться спать. На рассвете выезжаем на охоту!
- Ты прав, отец. Идем, - Ютурна взяла сына за руку, но тот ловко выкрутился и проговорил с надеждой, полагая, что уж в присутствии царя  она не откажет в его просьбе:
- Мама, а вы с отцом покажете мне пещеру Инвы? Там, где жил отец, и дядя Виргиний, и вы все потом? И болото, где дрались с Тарквинием? Ну, в тот день, когда ты привела помощь?
Ютурна вздохнула, понимая, как трудно в свое время приходилось ее родителям, пока она была ребенком.
- Покажем, если будем поблизости, Львенок. Лес ведь большой, мы можем туда и не попасть. Если хочешь, мы потом специально съездим к пещере Инвы.
- Если твои родители не захотят показать тебе ее, я сам тебя приведу, и ты увидишь своими глазами, как мы жили, когда скрывались на болотах, - серьезно пообещал Турн.
- О, я очень хочу увидеть все места, о которых вы рассказывали! - воскликнул мальчик. - Хотел бы я жить тогда, сражаться вместе с вами! Я бы вам не помешал!
- Если бы ты был с нами, Тарквинию бы сильно не повезло! - усмехнулся Турн, взъерошив черные кудри внука. - Иди спать - и не вздумай завтра показать, что не выспался ночью.
Ютурна с сыном ушли. Турн с Брутом снова остались вдвоем.
Брут несколько мгновений смотрел вслед ушедшим, наконец, задумчиво произнес:
- Самые лучшие времена для человека - когда он видит, как растут его внуки. Не дети - тогда ты еще молод и воспринимаешь факт их существования как должное. По-настоящему дорожишь своей семьей, только когда поймешь, что ее могло бы и не быть.
- Да, - Турн даже вздрогнул от воспоминаний о прошлом. - Я понял это, вновь увидев Эмилия и Ютурну, а теперь боги позволили мне увидеть, как растут дети моей дочери, будут внуки и от сына. Но что мешает тебе последовать моему примеру? Жени поскорее своих сыновей, и наслаждайся снова родительским счастьем.
Но Брут только досадливо усмехнулся, качая головой.
- Не скоро они поумнеют настолько, чтобы становиться отцами семейств. А сейчас я пойду спать. Скоро уже утро, а мне понадобится свежая голова. Да и ты отдохни хоть немного.
Турн кивнул, но спать ему не хотелось. Слишком много мыслей и сомнений обуревали его, чтобы можно было отдыхать.

Милая семейная сцена  - появление Ютурны с  сыном - немного разрядила обстановку, но тревога  все равно не оставляет.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Меня эта сцена скорее встревожила. Может быть, из-за этрусского меча? Видно, я тоже становлюсь суеверна!
А вот это
Когда у людей нет своего счастья, они, бывает, стараются заляпать грязью чужое!  ;-v
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!  ;)

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
Извините, что вчера не смогла написать. :'(
Угу, особенно те, кому для счастье не хватает только царского трона или хотя бы непосредственной близости к нему. ;-v

Глава IV. Охота
Утро взорвалось веселым гомоном множества горячих, возбужденных голосов, лаем собак, бряцанием охотничьих копий и стрел, ржанием лошадей и скрипом повозок, что должны были везти убитую добычу. Если, конечно, как мрачно заметил Турн, глядя на эти сборы, охотники не распугают сами всю добычу ненужным шумом.
Царь великого Рима не любил больших придворных охот, где собирались чуть ли не все патриции. Они брали с собой шатры на случай непогоды, вино в драгоценных сосудах, провиант и рабов, чтобы прислуживали им. А загонять дичь предоставляли посланным в лес рабам и собакам, которые пригоняли обезумевших от ужаса зверей к удобно устроившимся господам, так что тем трудно было промахнуться. Турн, став царем, запретил излишние удобства на охоте, как и на войне. Он ценил только честную охоту, предпочитая, как древний человек, выслеживать зверя в лесу, а там уж - что возьмет верх: силы и быстрота зверя против оружия человека. Лишь такую охоту он считал развлечением, достойным мужчины и воина, а заодно и хорошей боевой подготовкой.
Часть римской аристократии принялась подражать царю на охоте, такие люди  высмеивали любителей роскоши, сравнивая их с греками-сибаритами и напоминая, чем закончил Сибарис, разрушенный луканцам лет за семьдесят до описываемых нами событий. Это действовало,  хотя были и такие, особенно среди молодежи, кому и охота казалась дополнительной возможностью показать себя, и совсем не в том, чем, по мнению Турна, надлежало гордиться мужчине. И эти-то люди, к числу которых принадлежал Арунс Тарквиний и его легкомысленные друзья - молодые Юнии, Виргинии и другие юноши из благородных фамилий, радовались приезду этрусков, ради которых царь вынужден был поступиться своим обыкновением.
На охоту отправились и женщины - их деятельное участие было еще одним новшеством, появившимся во многом благодаря Ютурне. Та с детства увлекалась мужскими занятиями, и сначала отец, а затем и муж позволяли ей, зная, что она способна постоять за себя. Сейчас Ютурна уверенно правила своей белой этрусской лошадкой, а рядом с ней держался ее сын, переживавший пьянящее, кружащее голову чувство, сравнимое разве что с тем, какое лет через десять вызовет у него первая битва. Он больше не маленький мальчик, он - мужчина, и может то же, что могут старшие, у него уже есть лук со стрелами и копье, хоть и поменьше, чем у других, но совсем настоящие. Родители и дед верят в него, одна только бабушка тревожится. Но и она будет рада, когда он привезет богатую добычу! И мальчик победно оглядывал следующих за царевной верхом и в повозках девушек и молодых женщин, оживленно беседующих даже на охоте. Он полностью разделял мнение деда: нечего им здесь делать! Мама может, конечно, охотиться, но она одна такая, а остальные просто неумолчные трещотки, которым следовало бы оставаться дома за прялкой. Маленький Турн, Львенок семейства Гердониев и Скавров, находился еще в том возрасте, когда презрение мальчика к женственности и слабости является вполне искренним, а не напускным, не маскировкой для скрытого интереса, и он нисколько не стремился узнать лучше этот совершенно чужой, скучный для него мир; то ли дело охота!
Иные из девушек и вправду приехали вовсе не ради кровавых охотничьих подвигов, но желая повидаться с подругами, а то и встретиться с приглянувшимися молодыми людьми там, где старшим родственникам труднее было уследить за ними. И сейчас не одна пара темных, карих или светлых глаз устремлялась вперед с робостью, тайной нежностью, скрытой печалью, а то и с более смелыми чувствами. Но юноши, распаленные охотничьей страстью, сейчас не обращали на них внимания: и в самом сибаритствующем лентяе сегодня проснулись более мужественные наклонности, чем обычно, и все стремились  попытать охотничьего счастья, не отставая от своих отцов и старших братьев.
Повозки и лошадей оставили у опушки, там, где начинались леса и болота, куда было не проехать дальше, под присмотром рабов;  там же остались и большинство женщин, однако Ютурна с сыном храбро двинулись дальше, не отставая от мужчин. Далеко впереди, но постепенно приближаясь, доносился лай собак, глухие удары о дерево, вой и рычание лесных зверей, крики загонщиков.
И вот, грозно хрюкая и ломая кусты, выбежало стадо кабанов: секач с огромными кривыми клыками, два вепря поменьше и помоложе, да десяток свиней с выводком полосатых поросят. Один поросенок отстал, не поспевая за старшими, и тотчас к нему бросился выскочивший из зарослей огромный пес. Поросенок испуганно завизжал, и мать-свинья тотчас развернулась и кинулась к нему, подбросила собаку рылом и принялась топтать острыми копытами; в отличие от вепря-самца, который, сбив жертву с ног, может на этом и успокоиться, свинья спешила с ней расправиться наверняка. И в своей жажде мести забыла, что собаки - не единственный враг.
Турн выстрелил первым, начиная охоту, и свинья рухнула с торчащей из бока стрелой. Остальное стадо тем временем уже добежало до выстроившихся цепью охотников, и те встретили их копьями.
Стоя плечом к плечу, Арпин и Ютурна уложили двух свиней и одного из молодых кабанов; причем последний, легко раненый, уже почти прорвался мимо них к спасительной чаще, но рухнул на краю поляны со стрелой в глазу, пущенной маленьким Львенком, ни в чем не отстающим от родителей.

Неподалеку от них стоял, прислонясь к дереву, Арунс. Он только что метнул копье в молодую свинью, и та билась, раненая, но охотнику было не до нее: он только что увидел гораздо более ценную дичь - второго из молодых кабанов, который еще пытался прорваться к лесу. Но было очевидно, что забрать копье Арунс не успеет. Он бросил отчаянный взгляд на царского зятя.
- Арпин! Дай мне свое копье! - хрипло воскликнул юноша с такой надеждой, что богатырь-фламин усмехнулся в ответ.
- Изволь! Я уступлю тебе копье, но вот рук своих одолжить тебе не могу.
В самом деле, это копье, вытесанное самим Арпином из цельного ствола молодого дерева, вряд ли было под силу метать кому-то, кроме него или Турна. Арунс сам убедился в этом, едва не вывихнув себе плечо. Копье, пролетев всего несколько шагов, вонзилось в землю, а юноша разразился проклятьями, глядя, как кабан убегает в заросли.
- Пусть живет, - услышал он голос Турна. - Смог перехитрить людей - значит, заслужил. Из него получится хороший вожак. А вот старого надо добить, все равно пропадет от раны. Я пойду за ним.
- Отец, но ведь раненый кабан - самый опасный зверь, - заметил Эмилий. - Разреши мне пойти с тобой!
- Нет! - отрезал Турн. - Я еще не дряхлый старик, нуждающийся в опеке. Я справлюсь с ним сам, а если нет, значит, так и должно быть.
И он скрылся в зарослях, уверенной, но осторожной походкой человека, с детства привыкшего бродить по лесам.
А к провожавшего отца взглядом Эмилию подошел этрусский посол и тоже многозначительно поглядел туда, где скрылся царь Рима. Совсем недавно Октавий Мамилий методично расстреливал убегавших свиней с поросятами, и можно было представить, как он столь же хладнокровно станет действовать и в бою. Теперь он подошел и приветствовал царевича, как друга - но тот мысленно порадовался, что Арета, боящаяся вида крови, осталась дома, как и его мать: им бы сейчас стало не по себе.
- Разве это правильно, чтобы царь подвергал свою жизнь опасности, не только на войне, но и на охоте? У нас не считается постыдным, если лукумона сопровождают двое-трое лучших воинов, чтобы спасти в случае опасности. Твой отец, царь Турн, слишком много думает о своей чести, и слишком мало - о своей безопасности.
Эмилий и сам, бывало, так думал, но, уловив фальшь в словах этруска, тяжело вздохнул и промолчал, не находя ответа.
Зато оказавшийся поблизости Брут нашелся, что следует сказать лукумону.
- К счастью для Рима, наш царь именно таков. Будь он другим, мы, пожалуй, и по сей день жили бы под властью Тарквиния.
К сожалению, эти слова, хоть и произнесенные тихо, услышал не только Октавий, но и Арунс, страшно побледневший, как будто получил смертельное оскорбление. Собственно, так и было, хоть раньше он об этом не задумывался. Но вот Брут, один из приближенных Турна, его правая рука, гордится свержением Тарквиния, значит, так мыслит и сам царь. А что делать ему, Арунсу, сыну низложенного и убитого?.. Терзаясь жестокими сомнениями, он почти бегом направился прочь, в ту сторону, где остался временный лагерь, хотя едва ли отдавал себе отчет, куда и зачем идет. Никто даже не заметил его исчезновения.
Дело в том, что вслед за кабанами из леса появилось стадо оленей и диких коз, а затем - несколько волков и лис, спасающихся бегством вместе со своей добычей. Снова засвистел град из стрел и копий, поражающих бегущих зверей. Один красавец-олень с целым ветвистым деревом на голове рухнул, как подкошенный, со стрелами Ютурны и ее сына в боку и в шее. Едва зверь упал, как мальчик громко и ликующе завопил, хлопая в ладоши, и, не успела мать его остановить, бросился к добыче. Услышав его радостные крики, большой волк, остановившийся лизнуть горячей оленьей крови, испуганно поджал хвост и метнулся прочь, вслед за стаей.
Ютурна, только что успевшая догнать сына, как раз увидела это зрелище и в первый момент испугалась, как любая мать, испугавшаяся за ребенка. Но в следующий миг она поняла, что бояться нечего, а пережитый страх пробудил в молодой женщине свойственный ей иногда прорицательский экстаз; возложив руки на кудрявую голову мальчика, Ютурна проговорила нараспев:
- Здесь - воин, который устрашит много сильных врагов! Как хищные волки, будут они разбегаться от логова сильного зверя, а кто дерзнет сражаться с ним, будет лежать в пыли, как этот олень!
В голосе Ютурны слышалась такая вдохновенная сила, что даже Арпин залюбовался женой почти с суеверным чувством, а собравшиеся охотники глядели с раскрытыми ртами. Все в Риме знали, что перед царевной Ютурной порой открывается будущее, и даже говорили, что она, если бы не была царской дочерью, вполне могла бы стать новой Сивиллой Кумской. Никто не усомнился, что старшему внуку царя и вправду предназначено великое будущее.

Замечательная сцена охоты, правда и здесь не без политики. И, конечно, не без Арунса, который слишком часто слышит только себя. В молодости это бывает, но не всегда проходит и нередко приносит очень горькие плоды.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Тревожно что-то, особенно от того, что  Турн ушел один д за  раненым зверем.  Да и взгляды этрусского посла... ;-v Как бы  чего дурного  не случилось! Неосторожен государь, ох, неосторожен. :-\
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо за продолжение.
Тяжёлый эпизод получился. Охота - довольно жестокое развлечение, даже если преподносить её как тренировку силы и ловкости. Но это позволяет взглянуть на персонажей с иного ракурса. "Он только что метнул копьё в молодую свинью, и та билась, раненая, но охотнику было не до неё: он только что увидел гораздо более ценную дичь..." - вместо тысячи слов, как говорится. Очень показательно, на мой взгляд. И грустно. :(
А Турн... такой Турн. :) "Если навстречу мне выпрыгнет и помчится разъярённый бык, я схвачу его за рога". Прямой, как копьё, верный своим принципам. И по-прежнему вызывает противоречивые чувства. Но, наверное, Брут верно заметил, что будь он другим, другим был бы и Рим. И как-то неспокойно за него, в свете подозрительных замечаний Октавия. Ничуть не сомневаюсь в силе царя и его опыте, но он сильно рискует.

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, эрэа Whisper, огромное спасибо Вам, что читаете и выражаете свое мнение! :-* :-* :-*
Посмотрим, как сложится судьба Арунса! Можно, я не буду заранее рассказывать, какой путь он выберет, и чему он сможет научиться? А то читать Вам будет неинтересно...
Ну а попробовал бы кто удержать Турна от такой опасной охоты! Проще уж самим идти на вепря.
Жестокое. Но у них так принято, да и в гораздо более поздние века будет принято тоже, тут ничего не поделаешь. Последующая сцена охоты Турна на вепря вообще слегка поднимает рейтинг произведения. Ну, а человеческие характеры охота тоже проявляет, не без того.
Турн не меняется, это точно. И в двадцать лет в "Холодном прошлом", и в сорок в "Возвращении с местью", и в шестьдесят лет здесь он меняется физически, но не морально, его ничем не согнешь. Хорошо это или плохо - как посмотреть. Но в каноне без него точно вышло хуже. Ручаюсь.
Кстати, если сравнить, как Тарквиний в каноне "охотился":
"Сыновья его делали в это время насмешливые замечания, что разбитый подагрой и хирагрой Тарквиний, как было и все эти дни, только станет тешиться мыслью, будто он охотится, но на самом деле не только в какую-нибудь юркую пташку, но даже в неповоротливого кабана или сонную днем сову не попадет".
Вот таким в каноне стал Тарквиний через те же двадцать лет. А ведь он заметно моложе Турна.

Все дальше в глубь леса уходил Турн, преследуя убегающего вепря. Тот успел далеко опередить охотника, несмотря на серьезную рану; на траве и листьях кустов, сквозь которые ломился зверь, темнели капли крови. Похоже было, что зверь шел напролом, обезумев от боли, и не пытался запутать след. Это значило, что он может выскочить в любой миг, если не успел еще ослабеть от потери крови. Следовало быть осторожным.
И все-таки Турн наслаждался, избавившись в лесу от царского сана и от своей свиты, полагаясь только на себя, на свою силу, ловкость и опыт. Что и говорить, сейчас он был в своей стихии! На своей первой охоте он побывал в возрасте своего внука, за десять лет до своей первой войны - а править Римом начал учиться только последние двадцать лет. Так ясно, какое из дел для него опаснее и труднее! И охота оказывалась для Турна единственной возможностью отдохнуть, чтобы никто не напоминал некстати, что он - царь, не навязывал сложных утомительных дворцовых церемоний. Они годятся только для стариков, уставших от жизни. А он не хотел превращаться в немощного старца, в удобную для всех куклу на троне. Охота на вепря возвращала его к старым добрым временам, задолго до начала всех интриг Тарквиния и Руфа, сперва низвергнувших его в болотную топь, а после внезапно вознесших на царский трон. Только в лесу Турн снова мог чувствовать себя не только моложе и сильнее, но и свободнее, чем мог себе позволить царь Рима.
По крайней мере, у кабана больше причин напасть на него, чем у большинства людей, исключая военных противников.

Размышляя так, Турн продолжал внимательно вглядываться в следы зверя. Отпечатки раздвоенных копыт становились все более четкими, а в одном месте у поваленного ствола дерева была изрыта вся земля, бревно забрызгано кровью, и рядом валялось обломанное древко стрелы. Ясно - кабан обломил застрявшую под лопаткой стрелу, но наконечник остался в ране. Дальше по следу зверя оставалось все больше крови, и охотник понял, что встречи осталось ждать недолго.
Следы привели к куче валежника, под которой, казалось, не могла бы спрятаться и средняя собака. Но дальше след никуда не вел, и Турн остановился всего на мгновение, пытаясь разобраться, что это значит. Не повернул ли кабан обратно по своему следу, как делает мелкое зверье?
Но нет - куча валежника вдруг взлетела вверх, будто поднятая смерчем, и раненый кабан бросился навстречу преследователю, рыча и хрюкая.
Турн хорошо знал повадки вепрей, убив их едва ли меньше, чем людей на войне, и все-таки в этот раз едва не оказался застигнут врасплох, и успел вскинуть копье непроизвольно, рука действовала быстрее мысли. Он не стал метать копье - окажись бросок неудачным, помочь будет некому, - а выставил его навстречу бегущему зверю. Раненому разъяренному кабану не могло придти в голову свернуть в сторону, он напоролся на копье своей широкой щетинистой грудью и бешено заметался, пытаясь вырваться.
Это был страшный риск: копье моталось в руках Турна, как щепка, и, если бы оно не выдержало, вепрь, хоть при последнем издыхании, успел бы добраться до охотника. Но Турн крепко держал копье обеими руками, привалившись спиной к большому сине-серому валуну. Вот это настоящая охота! Вепрь хрипел и визжал, задыхаясь, и до последнего вздоха пытался добраться до врага, только сильнее насаживаясь на копье, и Турн напрягал всю свою силу, удерживая его. Совсем близко от себя он видел налитые кровью глазки зверя, его щетинистую спину и морду, пузырящуюся кровавой пеной.
Наконец, вепрь жалобно хрюкнул, его передние ноги подломились, и он упал, оставив копье в руках Турна. Тот немного подождал и бросил в зверя камешек, зная, что тот может лишь притворяться мертвым. Но вепрь не шевелился. Стало ясно, что он мертв. Тогда Турн довольно потянулся, выпрямляя ноющую от напряжения спину. Вот победа, которой можно гордиться! Давно уже ему не попадался такой крупный кабан. И для этрусков как раз кстати: его трофей гораздо убедительнее докажет им, что рано хоронить Турна Гердония, чем все фокусы с мечами. Так и быть, придется подарить Октавию Мамилию голову вепря, пусть увезет ее в Клузиум и показывает своим союзникам, да расскажет всем, откуда она взялась...
Турн раздраженно встряхнул головой: ну вот, даже на охоте теперь не удается отвлечься от политики и от этрусков! Главное, что он сам сегодня сбросил с плеч лет двадцать, и еще сможет дать отпор любому врагу!
Когда Турн вернулся к остальным охотникам, таща на плечах тушу вепря, охота уже заканчивалась. Уцелевшие олени давно умчались прочь, дикие козы, более проворные и робкие, убежали еще раньше, и теперь можно было подстрелить разве что зазевавшегося зайца или улетающего фазана. Да и охотники к тому времени пресытились убийством животных, груды туш которых и так уже громоздились на земле. Патриции торопили рабов перетаскивать их к повозкам, пока не вернулся царь, с которого сталось бы заставить их самих выполнять тяжелую и грязную работу носильщиков. Турн учил, что воин обязан многое уметь делать сам и обходиться в походных условиях без помощи рабов. Римляне, разумеется, повиновались воле царя, но далеко не все из них видели смысл в подобной строгости.
Турн никому не поручил нести дальше своего вепря, но уверенным шагом направился дальше, к повозкам, точно вес убитого животного был ему нипочем. Оглядевшись по сторонам, он с удивлением не обнаружил Арунса и спросил, где тот.
- Вскочил вдруг, точно ужаленный пчелой, и убежал неизвестно куда, - пожал плечами Эмилий. - Наверное, вернулся к повозкам, а может, и уехал в Рим.
- Действительно странно, - согласился Турн. - Ладно, я поищу его.
И он ушел к лагерю, меж тем как прочие охотники заняты были своей добычей и снаряжением. Охота получилась удачной, Рим не опозорился своим гостеприимством перед этрусками!

Да, охота оказалась удачной, но Турн сильно рисковал. Так где же Арунс?
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Арунс куда-то запропал. Неспроста. А Турн опять ушел один его искать. Вот тревожно мне за него, уж больно он неосторожен
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, большое спасибо вам за чтение! :-* :-* :-*

Глава V. Вителия Альбина
А в это время исчезнувший Арунс Тарквиний находился неподалеку от временного лагеря охотников, в овраге, скрытом за кустами боярышника и дикой малины. Сейчас как раз стояло позднее лето, и на ветках висели крупные ароматные ягоды, которыми юноша со своей спутницей лакомились время от времени, когда их губы были свободны от слов и поцелуев.
Спутницей Арунса была небольшого роста изящная брюнетка, совсем юная, едва достигшая возраста невесты. Она доверчиво устроилась рядом с ним на расстеленном плаще и склонила голову на плечо Арунсу, позволив перебирать ее длинные шелковистые волосы, которые он сам только что распустил. Отличительной особенностью внешности девушки была очень белая кожа, неподвластная загару, за что ее, принадлежащую к многочисленному роду Вителиев, давшему Риму немало сенаторов и жрецов, называли Альбиной.
Они с Арунсом лежали под прикрытием естественного навеса из сплетающихся веток кустарника, так что сверху никто не мог их увидеть, заглянув в овраг. Только они сами могли себя выдать свойственной молодым, особенно девушке, беспечностью, заговорив или засмеявшись слишком громко, рискуя быть услышанными. Но и этого не особенно боялись, уйдя подальше от занятых своей беседой женщин и еще не вернувшихся из леса охотников. Они наслаждались друг другом и уединением в лесной глуши, и были счастливы, по крайней мере девушка.
- Как хорошо, когда мы здесь, вдвоем, и никто нам не мешает! - проговорила она мечтательно, нараспев, глядя вверх, где под зеленым пологом из колючих веток просвечивало синее летнее небо. - Может быть, останемся здесь вдвоем, если не будет другого выхода? Ты будешь охотиться, я - запасать травы и ягоды, и мы проживем здесь всю жизнь, в бедности, но зато в любви. И царь не заставит тебя жениться на другой, и мне родители не найдут мужа.
- Тише! - Арунс строго прижал палец к губам девушки. - Скажешь тоже - лес, хижина! Это... - он хотел сказать что-то более резкое, но вовремя оговорился: - только на самый крайний случай, если у нас не останется другого выхода. Может, когда-нибудь царь смягчится и позволит мне выбрать себе жену. Но прежде никто не должен знать, что у нас происходит! Держи язык за зубами, девочка, иначе нам придется расстаться навсегда.
Она примолкла, глядя на него испуганными глазами. Потом с запинкой проговорила:
- Знаешь, мне иногда кажется, что мои родные знают про нас... Мой отец раньше и слышать о тебе не хотел, но после того, как царь отрешил его от сана жреца, он велел дома не говорить о тебе плохо. А совсем недавно спросил меня, какие у нас с тобой отношения.
- А ты что сказала? - сразу насторожился юноша.
- Я... я сначала так испугалась, что чуть не рассказала всю правду, но потом смогла соврать, что уже давно не виделась с тобой иначе как при дворе, на людях.
- Так! А Вителий Фигул поверил? - требовательно допрашивал Арунс, схватив девушку за руки.
Глаза Альбины наполнились слезами, нежное девичье лицо скривилось, как от боли, хотя Арунс держал ее вовсе не грубо.
- Я не знаю! Он кивнул и ушел, как будто его успокоил мой ответ. А когда я в прошлый раз ушла к тебе, дверь была приоткрыта, а привратник спал. Может быть, отец хотел бы, чтобы мы поженились, но боится просить царя о браке?
- И я его понимаю. Царь никогда не позволит нам пожениться, он всегда ненавидел весь род Тулла Клуилия, и только искал способ отстранить вас от всех важных дел. Теперь ему это удалось, и он не отдаст девушку из рода своего врага в жены своему воспитаннику.

Альбина только качала головой, как будто не могла поверить, что старые счеты, завершившиеся двадцать лет назад, могут иметь какое-то отношение к ним с Арунсом, молодым и любящим.
- Тебе лучше знать. Откуда же я знаю, что на уме у царя? А к моему отцу теперь приходят какие-то странные гости, и он говорит с ними наедине, никому не рассказывает, кто это такие и с чем пришли. И я не знаю, хорошо это для нас или плохо.
- Тебе и не нужно ничего знать, девочка, - Арунс склонился над ней и поцеловал, потом коснулся губами ее рук, там, где подразумевались воображаемые следы от его рук. - Что бы ни случилось, я справлюсь сам. Не бойся отца, с ним я как-нибудь сумею договориться. Главное, чтобы царь ничего не узнал!
- Да! - Альбина поежилась, как от холода, и прижалась к юноше теснее. - Я не представляю, как ты вообще не боишься каждый день смотреть ему в глаза, говорить с ним, скрывать нашу тайну! Я бы на твоем месте давно умерла от ужаса.
Арунс мрачно нахмурился на одно мгновение: Альбина нечаянно задела самое больное, но он не мог выдать своего истинного отношения к Турну.
- Ничего, малышка. Я как-нибудь справлюсь, а ты жди, что бы ни случилось.
- Я жду, - покорно согласилась она, ласкаясь. - Если скажешь, я буду ждать тебя сколько хочешь, пока не состарюсь и не умру. Если меня захотят выдать замуж, лучше уйду в весталки, но не буду принадлежать другому. Но... Великие боги, как же трудно бывает ждать так долго! - последние слова вырвались у нее стоном.
Арунс ласкал и целовал девушку, боясь, чтобы ее неосторожный возглас не привлек чье-нибудь внимание.
- Ничего не бойся, если что-то случится, я тебе помогу, - торопливо шептал он, успокаивая Альбину. - От тебя требуется только, чтобы от тебя никто не узнал правды: ни твой отец, ни царь, ни Брут, твой дядя - с ним будь особенно осторожна, он очень хитер и верно служит Турну, не пожалеет для него даже своей племянницы. Сможешь и дальше молчать так же хорошо? Значит, все будет в порядке. Успокоилась?
Девушка молча кивнула, не смея разочаровать возлюбленного. Но в это время где-то сверху, над оврагом, затрещали, ломаясь, ветки, и самый ужасный для тайно встречающейся пары голос показался им громом Юпитера-Зевса:
- Арунс, где ты? Я ищу тебя!
Альбина замерла, как мышь под пристальным взглядом сокола, сидела, чуть живая, боясь дышать. Арунс, тоже с нервно бьющимся сердцем, пришел в себя раньше, кое-как набросил на девушку ее платье, всунул в руки рассыпанные шпильки и заколки, потом подхватил ее и поднял на другую сторону оврага.
- Беги! Скорее! Главное, чтобы тебя не поймали!
Его голос в этот момент прозвучал так твердо и властно, что Альбина не посмела возразить, и пустилась через кусты, точно лань, не оглядываясь.
А Арунс, не успевший еще надеть тунику и плащ, приготовился объяснять Турну, что происходит. Он боялся; и заставляя девушку уйти, в сущности, думал не столько о ее чести, сколько о своих интересах: он знал, что Турн, строго относящийся к вопросам семьи и морали, не позволит никому  развращать девушек из благородных семейств.

Как мило! Теперь оболтуса надо срочно женить! :-\ :-\ :-\
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис! :)

А мы-то гадали, где Арунс, а он с девицей! Папаша  у девицы явно замышляет против Турна и явно не  прочь выдать дочку за Арунса, а скорее, подловить его и заставить плясать под свою дудку.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо за продолжение.
Охота оказалась успешной и без происшествий, Турну даже удалось покрасоваться перед послами и прочими недоброжелателями. Ещё и сам развеялся - идеально отдохнул ото всех. :)

Арунс же печалиться в одиночестве и не собирался, судя по всему. Только вот вряд ли он искренен с девушкой и, более того, сомнительно, что согласен с коварно-матримониальными планами её папеньки, сейчас или в будущем. Война, подвиги... :) Да и нежная Альбина не очень похожа на ту, ради кого горячий балбес, заботящийся лишь о своих интересах, переступит через себя.

Хм... Несколько эпизодов назад, во время встречи с этрусками, на компанию молодых людей поглядывали девушки. И среди них была отдельно упомянута юная Фульвия, решительная девушка, "истинная дочь Рима". Уж не ружьё ли это на стене, припасённое для гордого сына свергнутого царя? Так-так-так. :)

Эрэа  Convollar, эрэа Эйлин, эрэа Whisper, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
Ага, только это ведь не входит в его ближайшие планы, что бы он там не говорил Альбине!
Ну да, отец Альбины не прочь дать стране угля Риму нового царя и сделать при нем свою дочку царицей. Тем более, если перспективы Арунса повышаются. Но посмотрим, что из этого выйдет!
Здесь же все-таки не ПЛиО какое, где короля забодал кабан. Да и того короля бы к Турну в подчиненные пристроить - он бы его через неделю привел в боевую форму и отправил служить в спецназ - к взаимному удовольствию. А уж сам-то он на охоте не ошибется. Риск был, конечно, но не самый большой, какой бывает в жизни.
Арунс пока думает о себе и своих желаниях, это точно. Но кто знает, что будет дальше? А может быть, Альбина ради своей любви и окажется способна на большее, чем можно от нее ждать пока что?
Нет. Фульвия - это большой привет канону, хотя здесь ее линия развивается совсем иначе, чем там, и с Арунсом она никак не связана, и вряд ли они подходят друг другу.

Спустившись в овраг, Турн мгновенно оценил обстановку: увидел полуодетого Арунса, его расстеленный на земле плащ, примятую траву и кусты, - и огляделся по сторонам, ища подругу своего воспитанника. Но та успела скрыться, и Арунс, замерев перед царем, как кролик перед удавом, уже подыскивал объяснения, чтобы высказать ему. Он был изобретателен и быстро соображал, этот юный отпрыск рода Тарквиниев, и не растерялся на сей раз. Потупив глаза с показным смирением, он ждал, что скажет царь.
А Турн медленно, почти не разжимая губ, проронил всего одно слово:
- Кто?
- О чем ты, мой царь? - с деланным удивлением поинтересовался Арунс.
- Кто эта девушка. что была с тобой? Не лги, я вижу, что ты здесь прохлаждался не один! - Турн поднял одну из забытых Альбиной шпилек и, повертев в пальцах, отбросил, сломанную. - Назови ее имя, и будь готов сегодня же жениться на ней! Я не позволю тебе опозорить девушку из благородной фамилии!
- Подожди, мой царь! Выслушай меня, и не суди поспешно! - воскликнул Арунс, выставив ладони вперед, будто защищаясь от удара. - Кто тебе сказал, что эта девушка из благородной фамилии? Она рабыня, гречанка-флейтистка из хора. Не можешь же ты женить меня на рабыне! Я все-таки не Виргиний Руф...
Турн глядел на юношу так пристально, как будто пытался прочесть его мысли.
- Рабыня, говоришь? Ты можешь дать слово, что это так?
- Да, - согласился Арунс, не моргнув глазом. - Если хочешь, я поклянусь всеми богами, что был с рабыней, и не могу жениться на ней.

На самом деле, ему вообще не хотелось жениться в ближайшее время. Альбина ему нравилась, но он не чувствовал к ней настоящей любви, как Эмилий к Арете или Люций Коллатин к Лукреции. Он был легкомыслен и слишком дорожил своей свободой, чтобы связать себя брачными узами, казавшимися тяжелее железных цепей. Быть может, когда-нибудь потом... Но жениться сейчас, да еще по приказу царя, Арунс вовсе не хотел. Юноше казалось, что брак мгновенно состарит его, лишит всех радостей в жизни, которыми он так дорожил. Что за удовольствие прожить всю жизнь с одной женщиной, когда он любит всех, достаточно хорошеньких, чтобы привлечь его внимание! Отказаться от пиров и веселья, чтобы не огорчать жену! Не носить больше драгоценностей и красивых нарядов, чтобы не затмевать ее! И все-таки не стать настоящим главой семьи: даже после свадьбы он должен будет во всем повиноваться Турну, не только как царю, но и как опекуну и воспитателю, по римским законам все равно что родному отцу. И жену ему придется привести в царский дворец, чтобы она наблюдала каждый день, как он вынужден рабствовать перед Турном. Даже глупышка Альбина от такой жизни скоро станет его презирать! Вот если бы можно было ввести невесту в царский дворец по-другому, тогда ему следовало бы подумать о женитьбе. Но сейчас эта мысль была настолько неприятна Арунсу, что он готов был даже принести ложную клятву, лишь бы избежать нежеланного брака, а про себя подумал, что надо сделать подарок флейтистке, чтобы подтвердила перед царем, что это она была с ним.
Но Турн в этот раз что-то заподозрил, потому что проговорил сурово и печально:
- Не надо клясться; боги не прощают ложных клятв. Я еще узнаю точно, с кем ты был. Берегись, Арунс, если ты все-таки соблазнил девушку из патрицианской семьи! Тогда ты немедленно женишься на ней, даже если тебя придется тащить в храм связанным. Подумай раз в жизни не только о себе, но и о ней: что будет с ней, опозоренной до свадьбы? Как она сможет стать женой другого?
Увы, Арунс слишком мало заботился о чувствах бедняжки Альбины, чтобы представить ее будущее. Он не желал ей зла и не сомневался, что она счастлива при их редких встречах, как она сама говорила ему с восторгом. По его мнению, ничего лучшего для нее и желать не приходилось. В конце концов, он ни к чему не принуждал Альбину, она сама рада была броситься к нему в объятия. А что делать после, уж ее дело... И Арунс снова подтвердил, с усилием поглядев в глаза царю:
- Разве я не знаю? Но я в самом деле был с рабыней. С нее не убудет, поверь, мой царь.
Видно было, что его слова не совсем убедили Турна, но все-таки тот ответил уже мягче:
- Хорошо, дома мы все решим, а сейчас одевайся и возвращайся в лагерь. И больше никуда не исчезать! Я не хочу больше искать по лесам еще и тебя, впридачу к дичи.
"Вот и оставь меня в покое! Позволь мне жить свободно, я ведь не раб, а патриций, сын и внук трех царей!" - уже в который раз хотелось заявить Арунсу, но вместо того он почтительно склонил голову и сказал:
- Как прикажешь, мой царь. Сейчас я буду готов.
Он быстро накинул алую с золотом тунику, выбранную специально к золотому этрусскому браслету-змее. Турн неодобрительно покосился на него, однако ничего не сказал.
Но, возвращаясь вместе с воспитанником к лагерю, он произнес суровым тоном, как бы высказывая давно пришедшее на ум решение:
- Женить тебя все равно пора. Давно уже следует становиться мужчиной, а не взбалмошным мальчишкой. Если нет девушки, которую ты хотел бы взять в жены - значит, я сам найду тебе невесту из хорошей семьи. Но не подведи меня, обращайся с ней уважительно! Я не хочу стыдиться смотреть в глаза родителям твоей жены, если ты не возьмешься за ум и после свадьбы. Не вынуждай меня наказывать тебя. Мы справлялись без лишней жестокости раньше, хотелось бы обойтись и впредь.
"Без лишней жестокости?! А то, что ты собираешься сделать со мной - не жестокость? Найти мне жену, не спрашивая моего согласия, да еще требовать, чтобы я разыгрывал влюбленного, как твой Эмилий с моей сестрой!" - едва не выкрикнул вслух Арунс. Он, конечно, знал, что молодым людям почти всегда выбирают жен старшие родственники, но не задумывался о значении этого закона, пока тот не коснулся его самого.
Но он ничего не сказал, и послушно, по крайней мере с виду, последовал за царем, размышляя про себя, что же ему делать, чтобы не позволить себя женить.

Арунсу жениться совсем не хочется, слишком он еще  оболтус. вот и  лжет не краснея и  совсем не  думает об  Альбине. Турн, полагаю, неспроста  сказал, что найдет ему невесту. еще один шанс одуматься и назвать имя той, с кем миловался.  Но разве ж Арунс  признается?! Он скорее, предпочтет  выставить себя жертвой произвола  своего опекуна, хотя бы  перед самим  собой.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Пока что, Арунс производит не слишком приятное впечатление. Он лжив, ему плевать на чувства других людей - той же Альбины, он не умеет правильно оценивать ситуацию и даже не пытается хоть как-то разобраться в происходящем. Но он молод, возможно, жизнь его чему-то научит.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис.

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, большое спасибо за ответы! :-* :-* :-*
Арунс не хочет жениться не только по юношескому легкомыслию, но и потому что стыдится своего зависимого положения, боится, что Турн станет вмешиваться и в его семейную жизнь. Но все равно - не мешало бы и об Альбине подумать, ей-то в любом случае придется тяжелее.

Глава VI. Тайный разговор
Вечером снова был пир, но Арунс, вопреки своему обыкновению, не в состоянии был веселиться, как обычно. Он не мог вместе с другими охотниками хвастаться своими сегодняшними успехами, по его мрачному лицу все видели, что юноше не хочется шутить и смеяться. Арунс выпил несколько кубков вина, но от этого ему только стало жарко, а голова отяжелела, но отделаться от мрачных мыслей не удавалось, как он ни старался. Только человек с чистой совестью может веселиться беззаботно, а тому, кто боится наказания, никакое вино не поможет обрести уверенность в завтрашнем дне.
Он также не в состоянии был сегодня подмигивать и улыбаться молодым девушкам, не ловил за руку разносивших вино красивых рабынь, чтобы, слегка придержав, ласково шлепнуть или многозначительно приобнять. Сегодня ему определенно было не до того. Страшные обещания Турна гремели в его ушах,  и ему казалось, что царь только и ищет малейшего повода, чтобы насильно связать с выбранной им девицей, скрутить, как собак на одной сворке. Он видел, что царь тоже не спешит расслабиться и забыться после опасной охоты, и не сомневался, что все из-за него.
В действительности Турн всегда пил мало, а уж на больших пирах вроде сегодняшнего, да с такими гостями, как этруски - и подавно, здесь необходимо было сохранять трезвую голову. Он по-прежнему принимал Октавия Мамилия и его приближенных, как друзей, но держался с ними настороже.
Но, если Турн мало заботился о чувствах Арунса, собираясь немедленно его женить, то и Арунс, в свою очередь, плохо представлял себе его заботы и тревоги, полагая царя самовластным тираном, стремящимся любой ценой лишить его свободы, подавить его волю. И на этом пиру Арунс чувствовал себя под гнетом железной руки Турна, точно под тяжелой глыбой. Живое воображение юноши играло с ним дурную службу, так что ему и впрямь стало душно, хотя в зале были открыты все окна, и сквозь них долетал довольно сильный в тот день ветер.
В конце концов, Арунс сказал, что у него болит голова, и попросил разрешения уйти. Но не пошел к себе, а бесцельно бродил по саду, нигде не находя себе места, пока не услышал шумные голоса собирающихся домой гостей и не понял, что пир закончился. Он хотел уйти еще дальше, чтобы избежать ненужных расспросов, но не успел. Чья-то рука тяжело, но бережно коснулась его плеча. Арунс, сидевший на скамье в открытой садовой беседке, вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял этрусский посол.
- Прости меня, царевич Арунс, что я побеспокоил тебя, - проговорил Октавий Мамилий, сумевший уйти с большого пира совершенно трезвым. - Завтра мы уезжаем, а мне хотелось бы получше узнать тебя, сына моего покойного родственника и союзника.
В голосе этрусского лукумона, обыкновенно сурового и сдержанного человека, сейчас послышалась неожиданная теплота, так что Арунс удивленно вскинул голову. Кроме того, ему было приятно, что впервые в жизни кто-то сказал хорошее об его отце, а так же, следовало признать, и потому что его назвали царевичем.
- А я до сих пор не поблагодарил тебя за твой щедрый подарок, благородный Октавий, - с раскаянием произнес Арунс, жестом приглашая гостя сесть рядом.
- О, не нужно благодарности, ведь этот браслет принадлежит тебе по праву. Когда-то твой отец подарил мне его, будучи в гостях у нас в Клузиуме, еще до своей женитьбы. Он был тогда в твоем возрасте, а а - почти мальчишкой, и не мог поверить такому доказательству его дружбы. Сейчас я вижу в тебе его, и счастлив вернуть это фамильное достояние. Ведь у тебя, наверное, не так уж много осталось памятных вещей? Но этот браслет даже царь не имеет права у тебя отобрать.
Растроганный Арунс низко склонил голову.
- В таком случае я благодарен тебе вдвойне! Да, во дворце ничего не осталось от моих отца и матери, во время восстания все разграбила чернь... плебс, - оговорился юноша, поспешно вспоминая запрет Турна говорить презрительно о римских простолюдинах.
Этруск сочувственно покачал головой.
- Да, вижу, для сына Тарквиния Суперба стало тяжелым правление его врага! Но послушай, царевич: может быть, лучше нам уйти отсюда в мои покои? Там никто не сможет подслушать нас. Я привез кувшин этрусского вина, очень крепкого и ароматного; по нашему поверью, его следует пить только при встрече с другом. Я не нашел друзей при дворе Турна Гердония, но зато вижу друга в тебе, царевич Арунс!
Тот, уже совершенно покоренный таким вниманием этрусского лукумона, охотно последовал за ним. Лишь когда они остались наедине, Арунс заметил с грустной усмешкой:
- Благородный Октавий, учти, что я - далеко не мой отец! Я счастлив, если напоминаю тебе его внешне, но у меня нет и сотой доли его могущества, блеска, величия. Не зови меня царевичем, ведь в Риме царствует Турн Гердоний!
На невозмутимом лице этруска не отразилось никаких чувств, но произнес он убежденно, с праведным негодованием в голосе:
- Но почему так? Ты - сын и внук трех царей, тебе следует быть царем по праву, а не чужаку Турну. Ты знаешь, что у нас власть передается от отца к сыну, как и подобает властителям?
Арунс нехотя кивнул.
- Знаю. Но в Риме другие законы, здесь выбирает народ...
- И поэтому власть может взять любой, точно доступную девку! Народ! Что он знает о тех, кто достоин власти? Он идет за сильным и удачливым, да за тем, кто обещает побольше. Турн отдал толпе ваш дворец, и толпа свергла своего законного царя. Твой отец был вынужден заколоть свою благородную супругу, чтобы и она не стала жертвой взбунтовавшихся плебеев. Глядя на тебя, я не верю, чтобы ты, сын убитых, не помнил, на чьей совести их кровь.
- Я помню, - отвечал Арунс, несколько сбитый с толку. - Но ведь и у Турна были причины мстить. А он пощадил и воспитал меня и Арету...

Спасибо за продолжение.

Всё в Ваших руках. ;)  При достаточной мотивации и овечка волком обернётся. Посмотрим, с какой стороны откроется Альбина. :) Ну, нет так нет. :)

Знатно Турн напугал Арунса женитьбой, бедолага и думать теперь ни о чём другом не может. Но тут уж сам виноват. Каждый поступок, как-никак, имеет последствия. Особенно, если ты - воспитанник царя. Двойная ответственность.
А вот Октавий активно принялся за своё чёрное дело - потихоньку заманивает Арунса в паутину. И, судя по всему, успешно. Подарок, неприкрытая лесть, больная тема про "сына и внука трёх царей"... (Может, я погорячилась, накинувшись на Турна из-за его категоричных заявлений о крайней ненадёжности Арунса? Почва-то есть...) Однако радует, что тот всё же помнит о наличии у любой монеты двух сторон - "Но ведь и  у Турна были причины мстить. А он пощадил и воспитал меня и Арету..." Только вот посол наверняка подготовил убедительные аргументы и против этого. Всяческие дипломаты - вообще мастера заговаривать зубы, были бы уши, готовые слушать (и слышать то, что хотят). С нетерпением жду следующего эпизода. :)

- Но ведь и твой отец собирался вырастить его младших детей, - напомнил ему этруск. - Не мог же Турн оказаться хуже того, кого сам объявил тираном, злодеем?
Арунс, согретый вином, а еще больше - неожиданным со стороны лукумона участием, охотно согласился с его доводами, не желая возражать. Встреча с другом юности отца пробудила в юноше желание расспросить побольше о своей семье, о том, чего ему не рассказал бы никто в Риме. Быть может, ему лгали о его родителях, и они вовсе не совершали тех ужасных преступлений, что им приписывали!
- Ты говоришь - он объявил, - проговорил юноша с надеждой. - А как было на самом деле?
Октавий вместо ответа вновь налил Арунсу этрусского вина, густого, ароматного и крепкого. Потом проговорил с тяжелым вздохом:
- Все это сложно, царевич Арунс; потом, меня ведь тогда не было в Риме, так что о многом я могу лишь предполагать. Но я точно знаю, что твой дед по матери, Сервий Туллий, любил и уважал твоего отца, так что ему совсем не нужно было свергать его насильственно, чтобы стать наследником. В твои годы Тарквиний Суперб уже командовал военным походом на вейентов. А спустя несколько лет был назначен регентом-наместником в отсутствие царя.
Арунс слушал рассказы о юности своего отца, о начале его блестящей карьеры, и мысленно сравнивал со своим собственным положением. Да, Турн никогда не доверит ему никакого важного дела, вечно будет попрекать его недостатком опыта и умения!
- Да, мой отец командовал армией и правил Римом, а я, похоже, обречен всю жизнь оставаться бесправным приживальщиком! Со мной будут до самой старости обращаться как с мальчишкой, ибо он-то, верно, никогда не умрет и не оставит меня в покое! - со стоном прошептал Арунс, на мгновение отвернувшись от собеседника.
Он говорил тихо, но Октавий все же услышал его и сочувственно взял за руку.
- Если тебе станет окончательно невыносима жизнь под властью Турна - помни, что у тебя есть друзья и родственники, готовые помочь во всем. Ты ведь знаешь, что твои родители предназначали мне в жены твою сестру Арету?
- Знаю, - с сожалением вздохнул Арунс. - Поверь, Октавий: если бы это зависело от меня, я бы не нашел для сестры лучшего мужа, чем ты. Но Турн и здесь распорядился по-своему, отдав ее замуж за своего сына.
- И пусть себе живут спокойно, - усмехнулся этруск. - Я видел, они и вправду безумно влюблены друг в друга. Конечно, каждая женщина предпочтет цветущего юношу стареющему уродливому мужчине - может, кроме вашей царевны Ютурны.
- Ты вовсе не уродлив! Да и Арпин тоже, - энергично возразил уже несколько захмелевший Арунс.- Но таких, как эта дикая кошка Ютурна, в Риме и вправду больше нет, к счастью. Неудивительно, что про нее болтают всякое, а уж правда или нет, Плутон их знает! Но что ей позволено слишком много - точно.
- А Турн слишком благоволит ей и ее семье, ты не находишь? - как бы между прочим поинтересовался лукумон.
- О, он позволяет своей дочке и ее отпрыскам вести себя так, словно они правят Римом вместе с ним! Старший мальчишка повсюду бывает с ним, царь берет его с собой и в Сенат, и к армии.
- Можно подумать, что он - наследник Турна, - заметил этруск.
Арунс повернулся к нему, мгновенно насторожившись.
- Мне такое и в голову не приходило, - признался он. - Но ведь Турн сверг моего отца, потому что отец хотел быть царем по праву рождения, а не избрания. Не может же он теперь сам переступить римские законы!
- Ты уверен, что не может? - насмешливо спросил лукумон. - Турн позволил незаконнорожденному Арпину стать наследником Эмилия Скавра и сделал его верховным жрецом, отдал ему свою дочь в жены; он же позволил Виргинию Руфу жениться на рабыне - и вот их дети теперь считаются равными самым родовитым вельможам; попробуй хоть ты, царевич, не подать им руку! И молись, чтобы тебя не женили на дочке бывшей рабыни. Так отблагодарил Турн тех, кто помог ему стать царем. А для своего не то внука, не то сына он в состоянии сделать все, что только пожелает, поверь мне, Арунс. Мальчишка действительно на него похож, гораздо больше, чем царевич Эмилий...
- Наверное. Хоть и трудно представить Турна таким. Я в детстве видел его в кошмарах, - с пьяной доверчивостью признался Арунс.
Но Турн Гердоний обладал свойством быстро приводить своего воспитанника в чувство, даже не присутствуя лично; вот и теперь Арунсу достаточно было представить воочию его изрытое шрамами лицо, чтобы протрезветь и настроиться на серьезный лад.
- Скажи мне еще, Октавий, если можешь... все-таки Турн не всегда выглядел так, это мой отец изуродовал его? - несмело проговорил Арунс, втайне надеясь, что Октавий сейчас объяснит ему и это событие, рассказы о котором всю жизнь омрачали его мысли о родителях. - Как это произошло, почему он выбрал для него такую жестокую казнь?
И этруск не обманул ожиданий своего собеседника.
- Еще раз повторю, Арунс: меня в то время не было в Риме, и я могу лишь предполагать... Твой отец тогда только что стал царем, и его власть была еще непрочной, многие были настроены против него. Возможно, он думал, что, казнив сильнейшего из своих противников, заставит смириться остальных. Турн сам дал ему повод, слишком дерзко выражая свою ненависть к Тарквинию, он почти не скрывал своих намерений, точно был уверен, что победит. Твой отец был горячим человеком, известие от готовящемся мятеже привело его в ярость...
- Значит, ты считаешь, что Турн был виновен в том, за что его хотели казнить? - взволнованно спросил Арунс. - Он вправду хотел свергнуть и убить моего отца еще тогда, до казни?
- Я могу лишь предполагать; в точности тебе может ответить только нынешний царь, да его приближенные, бывшие сообщниками в то время, - ответил этруск. - Но я кое-что понимаю в военном деле и знаю, что большую и сплоченную армию не собрать в одночасье. Скорее можно поверить, что ее готовили заранее, и после спасения Турна только продолжили уже начатое дело. Если хочешь знать мое мнение,  царевич Арунс: твой отец совершил всего одну ошибку, ставшую роковой...
- Не добил Турна? - произнес Арунс непослушными губами; все же даже теперь эти слова показались ему кощунственными.
- Да, - сурово и печально подтвердил этрусский посол.

Арунса буквально раздирают противоречия. Честолюбие, желания легко и быстро всего добиться, страх, обиды борются с уважением к опекуну. Все-таки Турна он хоть и боится, но уважает и  совесть у юноши есть. Только посол уж больно хитер, вкрадчив. Насколько хватит сил и  совести  у  Арунса чтобы  противится соблазнам? пожалуй, он  может оправдать дурные предчувствия Турна... Хотя  может и одумается. Сейчас он явно на  развилке находится.

Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Возможно, Арунс уже не на развилке - посол предлагает ему слишком уж соблазнительную дорогу, а в Риме нужно ещё идти и идти по каменистой тропе. Трудно сказать, кто виноват в том, каким вырос Арунс - возможно, слишком много разных факторов дали такой результат. Прошлое, его характер, юношеские амбиции, пренебрежение чувствами других людей, но и тяжёлый характер Турна.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис. Чем-то этот посол мне напоминает незабвенного эра Августа.

Эрэа Эйлин, эрэа  Convollar, благодарю вас, что продолжаете читать! :-* :-* :-*
Посмотрим. Даже если в этот раз Арунс выберет неправильную дорогу, не спешите пока ставить на нем крест. Вы правильно заметили: виноваты обе стороны, как чаще всего и бывает в жизни.
А у посла цели все же несколько другие, он действует в интересах своей страны, а не совсем личных.

Перед мысленным взором Арунса промчались блистательные картины того, что никогда не сбудется. Он с братом и сестрой - наследники великого Рима,  они проезжают на роскошно убранных колесницах по главной улице, и их приветствует народ. Вот он на пиру в великолепном наряде, а вот - командует армией, принося Риму победу, а себе - вечную славу. Да, так было бы, если бы не Турн Гердоний! Окончательно произнести про себя эту фразу Арунс все же не осмелился - почтение к царю, вбитое с детства, не позволило желать смерти римскому правителю. Но и совсем отринуть эту мысль он уже не мог - и Октавий, чутко следивший за выражением лица юноши, разгадал его.
- В конце концов, - заметил он как бы между прочим, - в Риме вовсе не все так привязаны к Турну, как он думает. Есть немало сильных людей, которых он оскорбил, не считаясь с теми, кто ему не нравится...
- Да! - оживился Арунс. - Он посылает их сыновей служить в армии десятниками и сотниками, лишает должностей и благоприобретенных имений даже самых знатных людей, чуть кто-то пожалуется, что они действуют не по закону. Турн не боится создавать себе врагов.
- Враги Турна - твои друзья, они помогут вернуть трон законному наследнику, - Октавий перешел к самой главной части разговора. - Вопрос лишь в том, решится ли сам наследник вернуть трон? Я не верю, что сын Тарквиния Гордого и его отважной супруги сможет смириться с властью узурпатора, согласиться и дальше жить в собственном доме из милости!
Теперь Арунс понял, но все же не до конца; у него кружилась голова, не столько от вина, сколько от дерзости разворачиваемых этруском замыслов.
- Все-таки Турн воспитал меня, - нерешительно проговорил он. - Было бы подло пойти против него...
- Но, если бы ему удался первый заговор, до казни, ты бы и не родился, - напомнил ему этруск холодным, властным тоном. - Ты, конечно, имеешь право отказаться. Это твоя жизнь. Забудь о славе своей семьи, заботься о том, как угодить Турну и его семье. Женись на той, кого тебе выберут - и молись всем богам, чтобы она не бегала к царю с жалобами на тебя после каждой размолвки. Годам к тридцати пять - сорока, может быть, и получишь под командование тысячу воинов, точно нищий центурион, выслужившийся своим усердием. И хорошо еще, если после смерти Турна его избалованный наследник не выгонит тебя с семьей из дворца. Из твоего дворца, царевич Арунс!
Юноша долго молчал, вновь воочию переживая изображенные этрусским послом картины. Еще никогда собственное положение не казалось ему настолько непрочным, а род Турна - настолько цепко ухватившим власть в свои руки, как сейчас, когда ему говорили, что все может измениться, стоит только дать согласие! Наконец, он прохрипел вполголоса, точно ожидал, что вот-вот разверзнется потолок его комнаты и на его голову обрушится Юпитерова молния:
- Но если... Ты знаешь, как свергнуть Турна... ты можешь пообещать, что он и его семья останутся живы? Отправить их в ссылку в их владения в Ариции, под стражей, только не убивать. Я не хочу им зла, пусть Турн и враг моей семьи, но мне он зла не делал, а другие и подавно. Царица заменила мне мать, с Эмилием мы росли вместе, и он ведь женат на моей сестре. А с женщинами и детьми я вовсе не хочу воевать. Пообещай мне, Октавий!
Тот мысленно усмехнулся. "Как же ты еще наивен, мальчишка - и как мало понимаешь в войне, если думаешь, что таких людей, как Турн Гердоний или Скавр Арпин, легко будет взять живыми!" Но вслух только осторожно кивнул:
- Твой приказ, конечно, будет учтен, насколько получится. На войне трудно все предусмотреть, обычно в сражении действуют по мере возможности. Особенно удачно было бы обойтись без штурма и осады города. Если его удастся взять быстро, это сохранит много жизней с обоих сторон и поможет застать Турна и его окружение врасплох. Я уже договорился со своими римскими друзьями, как это можно сделать.
"Так значит, мое согласие или несогласие ничего не меняет, все шло и без меня!" - подумал Арунс, но тут же отогнал эту мысль, от которой становилось тоскливо и безнадежно. Он заметил, желая выглядеть как можно более сведущим:
- Но ты уверен, что римляне захотят видеть меня царем? В их глазах я еще молод и неопытен, а Турна народ любит. Они верят, что он был спасен от казни богами, чтобы освободить Рим...

- Народ? Народ следует за победителями, - убежденно произнес Октавий. - Народ любит сегодняшние чудеса и свежие победы; лавры двадцатилетней давности годятся только в суп. Пройдись по римскому Форуму в ближайшие дни - уверяю тебя, там будут говорить совсем иначе. Молодые - твои друзья, им, как и тебе, хочется отличиться. У стариков и пожилых за эти годы накопилось немало неприятностей, они будут рады снова поправить дела с помощью военной добычи. Если победа будет быстрой, то на стороне Турна останется разве что кучка фанатиков. Если же война затянется, то недовольство Турном станет расти, в народе будут говорить, что это - наказание Риму за убийство царской семьи. Быть может, под угрозой бунта, резни между своими Турн и согласится отречься...
Хитрый этруск, разумеется, достаточно хорошо знал характер Турна Гердония, чтобы понимать, что тот, если не останется другого выхода, скорее сам обрушит станы царского дворца и погибнет вместе со своими и врагами, чем сдастся на милость победителя. Но Арунсу он говорить об этом не собирался, равно как и живописать перед юношей ужасы будущей войны, которые были почти неминуемы, ибо не для того собирались на Рим этруски и свои перебежчики, чтобы после войны можно было заключить мир и разойтись друзьями; союзу этрусских княжеств, который представлял здесь Октавий Мамилий, твердо нужен был свой ставленник на римском троне. Но он видел, что Арунс не так решителен и беспощаден, как в свое время его отец, еще может сорваться с крючка. "Пусть пока думает, что к власти можно придти чистеньким, в белой тунике! Когда поймет, что к чему, уже поздно будет поворачивать обратно, не к Турну же на казнь! А пока пусть верит, что стать царем ничего не стоит..."
А Арунс, наполовину пьяный и ослепленный мечтами, и вправду мысленно уже видел картины своего воцарения. Он не мятежник, он всего лишь возвращает то, что по праву принадлежит его семье. Он сможет вернуть роду Тарквиниев доброе имя - разве его родители не заслужили оправдания? А Турн... Ну что ж, пусть выбирает сам, это в любом случае будет его решение. Но семью нынешнего римского царя Арунс твердо намерен был помиловать, хотя бы ради Эмилии и своей сестры.
Он попытался встать со скамьи, но голова закружилась, и юноша тяжело опустился обратно, блаженно улыбаясь. Октавий, заметив его состояние, быстро подсунул ему какой-то свиток, всунул в руки перо, и Арунс подписал, не читая и не задумываясь, что бы это могло быть. Потом этруск налил ему еще вина:
- Оно всегда так действует, после третьего-четвертого кубка просто летаешь. Но выпей еще один, и твои ноги снова обретут твердость, а голова станет ясной, как никогда!
Арунс послушно выпил, и действительно, его сознание прояснилось, и он заметил слабые места изложенного этруском замысла:
- Благородный Октавий, но ведь ты завтра уезжаешь; как же я извещу тебя о том, что происходит в Риме? И откуда ты узнаешь, что пришло время?
- Не беспокойся об этом: у меня много союзников в Риме, которым не так опасно переписываться со мной, как тебе, - заверил его этруск, успокаивающе коснувшись плеча юноши. - Поддерживай отношения с ними, это все надежные люди, они будут преданы тебе.
Он назвал Арунсу имена сообщников, по разным причинам недовольных правлением Турна; среди них прозвучало и имя отца Альбины. Арунс даже вздрогнул, хоть и не очень удивился. "Впрочем, почему же нет? В конце концов, я, став царем, могу жениться на ней. Или дам приданое и найду хорошего мужа, так что и она, и ее семья останутся довольны..."
- А сейчас тебе пора идти, мой будущий царь, пока никто не заметил, где ты был, - заметил Октавий, помогая Арунсу подняться. - Приятных снов тебе... и до скорой встречи!
Арунс учтиво поблагодарил его и вышел, направившись к себе довольно твердым шагом. Этрусский посол некоторое время провожал его взглядом, потом закрыл дверь и проговорил про себя, очень тихо:
- Эта поездка вышла удачной! Мне будет что передать своим союзникам по возвращении в Клузиум, помимо кабаньей головы. Скоро мы заменим ее на своих копьях головой самого Турна, клянусь Тинией (верховный бог этрусков, аналог римского Юпитера). Арунс Тарквиний будет для нас гораздо более удобным царем, как был и его отец. Мы женим его на этруске, приучим к роскоши и удобствам - и он будет почитать за честь нашу дружбу. Рим при Турне Гердонии становится слишком силен и непредсказуем, но мы скоро положим этому конец!
Этрусский лукумон уже готов был принести добрые вести своим союзникам, правителям других княжеств Этрурии, что они могут нацелить копья против общего врага.
А Арунс, добравшись до своей комнаты, уснул как убитый и проспал целый день. Проснувшись, он не мог ясно понять, был ли тайный разговор с этрусским послом, обещавшим ему стать царем, или это все ему приснилось.

Даже в качестве союзника Арунс был бы ненадёжен. Мне кажется и этрусский посол делает ошибку, полагаясь на готовность Арунса стать символом заговора против Турна. Арунс, конечно, не дитя,но ум его - это нечто! Милый, милый Дикон! ::) ::) ::)

Спасибо за продолжение.
Ох, Арунс-Арунс. Сладки как мёд речи лукумона, а будущее представляется таким радужным, что в мечту легко поверить. Очень легко, когда слышишь то, что хочешь слышать. Только вот позабыл он, что бесплатный сыр только в мышеловке обретается, а малой кровью царство "возвращают" ещё реже, чем оный сыр получают. Сойдёт ли он вовремя с кривой дорожки, успеет ли одуматься? И хватит ли ему смелости признать свои ошибки хотя бы перед собой? (Если такое, конечно, произойдёт. Но я всё ещё верю, что юноша не безнадёжен! :()
Однако и этруски с прочими доброжелателями тоже сильно обольщаются - амбициозный и непредсказуемый Арунс и им задаст жару, когда осознает, что не для его блага каша заваривается, как мне кажется. И даже если не осознает. Идя на поводу, он и взбрыкнуть в неожиданный момент может. "Царь я или не царь?!"  ;D

Да, юноша  со своими  мечтаниями  стал очень напоминать Дикона. "Мечты... мечты..." Легко его уговорили, думать он  не слишком  умеет.  Надежности от него ждать  не стоит никому, но, полагаю,  лукумон подстраховался. Какую-то бумагу не читаю подписал милый юноша. Что интересно там?

Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Convollar, эрэа Whisper, благодарю за все! :-* :-* :-*
Радует, что еще не все считают Арунса безнадежным! Мне бы тоже не хотелось окончательно ставить на нем крест, ни в коем случае. Здесь он поддался так легко еще и потому что был пьян. А вот после ему уже деваться некому.
И что все сразу: "Дик, Дик"! Как будто кроме ОЭ и книг уже нет. Я вот, обдумывая, как будет вести себя Арунс, вспомнила не меньше десятка персонажей из самых разных произведений. Не считая канона, понятно. И даже мифологических и историческо-реальных ассоциаций.
А для этрусков он в любом случае будет в качестве царя удобнее, чем Турн. Не им ведь жить под его правлением, а собственную политику проводить в пику им вряд ли сумеет.

Глава VII. Затишье перед бурей
Этруски уехали, и Рим опять затих, продолжая свою обычную жизнь. Горожане по-прежнему выполняли день за днем привычный круг обязанностей, и лишь очень внимательный глаз в то время мог заметить, что в свободное время плебс чаще стал собираться на Форуме и прислушиваться к дерзким речам пришлых и местных демагогов. Но никто не придал этому значения, потому что в те времена римским правителям не приходило в голову бояться своего народа. А народ, особенно при большом численном преимуществе, не очень-то боялся своих правителей.
Царь и его окружение долго не замечали ничего подозрительного, тоже вернувшись к своим привычным делам. В последнее время Турн в самом деле начал подыскивать невесту для своего воспитанника, но пока не спешил с этим, надеясь все же выяснить имя той девушки, что была с Арунсом - царь почти не сомневался, что она в действительности принадлежала к патрицианской семье. А кроме того, Турна останавливали еще и сомнения в том, какой муж получится из его легкомысленного воспитанника. Что Арунс вовсе не мечтает о семейной жизни, было ясно. Турн имел право приказать ему жениться, но не мог ей обещать счастья в браке. Требовалось найти девушку, способную постоять за себя и взять верх над своевольным юношей. Найти такую было непросто даже среди подруг Ютурны, и потому поиски затягивались. Мысленно перебирая всех созревших для брака девушек и расспрашивая их родителей, Турн выяснял, какая из них подходит Арунсу больше всех.
Своих сомнений он не высказывал ни жене, ни Бруту. Первая огорчилась бы недостойным поведением воспитанника, второй сам переживал схожие проблемы с родными сыновьями. И все чаще Турну приходило в голову, что он все же не все возможное сделал для воспитания Арунса, пока тот был младше, недостаточно внимания уделил сыну Тарквиния в сравнении с собственными детьми. При этом царь не пытался обвинить давно павшего врага, хоть и видел, что львиную долю своих недостатков Арунс унаследовал именно от него. Турн Гердоний не перекладывал на других свою вину.

А сам Арунс все больше запутывался в паутине заговора, точно рыба в сети. Его голову еще кружили мечты о свободе и грядущей славе, о царстве. Но вместе с тем он отчетливо видел свою подпись на свитке, оказавшемся торжественным обещанием Арунса и его призывом к будущим сторонникам. Эту подпись, красивую и витиеватую, выполненную со всем искусством каллиграфии, привитым ему учителем-греком, ему показали, как только он явился на собрание к тем людям, о которых говорил ему Октавий Мамилий. Было ясно - стоит ему пойти на попятный - и царь получит на стол этот свиток, в котором названо одно лишь его имя, так что его сообщников и обвинить не удастся. Арунс понял, что имеет дело с жестокими и хладнокровными людьми, лишенными сантиментов. Но оглядываться назад было поздно, теперь-то уж он понимал - ему оставалось либо погибнуть, либо стать царем Рима.
Со своими молодыми друзьями, которых жажда приключений и юношеский бунт против старших родственников тоже привели в стан заговорщиков, Арунс теперь сошелся еще теснее, чем прежде, но и эта дружба уже не имела прежней восхитительной легкости. Общее дело требовало умения молчать, но при этом вести себя так, словно все идет по-прежнему, и они собираются только для совместных развлечений. И поэтому юноши из лучших патрицианских семейств, если служебные дела не требовали от них нахождения в армии, проводили время в буйных увеселениях. Они вели такой образ жизни, что их более умные и трезвые сверстники, как, например, Эмилий, Валерий, Коллатин, сами избегали их общества. Но это как раз было на руку молодым заговорщикам, потому что им опасно было внимание тех, кто в будущей войне наверняка выступит на стороне нынешнего царя.
И Арунс с друзьями развлекались как могли, то ли воображая еще более роскошные празднества в будущем, то ли развеивая вполне понятные опасения настоящего. Каждый день они проносились куда-то быстрее вихря на конях или на колесницах по улицам Рима, распугивая прохожих. Такое поведение юношей рано или поздно привлекло бы внимание царя, но они, как видно, уже не боялись его гнева, рассчитывая, что Турн уже скоро лишится возможности наказывать их. А как же отцы и другие старшие родственники? О, им, по замыслам амбициозных наследников, пришлось бы подчиниться и уступить главенство выросшим сыновьям - так полагали юноши. Новые Фаэтоны готовились вырвать у Гелиосов вожжи солнечной колесницы в наивной уверенности, что смогут управлять ею лучше...
В сущности, эти римские юноши, как это часто бывает с молодыми людьми, особенно с теми, кто не находит достойной цели в обычной жизни, поддались опасному заблуждению, что нужно лишь изменить жизнь вокруг себя, чтобы занять в ней подобающее место. Иные в таких случаях находят кумир в других государствах, считая иностранные порядки лучше своих уже тем, что они иностранные. Другие сожалеют о прошлом и со слепым упорством пытаются вернуть времена, в которых не жили, доверяя чужим безответственным словам, будто тогда было лучше. Арунс Тарквиний и его друзья отличались от других, им подобных, только тем, что у них действительно была возможность  исполнить свою мечту. И они уж не собирались от нее отказываться!
В эти дни Арунс редко виделся с Альбиной, и та по-прежнему ничего не знала о заговоре, в котором играл такую важную роль ее возлюбленный, а также отец и другие родственники. Родные отмалчивались, а Арунс при их редких встречах просил ее не беспокоиться, клялся, что не забыл ее и таинственно намекал, что скоро они смогут быть вместе открыто. Альбина то радовалась, думая, что Арунс скоро получит у царя разрешение жениться на ней, то беспокоилась, потому что ее чуткое девичье сердце подсказывало, что от нее скрывают правду, и, быть может, опасную правду.
Таким образом прошло несколько недель, вплоть до того времени, что по несовершенному римскому календарю соответствовало середине осени, хотя в действительности даже в теплых италийских широтах уже наступала зима. Каждый день шли дожди и задувал холодный ветер.
Римская армия уже вернулась из летнего военного лагеря на зимние городские квартиры, где обычно пережидала холодное время года, так как римляне и их соседи избегали воевать зимой. Таким образом, Рим теперь был вдвойне защищен, и его жители рассчитывали дожить до весны в полной безопасности.

Всё-таки старшие, и в первую очередь, Турн, в этом эпизоде выглядят то ли слепцами, то ли людьми, которые просто устали от жизни. Арунса этруски поймали в капкан - или ты с нами, или тебя казнят. Очень жаль Альбину, девушка попала в очень неприятную ситуацию.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Эрэа Convollar, спасибо, что читаете! :-* :-* :-*
Ну нет, от жизни ни Турн, ни его окружение не устали! Подождите, они еще покажут, как умеют бороться за себя и свободный Рим!

Но вот однажды под вечер Арунс не вошел, а ворвался в дом Альбины, точно безумный, так что рабы не смогли остановить его. Лицо юноши было бледно, глаза блуждали, а волосы, обыкновенно красиво уложенные, в буквальном смысле встали дыбом. Он тяжело дышал, и девушка, сама испуганная его видом, сделала рабам знак оставить их наедине.
- Скажи мне, Арунс, что случилось? - спросила она, дрожа не меньше его. - Царь узнал про нас? Он хочет нас наказать? Может, он приказывает тебе жениться на другой?
- Нет-нет! Не в этом дело! - Арунс энергично затряс головой. - Альбина, ты должна немедленно уехать из Рима! Куда угодно - на вашу виллу за городом, в гости к родственникам, только подальше отсюда. Сегодня же - ты поняла?
- Но почему? - она недоумевающе глядела широко раскрытыми глазами. - Арунс, скажи мне, что случилось! Иначе я никуда не поеду!
- Я не могу тебе сказать... ты просто поверь мне, как всегда верила, ладно? Я все улажу, все будет в порядке, только на несколько дней тебе нельзя оставаться в Риме. Послушай меня, ты же всегда меня слушаешь... - он протянул к девушке руки и хотел ее обнять, но она неожиданно отскочила на середину комнаты.
- Арунс, скажи мне: это из-за того, чем вы занимаетесь? О чем мой отец каждый день совещается со своими друзьями за закрытыми дверями? Почему мне опасно оставаться в Риме?
- Потому что так велит тебе твой будущий муж, слово которого для жены - закон! - воскликнул Арунс рассерженно. - У меня сейчас нет времени объяснить тебе, что происходит! Или ты уедешь из Рима, или мы никогда больше не увидимся. Я теперь вижу, что ты никогда не любила меня!
- Я - не любила? - в отчаянии воскликнула Альбина. Она пожертвовалв ради него честью, отдала ему свое девичество, совершив преступление, способное караться смертью - а он теперь бросает ей настолько несправедливое обвинение!
- Да, не любила! Я предупредил тебя, а теперь прощай! - и Арунс, взвинченный и распаленный еще сильнее прежнего, выбежал из комнаты, оставив Альбину одну.
Она долго лежала на постели, уткнувшись лицом в подушку и вздрагивая от заглушаемых рыданий. Как мог Арунс сказать, будто она его не любила?! Неужели он настолько плохо знает ее, чтобы думать, будто она могла быть с ним без любви? И теперь он думает, что она его обманула - возможно ли это? Но ведь он, несмотря ни на что, пришел предупредить ее - значит, ее судьба не совсем ему безразлична? Может быть, она еще не все разрушила своими глупыми руками, может быть, он еще сможет ее простить? Если только... ах! - предупреждение Арунса, почти забытое девушкой ввиду ссоры с ним, встало перед ней во весь рост. Арунс предостерегал ее, просил покинуть Рим - значит, должно было произойти что-то опасное, вопреки всем его заверениям, он сам же не верил, что ей ничего не грозит. "О боги, что же он задумал! Он же погубит себя и меня, и всех на свете! Кого Юпитер хочет наказать - лишает разума... Как я могу его остановить?"
И Альбина поднялась с кровати, мгновенно успокоившись. Тревога о судьбе неосторожного Арунса мгновенно высушила ее слезы, желание спасти ее пробудило в хрупкой девушке еще неведомые ей самой внутренние силы. Хотя она сама еще не знала, что будет делать.
Ведомая внутренним чутьем, Альбина неслышно, как кошка, выскользнула из комнаты и прокралась дальше. В кабинете ее отца за закрытой дверью послышались голоса, и девушка остановилась, затаив дыхание.
- У нас все готово! - решительно произнес Вителий Фигул. - Этой ночью мы откроем потайной ход в храме Януса. Он был построен моим дедом, фламином Клуилием, и оставался тайной нашего рода. Нынешний ставленник Турна, занимающий должность фламина, наверное. даже не подозревает о нем. К завтрашнему утру этруски войдут в город, царь Арунс.
- Не называй меня так! - ответил голос, пригвоздивший Альбину к месту, ибо она узнала голос своего возлюбленного. - Я еще не царь, и мне рано так именоваться. За остальное благодарю тебя, почтенный Вителий! Покажи нам подземный ход, а мы с друзьями сделаем все остальное. А что до северной стороны...
В комнате послышались еще голоса. Но Альбина их уже не слушала. Зажав рот ладонью, чтобы не дать вырваться воплю ужаса и отчаяния, она бросилась прочь, ничего не видя и никого не замечая перед собой, как безумная. Лишь оказавшись на улице, уже далеко от дома, она пришла в себя.
"Они хотят привести в Рим этрусков и поставить Арунса царем, о боги! И никто, кроме меня, не знает, что мои отец и жених злоумышляют против царя... Как Арунс мог? Он ведь вырос в семье царя Турна, а теперь хочет его предать? Нет-нет, это невозможно, он не предатель, он просто ошибся. Ему надо помочь, остановить его, не дать совершиться непоправимому. Меня он не станет слушать, - лихорадочно рассуждала метавшаяся по узким улицам девушка, - значит, надо найти человека, который сумеет его остановить. Царь не должен ни о чем узнать, он сразу казнит их всех. Но кто, кто?!"

В самом деле, в целом Риме трудно было найти человека, готового сочувствовать разоблаченным заговорщикам, тем более ввиду близкого нашествия этрусков. Но она не видела способа спасти Рим, не выдав Арунса и его окружение, включая родного отца. Все равно что своими руками убить близких людей - или все-таки позволить им привести в Рим врага? Такой страшный выбор терзал девушку, метавшуюся по еще спокойным улицам города, подхваченную еще невидимой другим бурей.
Она незаметно для себя покинула аристократические кварталы и выбралась на окраину города к заселенным беднейшей частью плесба холмам Виминалу и Эсквилину. Уже вечерело, и народ заканчивал свои обычные дела, не подозревая, что им грозит нашествие врага. Рыбаки несли со стороны реки сети и корзины с уловом, мальчишки гнали стадо коз, девушки с веселыми песнями собирали последние осенние цветы... А Альбине хотелось закричать на весь Рим, чтобы услышали все, от этих людей до царя в его доме, думающего, что война не придет к нему раньше весны: "Проснитесь все! Возьмитесь за мечи, не то, пока вы спите, город будет захвачен этрусками, и Арунс объявит себя царем!" Но она не могла этого объявить, не могла предать несчастного претендента на римский престол.
Страшное нервное напряжение владело девушкой; без этого она давно рухнула бы замертво от страха и от изнеможения, незаметно для себя пробежав огромное расстояние, не останавливаясь. Только одна мысль терзала ее: к кому можно обратиться за помощью, кто не выдаст заговорщиков немедленно?
"Может быть, Брут остановит их? Он один из самых мудрых людей в Риме, его послушают. Но нет, он слишком предан царю, ради него не пожалеет и родных сыновей, они ведь тоже там, с Арунсом. Тогда Спурий Лукреций? Он справедлив и честен, но так же суров, как и сам царь, он убьет Арунса на месте, даже не арестовывая. Кто может помочь нам? Виргиний Руф? Арпин - царский зять и фламин Юпитера? Нет, нет, и они не станут! Кто кто же? Кто?!"
Повернув обратно, она добралась до Форума - сердца Рима, и здесь, наконец, заметила первые признаки близящейся смуты. Несмотря на позднее время, площадь была освещена факелами, так что было светло, как днем. И там собралась большая толпа - потому что эти свободнорожденные римляне, разогретые вином и подстрекательскими речами, утратили право именоваться народом.
- Какое мне дело, что Турн победил кого-то двадцать лет назад? - кричал один из подстрекателей, дюжий мужчина в кожаном фартуке мясника, с неразлучным орудием труда в руках - здоровенной кувалдой, одним ударом которой можно было уложить быка. - Что-то новых его побед мы давно не видели, сидит себе во дворце и развлекается с дочкой! И это называется римский царь? Нет, мы найдем получше!
- Но все-таки Турна ведь спасли боги! - возразил другой голос.
- Кто? Кто это сказал? - возразили сразу несколько человек. - А кто поручится, что Турн вообще вернулся живым, как все люди? Он мертвец, и лицо у него как у мертвеца! Так говорят жрецы, а уж они-то знают!
- И почему он не стареет? Все за двадцать лет постарели, а он совсем не меняется! - пронзительно вопил какой-то старик, видимо, завидуя тем, кому повезло сохранить силы и здоровье.
И в толпе послышались возгласы сетующих на несправедливость жизни, спеша обвинить во всем Турна, точно козла отпущения в неурожайный год:
- У меня сын утонул в Тибре... А у меня корова околела... А у меня град побил поле... А у меня дом загорелся от молнии и сгорел дотла, не иначе это нам за участие в свержении Тарквиния, все-таки он, что ни говори, был законным царем!
В толпе слышались иногда и голоса здравомыслящих людей:
- Помним мы, каким царем был Тарквиний! Тогда, небось, с радостью шли его свергать. Или, думаете, его сынок сразу принесет вам чудеса на птичьих крыльях? Шли бы домой, пока царь не прислал воинов!
Но этих голосов никто не слушал. Постепенно толпа распалась: те, что были умнее, расходились кто куда, а решительно настроенная толпа, размахивая горящими факелами, двинулась куда-то прочь. Альбина бросилась в противоположную сторону, боясь встретиться с этими агрессивными и пьяными людьми. Впрочем, ее никто не заметил - в рахзорванном и запыленном платье, со сбитыми в кровь ногами и растрепавшимися волосами Альбина похожа была сейчас на обычную бродяжку, каких много скиталось по улицам Рима.
Наконец, она поняла, кто может помочь ей и остановить заговорщиков. Ютурна! Царевна Ютурна, любимая дочь царя - она уговорит своего отца пощадить Арунса и других. Она жена жреца и прорицательница, ее послушают. Она одна в состоянии помочь.
И Альбина из последних сил бросилась к родовому дому Эмилиев Скавров, в котором жил фламин Арпин со своей женой, царевной Ютурной.

Зря Арунс  думал, что Альбина  всего лишь легкомысленная глупышка. Девушка  куда  умнее и сообразительнее его. Да и порядочнее. Сразу поняла, что то, что задумал Арунс, её отец и  их приспешники бесчестно и  недостойно. Мысль привести  в Рим  этрусков её ужаснула, тогда как они готовы были добиться  власти  руками  врагов. И откуда только  силы  у неё взялись?А может и были  всегда, просто спали, пока нужны не были. Хоть бы  ей  удалось  задуманное. Ютурна и Арпин, пожалуй,  смогут помочь.  Только  вряд ли  всех заговорщиков  помилуют. Тяжелые испытания предстоят девушке. :-\
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Да, Арунс Альбину недооценил! Но, всё-таки у него есть какое-то чувство к ней, если он примчался предупредить её. А девушка-то не просто влюблённая глупышка, и, главное, нашла, кто может помочь!
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис.

Спасибо за продолжение.
Кривая дорожка привела Арунса на самый край пропасти. Один лишь шаг вперёд...
То, что он всё же пришёл к Альбине и потребовал, чтобы девушка во избежание неприятностей уехала - небольшой плюсик (и жирный минусик родителю-заговорщику, не озаботившемуся безопасностью семьи!  >:(). Плюсик, правда, тут же перекрыт глупой обидой и необоснованным обвинением, но Арунс... старался.
Зато обратный эффект его неуклюжей заботы показал с новой стороны Альбину (как эрэа Артанис и намекала ;)). На фоне недальновидности и безмерного себялюбия Арунса, девушка выглядит более взрослой и решительной, она хочет не просто остановить заговорщиков, но и спасти их жизни.
Оценит ли юноша желание Альбины помочь, спасти?  ;-v
Жду продолжения. ;)

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, эрэа Whisper, благодарю, что продолжаете читать! :-* :-* :-*
Влюбленная женщина вообще способна на многое, что трудно предположить заранее. А тем более Арунсу, который до сих пор и не подозревал, что любить - не просто обжиматься по кустам. Впрочем, еще неизвестно, действительно, к каким последствиям приведет ее вмешательство.
Конечно, Арунсу не совсем безразлична ее судьба. По крайней мере, она значит для него гораздо больше, чем значила в каноне. Если бы кто-нибудь читал книгу, по которой я пишу - поняли бы, что на Арунса все-таки сильно повлияло воспитание Турна, по сравнению с тем вариантом, где им занимались биологические родители.
Два пока еще. И один он все-таки еще сделает.
А родитель-заговорщик задабривает Арунса, рассчитывая в скором будущем стать царским тестем. Ему вход свободный.
Он и оскорбил ее, тоже пытаясь убедить, дешевая манипуляция: не слушаешься - значит, не любишь, значит, оставайся одна. Иногда помогает, если бы Альбина не заподозрила неладного, наверняка подействовало бы и на сей раз.
Вопрос тот еще! Пожалуй, ему придется еще многое переосмыслить, чтобы понять ее мотивы.

Глава VIII. Вмешательство Ютурны
В этот вечер Арпин и Ютурна спокойно отдыхали у себя дома, не подозревая ни о чем. Только что закончился ужин, и рабы унесли посуду, оставив хозяев одних. Царский зять с женой сидели вдвоем в огромном кресле, набитом конским волосом, и с удовольствием наблюдали за возней разыгравшихся на волчьих шкурах сыновей. Темная и светлая кудрявые головы мелькали в куче-мале из переплетенных рук и ног, звериного меха, точно головы пловцов в бурном море. Можно было подумать, что они дерутся, но доносившийся постоянно, хоть временами и слегка приглушенный, смех доказывал, что такая игра приносит обоим удовольствие. Хотя другую мать, кроме Ютурны, пожалуй, скорее испугали бы, чем обрадовали, такие игры маленьких детей.
Наконец, клубок распался, и двое мальчишек, все еще смеясь, растянулись на шкурах. У старшего под глазом темнел хороший синяк, младший, четырехлетний пухленький крепыш, был невредим, не считая порванной туники - его брат уже учился сдерживать свою недетскую силу, хотя обычный семилетний ребенок вряд ли справился бы с маленьким Публием, Медвежонком рода Скавров.
И сейчас оба, едва отдышавшись, заговорили разом.
- Я победил! Мама, отец, смотрите, как я его!
- Отец, кого ты теперь возьмешь кататься на колеснице?
- Обоих возьму! - усмехнулся Арпин, склонившись с кресла и потрепав сыновей по головам. - Так, а это что? По-моему, вас обоих давно пора постричь!
- В самом деле! - поддержала Ютурна. - Ну, Медвежонок куда ни шло, но ты, мой Львенок, скоро станешь похож на Сильвана Инву, - при этих словах она бросила лукавый взгляд на супруга. - Завтра же утром я сама тебя постригу.
Но у мальчика были свои взгляды на этот счет. Он вдруг одним прыжком с места перенесся на середину комнаты, к тайной зависти младшего брата, и, ускользнув от родительских рук, быстро заговорил:
- Не надо меня стричь, мама! Я все равно не дам себя поймать! Лучше буду с длинными волосами, как у деда...
Ютурне полагалось сказать нечто строгое, но она никогда не могла принуждать своих сыновей, как другие римские матери, иные из которых могли бы сравниться требовательностью с центурионами, сурово следящими за воинской дисциплиной. К тому же, Арпин в этот момент пощекотал ее в бок, и молодая женщина вместо ответа фыркнула, как кошка, с большим трудом принимая вид образцовой матери.
- Львенок, ты выберешь, какие волосы носить, когда будешь взрослым, а сейчас ты должен быть как все мальчики, - проговорила она назидательно, но при этом ее глаза блестели так, что нетрудно было догадаться, с каким удовольствием она присоединилась бы к мальчишеским играм лет двадцать назад.
- А сейчас вам пора ложиться спать! - добавил Арпин. - Уже скоро полночь, вот и звезды Ориона светят в окно. Филомена, уложи маленьких господ спать! - велел он заглянувшей в комнату рабыне.

Дети последовали за няней, зная, что в таких случаях возражать бесполезно. Но старший мальчик вывернулся в дверях из ее рук, чтобы крикнуть матери:
- Ма, а ты придешь к нам спеть песню?
Ютурна имела хороший голос, но никогда не пела всем известных песен, предпочитая импровизировать сама, будь то известные сюжеты о богах, о подвигах древних героев, или шутливые песенки, взятые из бытовой жизни. В каждую из них она вкладывала что-то свое, не присущее никому из сказителей, так что величественные героические истории в ее устах обретали первозданную свежесть, как будто она сама, как Сивилла Кумская, жила тысячи лет и видела древних героев своими глазами, как равная, разделяла их труды и подвиги. А в бытовых и смешных песнях вплеталась возвышенная нота, рассказывала ли она о скворце, отказавшемся улетать зимой в теплые края, или о цветке, уносимом течением Тибра к морю, или о снеге, нежданно-негаданно выпавшем в марте, посреди весны - ее сыновья в своей короткой жизни успели уже увидеть и такое. Неудивительно, что они любили, когда мать пела им, хоть она и не всегда соглашалась.
Но на сей раз она крикнула вслед:
- Хорошо! Ложитесь спать, я скоро приду!
Она хотела встать с кресла, но Арпин удержал жену за талию, усадив к себе на колени.
- А может быть, потом споешь и мне? - пророкотал он на ухо молодой женщине, осторожно обнимая ее, так что она едва не мурлыкала.
- С удовольствием, мой милый Медведь, - проговорила Ютурна. - Только сначала дай мне уложить детей, потом приду. Подожди...
Им обоим хотелось после двух сыновей иметь еще и дочь, и они не желали больше откладывать. Будет ли по весне война с проклятыми этрусками или еще удастся не допустить ее  - ни дочь Турна Гердония, ни ее супруг не позволяли обстоятельствам распоряжаться их жизнью. К тому же, они, как и сам царь и его окружение, рассчитывали, что врага удастся перехватить на границе, не позволив приблизиться к Риму. Во всяком случае, будущее не пугало их.
Но внезапно в дверь постучали, сперва тихо, потом все сильнее и сильнее. Наконец, дверь распахнулась, и в комнату вбежала девушка - босая, в изорванном платье, с растрепанными волосами, и хозяева дома с большим трудом смогли узнать в ней Вителию Альбину. Она рухнула в изнеможении у ног Ютурны и простонала:
- Спаси... Спаси Арунса...
- Что? - переспросила Ютурна, не веря своим ушам. - Спасти Арунса Тарквиния? Так ты сказала? Что произошло у вас? Эй, воды нашей гостье!
Но Альбина, выпив поданую ей воду, только мотала головой, как безумная, будучи еще не в состоянии говорить. Она взглянула на Арпина, стоявшего позади жены, и снова взмолилась, обращаясь к Ютурне:
- Великая царевна, я могу все рассказать только тебе одной! Разреши мне говорить с тобой наедине!
- Оставь нас! Если это важно, я потом тебе расскажу! -  шепнула Ютурна мужу. Она подумала, что секрет Альбины - из тех, о которых стесняются говорить при мужчинах, и надеялась наедине расспросить свою странную посетительницу. Подняв ее своими сильными руками, она усадила девушку в покинутое хозяевами кресло. - Мы одни. Теперь ты можешь все рассказать. Что там натворил Арунс? Он схватил тебя, может быть, хотел взять силой?
- Нет, нет! Все гораздо хуже! - твердила девушка, словно в бреду. - Если бы только меня... Ютурна, только не говори никому, ладно?
- Не скажу! - пообещала молодая женщина, еще недоумевая, что все-таки случилось.
- Арунс... Этруски... Они хотят захватить Рим! - выдохнула Альбина сорванным голосом. - Он с друзьями сегодня откроет им потайной ход в храме Януса. С ними и мой отец. Пощадите их, они не ведают, что творят... Не дай им это сделать, Ютурна, умоляю!
- Они хотят открыть ворота этрускам? Арунс предал моего отца, предал Рим? - Ютурна стремительно поднялась на ноги - высокая и гибкая, с собранными, быстрыми движениями.
- Ютурна, останови их! - молила Альбина, в своей последней надежде не задумываясь, что может сделать дочь царя, она молила, будто Ютурна была всемогущей богиней.
- Да! Хорошо, остановлю! - поспешно крикнула Ютурна, выпрыгивая в окно той же комнаты, не объясняя, что и какими средствами собирается делать.

Кажется, Ютурна знает что-то про потайной ход! ::)
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Семейная сцена в доме Арпина и Ютурны  была очень милой и  уютной, а тут  такие беды на носу! Но что же будет делать Ютурна? У неё явно  возник какой-то план, хотя в  младые лета она  часто действовала на первый  взгляд  спонтанно, но результат был очень неплохой.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо за продолжение. Т.е. он на 100% уверен, что при вторжении чужаков в город пострадает лишь Турн да его окружение? Даже Арунс сообразил, что девушке лучше переждать гос.переворот где-нибудь в безопасности. Мало ли что. Даже со стороны "своих". Хм... Особенно с их стороны. Остаётся надеяться, что поймёт. На самом деле поймёт. И обойдётся без злых обвинений в предательстве.

Семейный вечер в доме Арпина и Ютурны вызывает умиление, очень тёплый эпизод - и сильный контраст с переживаниями Альбины, уже знающей об угрозе.
Ютурна... сразу в окно.  ;D Проблемы в долгий ящик не откладывает, и в том, что она что-то придумала, сомневаться не приходится. :)

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, эрэа Whisper, благодарю за прочтение! :-* :-* :-*
Арпина с Ютурной самой хотелось показать поближе. Хотя одновременно их семья еще и символизирует ту мирную жизнь, которую скоро внезапно прервет вражеское вторжение.
А насколько Ютурна, позврослев, научилась планировать - спорный вопрос. Скорее она и здесь продолжает импровизировать, не только в песнях, но и в жизни. Посмотрим, какие результаты получатся на сей раз!

Вот и настала роковая ночь, что должна была принести Арунсу власть над Римом, а его окружению - почести и славу, щедро обещанные этрусками. И они двигались вперед, как воины в походе, выстроившись по двое, освещая себе дорогу факелами, шли к храму Януса, бога всякого начала, чтобы захватить его и открыть подземный ход своим союзникам. Это было даже символично - как будто сам Янус, руками своих жрецов, благословлял начало царствования Арунса Тарквиния.
Впрочем, новоиспеченный претендент на трон со своими друзьями и без того не сомневались в благоприятном исходе. Действительно, им, казалось, ничто не могло помешать, а если, как они планировали, вторая группа заговорщиков нападет на стражу у самых далеких северных ворот, сумеет захватить и открыть их - то успех был гарантирован. Рим будет захвачен раньше с двух сторон сразу раньше, чем кто-нибудь успеет взяться за меч. А там уже поймут, что сопротивляться не выгодно... Если у кого-нибудь и возникали сомнения, что осуществить переворот будет так легко, каждый тщательно отгонял их от себя, никому не хотелось показаться слабым перед другими. Все немного выпили перед походом, не так, чтобы опьянеть, но лишь для "поддержания бодрости", и теперь им Тибр был по колено. Кто-то - кажется, это был младший Юний, один из сыновей Брута - даже затянул было веселую песню, но Вителий Фигул сурово оборвал его:
- Тихо! Уже подходим: Злодейская улица...
Да, эта улица называлась именно так, и название свое она получила двадцать лет назад, потому что именно здесь царица Туллия, мать Арунса, раздавила своего собственного отца, свергнутого царя, виновного только в том, что слепо доверял своей дочери, зятю и их коварным советчикам. Говорили, что призрак несчастного Сервия Туллия до сих пор появляется здесь по ночам. Арунс никогда в это особенно не верил, но сейчас у него отчего-то волосы прямо-таки встали дыбом, и по спине пробежали мурашки. Конечно, причиной тому мог быть холодный осенний ветер, но ему все равно стало не по себе. Что сказал бы ему призрак деда, если бы в самом деле выступил сейчас из какой-нибудь стены? Никогда Арунс не задумывался над этим, если вообще вспоминал про своего деда по матери, умершего еще до его рождения, то лишь потому что тот был одним из царей Рима, от которых он вел свой род. И уж точно не вспоминал о нем сегодня, пока не оказался на том месте, где трагически закончил свою жизнь царь Сервий.
"Но ведь я-то не собираюсь совершать никакого злодейства!" - с раздражением подумал юноша. - "Я всего лишь хочу вернуть свое... И, если здесь и правда есть призрак, он тоже предпочтет, чтобы царем стал его внук, а не незваный пришелец!"
Но, стоило ему об этом подумать, как сзади послышался стук копыт и грохот мчащейся во весь опор колесницы. Обернувшись, увидел стремительно приближающуюся тройку коней, женщину с  развевающимися черными волосами в свете факелов. Она правила колесницей сама, и кони не пытались ослушаться ее руки.
У Арунса на миг забилось сердце, потому что это не могла быть она, никак не могла, даже если бы боги послали ему видение из прошлого. Но колесница мчалась прямо на него, и юноша в последний момент успел отскочить, прижавшись к стене какого-то дома вместе со своими спутниками. Он успел заметить, что и остальные глядят на отважную наездницу, как на посланницу таинственных сил...
Она промчалась мимо заговорщиков в огненном вихре и развернула колесницу, перегораживая узкую улицу, так что им пришлось оставаться на месте, глядя на оскаленные морды разгоряченных коней, бьющих копытами, а также на факел и хлыст в руках женщины.
- Зачем вы пришли сюда? - гневно воскликнула она, и лишь тогда ее узнали.
- А-а, это ты, Ютурна! - поспешил перехватить инициативу Арунс. - Что тебе не сидится ночью дома? Зачем приехала сюда?
- Это я спрашиваю, что ты делаешь здесь, Арунс Тарквиний, недостойный сын нечестивых родителей! - она не кричала, но говорила своим вдохновенным пророческим голосом, пронизывающим насквозь тех, кто его слышал, и от этого становилось еще более жутко. - Ты пришел предать свою семью, вырастившую тебя, предать Рим и всех, кто тебя любит.
- Это не твое дело, женщина! Дай мне дорогу! - прорычал Арунс. Подумать только - в каком-то шаге от победы дочь Турна явилась мешать ему!
- Я тебе не дам дороги! - бесстрашно произнесла Ютурна, замахиваясь хлыстом, не позволяя никому из заговорщиков приблизиться. - Возвращайся домой, Арунс! Я тебе даю последнюю возможность ради тех, кто тебя любит. До тебя самого мне нет дела, тони ты в болоте - не протянула бы руки.

- Тех, кто любит? А, так значит, это Альбина меня выдала! - в ярости завопил Арунс. - Я доверился ей, хотел предупредить на всякий случай, а она меня предала!..
- Альбина хотела спасти тебя, подлеца, и не тебе ее упрекать! Ты и мизинца ее не стоишь! - произнесла Ютурна. Потом перевела взгляд на отца девушки: - И ты тоже недостоин своей дочери, да и своей семьи тоже! Мой отец отстранил тебя от храма, а ты хочешь отомстить ему, приведя этрусков? Твой дед Клуилий, по крайней мере, был лев, он защищал своими руками храм, котрый считал своим, а ты - просто жалкий шакал, умеющий мстить только чужими руками!
- Ах ты, наглая девчонка! - взревел бывший жрец, неосторожно шагнув вперед и получив-таки хлыстом по щеке. - Как тебя учили обращаться со старшими? Нет, мы все правильно сделали: пропащее то царство и царь, который позволяет своей дочери быть непочтительной! А вы что стоите, как пограничные столбы? - это уже относилось к его молодым спутникам. - Ну, стащите ее оттуда!
- Посмейте только! - проговорила Ютурна, гордо выпрямившись. - И кто это осмелится меня стащить, хотела бы я знать? Может быть, вы, сыновья Брута? Лучше одумайтесь и молите о пощаде своего благородного отца; может быть, он еще вас простит, пока вы не пролили римской крови.
- Это мы должны молить о пощаде? - удивился один из близнецов.
- Мы еще сами будем решать, кого щадить, а кого и не стоит! - добавил второй.
Ютурна стремительно повернулась к троим рыжеволосым юношам, волосы которых в свете факелов отливали медью.
- А, и вы здесь, сыновья Виргиния Руфа и Амальтеи! - насмешливо воскликнула она, делая вид, будто только сейчас их заметила. - А вы хоть знаете, чего ради пошли против своей семьи? И что вы собираетесь получить взамен? Мой отец, и никто другой, освободил вашу мать, позволил ей стать законной женой Виргиния. Без него вы так и росли бы рабами или скрывались всю жизнь, а он позволил вам быть патрициями. А, Арунс, кем ты сделаешь своих друзей Виргиниев? Не пошлешь их на конюшню, или пасти свиней, или крутить мельничные жернова? Или они согласны, чтобы так было?
- Замолчи, ты... - в еще по-юношески нежных устах одного из младших рыжеволосых братьев хлесткое бранное словцо показалось особенно грубым и неуместным. - Отцовская фаворитка! Никто ведь не спрашивает, чем ты занимаешься с безликим уродом!
- Что?! - Ютурне до сих пор не доводилось слышать, какие слухи о ней ходят в Риме, она замерла, пораженная, ничего не понимая.
А в следующий миг хлыст в ее руках бешено заметался по головам и спинам заговорщиков, рассекая кожу до крови, заставляя их испуганно пятиться. Кто-то уже стонал от боли. А позади слышались, не переставая, вопли Вителия Фигула:
- Схватите ее, схватите! Не выпускайте! Иначе всем конец!
- Посмейте только! - отвечала Ютурна хватаясь за поводья лошадей. И, наверное, в следующий миг все-таки двинула бы колесницу прямо на заговорщиков, взбешенная не только их предательством, но и еще неслыханным оскорблением всей их семье. Но в следующий миг навстречу бесшумно выступила огромная темная фигура, и до боли знакомый низкий голос произнес:
- Ты опять сбегаешь без спроса на войну, как в детстве?
- Арпин! - с облегчением воскликнула молодая женщина, сразу почувствовав себя спокойнее в присутствии мужа.
Богатырь-фламин раздвинул круг заговорщиков - никто из них не осмелился бы вступить с ним в сражение. Они безучастно глядели, как Арпин поднялся на колесницу и встал рядом с женой, и понимали, что теперь им уже не захватить подземный ход.
Но Арпин проговорил печально и гневно, глядя на них:
- Мне сейчас некогда разбираться с вами! Ваши друзья захватили северные ворота, прорвались в город. Я должен предупредить царя раньше их. С дороги! - прорычал он и хлестнул коней.
А Арунс и его сообщники остались стоять, не сразу оценив обстановку. Впрочем, их замешательство длилось недолго - на одной из соседних улиц уже слышался шум толпы и горели факелы. Завербованные этрусками плебеи приветствовали своих сообщников...

Очень выразительный эпизод! Но плохо, что в вмешались горожане - толпа, уже "накрученная"  - это страшно! :o :o
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Спасибо за продолжение.

Прошлое учит нас тому, что... ничему не учит. Хорошее так легко стирается из памяти, благодарность сменяется завистью, злобой. И так же легко приходит вера в то, что будущее будет лучше настоящего. Однако "потом" - очень коварная штука... (ц)
Возымели ли слова царевны хоть какое-то действие на борцов с "незаконной" властью? Одумается лить хоть кто-нибудь?

Эрэа Convollar, эрэа Whisper, большое спасибо вам! :-* :-* :-*
И такое случается, что жизнь ничему не учит! А, чтобы вправить им мозги, одних лишь слов маловато, иногда требуется еще и личный опыт.

Глава IX. Вторжение
Тщательно задуманная этрусками ловушка захлопнулась лишь наполовину; Арпин и Ютурна, предупрежденные вовремя, помешали заговорщикам открыть подземный ход. Но зато с северной стороны их сообщники захватили ворота, расправившись со стражей, и впустили этрусков за pomoerium urbis, государственную границу Рима. Теперь в той стороне уже кипел бой, в который вмешивались и горожане. Все новые и новые жители Рима, разбуженные шумом битвы, бросались в бой, даже не разобравшись, с кем идет сражение.
Но им, вооруженным чем попало или вовсе безоружным и незащищенным доспехами, было не выстоять против хорошо подготовленных к бою этрусков, а настоящих воинов в северной части Рима жило немного - это были бедные, рабочие кварталы, и мало кто из их жителей умел сражаться по-настоящему. Этруски преодолевали их сопротивление и двигались дальше, видя, что здесь не получить настоящей добычи. Богатые, но и гораздо лучше защищенные дома военной аристократии лежали далеко впереди, как и их цель - царский дворец. Рим в то время имел около восьми верст в окружности, был равен Афинам, и не всегда известия из одного конца в другой доносились мгновенно.
Октавий Мамилий, командующий этрусской армией, приказал своим не разбредаться, но целенаправленно двигаться вперед, вместе с примкнувшими к ним римлянами. За их спиной горели дома, оставались лежать тела убитых и раненых, слышались крики и проклятья - впрочем, часть их были на совести местных перебежчиков, решивших нажиться или свести личные счеты, воспользовавшись удобной ситуацией.
Арунс со своими сообщниками знал, где искать этрусков; пробравшись кратчайшим путем, они встретились на озаренной пламенем улице.
- Мы не успели пробраться в храм Януса вовремя, - стал по привычке оправдываться Арунс, у которого на лбу темнела глубокая ссадина - след задевшего его на излете хлыста Ютурны.
Октавий вскинул руку, не давая ему договорить:
- Ты - царь, тебе никто не указ, - ответил он, мысленно отмечая, что Арунсу с его людьми, похоже, совсем недавно крепко досталось. Впрочем, это было кстати: мальчишкам давно следовало устроить испытание, пока что этруск вовсе не был уверен в их надежности, как хотел показать.
В одном из домов хлопнула распахнувшаяся дверь, и на улицу выбежал юноша, ровесник Арунса или немного моложе. Растерянно завертел головой, увидев надвигающееся войско, и метнулся прочь. Он был безоружен, бос и одет в одну лишь тунику, наверное, спал, когда шум уличного боя разбудил его. Мальчишка бежал быстро, но стрела, посланная Октавием Мамилием, оказалась быстрее. Арунс увидел, как парень вдруг споткнулся, точно запнувшись на бегу, но тут же рухнул лицом вниз со стрелой в спине, судорожно вцепился пальцами в камни мостовой.
- Зачем ты его убил? - воскликнул Арунс с укоризной, взглянув на этруска. - Я не хотел лишних смертей!
Но непроницаемое лицо его союзника ничуть не изменило своего выражения; тот лишь пожал плечами, будто объясняя очевидную вещь:
- Это не лишняя смерть! Если бы мальчишка прибежал к Турну, поднял бы всю римскую армию. Нам важно продвинуться вперед, прежде чем они будут готовы. Эй, не щадите никого! Стреляйте в убегающих! - крикнул этруск, приподнявшись на коне.
Арунс, тоже получивший коня, проехал вперед с мрачным видом, никому не показывая возникших у него сомнений. Он не решился сказать, что смерть мальчишки все же была напрасной, потому что царь, по всей видимости, уже оповещен о вторжении, и сообщили ему об этом гораздо более надежные гонцы...

Тем временем Арпин и Ютурна действительно примчались на колеснице к царскому дворцу быстрее молнии, поднимая всех, будто на пожар.
- Скорее! Война! Этруски! Собирайтесь!
Турн Гердоний не ждал нападения врагов, по крайней мере - не ждал так скоро. Начинать войну зимой было страшным риском, тем более для этрусков, более осторожных и изнеженных, чем другие народы, от которых никто не ожидал особой доблести. И тем более - что война в одночасье завяжется в самом Риме! Нет, никому из римлян и в самом страшном сне не приснилась бы такая возможность. Но Турн был опытным воином; едва очнувшись от сна, он понял, что надо действовать. Отстранив бросившуюся к нему Эмилию, он схватил висевший на стене меч и щит, и бросился навстречу дочери и зятю.
- Кто там? Этруски? Доспехи мне! - властно крикнул царь, мгновенно заставляя успокоиться встревоженных рабов и воинов.
И, облачаясь в полный боевой доспех, Турн выслушал, что творится в городе.
К этому времени зал, приемная и двор царского дворца заполнились людьми: уже собрались приближенные и советники царя, а Спурий тем временем выстраивал армию, отдавая распоряжения командирам. Римляне быстро приходили в себя и готовились оказать сопротивление.
Но то, что рассказали Арпин с Ютурной, было для многих еще страшнее нападения этрусков. Узнавший о предательстве сыновей Брут в одночасье постарел еще больше, согнулся и прислонился к стене, будто призрак, по недоразумению одетый в воинские доспехи. Вскрикнул и пошатнулся испуганный Виргиний Руф, простонав: "Что я скажу Амальтее..." Да и многие были потрясены изменой немалой части патрицианской молодежи, тем самым людям, которым сейчас бы следовало быть цветом нации, показать, на что они способны.
- Но это еще не самая худшая весть, - тяжело и мрачно проговорил Арпин. Он тоже ссутулился и выглядел усталым, будто его давила к земле тяжесть принесенных известий. - Во главе заговорщиков стоит Арунс Тарквиний. Это он встретил нас возле храма Януса. Теперь он там, с этрусками.
Турн яростно заскрипел зубами, так что, казалось, они должны были неминуемо раскрошиться. Чудовищная маска его лица стала еще страшнее: кожа на скулах натянулась так что, казалось, некогда зажившие трещины сейчас разойдутся и из них хлынет кровь. Но он ни произнес ни звука, лишь непроизвольно выхватил меч из ножен.
А за спиной царя тихо вскрикнула, зажав рот ладонью, маленькая хрупкая женщина, состарившаяся раньше срока от пережитых испытаний...

И вполне может оказаться, что за такой опыт придётся заплатить жизнью.

Спасибо за продолжение.
Рим настолько привык к миру, что подступившее к стенам города вражеское войско осталось незамеченным (сомнительно, что этруски пришли малым отрядом, способным подкрасться быстро). И куда смотрели дозорные на стене... эээ... кхм... "пограничники" и всяческие шпиёны? Раз Турн ожидал войны с этрусками (хоть и не так рано), то меры предосторожности надобно бы было соблюдать.

А Арунс наконец начинает смотреть на войну как она есть, без романтической пелены славных побед, но с "лишними" смертями. Может, глядя на перебежчиков, убивающих соседей, восставших против царя, задумается, не выйдут ли они и против него, когда он надоест кукловодам как царь. (Но я, кстати, надеюсь, что победа будет за Турном и до "царя" дело не дойдёт. Хоть и не особо уверена. :()

Очень жаль Эмилию - для неё предательство воспитанника куда больший удар, чем для Турна. Нож в спину.

Пожалуй, я согласна с эреа  Whisper, в достаточно напряжённой обстановке в Риме должны были быть усилены меры безопасности.
Арунс, ну хорошо, если война, как она есть, остудит его горячую голову, но что-то я сомневаюсь.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Мда! Плохо  воспитали детишек, на редкость плохо. И чем спрашивается родители занимались?! Брут, Виргиний служат Риму, а их детки привели в родимую страну врагов и  решили устроить переворот. Ютурна  права, упрекая их. Надеюсь, что все же  её  пламенная речь хоть кому-то прочистила  мозги. Эмилию и  впрямь, очень жаль. Бедная женщина  не ожидала такого.
Что же будет?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Whisper, эрэа Convollar, эрэа Эйлин, большое спасибо, что читаете! :-* :-* :-*
Автор не стратег. :'( А этруски напали без объявления войны в четыре часа утра передовым отрядом, столько, сколько нужно, чтобы войти через подземный ход и захватить стену - остальные подождут позже. А Турн рассчитывал им навстречу выйти, а не в осаде сидеть. В каноне, кстати, именно что показано, что войну полагалось объявлять официально, через послов, даже существовала "коллегия фециалов", в обязанности которой полагалось заключать подобные договоры.

Услышав этот вскрик, Турн стремительно повернулся к жене, но успел только подхватить ее, иначе бы она упала. Тут же с другой стороны к ней бросились Арпин и Ютурна, и все вместе склонились над царицей.
Эмилия с трудом дышала, каждый вдох раздавался в повисшей тишине точно хрип смертельно раненого. Но она была в сознании и взглянула на мужа огромными расширенными глазами.
- А... А... Арунс... Обещай мне, Турн...
- Что? Что обещать? - крикнул царь, позволив Арпину, еще не облаченному в доспехи, взять на руки женщину, казавшуюся такой слабой и хрупкой рядом с огромными братом и мужем. - Ты слышишь меня, Эмилия? Что я должен обещать? - крикнул он, склоняясь над женой.
- Обещай мне... пощадить его. Прости мальчика... Первый раз в жизни я тебя прошу... - прохрипела она.
- Пощадить? Его? - прорычал Турн, но, глядя на беспомощно обмякшую жену, поспешно крикнул: - Да! Хорошо! Я обещаю его пощадить, если попадет в плен! Только ты живи! Слышишь?
Ее сердце билось слабо и неровно, но она приподняла голову и даже попыталась улыбнуться серыми от боли губами. По залу и всему дворцу тем временем бегали растревоженные люди, рабы уже звали врача, тем временем как вся царская семья склонилась над Эмилией. Ее сын и невестка подоспели последними, но и им уже было известно о предательстве Арунса. Арета горько плакала, за что ее сейчас не осудило бы и самое твердое сердце.
Наконец, пришел врач-грек и влил в рот больной лекарство из выдолбленного из сердолика флакона. Эмилия, проглотив его, стала дышать свободнее, но тут же вытянулась и замерла без движения. Турн и все родные глядели с волнением и страхом.
- Если с царицей что-то случится, я сам убью тебя! - мрачно пообещал Турн греку, но тот ответил спокойно:
- Только боги могут обещать, выживет ли царица! Во всяком случае, ей нужен покой. Прикажи отнести ее туда, где никто ее не побеспокоит.
- Что? Ах да, конечно! - проговорил Турн, проводя рукой по лбу. - Запомни, Главк: за жизнь царицы отвечаешь головой!
Он мрачно провожал взглядом рабов, уносивших больную; с ними ушла и Арета, поддерживая голову приемной матери.
Потом проговорил с болью и ненавистью:
- Я обещал ей! Кто встретит Арунса - возьмите его живым. Иначе смерть этого подлого щенка убьет ее... А сейчас - вперед, на этрусков!
Он отшвырнул прочь еще не надетый шлем и вышел из зала. На полдороге царевич Эмилий догнал отца и протянул брошенный шлем.
- Отец, я понимаю твои чувства, но сейчас тебе нельзя рисковать! Риму как никогда нужна твоя жизнь. Закрой голову шлемом, не подставляйся под удар.

Турн обернулся с еще более искаженным от ярости и отчаяния лицом; сейчас бы, пожалуй, враги испуганно отшатнулись, увидев его.
- Не надо! Пусть видят все - и предатели тоже! Я сумею за себя постоять, даже если они будут настолько подлы, что набросятся все сразу.
Но Арпин, тоже догнав своего тестя, остановил его, взяв за плечи.
- Прости, мой царь, но я тоже скажу: надень шлем! Сейчас не то что тогда, на болотах. Мы все должны постараться выжить, чтобы победить. Не поддавайся отчаянию! Эмилия будет жить, если мы не нанесем ей последнего удара.
Его невозмутимая, размеренная речь до известной степени вернула спокойствие Турну, пробилась сквозь пелену боли и ярости, окутывающую его сознание, помогла вспомнить, что он в самом деле царь, отвечающий не только за свою семью, но и за город, еще не сдавшийся на милость этрусков.
- Ты прав, - глухо сказал он зятю. - Где Ютурна и дети?
- Здесь, как и предупредившая нас Альбина. Безопаснее места, чем царский дворец, не найдешь сейчас во всем Риме, верно?
- Если сейчас есть хоть одно безопасное место, - согласился Турн. - Пусть хоть ваша семья переживет эту войну.
Он все-таки надел шлем, но оставил открытым лицо, чтобы все видели, с кем имеют дело. И, не задерживаясь ни на мгновение, повел армию против вторгшихся в Рим этрусков.
Так началась война. Впервые за свою историю Рим видел в своих стенах войско чужеземцев, впервые хотя бы часть Города на Семи Холмах была захвачена врагами. Пусть им удалось это сделать с помощью обмана, но все же такого позора гордые римляне еще не переживали.
В ту первую ночь вторгся лишь небольшой отряд этрусков, собранный из лучших воинов, далеко опередивших остальных; они явились, рассчитывая на внезапность и на помощь сообщников в самом Риме. Их замысел осуществился лишь наполовину, но все же северная часть города была захвачена. А на другой день к воротам подошли и остальные войска этрусков. Это была сильная армия, собранная с нескольких княжеств сразу, многочисленнее всего римского войска.
Весь город превратился теперь в сплошное поле боя. На каждой улице кипело сражение, все мужское население превратилось в воинов, отбивая атаки этрусков и своих перебежчиков. Для горожан не хватало доспехов и оружия - они дрались молотами и ножами, делали прикрытие из бычьих шкур. Кто не в состоянии был сражаться открыто - устраивали засады на этрусков в городских закоулках, пользуясь лучшим знанием города. Горожане даже стреляли из луков по врагам из окон домов, но это было опасно, таких "охотников" немедленно вытаскивали и убивали со всей семьей, а их дома сжигали.
Такой приказ отдал Октавий Мамилий, фактически управлявший захваченной частью города. Он приказал от имени Арунса, объяснив, что такие меры необходимы на первых порах, чтобы больше никто не решился сопротивляться. Арунс в ответ только безучастно кивнул, как всегда погруженный в свои мысли.
Он теперь жил в роскошном шатре на одной из площадей Рима, сражался в великолепных доспехах с покрытием из золота, носил алый плащ, вышитый шелком и золотом, и павлиньи перья на шлеме, что должны были, по этрусскому поверью, приносить ему удачу. И все-таки Арунс, уже провозглашенный царем Рима, был в последнее время мрачен и молчалив, почти не общался даже со своими товарищами по заговору, такими же перебежчиками, как он сам.
Так, в постоянных сражениях, прошло несколько дней - несколько дней войны.

Война в городе - это ужасно. Именно такие вот бои на улицах стараются не допустить власти любого города. А Арунсу, кажется, павлиньи перья особой радости не доставили. Теперь он видит, что есть война и может быть, начинает понимать, что кровь горожан на его руках.
Спасибо, эрэа Артанис!

Страшная картина! Бедный Рим,  бедные  его жители! Арунсу есть над чем задуматься. его амбиции, его мечтания,  его слабость ума и  воли дорого обходятся и  его близким, и    горожанам.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо за продолжение.
Хороший подарочек мятежники-перебежчики преподнесли своим соседям - превратили Рим, их общий дом, в поле боя. Будущее города не представляется радужным, и не имеет значения, в чьих руках окажется победа. Восстанавливать придётся много и долго. Спрятать голову в песок так легко... Доспехи, перья, шатёр - хочется верить, что сейчас он понимает, что не в яркой обёртке счастье. И что он всё-таки осознаёт, что вина лежит и на его плечах тоже, а не только на совести отдающего приказы Октавия.

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, эрэа Whisper, большое спасибо вам! :-* :-* :-*

Глава X. Битва за Рим
Уже несколько дней на улицах Рима не прекращалась война. Каждое сражение среди запутанных узких улиц поневоле затягивалось; противникам редко удавалось встретиться лицом к лицу в честном бою, чаще приходилось подстерегать противника в укрытии, подкрадываться, как к зверю на охоте, с той разницей, что здесь вместо леса были каменные здания. Тяжелая, долгая и неприятная охота это была, совсем не для тех, кто привык к быстрым победам. И защитники Рима рисковали получить стрелу неизвестно откуда, даже не увидев лица врага, наравне с захватчиками.
Римляне, даже уступая врагу численностью, были сильны и упорны, они не позволили врагу продвигаться вперед дальше захваченной врасплох северной стороны; но и вытеснить их прочь из города было трудной задачей. Напрасно Турн, Спурий, Брут и другие военные вожди день за днем водили свои отряды на безнадежные атаки, напрасно уже дважды устраивали набеги на временный лагерь этрусков, напрасно царь приказал поджечь все, что могло гореть, чтобы выкурить врага из города, скрепя сердце пожертвовав и покинутыми домами горожан - к этому времени уже все, кто только мог уйти, разбежались прочь из захваченной части города. Арунсу и этрускам не нужен был пожар Рима, они еще хотели захватить город, а не разрушить его, и сделали все, чтобы потушить его. Все, чего добились римляне - огромного облака едкого дыма, не давшего им никаких преимуществ. В тот день царь Рима, усталый и мрачный, вынужден был признать, что ему достался достойный противник, хоть и неразборчивый в средствах.
Эта война, как обычно и бывает в смертельно опасных ситуациях, требующих предельного напряжения сил и духа, наглядно показала, кто из граждан Рима чего стоит. Простые воины и даже горожане, за всю жизнь даже не помышлявшие ни о каких героических поступках, порой совершали больше, чем мог от них ждать хоть кто-то, в том числе и они сами. А по ту сторону были другие - сильные, уверенные в себе, считавшие себя самыми лучшими, первыми людьми в Риме - и готовые занять свое место любой ценой.
А может быть, и не готовые - но те, кто сталкивался во время боя с перебежчиками, одетыми в этрусские доспехи, естественно, ничего не знали об их чувствах. Уже несколько человек среди друзей Арунса погибли в боях со своими же, и их тела сожгли вместе с павшими этрусскими воинами. У них не было возможности упокоиться в своих родовых склепах, никто не принял бы их туда. Только сам претендент на римский престол оставался цел и невредим, хоть и не скрывался за чужими спинами и был очень заметен в своих драгоценных доспехах. Однако же ничья рука не поднималась на него. Арунса эта мысль удивляла и даже тяготила. Он предпочел бы открытое выражение ненависти, сам в глубине души понимая, что заслужил ее.
Однажды он даже высказал свои сомнения вечером у походного костра, в кругу своих сообщников и этрусских вождей. Накануне днем он видел на одной из улиц самого Турна, но тот как будто не обратил на него внимание, занимаясь истреблением этрусков. А третьего дня и царевич Эмилий, встретив его, опустил меч - но об этом случае Арунс не сказал бы никому на свете. Потому что он был рад, что Эмилий так поступил, потому что сам был почти уверен, что не смог бы поднять руку на друга детства, почти молочного брата. Но почему Эмилий не захотел отомстить ему? А теперь и сам Турн? У них-то причин для мести более чем достаточно...

- Возможно, им мало убить тебя, они хотели бы взять в плен, чтобы казнить? - предположил Октавий Мамилий, дружески взяв Арунса за руку. - Пока что у них такой возможности не было, вот и предпочли отпустить тебя живым до лучших времен. Тебе-то что от того огорчаться? Они сами дают тебе время действовать. Скоро к нам придет подкрепление, они возьмут город в осаду, и Турн со своими людьми не получат ни крошки продовольствия. Скоро им придется есть собак и крыс...
- И тогда Турн сдаст город? - вырвалось у Арунса, все еще надеявшегося любой ценой прекратить войну.
- Это вряд ли. Я думал, ты должен лучше знать эту дубину! - усмехнулся этруск. - Но не все римляне таковы. Легко может статься, что им не понравится сидеть в осаде и голодать, в таких обстоятельствах даже самые послушные Турну люди могут восстать против него. Большинство все-таки предпочитают жить, а не умирать мучительной смертью от голода, вместе с семьями. Ведь их урожай собираем мы. Тебе легко тогда будет явиться добрым царем, спасителем от голода.
- Это жестоко! - вздохнул Арунс. - Ты не говорил, что так получится. Но я сам виноват, проболтавшись той женщине...
Предательство и война против своих сограждан, его лживое царствование, по крайней мере, научили Арунса самому отвечать за свои решения и поступки, признавать собственные поступки, а не обвинять в них одних лишь других людей. Хотя вспоминать об Альбине - как и о многом другом, что составляло его прошлое, - ему было по-прежнему больно, и сейчас он сурово нахмурился, глядя в огонь. И, кажется, его сообщники поняли его, тоже промолчали, хоть и трудно было сказать, какие мысли преследовали их. Один лишь Марк Виргиний, чьи младшие братья погибли накануне, печально проговорил:
- Там и мои родители и младшие братья с сестрами. Даже если им придется голодать, они все же счастливее меня и тех, кто уже мертв. У меня не выходят из головы слова Ютурны. Ведь я и вправду родился сыном рабыни, мое первое имя было Метт - Сын Страха. Я, конечно, не помню того времени, даже не думал о нем, а младшие и вовсе родились уже патрициями. А сейчас я все чаще думаю - ради чего мы пошли воевать? Что получим здесь?
Очевидно, рыжеволосому юноше было все равно, кто его услышит, лишь бы выговориться, хоть перед кем, даже перед теми, от кого заведомо не приходилось ждать понимания. Так и вышло: один молодой воин из свиты этрусского главнокомандующего, его родственник Цизенна, переиначенный римлянами в Цезия, насмешливый и легкомысленный человек, находивший во всем забавное, хлопнул Марка Виргиния по плечу:
- Тоже мне, нашел о чем сожалеть! Братьев уже не вернешь, а с остальными помиришься как-нибудь, скоро они сами сдадутся в плен, да еще будут благодарить тебя за заступничество.
Виргиний не сказал ни слова, но немедленно вскочил, уже готовясь обнажить меч, и Арунсу пришлось встать между ним и этруском, почти повиснув на плечах у сообщника.
- Тише! Я тебя понимаю, он наглец каких мало, но... не надо! Если ты убьешь родственника Октавия, мы поссоримся и с этрусками, а этого никак нельзя. У нас нет теперь выбора, кроме как победить. Обратной дороги нет, - говоря так, Арунс пытался убедить не столько товарища, сколько самого себя.

Кажется, Арунс, начинает что-то понимать! Но привести в свой родной город захватчиков - как с этим потом жить? >:( >:(

Октавий Мамилий показывает себя  во всей красе. впрочем,  с ним  и тогда все было ясно. Жаль, что Арунс не понял этого  раньше. Сейчас-то он  уже  многое  осознает. Но не поздно ли?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо, эрэа Convollar, эрэа Эйлин! :-* :-* :-*

В те страшные для Рима дни не только мужчины-горожане, спешно вооружаясь чем попало, шли защищать город. Даже старики, женщины и подростки делали все, что им было по силам: городили завалы и сооружали ловушки на улицах, сбрасывали на головы этрускам камни, спешно учились метать дротики и стрелять из луков. Это был страшный риск: этруски показательно вешали всех, кто поднимет руку на их воинов. Но ненависть к захватчикам брала верх в сердцах горячих, увлекающихся плебеев, да и не так уж часто этрускам удавалось захватить кого-то из них не в бою, а именно во время вылазки по собственной инициативе - чаще горожанам помогала воврем скрыться осторожность и лучшее знание города, его улиц, подвалов и укреплений.
Но не только городские женщины принимали участие в войне. Царевна Ютурна, не желая отсиживаться во дворце, когда ее отец, муж и брат рисковали жизнью, собрала самых сильных и отважных из придворных женщин, вооружила даже нескольких дворцовых рабов и рабынь покрепче, следуя примеру своего отца в войну с Тарквинием. Это тоже было рискованное решение: никто не мог ручаться, как поведут себя вооруженные рабы, не вздумается ли им сперва отомстить хозяевам за годы своего бесправия. Но Ютурна рискнула, рассудив, что рабы, даже справившись с ее людьми, всего лишь променяют прежних хозяев на этрусков, способных оказаться куда менее снисходительными, а потому и не осмелятся восстать.
Она со своим отрядом заняла храм Юноны, за который уже несколько дней шли ожесточенные бои. Защитники храма, вымотанные и израненные, были рады и такому подкреплению, а царю Ютурна послала извещение уже после, когда он не мог отослать ее домой, не подвергая еще большей опасности. С ней в храме Юноны остался и ее старший сын, которого мать предпочла взять с собой, чтобы он был под присмотром. Он вполне мог бы сбежать на войну сам, не спрашивая ни у кого позволения, как когда-то сделала она сама. Но ее детское легкомыслие спасло всех тогда, а сейчас ставшая матерью Ютурна мыслила иначе. Сейчас она могла понять, что чувствовали ее родители, когда она лазила по деревьям или убегала в болота, еще не понимая, что смертельно рискует. Помнила и о том, как безуспешно было пытаться родителям запрещать ей то, что она любила. И сейчас нашла лучший способ, который только и мог помочь с ее сыном, внуком Турна Гердония. В детской кольчуге и с уменьшенным, но вполне настоящим луком в руках ее сын отражал атаки этрусков, упорно пытающихся захватить храм Юноны - одну из римских святынь. И уже не один враг пал от его стрел.
Сама Ютурна вместе со своими помощницами-женщинами тоже стреляла со стены, под которой шел бой, прицельно выбивая отделявшихся от группы врагов, чтобы не попасть в своих. Ее высокую фигуру в сделанных по росту доспехах видели и свои, и враги - царевна нарочно давала себя разглядеть, не прикрываясь щитом. Когда она еще в юности заказала доспехи и настоящий меч, ни Турн, ни Арпин не придали этому значения, считая обычной женской блажью: хочет учиться сражаться - ну пусть, женщину все равно никто на войну не пустит. А теперь их уроки неожиданно пригодились, и Ютурна могла еще поучить других римлянок, менее способных к необычным для женщины занятиям.
Впрочем, остальные стреляли все же из-под прикрытия щитов, которые, как могли, держали перед ними рабы, прикрывая хотя бы снизу. Но руки и плечи лучниц были свободны, и они тоже падали ранеными и мертвыми, когда этруски, отвлекаясь от врага рядом, обращали внимание и на тех, что наверху. Молодые, любящие, самоотверженные женщины, которым жить бы еще долго, родить для Рима новых сыновей и дочерей... За каждую их смерть римские мужчины платили множеством вражеских жизней, бросаясь в бой еще ожесточеннее.
Рядом с царевной все время была статная красавица Лукреция - дочь главнокомандующего, жена Люция Коллатина. Всегда спокойная и кроткая, полностью посвятившая себя дому и семье, в чем видела свое единственное предназначение, Лукреция по праву считалась идеалом римской матроны, несмотря на молодость, и никогда не проявляла воинственных наклонностей. Ей, с ее роскошной, женственной красотой, и сейчас впору было бы позировать какому-нибудь греческому ваятелю для статуи Геры-Юноны, а не защищать ее храм с оружием в руках. Но сейчас пришла пора, когда она могла послужить Риму и своей семье только здесь. Ее муж был тяжело ранен в первый же день войны, ее отец каждый день рисковал жизнью, ведя свои отряды в бой с превосходящим противником. И Лукреция не могла сидеть дома и ждать, удастся ли им отбиться - или они проиграют, и ее судьбу решит победитель, от которого вряд ли придется ждать милости, несмотря на сомнительное родство - ее муж приходился родственником Тарквиниям. Лукреция готовилась встретить свою судьбу здесь, какой бы она ни была.
По другую руку от Ютурны так же решительно выцеливала себе жертву Фульвия. Эта девушка, тонкая и гибкая, как подросток, была решительнее многих; ей не пришлось, как другим женщинам, преодолевать естественный страх, отвращение перед убийством, она зорко высматривала себе цель, как молодой сокол, и те, в кого попадали ее стрелы, редко поднимались вновь. У нее был верный глаз, и все, что происходило внизу, она замечала лучше других.
И вот однажды - это был третий день осады храма Юноны, а может быть, и четвертый, - она увидела, как трое этрусков теснят к самой стене высокого воина в богатых доспехах. Лица его было не разглядеть, но все же сердце Фульвии бешено забилось при виде его. Поначалу воин оказывал им достойное сопротивление, пронзив мечом одного и ранив второго. Но третий в это время вонзил ему меч в плечо. Кажется, воин вскрикнул от боли и ярости - точно нельзя было сказать, потому что повсюду слышался шум, крики и лязг металла. Двое уцелевших этрусков стали наступать увереннее. Тогда римлянин прижался к стене, перехватив меч левой рукой - правая висела неподвижно, и из раны хлестала кровь.

Фульвии понадобилось всего несколько секунд, чтобы выпустить две стрелы подряд, свалив оставшихся врагов. После чего она, схватив одну из приставных лестниц, опустила ее вниз и стала спускаться.
- Эмилий! Нет! - кричала она, как безумная, совершенно забыв о врагах.
- Фульвия, куда! Ты погибнешь! - крикнула ей вслед Лукреция, но девушка не обращала внимания ни на что.
Она, находясь в том состоянии, когда все силы человека удесятеряются по сравнению с его обычными возможностями, и чувства обостряются до уровня диких зверей, сумела спуститься на землю, не попав под стрелы врагов. Обхватив раненого воина за плечи, направила его к лестнице, заставляя влезть наверх. Он узнал девушку и грустно улыбнулся; им некогда было разговаривать.
Наверху Ютурна протянула руку обессилевшему от потери крови брату, помогая им с Фульвией подняться скорее. И как раз вовремя: по пятам за ними уже поднимались наверх и этруски.
- Толкайте! - пронзительно закричала царевна, вместе с Лукрецией и еще несколькими женщинами сбрасывая вниз лестницу вместе с успевшими по ней влезть врагами. Послышался страшный крик, и лестница полетела вниз, разломившись пополам при ударе о землю и придавив всех, кто был на ней.
Ютурна повернулась к Фульвии, собираясь строго отчитать ее за самовольство, но та уже исчезла, уводя раненого Эмилия в храм, превратившийся в последнее время в лазарет. Никто уже не обращал внимания, что мужчинам заказан был вход в храм Царицы Богов - даже самые строгие из ее жриц понимали, что, если они не пустят сюда римских воинов в качестве защитников и не помогут раненым, сюда придут этруски. Тоже мужчины, которые тем более не посчитаются со священностью этого места.
Девушка уложила Эмилия на постель и стала перевязывать глубокую кровоточащую рану, перед тем дав ему выпить сонного отвара, чтобы он не страдал от боли хотя бы в первое время. И, склонившись над спящим, мертвенно-бледным юношей, она долго любовалась им, затем, не выдержав, поцеловала в губы - и тут же отпрянула, сминая дрожащими пальцами пропитанный его кровью платок.
- Нет, ничего я тебе не скажу, когда ты проснешься, и ты не узнаешь никогда! - прошептала она, собираясь уйти.
- Ты здесь, Фульвия? Мне сказали, что Эмилий ранен, и я догадался, что ты будешь с ним! - тихо, чтобы не потревожить спящего, произнес мужской голос.
- Ах, это ты, Валерий! - испуганно проговорила девушка. - Не беспокойся, он будет жить, только рука, наверное, заживет еще не скоро. Пойдем отсюда, чтобы не побеспокоить его...
Она догадалась, что Валерий, один из немногих уцелевших воинов, посланных сразу царем защищать храм, пришел проведать Эмилия, своего друга, и теперь ей было стыдно, что именно он увидел ее минутную слабость. Валерий был уже давно неравнодушен к ней, хоть и никогда не говорил о своих чувствах, но девушка, сама любящая, была чуткой к переживаниям других. Она тоже делала вид, что ничего не замечает, и между ними установилась странная, непонятная другим дружба, или, скорее, отношения брата и сестры, потому что Валерий, глубоко уважая эту девушку, кажется, даже больше стал ее любить именно за безнадежную привязанность к его другу, который единственный из всех ни о чем не подозревал, будучи счастливо женат на другой. Не будь Ареты, Валерий был бы даже рад, если бы Эмилий и Фульвия нашли свое счастье, глубоко любя и почитая их обоих. Но это было невозможно, что оставляло молодому воину надежду, которую он держал в тайне, боясь испортить все неразумной поспешностью.
И сейчас он заметил только, видя, что никто не услышит их:
- Выслушай мой совет, Фульвия: не позволяй себе забыться! Ты ведь помнишь, что Эмилий женат.
Девушка гордо вскинула голову. О, ей было что ответить на его предупреждения, какими бы разумными они не казались! Разве это Арета, а не она, сегодня спасла Эмилию жизнь? Разве это Арета, а не она, сражается за Рим вместе с мужчинами? Так неужели она не имеет право на минуту счастья, которая, право, не отнимет ничего у Ареты, хоть та не сделала ровно ничего, чтобы заслужить любовь Эмилия.
Но она взглянула в голову другу, и не решилась произнести ни одного из этих злых, едких слов. Быть может, потому что перед ней был человек, который тоже мог бы многое высказать Эмилию и ей самой, но не делал этого. Или потому что для ссор было не время и не место.
- Да, ты прав, Валерий, - грустно проговорила она. - Я не надеюсь ни на что. Я стараюсь преодолеть себя, и когда-нибудь у меня это получится. Я излечусь от своей любви, как от тяжелой болезни, и буду свободна.
А Валерию послышалось в этих словах скрытое обещание: "И может быть, смогу тогда взглянуть на тебя другими глазами..."
Но он сдержал свои тайные надежды, вслух лишь указав девушке на стену, под которой все сильнее разгоралась битва:
- Пойдем! Нас там уже ждут!
Девушка кивнула, следуя за ним.

Ютурна все такая же  смелая, энергичная и решительная. Да  еще  вокруг себя собрала таких же женщин, способных на поступок. А война, угроза близким, любимым способна сделать  смелой и  отчаянной самую домашнюю и  кроткую женщину. А Фульвия влюблена в Эмилия.  Но у того есть Арета. Нелегко девушке, но  она  понимают, что чувства надо прятать. Хоть и  вырвались они, когда любимому  угрожала  опасность.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо за продолжение.
Арунс всё ближе знакомится с суровой реальностью.
Борьба становится всё ожесточеннее. Римляне не сдаются и не бегут в страхе, не несут голову Турна на блюде. За оружие взялись даже женщины и дети. Этруски и не ждали, что встретят такое сопротивление. >:(?! А кто в их глазах всю эту кашу заварил? Арунс сейчас - "знамя" атакующих, а вовсе не добрый герой, явившийся с подачками их спасать.
Не думаю, что у нового царя будет здесь будущее - самоотверженные горожане не простят вторжение врага на родные улицы, пролитую кровь, голод. А смерть в результате диверсии или вечное затворничество среди стен и охраны в тридцать три кольца - не радужная перспектива...

Эрэа Эйлин, эрэа Whisper, большое спасибо! Простите, что вчера не смогла ничего написать. :'(

Глава XI. Арунс Тарквиний
Тот хмурый декабрьский день, приходившийся при несовершенстве римского календаря на время, когда полагалось быть февралю, был на редкость холодным и мрачным даже для этого времени. Казалось, что этруски принесли зиму с собой из своей более северной области, где порой шел самый настоящий снег. Здесь, правда, вместо снега шел нескончаемый дождь - мелкий и холодный, пронизывающий насквозь. И поэтому этруски в своем лагере чувствовали себя не слишком уверенно, а дома вокруг были сожжены, и им ничего не оставалось, как пытаться согреться в шатрах, потому что разбредаться по городу в поисках подходящего ночлега было смертельно опасно.
Арунс, как и многие другие, полночи дрожал от холода, несмотря на горящую в шатре жаровню с раскаленными углями, и слушал барабанящий по стенкам шатра дождь. Этот непрерывный звук навевал тоску и уныние, и без того не оставлявшие его в последнее время ни на минуту. Чтобы прогнать их, он в этот вечер снова напился вина, хоть и вспоминал, как и Турн, и Октавий учили его, что царь и полководец обязан сохранять трезвый рассудок. Забавно, хоть что-то было общим у настолько разных людей...
Кажется, он не единственный прибег к этой мере, желая согреться и вернуть себе надежду на лучшее. На площади послышалась чья-то отборная брань вперемешку с нестройным пением на латинском и этрусском языках. Арунс поморщился, но не захотел лично идти усмирять пьяных. Их можно было понять: для них эта война тоже оказалась совсем не такой, как они рассчитывали.
Когда все только начиналось, он верил в свое законное право быть царем в Риме, верил, убежденный картинами великолепного будущего, изображенными перед ним Октавием, что, стоит только войску этрусков явиться в Рим под предводительством законного наследника, чтобы римляне признали его своим царем. Чего не сделает память о его предках, в том поможет здравый смысл. По мнению Арунса, только безумец пойдет сражаться за того, у кого нет шансов победить. Большинство быстро признает другого правителя, надо только им объяснить, что лично у них никто не собирается отнимать дом, корову, рыболовные сети или кузницу, чем бы они ни зарабатывали деньги, - и люди успокоятся. А если им пообещать больше, чем имели, то сами на руках вознесут нового царя на трон. Никто не пойдет воевать, не надеясь ничего получить для себя лично. Так говорили Арунсу этрусские союзники, так он и верил сам.
Но ему не дали проверить, возможно ли стать царем почти мирно. В первую же ночь все пошло не так. Ютурна не пустила его в подземный ход - город пришлось захватывать силой - это оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал, - жители стали сопротивляться, их уже невозможно стало убедить сложить оружие и признать Арунса царем. Молниеносного, почти бескровного переворота, о каком мечтал Арунс и его молодые друзья, не вышло. Римляне, которых он уже считал своими подданными, отшатнулись от него к Турну. Этруски вынуждены оказались действовать жестоко, чтобы подавить их сопротивление, а римляне охотились на них за засады, как на зверей в лесу. Вечра люди Октавия изловили четырех горожан, подстреливших из засады двух этрусков и одного римского перебежчика. Арунсу ничего не оставалось, кроме как приказать повесить их. Перед казнью один из обреченных плюнул ему в лицо. Тогда он проткнул дерзкого плебея мечом, по сути, оказав ему услугу. Тело убитого вместе с его еще живыми друзьями повесили у входа в лагерь. Они и сейчас, наверное, раскачивались на вбитых в землю столбах, жутко мотаясь под порывами северного ветра, промокшие от дождя... Об этом тоже было больно и трудно вспоминать, но и забыть не удавалось.
Разве такого он хотел? Это ли то царство, о котором мог он только мечтать? Убивать собственный народ и жить в продуваемом всеми ветрами шатре вместо дворца, в котором жили его деды и отец - законные цари? Да и никто из друзей, похоже, не радовался, оказавшись против своих.
Нет, это не его война. Не та, что возвеличит его в веках. Но обратной дороги у Арунса не было, осталось идти лишь по той, что он сам выбрал, согласившись возглавить восстание - хотя его главенство тоже было спорным вопросом. Уже не впервые юноша думал о том, что, даже удайся ему стать царем, без помощи этрусков нельзя будет обойтись и в дальнейшем, без них ему никогда не удержать власть. Теперь-то он с другими чувствами вспоминал, что говорили об его отце. Что же должен был совершить Тарквиний Суперб, чтобы в короткое время внушить неприязнь большинству римлян и остаться во дворце с одними наемниками? И теперь он идет по тому же пути...

Наконец, вино и усталость сделали свое дело, и Арунс смог заснуть. С самого начала войны он спал плохо, от силы по два-три часа подряд, а то и вовсе обходился без сна. Теперь ему, наконец, удалось ненадолго расслабиться, но тут же послышались вопли, лязг мечей, боевые кличи этрусков и римлян. Кто-то громко колотил в медный щит, поднимая на ноги спящих.
За время, хоть и недолгое, что шла война, Арунс научился молниеносно реагировать на любые внезапные события. Теперь-то он мог вполне оценить, почему Турн говорил, что воин, не бывавший в настоящем сражении, как бы хорошо не выучился владеть оружием - всего лишь играет в войну, не представляя себе настоящей опасности. Теперь-то Арунс понимал, что это значит. И он принялся стремительно облачаться в доспехи. Двое часовых, охранявший царский шатер, бросились ему помогать. В свете вспыхнувших от резкого движения углей в жаровне, Арунс увидел яростный блеск золота и все краски радуги на павлиньих перьях. Какую-то удачу они принесут ему сегодня?
Вокруг уже слышался топот множества поднятых среди ночи людей; кто-то толкнул царский шатер с такой силой, что одна из опор не выдержала и покачнулась.
- Римляне! На нас напали! Скорее в бой! - повсюду раздавались крики.
Арунс, не теряя времени, схватил меч и щит и выбежал прочь, по пути задев горящую жаровню. Та тут же перевернулась, раскаленные угли раскатились по шатру, воспламеняя все, что могло гореть. Но Арунс выбежал прочь, не оглядываясь назад и не жалея ничего по-настоящему. Его ждал бой, а о том, что будет после, он не знал и знать не хотел. Разучился строить планы на будущее с тех пор, как война пошла совсем не так, как он думал.
Напавшие римляне освещали себе дорогу факелами, так что битва на городской площади велась не в полной темноте, порой у противников даже бывала возможность разглядеть друг друга в лицо. Но лишь немногие пытались разглядывать друг друга - те, кто искал в бою своего врага или, напротив, родственника, оказавшегося по другую сторону баррикад, но все же не позабытого, не безразличного для тех, кого предал.
Искать в бою Арунса Тарквиния римлянам не приходилось: его и в темноте выдавали драгоценные, покрытые золотом доспехи, пышный плюмаж из павлиньих перьев. Правда, его этруски охраняли особенно тщательно, дорожа жизнью своего ставленника чуть ли не больше, чем собственным главнокомандующим, потому что без Арунса у них не было шансов победить Рим. И все-таки начинающий узурпатор сражался сам, не обращая внимания на следующих по пятам этрусков и своих друзей, как будто их не было, не полагаясь ни на кого.
Римляне же нападали всерьез, решив, как видно, покончить с нашествием раз и навсегда или, по крайней мере, сильно потрепать ряды этрусков. Они сами навязали противнику время и место боя, выбрав широкую площадь. Тут не место для засад и выстрелов из-за угла, тут врагам полагалось сойтись лицом к лицу, как всегда предпочитал Турн Гердоний. На этой площади могла развернуться не только римская армия, но и ряд боевых колесниц, до сих пор бывших неприменимыми в городе, на узких улицах. Здесь им места хватало.
И одна из колесниц, запряженная тройкой коней, развернулась прямо навстречу Арунсу, прокладывая себе путь напрямую через ряды этрусков - возвышавшийся на колеснице высокий воин безошибочно разил копьем каждого, кто еще не был смят копытами белых коней, различимых даже в темноте.
- Арунс Тарквиний! Я должен кое-что сказать тебе! - раздался над полем боя голос мчащегося на колеснице великана.
- Арпин! - сразу узнав царского зятя, узурпатор поневоле попятился назад. Но он не мог отступить - слишком много людей сейчас видели его, ни римляне, ни перебежчики, ни этруски не простили бы ему трусости. Правда, вряд ли кто из них выдержал бы даже один удар от Арпина, но это нисколько не помешает им смеяться, если он, Арунс Тарквиний, называющий себя царем, сейчас отступит... И он остался, занеся копье для удара.

Каждый имеет право на отдых. ;)

Спасибо за продолжение.
Дело, похоже, движется к развязке. Несмотря на старания этрусков, их "воз и ныне там", а римляне не спешат падать духом и сами наносят удары. Последний ли этот бой? И что же Арпин хочет сказать Арунсу?

Верно-верно, Арунс. Чужие кости - плохой фундамент для "царства мечты".

Эрэа Whisper, большое спасибо Вам, что продолжаете читать! :-* :-* :-*

Дождавшись, пока колесница приблизится, Арунс метнул копье. Оно пролетело над головой возницы, но не задело Арпина, уклонившегося с легкостью, казавшейся невозможной для такого высокого и массивного человека. Выпрямившись, Арпин занес для броска памятное Арунсу утяжеленное копье, но не спешил метать его, и проговорил с горечью и презрением:
- Скажи спасибо царице Эмилии, что она просила нас пощадить тебя, предатель! Ты едва не убил ее, а она все равно считает тебя сыном...
Арунс вздрогнул, не веря своим ушам. Что могло случиться с Эмилией, единственной из царской семьи, к кому он был привязан? Ее он в благодарность за свое детство собирался пощадить в любом случае, ей не могло ничего угрожать!
- Когда я уходил, царица была здорова! - неизвестно зачем проговорил он.
- Сейчас она больна, с того мгновения, как узнала о твоем предательстве! - прорычал Арпин, собрав все самообладание, чтобы удержать копье - оно, казалось, ожило в его руке, само рвалось в бой, точно змея.
А Арунс, казалось, забыл про него, отвернулся, пытаясь осознать то, что услышал. Царица Эмилия тяжело больна, и виноват в этом он? Как же так? Он же не желал ей зла, он был уверен, что она ни в коем случае не пострадает! Она всегда была доброй, заботилась о них с Аретой наравне со своими детьми, сама, не полагаясь на рабынь, ухаживала за ними, когда они болели, радовалась их первым успехам в учебе, сама воспитывала Арету как подобало знатной римлянке, ей же подросший Арунс наравне с Эмилием рассказывал о своих первых достижениях в военной подготовке, и она гордилась равно своим сыном и приемным. А теперь она лежит больная... Но откуда же ему было знать, что римская царица примет настолько  близко к сердцу его выбор?..
Смятение Арунса внезапно кто-то грубо прервал, толкнув его в плечо и захохотав, хотя вокруг происходило мало смешного. Перед ним стоял этруск Цизенна, как всегда пользуясь случаем посмеяться над каждым подходящим и неподходящим случаем.
- Что же так огорчило благородную царицу? - с грубым хохотом проговорил Цизенна. - Может, она спросонья наконец-то разглядела своего супруга? Ну тогда неудивительно: любая жаба выглядит краше его! Странно, что у нее раньше не случился сердечный приступ...
- Цизенна, замолчи! - грозно крикнул Арунс, удивляясь самому себе, как мог прежде иметь дело с этим человеком, считать его если не другом, то хорошим приятелем, как мог веселиться вместе с этим этруском, в одночасье ставшим для него отвратительнее самой грязной свиньи...
Но этруск, тоже изрядно выпивший перед тем, не мог остановиться вовремя, не понял предупреждения Арунса. Он продолжал тем же легкомысленным тоном:
- Или, может, она застала его в постели с родной дочкой?..
- Замолчи! - прокричал Арунс, выхватив меч. Все немедленно обернулись к нему, но он этого уже не замечал, видя перед собой все еще разинутый смеющийся рот Цизенны, с его яркими пухлыми губами. И, чтобы прекратить этот омерзительный смех, терзающий ему уши и сердце, Арунс вонзил меч прямо между блестящих в полутьме двух рядов зубов... Смех прекратился в предсмертный хрип, из горла этруска вместо новых оскорблений хлынула кровь...
В первое мгновение Арунс еще не понял, что этим ударом отрезал себе путь назад. Да и этруски не сразу догадались, что происходит. Но затем очнулись. Погибший приходился родственником их командующего и других влиятельных вельмож Этрурии, за его смерть следовало отомстить, не откладывая. И вот, мечи тех самых воинов, что только что охраняли его, взвились над головой Арунса.
Но Арпин, со своей колесницы внимательно наблюдавший за происходящим, понял, что пришло время вмешаться. Он схватил Арунса за талию, как перышко, выхватил его из наседающей толпы, и втащил в колесницу. Арунс, слегка придавленный медвежьим захватом его рук, не успел оказать ни малейшего сопротивления. А вслед за тем колесница стремительно развернулась, рассеивая врагов по сторонам, и помчалась в сторону города.

Сражение продолжалось и после похищения Арунса; Октавий Мамилий даже не сразу узнал, что лишился претендента на римский трон. Но упрямый лукумон счел, что все равно для него поздно признавать себя побежденным; другой враг мог бы сдаться, подписать мирный договор и получить свободу за выкуп, но он причинил Риму слишком много зла, его Турн, конечно, казнит, как и его воинов - римский народ потребует расправы над пленными. У него не было выхода, кроме как продолжать начатое дело до конца. Пусть никто не вернется домой, но зато и некому будет судить побежденного лукумона! И Октавий сражался с мужеством человека, которому нечего терять.
Тем временем брошенный Арунсом шатер загорелся от рассыпавшихся углей и вспыхнул огромным костром, которого не мог потушить холодный зимний дождь. На этот пожар глядели римские перебежчики,растерявшиеся и не знающие, что им делать после исчезновения Арунса, которого уже не надеялись увидеть живым, не надеялись и на пощаду от обманутых ими сограждан, как и от недавних союзников-этрусков. Наконец, Марк Виргиний сорвал с головы и отшвырнул прочь этрусский шлем, подхватил пылающий факел.
- Пусть горит все! - крикнул он, указывая на этрусский лагерь, в котором осталось совсем мало стражи, и те в основном пытались потушить уже горящий шатер..
- Пусть горит все! - подхватили увлекающиеся сыновья Брута. И другие перебежчики, чувствуя в душе дерзкое удальство, какое охватывает порой обреченных людей, которым уже нет смысла дорожить жизнью, подхватили этот клич: "Пусть горит!"
Расправившись с немногочисленной стражей, они поджигали шатры и повозки с припасами, уничтожая все имущество этрусков вместе со своим. Отсыревшие ткань и дерево плохо загорались, но вот, наконец, пламя высушило их и с треском взметнулось вверх. Ржали лошади и ревели быки, освободившиеся от привязи и бегущие прочь от поля боя и горящего лагеря. Со стороны сражавшихся донеслись крики отчаяния, но двойные предатели, слушая их, только злорадно усмехались.
Убедившись, что в этрусском лагере все разрушено и не подлежит восстановлению, они, не обмениваясь более между собой ни словом, направились прочь и скрылись  закоулках ночного Рима - недавние юноши, своими руками исковеркавшие свою судьбу.
А Арунс, увозимый стремительной колесницей, размышлял над тем, что только что узнал от Арпина. Мог ли он думать, что царица Эмилия примет так близко к сердцу его отступничество? Нет, он не думал тогда по-настоящему ни о ней, ни о ком, кроме себя. Всю жизнь принимал ее заботу как нечто само собой разумеющееся, не желая задумываться, что значила для него Эмилия. Прежде, видимо, мешало видеть в ней мать то, что она была женой Турна, которого Арунс не мог, не хотел даже в мыслях признавать отцом. А теперь... Теперь слишком поздно было сожалеть о том, как могло бы быть. Все, о чем оставалось думать Арунсу - это как принять смерть достойно.
- Куда ты везешь меня? - спросил он у Арпина, хотя и так догадывался: раз уж царский зять и верховный жрец не убил его сразу...
Арпин окинул его глубоким пронизывающим взглядом, одним из тех, что дали основания говорить, будто он может читать чужие мысли, взглянув человеку в глаза.
Во всяком случае, сейчас он угадал мысли Арунса в точности.
- В Туллианум. Там ты дождешься самого страшного суда от царя, которого ты предал, - сурово объявил он.
Этого следовало ожидать. Арунс не сомневался, что Турн прикажет казнить его. Оставалось надеяться, что все закончится быстро - Турн строго соблюдал законы, и даже самая лютая жажда мести вряд ли заставит его нарушить обычаи, предписывающие казнить преступника благородного происхождения путем отрубания головы или сталкивания с Тарпейской скалы - способны, не несущие дополнительного унижения казнимого.
- Придется тебе подождать, пока царь покончит с твоими друзьями и найдет время для тебя, - заметил Арпин. - Надеюсь, что ты не сбежишь и не покончишь с собой до тех пор? Будь мужчиной хотя бы в этом.
Нет, Арунс о такой возможности даже не помышлял. Ужасные картины войны, на которые он успел насмотреться, сильно изменили его душу, а известие о тяжелой болезни приемной матери довершило переворот. И он взглянул на Арпина снизу вверх с укоризной, ощущая свое право говорить так:
- Не беспокойся, я не попытаюсь избежать наказания, обещаю. Кем бы вы не считали меня теперь, я все же римлянин.
И Арпин, казалось, понял его справедливое негодование: опустил голову и проговорил с оттенком смущения:
- Прости меня. Я надеюсь, что ты сумеешь ответить за все, что совершил, сын Тарквиния.
Уже начало светать, когда он доставил Арунса в тюрьму, где тот должен был ждать своего приговора.

Нашелся все же  человек, судьба  которого не была  безразлична  Арунсу. Слова Арпина и хамство Цизенны вывели его из себя и  заставили  решиться на действия. Эмилию Арунс все же любил и  почитал, но  только ни думать, ни  видеть не  умел и не хотел.  Ему даже  в голову не  приходило, что его действия  доставят  такую боль приемной  матери, а ведь Эмилия и  стала для него матерью. Удивительное  создание Арунс в  своем эгоизме!  Задумываться начал, но слишком  поздно. Сколько  боли, горя и крови он  принес  Риму и еще  римлянином  себя называет. :-\ Мда.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Эйлин, большое спасибо! :-* :-* :-*
Справедливости ради, Арунс все-таки способен держать ответ за то, что натворил, как подобает римлянину - тут он имеет право себя им считать. Хоть и понимает, что за все, что натворил, ответить придется, и строго.

Глава XII. В тюрьме
Арунса привезли в тюрьму, называемую Туллианум - основное ее здание было когда-то предназначено для сбора дождевой воды, для чего в крыше было оставлено отверстие. Такую цистерну построили на случай осады Рима врагами, чтобы город не испытывал недостатка в питьевой воде. Но соседи уже много лет не решались угрожать крепнувшему Риму, цистерна стояла бесполезной, и вот царь Сервий Тулли, дед Арунса по матери, приказал содержать там преступников, ожидающих казни или же отбывающих временное наказание. В честь него тюрьма и получила свое именование.
А теперь последний уцелевший внук Сервия, брошенный в одну из камер, усмехался про себя над такой иронией судьбы. Эту тюрьму создал его дед, ею активно пользовались его родители, а для него она окажется последним пристанищем! Несмотря на все печальные обстоятельства, ему было смешно от этой мысли, и в полумраке своей камеры он беззвучно дрожал не только от холода, но и от сдерживаемого смеха.
Вообще-то, для Арунса отвели одну из лучших камер, достаточно сухую и теплую, хотя каменные стены и пол, естественно, сильно остывали за ночь. Тюремщики, не получая насчет него никаких распоряжений, не знали, что царь решит делать с заключенным, казнит его или помилует, а потому заботились, чтобы он дожил до суда здоровым и невредимым. Солома на полу была свежей, а шерстяное одеяло - вполне целым, так что при желании можно было бы выспаться, хотя бы напоследок. Но Арунс не спал. Он думал.
Как же он был глуп и легкомыслен - мальчишка, возомнивший, что годится быть царем! Как мало знал о войне, он, которого с детства обучали величайшие воины Рима! Без поддержки народа, на одних лишь чужеземных копьях, пытаться стать царем... Его отца римский народ поначалу любил, поддержал его и помог свергнуть Сервия, разочаровался уже после, а он... Как он собирался править, захватив власть? Кого приблизил бы, став царем - своих друзей, таких же неопытных, как он сам? За последнее время Арунс много размышлял над тем, что творилось, и мог теперь признаться самому себе в своих грехах. Прежде он совершенно не думал о том, какие трудности могут его ждать в будущем! Ему казалось, стоит только стать царем, как все пойдет само собой. Иначе, по его мнению, и быть не могло. И он заразил своей самоуверенностью других юношей из лучших семей Рима, виновных только в том, что были молоды, самонадеянны, мечтали о подвигах и славе. Теперь и они изменники. Неужели их родители отрекутся от них и позволят казнить? Ведь они - родители, и, должно быть, любят своих сыновей, какими бы те ни были. Как и царица Эмилия любит его самого, как родного сына...
Снова вспомнив рассказанное ему Арпином, Арунс глухо застонал, на мгновение испытав сильнейшее желание расколоть голову о стену. Разом избавить от мучений себя и других... Только данное фламину обещание удержало его в последний момент. Откуда Арпин мог знать, что так будет?! Данное обещание делало Арунса еще большим пленником, лишая даже права распоряжаться своей жизнью. Оставалось лишь взглянуть в глаза царю, которого предал. И умереть.
Может быть, Турн позволит ему перед казнью проститься с Эмилией? Ни о чем другом Арунс не мог теперь мечтать, кроме как упасть к ногам приемной матери, умоляя ее о прощении, чтобы хоть она одна не проклинала его после казни. Сказать ей, что он любил ее, несмотря ни на что, как сын любит свою мать, хоть и слишком поздно понял это. Удастся ли? Или Турн решит, что и последнее прощение матери - незаслуженная милость для него?
"Как же я виноват перед ними! Если бы меня каким-то чудом пощадили, мне все равно не хватило бы жизни искупить свою вину... Если бы хоть один человек в Риме не проклинал меня, это было бы больше, чем я заслужил..."
Теперь Арунс мог другими глазами взглянуть и на Альбину, на ее "предательство". Узнав, что это из-за нее не удалось открыть подземный ход, он было возненавидел девушку. Попадись она ему в первые дни, он, пожалуй, убил бы ее, помешавшую ему стать царем. Но с тех пор произошло столько событий, что его негодование перегорело и осыпалось пеплом, как и все прежние мечты, надежды, честолюбивые замыслы юного Арунса. Юного? Ему казалось, что он прожил долгую жизнь, превратившись едва ли не в старика. Все воспоминания прошлого теперь были столь же далеки от него нынешнего, как и память о детстве. Проклинать Альбину за предательство было столь же бессмысленно, как и пытаться взрослому влезть в одежду ребенка. Да и в чем виновата Альбина? Она, как умела, пыталась не позволить ему самому стать предателем, пусть по-своему, по-женски, готова была смириться с тем, что он останется на всю жизнь не царем Рима, а простым, хоть и знатным, гражданином. Не ее вина, что у него тогда уже не было пути назад, да и обещания Октавия Мамилия еще казались заманчивыми. "Прощай, Альбина. Найди себе хорошего мужа, который не попрекнет тебя мной. В крайнем случае, придумай себе погибшего героя, не успевшего назвать тебя женой, не пачкай свое имя связью с казненным преступником. Желаю счастья!"

Но, едва он успел мысленно попрощаться с девушкой, как в двери повернулся ключ, и к нему в камеру вошла сама Альбина. Сердце Арунса пропустило удар. Он узнал ее раньше, чем она откинула капюшон широкого плаща, полностью скрывающего ее лицо и фигуру.
Снова донеслось тяжелое бряцание огромной связки ключей, и грубый голос тюремщика проворчал:
- Не заставляй меня долго ждать, благородная девица! Так и быть, пущу тебя к дружку, но ненадолго, иначе всем троим не сносить головы. Да потише там!
- Не беспокойся, добрый человек, никто не узнает, что ты помог нам! - прозвенел тонкий голосок Альбины. Как это было похоже на нее - даже грубияна-тюремщика, существо немногим выше раба, именовать "добрым человеком"!
Когда в двери снова повернулся ключ, запирая их наедине, девушка бросилась к лежащему на соломенной подстилке Арунсу. Он не поднялся ей навстречу, надеясь, что, если он станет держаться с Альбиной холодно, ей будет легче проститься с ним навсегда.
- Арунс! - позвала она громким шепотом, склоняясь к его убогой постели. - Арунс, если можешь, прости меня! Я не хотела, чтобы тебя арестовали, я просила пощадить тебя...
Он нехотя поднял голову и сел, взглянув на девушку. Она показалась ему еще тоньше и бледнее, как после болезни. Видно было, что она тоже многое пережила за последнее время. Но Арунс не знал, что сказать ей, ему вообще стало трудно подбирать слова.
- Зачем ты пришла, Альбина? - поинтересовался он с наигранным удивлением. - Какое тебе дело до преступника, которого скоро казнят?
- Не говори так, Арунс! - умоляюще прошептала она. - Я знаю, это из-за меня ты здесь, но я же и хочу спасти тебя! - она сбросила свой длинный черный плащ с капюшоном, в котором едва не путалась.
- Надень этот плащ и уйди вместо меня, а я останусь здесь. Меня вряд ли казнят, когда увидят, а ты поскорей уезжай из Рима!
- Вот как! Ты хочешь, чтобы я спасся любой ценой, а сама останешься вместо меня? - усмехнулся Арунс. - Даже если тебя простят за мой побег, весь Рим заклеймит тебя "волчицей", ты будешь отверженной для всех. Семья не простит тебе позора вашего рода...
- Семья? - грустно переспросила девушка. - Мой отец сам опозорил наш род, пусть скажет спасибо, если избежит казни. Не ему наказывать меня. А дурную славу от людей приму как-нибудь, это все-таки не смерть, что грозит тебе.
Но Арунс медленно покачал головой, хоть и нельзя не признать, что искушение мелькнуло перед его мысленным взором. Но он взял себя в руки, отгоняя даже мысль о возможном будущем, хотя жизнь еще никогда не казалась юноше настолько милой и желанной, как сейчас.
- Нет, Альбина! Я отказываюсь бежать. Что бы я ни натворил, но я римлянин. Я останусь здесь и приму кару - заслуженную кару. Иди, Альбина. Только сейчас я начал тебя понимать по-настоящему, но слишком поздно. Постарайся меня забыть или вспоминай как бесчестного предателя, если тебе так будет легче. Прощай!
- Арунс! - девушка схватила его за руки холодными ладонями, потом уткнулась в его сложенные руки лицом, и он почувствовал слезы, катившиеся по ее щекам. - Арунс, я все равно ни за кого другого замуж не выйду! Я буду молить царя пощадить тебя. Не может же он казнить своего воспитанника, почти сына...
- А вот этого не смей! - воскликнул Арунс, стремительно вскочив, так что Альбина отшатнулась, будто он ее ударил. - Он не может? Он казнил бы и своего сына, если бы тот изменил Риму! Не надо. Даже если бы он пощадил меня ради твоих слез, это будет не жизнь. Я стал бы твоим рабом, даже называясь мужем. Уходи, пока тебя не увидели здесь.

Большое спасибо всем, кто не читал! ;-v :-* :-*

Девушка печально склонила голову, сознавая справедливость его слов. Но вопреки всему, она не могла так просто смириться с гибелью своего возлюбленного, не попытавшись спасти его, вырвать из рук смерти, даже вопреки его желанию. И она решила снова попробовать уговорить его.
- Все-таки я еще раз предложу тебе жизнь, Арунс, подумай! Надень этот плащ и уходи, там темно, и никто не разглядит тебя, а к утру ты выберешься из Рима.
- Ты говоришь, там темно? Значит, я провел здесь целый день? - удивленно спросил Арунс, не отвечая на ее предложение.
- Да, уже настала следующая ночь после того, как тебя привезли сюда, - подтвердила Альбина, видя, что все попытки убедить его будут бесполезны. - Там все еще идет бой, поэтому царю пока не до тебя. Он не забыл о тебе и не заставляет нарочно томиться ожиданием.
- Я знаю, - тихо произнес Арунс.
Прежде он не усомнился бы, что Турн именно нарочно держит его здесь, добиваясь, чтобы он еще до казни лишился мужества в этой проклятой тюрьме, где, если прислушаться, доносились голоса узников из других камер и из мрачных подземелий. Вот и сейчас, когда Арунс с Альбиной ненадолго замолчали, откуда-то снизу, будто уже из бездн ужасного царства Аида-Плутона, послышались приглушенные крики. Кто-то ругался, просил света, проклинал богов, но вряд ли кто мог услышать этого несчастного; видимо, он находился далеко. Да, в таком жутком соседстве недолго и сойти с ума!
Но теперь Арунс оказался способен понять, что Турн не нарочно забыл его здесь. Сам побыв царем, хоть несколько дней и без настоящего царства, он теперь понимал, что царь не имеет права покинуть битву, чтобы наказать уже обезвреженного врага. Сперва этруски, а потом уже он. И, вспомнив об отборных этрусских войсках с отличной выучкой и вооружением, он подумал: трудно, должно быть, армии Турна, наполовину состоящей из впервые взявшихся за оружие горожан, будет справиться с ними. Немудрено, что битва затянулась. И, когда царь вернется, его гнев справедливо обрушится на голову виновного.
- Альбина, тебе пора идти, - напомнил ей Арунс. - Не оплакивай меня, я этого не заслуживаю. Будь счастлива, если сможешь. Спасибо, что пришла проститься со мной. Мне легче будет умирать, зная, что не все ненавидят меня.
- Как я могу ненавидеть тебя, Арунс? - воскликнула девушка. - Хоть и недолго, но я любила тебя, мечтала прожить всю жизнь с тобой; как же я могу отвернуться от тебя, стоит случиться несчастью?
Арунс долго вглядывался в лицо и фигуру девушки, как будто хотел узнать ее заново и унести ее образ с собой в царство мертвых, о котором в те времена ходили различные легенды, порой противоречащие друг другу, в частности и о том, сохраняют ли память души умерших, могут ли узнать друг друга после смерти.
- Как плохо я знал тебя, Альбина! - глухо проговорил юноша. - Как жаль... Если бы можно было все вернуть назад!
- Позволь мне поцеловать тебя на прощание... - дрожащим голосом проговорила Альбина, решившись, наконец, проститься.
Арунс подставил ей губы, спокойно ощутив прикосновение пересохших губ девушки, как будто коснулся свитка пергамента. Он даже удивился про себя собственному хладнокровию. Наверное, он уже ощущал себя скорее мертвым, чем живым, а мертвец не может радоваться поцелую девушки.
- Теперь иди, - произнес он, отвернувшись к стене и не глядя вслед Альбине. Ее почти невесомые шаги давно стихли, и вновь закрылась за спиной узника тяжелая бронзовая дверь, а он все лежал и размышлял.

Несмотря ни на что, встреча с Альбиной помогла Арунсу разобраться в себе, и он был теперь благодарен ей. Не весь Рим будет проклинать его, есть, по меньшей мере, один человек, что будет о нем сожалеть, кроме царицы Эмилии, чье сердце он разбил - но царица не осмелится оплакивать его открыто, не пойдет против воли своего грозного супруга. Кроме того, именно Альбина невольно устроила ему последнее испытание, предлагая спасение, и он нашел в себе силы отказаться. Теперь Арунс знал, что сумеет умереть как подобает римлянину, и ждал царского суда со спокойной душой, насколько это было возможно в его обстоятельствах.
Но ему пришлось провести в тюрьме еще весь следующий день и прошедшую за ним ночь, когда он, наконец-то, смог уснуть, и встретил утро, которое считал последним в жизни, отдохнувшим и посвежевшим.
Прежде обратить на Арунса внимание Турн не мог, если бы и хотел, потому что битва с этрусками действительно выдалась долгой и ожесточенной, и нелегко было сломить их сопротивление. Это уже перестало походить на обычную войну, в которой есть хоть какие-то правила, и которая может быть прекращена, когда одной из сторон удастся добиться преимущества. Но последняя битва за Рим, на площади, с тех пор получившей название Кровавой, скорее уж напоминала охоту за раненым, загнанным зверем, только этруски были гораздо опаснее самого свирепого животного. После сожжения лагеря и всех припасов им было не уйти из Рима к себе на север, они это понимали и защищались отчаянно. Много римских воинов пало в той битве, сам Турн и его приближенные остались живы лишь благодаря боевому опыту и выучке, но ранены были почти всех.
Турн, Спурий, Брут, вернувшийся в битву Арпин, Виргиний, и новые, выдвинувшиеся за последние годы вожди снова и снова вели свои редеющие отряды в атаку, а с тыла на этрусков нападали обозленные горожане, часто бывшие более жестокими, чем регулярная армия - у них и счет к врагу был больше. Самого Октавия Мамилия, тяжело раненого, толпа горожан утащила в переулок, где никто не мог помешать, и забила его камнями, не снимая драгоценных доспехов и шлема. Турн не порицал своих подданных за столь жестокую месть, он признал, что они были вправе. Вероломно напавшие без объявления войны нарушители мирного договора не заслуживали милосердия. Месть, хотя бы и самая жестокая, тогда всеми признавалась как естественный закон жизни. Жестокие времена создавали жестокие сердца.
Лишь на следующий день после окончания битвы, когда все немного пришли в себя, отдохнули и перевязали раны, Турн, созвав во дворец не только своих приближенных, но и почти весь Сенат и всю патрицианскую часть Рима, кто был жив и мог двигаться, велел привести Арунса Тарквиния, главного виновника постигшего Рим бедствия.

Спасибо за продолжение.

Чтобы пересмотреть свои ценности, по-другому взглянуть на окружающих людей, перестать заботиться и тревожиться лишь о себе, Арунсу пришлось перевернуть вверх дном не только свою жизнь, но и жизнь целого города-царства. Большая цена за понимание истины.
Только вот... не поздно ли? Вину раскаянием не загладить. Что ждёт изменника - казнь или изгнание?
Или Турн как-нибудь "приспособит" воспитанника для исправления наделанных тем ошибок?
Жду продолжения. ;)

[spoiler]Октавию и прочим "гостям города" - поделом. Пример другим агрессивным соседям, чтоб не лезли со своим самоваром дома сидели.  >:([/spoiler]

Наконец-то глаза Арунса  раскрылись окончательно. Только уж больно дорогую цену заплатили другие за его прозрение! ;-v И что с ним теперь будет?  Альбина - очень хорошая девушка, наконец-то  Арунс и это понял. Она  во многом и  мудрее, и  чище, и порядочнее своего возлюбленного. Не повезло ей с любовью, только  любовь ведь не  выбирают. Она  сама приходит.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Whisper, эрэа Эйлин, благодарю, что продолжаете читать! :-* :-* :-*
Большая! Тут уж и не скажешь, применима ли поговорка "лучше поздно, чем никогда". Не судьба была вправить ему мозги более мирным путем.  :'( А что Турн решит с ним делать, узнаем в следующей главе. Вот, собственно...

Глава XIII. Суд
Когда Арунса, закованного в цепи, привели во дворец, тронный зал был уже полон народа; все, даже раненые, хотели непременно присутствовать на суде, и те, кому не хватило места в зале, заглядывали сквозь открытые двери, стремясь узнать, что же царь сделает с преступниками, навлекшими нашествие этрусков, и прежде всего с Арунсом Тарквинием, сыном знаменитого тирана.
Собрав всю свою волю, Арунс поднял голову и взглянул в глаза сидевшему на троне Турна. Тот все еще не спешил после боя облачиться в обычную одежду, оставался в своих доспехах, лишь приведя их в порядок. Только шлема на нем не было, и все видели его изуродованное лицо, плотно стиснутые челюсти, выдававшие непреклонную решимость. Царь еще видел перед собой пламя пожара, слышал предсмертные стоны и вопли гибнущих людей, лязг мечей и свист стрел; он еще переживал кровавую драму войны - самой страшной из всех, что он видел за свою долгую жизнь, потому что в этот раз война пришла в сам Рим. Турн еще не утолил свой гнев, разбив этрусков. Кроме того, он был ранен в грудь и в шею, раны были достаточно глубоки и, даже промытые и перевязанные, причиняли ему боль, что вряд ли могло сейчас его смягчить.
Но, взглянув на Арунса, царь сделал знак страже освободить его.
- Он не раб и не пленник, чтобы стоять связанным перед равными себе. Обвиняемый знатного рода должен выслушать свой приговор свободным.
Арунс почувствовал удивительную легкость, когда цепи с грохотом упали к его ногам, и расправил затекшие плечи. Но на душе при этом легче не становилось. Он поискал взглядом царицу Эмилию, но ее не было - ни рядом с мужем, ни среди собравшихся, хотя там присутствовало немало женщин. Оглядев зал, Арунс увидел Альбину - она вместе со своей матерью сидела, застыв, точно мраморная статуя; обе они заранее надели траур, не сомневаясь в исходе, когда меч правосудия упадет и на их семью. Потом он увидел Амальтею, супругу Виргиния Руфа, именно на нее почему-то обратил внимание, думая о приемной матери. До сих пор остававшаяся пышной красавицей, несмотря на трудную молодость и множество детей, она теперь в одночасье постарела, осунулась и, не стыдясь никого, плакала, закрыв лицо руками - урожденной гречанке трудно было даже в миг своего величайшего горя соблюдать суровые римские обычаи. Впрочем, никто не решился осудить ее - все знали, что двое ее сыновей погибли, сражаясь за этрусков, а самый старший сын ждет казни вслед за Арунсом. Виргиний обнимал жену дрожащими руками, страдая не только из-за страшной судьбы сыновей. но и потому что его Амальтее, которую он после двадцати лет супружества продолжал любить как в первый день, тоже приходится пережить это. А ведь они так мечтали прожить остаток дней в мире и благополучии, наслаждаясь по-прежнему кажущимся им невероятным подарком судьбы счастьем, похожим на прекрасный сон. Вот и довелось от него очнуться...
- Арунс Тарквиний, обвиняемый в государственной измене, ты признаешь свою вину? - грозно вопросил Турн, поднявшись с трона; не мог он сегодня оставаться бесстрастным судьей.
Все присутствующие в буквальном смысле навострили уши, ожидая, что ответит подсудимый.
- Да, - тихо, но четким голосом произнес Арунс. - Признаю.
- Правда ли, что ты заключил договор с этрусками, обещавшими тебе помочь захватить Рим? Действительно ли ты собирался открыть им подземный ход, чтобы они застали нам врасплох спящими? Сражался ли ты сам, вместе с ними убивая своих сограждан? - допрашивал Турн со все сильнее разгорающимся гневом, хоть и без того, конечно, знал ответы.
- Да, - отвечал Арунс на все вопросы тем же тоном.
- Какой же кары ты считаешь себя достойным? - прорычал Турн.
Бывший воспитанник впервые поглядел в изуродованное лицо царя без привычных с детства ужаса и отвращения, хоть теперь-то, по крайней мере, для ужаса у него было вполне достаточно оснований. Но, видимо, ощущение скорой и неизбежной казни вытравило в нем все чувства, включая и страх; на самом деле, какой смысл бояться того, что в любом случае вот-вот случится, и нет надежды на спасение?
- Любой, какую ты выберешь для меня, царь, - произнес он устало.
Турн взглянул на обвиняемого с удивлением; видимо, он не ждал такого ответа. Ему тоже вспоминался сегодня другой суд, случившийся много лет назад. Он старался быть справедливым, ни в чем не уподобляться давно поверженному врагу, который все-таки смог из могилы нанести ему ответный удар. Стискивая зубы от ярости, он вспоминал обещание, которое дал Эмилии. Она умрет, если он нарушит его. Но неужели мальчишка все-таки осознал что-то, хоть и поздно? Или лжет, надеясь выкрутиться? Арпин говорил, что нет...
- Ты хочешь что-то сказать напоследок? - резким тоном спросил он у Арунса, однако пока что не объявляя никакого приговора.

Арунс тяжело вздохнул и потупил глаза, чувствуя  себя гораздо хуже, чем если бы казнь предстояла сразу.
- Мне нечего сказать жителям Рима: я перед ними страшно виноват и признаю это. Я не прошу прощения, потому что вы не простите, и будете правы. Предательство не искупить словами. Но я прошу тебя, царь, пощадить тех, кто был со мной. Они не так уж виноваты, это я втянул их, а остальное довершили щедрые обещания и жажда славы. Они больше не повторят своих ошибок. Прости их, царь!
Турн долго и пристально глядел на Арунса, будто изучая его.
- Я вижу, ты изменился: способен теперь заботиться не только о себе, но и о других. Это тебе зачтется, - заметил он, по-прежнему не объявляя никакого решения, ни об Арунсе, ни о других подсудимых,  которых пока не было здесь. - Это все? Больше тебе нечего сказать?
- Нечего... Впрочем, нет, царь! Если можешь, позволь мне проститься с царицей Эмилией. Вот у нее я действительно хотел бы просить прощения. Что с ней? Фламин Арпин сказал мне, что она тяжело больна...
Этого ему говорить не следовало! Гнев и раздражение Турна, и так с трудом сдерживаемые, теперь, наконец, нашли себе выход, а упоминание о болезни жены стало для него последней каплей. Турн стремительно бросился к Арунсу - даже воины и приближенные непроизвольно отшатнулись, увидев царя в тот момент.
- Ты спрашиваешь, что с ней, подлый выродок? Тебя вправду удивляет, до чего ее довело твое предательство? И ты еще хочешь увидеть ее, чтобы добить своими лживыми оправданиями, мерзкий паук? Почему ты раньше не подумал о той, что воспитала тебя как сына, раньше, чем продал нас этрускам? Скажи спасибо, что она просила пощадить тебя, предатель! - и с последним возгласом он с размаху ударил кулаком в лицо Арунсу. Тот покатился по полу, точно сломанная кукла.
Альбина страшно закричала, решив, что Арунс мертв. Она хотела уже броситься к нему, но мать удержала ее. Ей осталось лишь бессильно смотреть, как рабы подняли оглушенного и окровавленного Арунса, захлопотали, приводя его в чувство.
Царь безучастно смотрел на происходящее, не радуясь и не жалея, что ударил Арунса. Несмотря ни на что, он все же успокоился, что не убил бывшего воспитанника, хотя бы ради Эмилии. Он тяжело дышал, чувствуя, как саднят его раны под доспехами поверх повязок.
К царю, сильно хромая, приблизился Спурий, жестоко израненный в последней битве. Военачальника лихорадило от ран, но он отказался лечь в постель, не допуская, чтобы все самое важное прошло без него.
- Не раскаешься потом, если сейчас пощадишь его? - спросил он тихо.
- Нет, - Турн покачал головой. - Похоже, с ним и вправду что-то происходит, и казнить его сейчас будет ошибкой. Жизнь покажет. Дадим ему время, может быть, он чему-то научится. Это уже не тот Тарквиний.
- Ты царь, тебе решать, - ответил Спурий. - Но, что до меня, я все-таки и впредь был бы с ним осторожнее. Хорошо, что у меня только одна дочь и нет сыновей. Не хотел бы я теперь поменяться местами с Брутом, Виргинием и родителями прочих подлецов. Лучше уж быть куском сырого мяса, как сейчас, - он пошатнулся и упал бы, не поддержи его Турн.
Взглянув на Брута, сидевшего не поднимая глаз, за весь день не произнесшего ни слова, Турн вынужден был согласиться со своим полководцем: трудно найти что-то хуже, как быть отцом заговорщика. Хотя и наличие одних дочерей, если подумать, не гарантировало безопасности, примером тому служила царица Туллия, бывшая еще хуже супруга. Не все женщины похожи на храбрую, самоотверженную Ютурну, Лукрецию и других римлянок, исполненных гражданского и семейного долга. Но пример ужасной Туллии не вызвал ни в ком желания подражать ей, даже в последние смутные времена. А вот мужчины оказались слабее, и теперь Турн должен был обойтись с ними так, чтобы впредь римляне помнили полученный урок лучше.
Когда Арунс, наконец, пришел в себя, на него страшно было смотреть. Кулак Турна сломал ему нос, из которого теперь, не останавливаясь, бежала кровь. Вся правая сторона лица распухла, превратившись в сплошной кровоподтек. Он шатался, едва стоя на ногах.

Арунс  многое  понял и  все его  поведение ясно об этом  свидетельствует. Только остальным от этого не легче.  И Турну тоже  очень трудно и тяжко простить его. Думаю, что не только боль и  гнев и-за  Эмилии заставили  его  ударить воспитанника. Ему и  самому  тяжко от его  поступков, ведь и он  его воспитывал. Хотя, конечно, упустил, да и  остальные  отцы тоже за делами и заботами важными детишек где-то  проглядели. понятно, что в  семье  не без урода, но чтоб  их было столько? и чтоб они  таких бед натворили? Печально все это.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Эйлин, благодарю Вас, что читаете! :-* :-* :-*
А вы правда никогда не видели, чтобы целое поколение вырастало совершенно непохожим на своих отцов и дедов? Никогда и ни в какой стране?

Медленно повернувшись, стараясь сохранять равновесие, он взглянул в глаза Турну.
- Вот... Теперь ты подвел итоги, мой царь, - проговорил он с трудом, сглатывая текущую из разбитого носа кровь. - Прошу еще напоследок: оставь мне меч и позволь заколоться самому. Сбросите меня с Тарпеи уже потом.
Но Турн, уже успокоившийся, ответил во всеуслышание, когда в зале снова наступила тишина:
- Нет, Арунс Тарквиний! Я, как и все, видел твои преступления, но вижу теперь и твое раскаяние, сожаления о содеянном, чего не бывает у настоящих злодеев. Ты готов умереть сам, но просишь пощадить других, хоть те тоже виновны. Ты еще можешь искупить свои грехи, и казнить тебя сейчас будет несправедливо. Я изгоняю тебя из Рима сроком на пять лет, и, если ты вернешься до истечения этого времени, любой, кто встретит тебя, имеет право убить. Живи эти годы где хочешь, живи самостоятельно, как взрослый мужчина. Ты получишь в дорогу коня, оружие и золото, этого вполне достаточно, чтобы выжить. Если справишься - возвращайся, твоя вина будет снята, и Рим примет тебя. А сейчас уходи!
Среди присутствующих послышался не слишком громкий, но внятный ропот, однако никто не решился оспорить приказ царя. Все понимали, что изгнание представляет множество опасностей даже для человека, умеющего за себя постоять. Там, где заканчивалась власть римского царя, окрестные леса и горы скрывали волков и медведей, разбойников, находящихся вне закона и не останавливающихся перед очередным убийством, если есть возможность поживиться; ненадежные скалы и скрытые коварным туманом пропасти, бурные реки и частые грозы с ливнями, способные в несколько мгновений превратить только что казавшуюся надежной тропу в непроходимую топь или в обрыв, где сломает шею и конь, и всадник. Все эти опасности были теперь открыты для Арунса, и, даже если ему удастся избежать их и добраться до какого-то другого государства, там он тоже не будет принят как желанный гость. Изгнанника, способного предложить лишь свой меч и немного золота, могут взять в рабство или послать добывать себе пропитание самым тяжелым трудом, непривычным и унизительным для патриция. Ему предстояло выжить. На протяжении целых пяти лет...
Арунс вскинул голову, не столько в знак высокомерия, сколько пытаясь унять еще льющуюся из носа кровь. И проговорил с трудом, глядя в глаза вернувшемуся на свой трон Турну:
- Благодарю тебя за милосердие, великий царь! Я вернусь в Рим достойным его - или совсем не вернусь.
Он повернулся и направился прочь, не оглядываясь. Когда он проходил через зал, все расступались перед ним, стараясь не коснуться даже кончиком своего одеяния: изгнанник уже был нечист для них, не имел права касаться честных людей. Он слышал за спиной вздохи сожаления, но никто не проронил ни слова. И лишь уже у порога он услышал приглушенный женский стон:
- Арунс!
Он впервые обернулся и встретился взглядом с глазами Альбины, полными страдания, как у загнанной лани. Она пыталась подняться со скамьи и броситься к нему, но мать крепко держала ее за руки.
Арунс попытался улыбнуться ей, преодолевая боль, но это плохо получалось. Он поднял руку, помахав ей.
- Я вернусь, девочка, - пообещал он, сглатывая последние капли начавшей сворачиваться крови.

И вышел прочь, оставив патрициев Рима в суровом молчании после развернувшейся драмы. Многие из них сейчас думали о своем. Состарившийся еще больше за последнее время Брут сидел, не поднимая глаз, сосредоточенно чертил круги своей тростью на каменном полу. Никто уже не помнил, когда последний раз слышал от него хоть слово, чуть ли не до начала войны, до того, как к мятежу присоединились его сыновья. И сейчас, услышав оправдательный приговор для Арунса, он на мгновение встрепенулся, но тут же снова печально поник, не смея ни о чем просить.
Зато Спурий, угадав состояние друга, смело обратился к царю, так как у него не было среди мятежников родни, в снисхождении к которой могли бы его обвинить.
- Если главный зачинщик мятежа отделался изгнанием, мне кажется, будет несправедливо казнить остальных виновных, ведь они все-таки следовали за ним.
- Ты прав, - кивнул Турн, сделав знак стражникам ввести бывших сообщников Арунса - бледных, оборванных юношей и своих недоброжелателей из числа знати, по разным причинам переметнувшихся на сторону врагов, как Вителий Фигул. Этих ввели отдельно от молодежи.
- Так как ваш глава, Арунс Тарквиний, отправлен в изгнание, я не могу назначить вам более сурового наказания, чем ему, обратился Турн к обоим группам в отдельности. Вы, - это касалось старших, - отправляетесь в пожизненную ссылку. Каждый из вас проживет остаток дней в своем поместье, под надежным присмотром. Ваше имущество и звание переходит к сыновьям. А вы, - он повернулся к юношам, - оправданы, в виду вашей молодости и глупости. Вы хотели подвигов и славы - теперь увидели сами, какой ценой они покупаются. Я вижу, что многие из вас ранены, иные пали в неправедном бою, все голодны и измучены страхом и усталостью. Вы пережили достаточно, чтобы больше никогда не вздумалось повторить то, что совершили.
Послышался чей-то радостный возглас, многие из помилованных упали на колени, гремя цепями. Турн властно вскинул ладонь, останавливая их.
- Не стоит благодарности! Вам оставлена жизнь не ради вас самих, но ради ваших отцов и матерей, да еще потому что не хочу истреблять лучшие семейства, разрушая Рим еще и собственноручно. Если когда-нибудь нам еще придется воевать, я жду, что вы обнажите мечи на правильной стороне. Я отдаю Вас на усмотрение старших в ваших семьях, пусть они казнят или помилуют вас, как им виднее. Сейчас идите все. Завтра мы начнем восстанавливать все, что было разрушено, вы тоже примете в этом участие.
Как только до всех присутствующих в зале людей дошел весь смысл царского приговора, напряженную тишину точно рукой сняло. Многие оживленно переговаривались - кто одобрял решение Турна, а кто осуждал про себя, вскоре должно было разлететься по всему Риму, но сейчас пока их мнения только рождались в виде невнятного шепота. Те, чьи родные участвовали в мятеже, приветствовали своих потерянных детей и прочую родню, причем не всегда радостными возгласами. Далеко не все среди суровых римлян готовы были принять провинившихся с распростертыми объятиями; возможно, они и не решились бы казнить уже оправданных царем людей, но наказать суровой родительской рукой вполне были способны, и сыновья подходили к ним с видом побитых щенков, ожидающих новой трепки. Так упали на колени двое юношей-близнецов перед стариком Брутом. Но Виргиний с Амальтеей обнимали своего первенца со слезами радости и печали одновременно, оплакивая двух его младших братьев, которые уже никогда не узнают, что и им могло быть позволено начать все сначала. И трудно сказать, чего в тот день было больше в каждом доме полуразрушенного, но все же выстоявшего Рима - радости или печали.

Спасибо за продолжение.

Мне кажется, Турну было непросто принять столь "гуманное" решение. Ни в коем разе не представляю его тираном-кровопийцей, но человеку, привыкшему отвечать за свои слова и действия по всей строгости существующих порядков и законов, свойственно и от других требовать того же. - как сказал он в беседе с Брутом.

Мальчишки уже получили суровый урок (хочется верить, что они его и усвоили), и их казнь стала бы скорее наказанием родителей, и так постаревших раньше времени.

Что ж,  хорошо, что Турн оказался милосерден! Хорошо, что  родителям не придется  переживать казнь своих сыновей.
Арунсу еще  много  всего предстоит. Но он же далеко не тот избалованный  мальчишка, который ценил прежде  всего свои  желания. Полагаю, он вернётся к    Альбине
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Whisper, спасибо, что продолжаете читать! :-* :-* :-*
Турн все-таки убедился, что Арунс не совсем безнадежен. В первую очередь он в этой ситуации старался быть справедливым. Просьба Эмилии уже на втором месте, будь Арунс закоренелым преступником, он бы его не пощадил. Но, конечно, у него сложные чувства были в тот момент, и сознание собственной вины, как заметила эрэа Эйлин. Вот все это и заставило его ударить Арунса.

Эпилог
Спустя пять лет в Рим въезжал всадник на вороном коне, легконогом и поджаром, с узкой злой мордой. Всадник был ему под стать: воин в полном вооружении, в видавших виды доспехах, носивших следы ударов мечей, как и щит, прикрывающий сейчас спину всаднику. Было похоже, что он привык больше заботиться о практическом удобстве своего имущества, чем о внешней красоте. Из-под открытого шлема смотрели пристальные, цепкие глаза воина, привыкшего к вечной настороженности. Смуглое обветренное лицо пересекали несколько мелких шрамов, нос когда-то был сломан и криво сросся. Он выглядел суровым и опасным - истинным порождением той беспощадной жизни, какую вынужден был вести последние годы.
Воин задержал коня перед подъемом на Палатин, первый из семи холмов Рима, в то время еще не входивший в городскую стену, рядом с гротом знаменитого лешего, Сильвана-Инвы. Не потому что его утомил трудный подъем; нет, сердце этого закаленного в боях воина бешено забилось совсем по другой причине. Он не мог поверить, что снова видит эти места после долгих лет разлуки. Пять лет... пять долгих лет прошло! Он покинул Рим не знающим жизни мальчишкой, но юношеской глупости и самоуверенности причинившим много бед, и ему едва хватило ума признать свою вину. А возвращался теперь мужчиной, пережившим не меньше, чем самые опытные воины в Риме. Но тем труднее было теперь поверить, что римляне примут и простят его, как обещал царь. Все эти годы он жил лишь надеждой на возвращение и гнал от себя мысли о том, что Рим потерян для него навсегда. А сейчас страх быть отвергнутым терзал его с такой силой, что становилось трудно дышать.
И тут он увидел женщину на колеснице - она правила сама, с немалым искусством направляя пару коней вниз по склону, огибая празднично одетых людей, поодиночке и целыми семьями направляющихся к храму Юпитера Капитолийского.
Воин узнал женщину задолго до того, как она приблизилась - зрение у него было острое, а она мало изменилась за это время, разве что стала немного полнее, лишь настолько, чтобы выглядеть более женственной в свои зрелые годы.
- Я так и думал, что встречу тебя первой, - усмехнулся воин. - Даже удивился бы, не встретив тебя здесь, царевна Ютурна.
- На сей раз я пришла проводить тебя, а не отвратить от неверного пути, царевич Арунс, - проговорила Ютурна нараспев, тем голосом, что в детстве, когда она принималась "играть в сивиллу", смущал и даже пугал маленького Арунса. - Глядите все: вернулся будущий царь Римский, пройдя сквозь огонь и пепел, сквозь войну и бушующее море! Заново родившись в муках, он вернулся к своему народу! Примите его, граждане Рима!
Сильный, звонкий голос пророчицы был слышен далеко, и идущие мимо горожане останавливались, сперва удивленно, а затем уже с интересом внимая ее вдохновенной речи. Римляне и вообще были суеверны, и мало кто из них решался оспаривать заверения многочисленных колдунов и сивилл, а Ютурна, к тому же, пользовалась у них непререкаемым авторитетом, сочетая неоднократно проявлявшийся дар с положением царской дочери и супруги верховного жреца. Она во всех отношениях стояла выше обычных сивилл, сделавших предсказания своим ремеслом, и римляне не смели сомневаться в ее словах. Если она, остановив на улице подозрительного вида воина, говорит, что он станет будущим царем Рима, значит, так и будет, кому знать, как не ей! К тому же, некоторые успели расслышать имя Арунса Тарквиния, и это наводило людей на определенные мысли. К тем, кто остановился сразу, призванный Ютурной, присоединялись другие, из уст в уста уже передавались обрывки предсказания, и вот Арунс с Ютурна приблизились к храму Юпитера Капитолийского, чей праздник был в этот день, в сопровождении большой толпы, в которую вливались все новые люди, как ручейки в большую реку.
Возле храма, в котором сегодня совершал торжественное жертвоприношение фламин Арпин со своими подчиненными, уже ждал начала празднества царь со своей семьей и его приближенные: советники, полководцы, жрецы других богов.
Спустившись с коня, Арунс медленно приблизился к тем, кто ждал его, чувствуя, как позорно дрожат его ноги, будто у последнего труса. Поглощенный своей тревогой, он не обратил внимания на предсказание Ютурны, переходя от отчаяния к надежде и вновь теряя веру в возможность прощения. Он шел навстречу Турну, такому же высокому и мощному, как прежде, но, подойдя ближе, понял, что царь все-таки постарел. А царица Эмилия рядом с ним стала совсем маленькой и хрупкой, как ребенок, и такой седой и бледной, что казалась выцветшей, даже ее ясные голубые глаза теперь потускнели. Царица... Мать, о встрече с которой больше всего мечтал ее преступный сын, и сильнее всего боялся, что уже не увидит ее живой! Арунс пошатнулся и, как подрубленный, упал на колени перед царицей, никого не стыдясь.
- Матушка, прости меня, если можешь... - проговорил он, задыхаясь, целуя руки старой царицы.
- Арунс, сынок! Я давно простила тебя, и не было дня, когда я не молилась, чтобы ты вернулся живым и здоровым. Сегодня боги ответили на мои молитвы! - воскликнула Эмилия.
Арунс, обнимая ноги приемной матери, и не помышлял ни о чем другом в эту минуту. Однако Турн взял его за плечи и заставил подняться, пристально оглядев молодого воина.

- Вижу, немало повидал, - мгновенно оценил он и внешний облик, и подготовку того, кто покинул Рим зеленым юнцом, едва заглянувшим в глаза смерти. Теперь каждый опытный воин с первого взгляда мог увидеть в Арунсе равного себе.
Тот невозмутимо пожал плечами.
- Воевал. Приходилось служить разным царям, бывал в плену и выбирался оттуда. Потом скопил небольшое состояние, тогда оставил службу и путешествовал: в Грецию к Дельфийскому оракулу, потом в Карфаген, в Египет и дальше с торговым караваном в Дальнюю Африку. Вот это оттуда, - Арунс достал из-за пазухи кожаный кошель и извлек из него пригоршню великолепных черных алмазов, будто горсть речной гальки. Эти камни ценятся дороже золота. Я отдаю их в храмы богов в благодарность за прощение. Потому что не было дня, когда я не молил их, чтобы они позволили мне вернуться домой! - так говорил Арунс во всеуслышание.
При этом он оглядывался по сторонам, с волнением узнавая старых знакомых, которых не видел так давно. Кое о чем он успел расспросить Ютурну по дороге в город, но все равно удивлялся произошедшим переменам. Как будто он не видел их не пять лет, а целую жизнь...
Вот Эмилий, повзрослевший и возмужавший, вместе с красавицей Аретой, приветствующей брата улыбкой. Он уже знал, что она, всего полгода назад родив мужу третью дочь, осталась навсегда бесплодной; и все-таки они любили друг друга не меньше, чем прежде. А вот и дети Ютурны и Арпина рядом с матерью: два крепких мальчика, впрочем, старший выглядел почти уже юношей, необыкновенно развитым для своих лет. А сама Ютурна держала на руках четырехлетнюю девочку, кудрявую, с длинными пепельными волосами и огромными темными глазами, и та весело смеялась, махая незнакомцу ладошкой. Маленькая Эмилия, любимица всей семьи, родившаяся на другой год после войны с этрусками...
А вот и старик Брут со своими сыновьями... Боги, что это, неужели, и его легкомысленные приятели все-таки обзавелись женами и семьями?.. Арунс не сразу подумал, что и другие люди могли за эти пять лет измениться не меньше, чем он, хоть и не покидали Рим. Сообразил он это лишь спустя несколько мгновений, с новым волнением узнавая и других своих прежних приятелей, превратившихся за эти годы в зрелых, еще молодых мужчин. Многие из них были теперь женаты - а их жен Арунс, если узнавал, помнил еще совсем девочками. Вот и Фульвия, совсем недавно ставшая, наконец, женой давно преданно любившего его Валерия. Все ее сверстницы теперь превратились во взрослых женщин. Все, кроме... Да, но где же она? Арунс не решился спросить Ютурну о ее судьбе, и теперь напрасно высматривал ее среди собравшихся.
- Альбина, где же ты? - прошептал он одними губами.
- Арунс, где ты? - будто эхо, раздался крик, задыхающийся от стремительного бега, но все-таки полный восторга. - Ты вернулся, ты все-таки вернулся! Я знала, что так будет, я ждала тебя! Прости, что я опоздала встретить тебя...
И Альбина, пробежав через всю площадь почти так же быстро, как некогда в ночь бежала по городу, торопясь предупредить Ютурну о заговоре, бросилась в объятия Арунсу. Почти прежняя, юная, легкая, она, казалось, и не заметила прошедших лет, хоть и была теперь уже не прежним полуребенком, а вполне взрослой двадцатилетней женщиной.
- Значит, ты ждала меня? - еще не решаясь поверить, проговорил Арунс.
- Да, да! Я просила царя не выдавать меня замуж, призналась, что буду ждать тебя, вот и ждала, как твоя невеста. Может, ты не захочешь? - Альбина вдруг насторожилась, видимо, раньше, ее даже не волновала такая возможность. - Арунс, скажи... Может, мне уйти?
Она, в волнении от встречи с вновь обретенным возлюбленным, казалось, забыла, что они не наедине и даже не в кругу семьи, а на площади, полной народа, и что ее признания слышит не кто-нибудь, а сам царь вместе со всей семьей. Но и Арунс, еще не в силах поверить, что, наконец, видит их всех, в то мгновение не мог думать о приличиях.
- Альбина... Ну что ты, девочка, куда же ты теперь уйдешь от меня, глупышка? Я же о тебе столько лет вспоминал... - проговорил он, обнимая девушку.
И, когда открылись двери храма Юпитера, и они подошли вместе с царской семьей во главе процессии к самому алтарю, туда, где почти не изменившийся за пять лет Арпин в торжественном жреческом облачении сжег мясо и жир жертвенного быка, посылая благодарность верховному богу за нынешнее благосостояние Рима, весь народ запел благодарственный гимн. Тогда Арунс, не отпускающий влажной от радости руки Альбины, вполне поверил, что вернулся домой.

Я закончила! Благодарю всех, кто это читал, прошу всех высказать свое мнение! :-* :-* :-*

"Все хорошо, что хорошо кончается". Арунс вернулся и его ждали. Встреча с  приемной  матерью  необычайно трогательна. А  предсказание Ютурны  удивительно, учитывая прошлые деяния  Арунса, но видно  то "в высшем  решено совете".
Но и Арунс  теперь  совсем иной, скитания изменили его или это все  в нем где-то было, только  крепко спало,  укатанное  в    мечтания о лучшей доле,  страдания от придуманных обид  и    желания получить  власть, которую он бы  никогда не смог  удержать.  Горести и  вина, видимо, заставили очнуться.
И такому  Арунса  нужны  не власть, а  прощение и уважение  близких. Но  его  простили - это явно видно.  Альбина дождалась, а  иначе и быть  не могло. Она  очень цельная, чистая и  мудрая, любящая.
Спасибо за историю, эреа Артанис! :)

Изгнание явно пошло Арунсу на пользу. Он повзрослел, возмужал, отбросил в сторону юношеские мечты о несбыточном. Впрочем, если учитывать "пророчество" Ютурны, - быть может, и не таком несбыточном. Ведь всему своё время.
Приобретённый в странствиях опыт, полученные знания, сохранённые чувства и привязанности помогли вернуться в Рим достойному человеку. Думаю, теперь он готов послужить городу подобающим образом, без неприятных сюрпризов. :)

Спасибо за труд. ;)

Как мне кажется, история Арунса интересна ещё и тем, что она не очень типична. Скорее можно было ожидать не осмысления содеянного, но попытки всё-таки пробиться к трону. Но тем и хорош финал этой истории, что изгнание действительно пошло Арунсу на пользу. Если сравнить "милого юношу" из первых глав и вернувшегося в Рим воина, может показаться, что это два разных человека. Впрочем, людям, к счастью, свойственно переосмысливать свои поступки и не просто взрослеть, но и меняться. В целом, вся история показалась мне даже более интересной, чем "Возвращение с местью", наверно, именно потому, что главный герой здесь именно меняется со временем. Спасибо, эрэа Артанис!

Эрэа Эйлин, эрэа Whisper, эрэа Convollar и все остальные, кто читал, огромное спасибо вам, что были со мной и с этой историей до конца! :-* :-* :-*
Отвечу сразу всем! :)
Мне теперь очень жаль, что приходится расставаться с этим произведением и его героями, с которыми успела сродниться - но, кажется, из этого канона уже ничего нельзя выжать. :-\
История Арунса Тарквиния мне интересна именно как процесс становления личности. Я стремилась показать, как из эгоистичного, самонадеянного юноши вырастает, благодаря тяжелым испытаниям, мужчина, сумевший многое осознать и искупить свою вину. В общем-то, это сюжет не новый, а вот браться за него, безусловно, следует авторам, разбирающимся в людях куда лучше меня. Не скажу, насколько возможным у меня получилось развитие характера Арунса, и как это выглядит со стороны.
А будущее вступление на царский трон теперь выглядит не таким уж невероятным. Пророчествам Ютурны римляне верят, да и у Арунса будет еще достаточно времени заверить их, что он не только изменился, но и стал достойным избрания. Турн ведь еще не завтра собирается умирать, наверное, а к этому времени лучшего преемника для него будет не найти. Почему бы и нет?
Еще раз благодарю вас за все!  ;)