Форум официального сайта Веры Камши

Это, как понятно из заголовка, фанфик, то есть нечто, написанное по другому произведению. В данном случае канон - цикл романов дореволюционной писательницы Людмилы Шаховской о древнем Риме. По-настоящему древнем, еще бесконечно далеком от будущей Римской Империи, что завоюет почти весь тогдашний обитаемый мир, и даже от республики, положившей начало его могуществу. Это - эпоха легендарных римских царей, а точнее - окончание ее. В этом цикле романов рассказано, как захватил власть Тарквиний Гордый, как всеми правдами и неправдами добился власти над Римом, и как сложилась судьба тех, кому не посчастливилось встать у него на пути.
Если кто-то захочет, может прочитать эти книги вот здесь.
"При царе Сервии": http://www.flibusta.net/b/92603/read
"Вдали от Зевса": http://www.flibusta.net/b/118416/read
"Набег этрусков": http://www.flibusta.net/b/118415/read
"Тарквиний Гордый": http://www.flibusta.net/b/114114/read
Это - что касается канона. Ну а в этом фике будет АУ по сравнению с некоторыми событиями четвертой книги и постканоном. Что, если Тарквинию удастся добраться не до всех своих врагов? Не пойдет ли история тогда совсем иначе?
В общем, если кого-то заинтересует, сами оцените. Заранее благодарю всех! :-* :-* :-*

Глава I. Начало тирании
Смена правителя всегда влечет за собой перемены, как правило  в жизни простого народа, и преимущественно всегда - для людей знатных, приближенных к власти. Каждый новый правитель,  заняв свое место, возвышает людей новых, прежде незаметных, и сбрасывает с небес на землю былых избранников Судьбы, иногда заставляя их расплачиваться за прежний успех не только карьерой, но и самой жизнью. И то, и другое - естественный ход событий даже там, где власть в государстве наследуется тихо и мирно, по закону; тем более при насильственном, узурпаторском ее захвате неудивительны злоупотребления, когда дорвавшийся до власти честолюбец спешит уничтожить вокруг всех, кто кажется ему возможным соперником по знатности рода или личным качествам.
Ведь тиран, получив власть благодаря предательству и убийству, видит и в других людях подобных себе, не умея представить, что другие могут не стремиться занять его место. Иногда он добивается своей цели, устраняя всех мужественных и энергичных людей, так что народ и его элита уподобляются тщательно прополотому полю, где вырваны с корнем все высокие травы, осмелившиеся превзойти остальных. Чаще, однако, злоупотребления узурпатора переполняют чашу терпения народа, и он сбрасывает непосильное ярмо, исполняя, таким образом, самые худшие опасения своего угнетателя. Редко кому из беззаконных похитителей власти удается умереть своей смертью, и тем не менее, каждый из них надеется обмануть Судьбу, потому что иначе и не решился бы щедро лить кровь, чтобы добиться власти, а потом и удержать ее.
От энергии и силы покоренного, запуганного, часто и обманутого народа и лучших людей его зависит, как долго сможет он терпеть произвол. Но возмездие приходит всегда, хотя для многих жертв тирании и оказывается слишком поздно.
Так произошло и в Древнем Риме времен последних царей. Когда царский зять Люций Тарквиний вероломно сверг своего тестя и воспитателя Сервия Туллия, при помощи своей жены, приходившейся дочерью последнему,  при поддержке коллегии жрецов, - это преступление потрясло всех, патрициев и горожан равно - но и только. Люди, привыкшие к долгому и до последней поры безмятежному правлению Сервия, не могли сразу опомниться, не поняли, что происходит - и упустили инициативу. Тарквиний и Туллия, присоединившая к своим грехам отцеубийство, уже венчались на царство с неслыханной азиатской роскошью, которая одна уже способна была отвратить от них римлян, не одобрявших излишней пышности, а тем более заимствований у чужеземцев.
Но теперь уже слишком поздно было бы заявлять о несправедливости. Тарквиний наводнил Рим наемниками-аблектами из греков, карфагенян, этрусков, готовых выполнить любой, самый бесчеловечный его приказ. И народ, и знать равно были бессильны перед ними.
Римский плебс, толпу, впрочем, Тарквинию удалось привлечь на свою сторону в день воцарения - они легко поверили его красивым речам, обещаниям будущего богатства и победоносных войн, и вот уже новый царь, молодой, энергичный, величественный, казался им легендарным героев по сравнению со старчески бездеятельным Сервием. Простые римляне верили, что Тарквиний вернет им мифический Золотой Век. Данное ими его прозвище - Суперб, - тогда еще произносилось с восхищением и надеждой.
Но что же патриции, иные из которых уже давно разгадали, что представляют собой Тарквиний и Туллия, и не верили им? Увы, и среди них не все оказались на высоте. Часть из них, решив, что мертвому Сервию их преданность все равно не нужна, продолжали жить как и раньше, умножая личное и фамильное благосостояние. Но многих из них ждала печальная судьба: Тарквиний не прощал тем, кто мог стать его врагом, даже неосторожно сказанного слова. Он или, может быть, жрецы, его сообщники, следили за каждым шагом самых влиятельных и независимых вельмож, способных выступить против Тарквиния. Малейшего подозрения, доноса даже от раба, наказанного хозяином, может быть, и справедливо, достаточно было, чтобы привести к Тарпее - скале, откуда сбрасывали обреченных на казнь.
И те римляне, что желали перемен и мести, вынуждены были смирить гордые сердца, замкнуть уста, желающие открыто обвинить тирана, запретить рукам хвататься за мечи. Сейчас было не время. Никому из еще уцелевших патрициев не удалось бы поднять восстание против Тарквиния, и они сами понимали это. Им приходилось терпеть и ждать лучшего времени, когда, быть может, их жизнь и все, на что они способны, еще окажется полезна Риму. Среди таких людей были эксцентричный Юний Брут, родственник Тарквиния, прозванный "Говорящим Псом" за его преклонение перед Туллией; новый главнокомандующий Спурий Лукреций, которому Тарквиний дал этот пост, впрочем, вполне заслуженно, чтобы помириться с аристократией; и многие другие. "До лучших времен" - был их негласный девиз.
Судьба же тех, кто не желал покориться, в эти дни была ужасной. Лишь немногим из объявленных вне закона проскриптов удавалось бежать из Рима, оставляя все, что было им дорого. К числу таких  принадлежал молодой патриций Децим Виргиний Руф младший, внук недавно умершего верховного жреца Юпитера. По слухам, он не то утонул или был утоплен в болоте, не то бежал с рабыней. Еще раньше столь же загадочно пропал его друг Арпин, незаконный сын бывшего Великого Понтифекса Эмилия Скавра, ныне тоже изгнанного. Их искали, но не слишком усердно. Виргиний и Арпин были всего лишь юноши, еще не успевшие выдвинуться в ряды весомых политических фигур и более не имеющие за своей спиной поддержки влиятельных родственников. Их Тарквинию не приходилось бояться, и он, в конце концов, почти забыл о них.
Но с более значимыми противниками Тарквиний сводил счеты, не забывая ничего, не стыдясь не только отнимать жизнь и присваивать имущество проскриптов, но и позорить патрицианское звание.
Особенно один из врагов был ненавистен Тарквинию - сенатор Турн Гердоний, независимый, гордый человек, ни от кого не скрывавший ненависти к Тарквинию, прилюдно отвергший предложенное им помилование. Правда, Тарквиний прекрасно знал, что высказанное против Турна обвинение в государственной измене было ложным, что все доказательства были подстроены им самим и недавно умершим фламином Руфом. Но не все ли равно: ведь Турн действительно был его врагом, никогда не смирился бы с властью Тарквиния. А между тем, народ и армия уважали Турна и способны были пойти за ним, быть может - и провозгласить новым царем вместо него, Тарквиния.
Узурпатору и в голову не приходило, что, еще больше распаляя себя ненавистью против Турна, он повторяет не свои мысли, а искусно вложенные ему наставления старого жреца, в свою очередь замышлявшего гибель Турна из сугубо корыстных побуждений - желая завладеть его поместьем. Ради этого Руф сделал все, чтобы заменить царя Сервия, чересчур благоволившего к его врагам, на удобного фламину Тарквиния; ради этого подготовил убийство царя и государственный переворот, и сам умер, не дождавшись исполнения своей заветной мечты. Но Тарквиний оказался хорошим учеником, и ни минуты не сомневался, что Турн Гердоний не просто ненавидит его, но мечтает сам стать царем. Ему не приходило в голову, как кто-то может не желать этого.
Поэтому день, когда Турн был арестован, для Тарквиния был самым счастливым в его жизни, разве что после дня воцарения. Он сам с наслаждением наблюдал, как наемники схватили его врага. Не без труда - Турн был отважным воином, и очень сильным. Но противников было много, и они связали его по рукам и ногам, для верности вывернув ему руки из суставов, такими ремнями, что их не разорвал бы без посторонней помощи и горный медведь.
Видя своего злейшего врага в беспомощном состоянии, Тарквиний наслаждался. Он знал, что, победив Турна, побеждает и всех, кому могло бы еще придти в голову дать Риму другого царя. Но все же ему было еще мало ощущения своей власти над этим человеком. Слишком долго Турн считал себя равным ему, сыну и воспитаннику царей. И теперь - приказать отрубить ему голову или сбросить с Тарпеи, как полагается по закону поступать с преступником сенаторского сословия? А не слишком ли это легко и быстро? Нет, по замыслу Тарквиния, Турн должен был еще перед смертью осознать все могущество римского царя - его, Тарквиния. А римлянам следовало дать понять, какой будет судьба каждого, кто осмелится восстать против него. Для своего злейшего врага Тарквиний изобрел особенную казнь, до какой раньше не додумался еще никто.
Турна, по-прежнему связанного, притащили к краю болота и уложили туда, там, где топь еще не могла его поглотить, избавив от мучений, а Тарквинию сорвав забаву. Помазав лицо и грудь осужденного медом, его оставили на растерзание тучам кровососущих насекомых, роящихся вокруг болота. А Тарквиний со своей свитой разбили лагерь, так, чтобы постоянно иметь возможность наблюдать за мучениями осужденного.
Только поистине лютая ненависть могла подсказать Тарквинию такой способ казни!

Очень интересно, эрэа Артанис!  ::) Но, надеюсь, казни что-нибудь помешает!

Интересно! Что же будет дальше?

Доброе утро, эрэа Convollar, эрэа Эйлин, и другие читатели, если таковые паче чаяния имеются, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
По крайней мере, не сразу, далеко не сразу...

Глава II. Казнь
Узнав, какая казнь его ждет, Турн Гердоний был готов принять муки и смерть мужественно, как жил. Ни н мгновение он не раскаялся, что слишком открыто выставлял себя противником Тарквиния, чем и навлек на себя страшную месть. Немыслимо было для него смириться с тем, что власть в Риме захватил узурпатор; он не мог даже сделать вид, что смирился, как Брут, Спурий и другие. Турн не осуждал этих людей, они были его друзьями, разделяя его взгляды на будущее Рима. Но даже ради самой великой цели Турн не мог сделать вид, что смирился. Какую бы казнь не выбрал для него Тарквиний, это все же было легче, чем притворно льстить ему и, утратив гордость и уважение к себе, безучастно смотреть, как гибнут другие.
И вот теперь мириады омерзительных насекомых с жужжанием роились вокруг него, пожирая заживо. Лицо и грудь обреченного превратились в открытую рану, куда каждую секунду вонзалось множество тонких острых иголок. Казалось, это не кончится никогда. Турн смутно замечал, как день сменяется ночью, и снова приходит день, чтобы длиться до вечера. Так прошло трое суток, хотя он не был уверен в этом - быть может, их было больше или меньше. Ночи не приносили ему облегчения - все так же терзали его крылатые мучители, и все сильнее томила жажда.
При несовершенстве принятого у римлян календаря, в это время считалась середина весны, но в действительности жаркое итальянское солнце палило уже вполне по-летнему, и даже ночью не становилось существенно прохладнее. Днем же безжалостное солнце становилось таким же тираном в небе, как Тарквиний - на земле, стремясь испепелить все живое, и в первую очередь -  отданного в его власть узника.
Иногда Турн в отчаянии мысленно просил богов послать освежающий дождь, смочить его пересохшие губы и хоть ненадолго прогнать жалящих тварей. Но, придя в себя, он стыдился этих мыслей. Дождь, на время придав ему сил, лишь продлил бы его мучения, непременно возобновившиеся бы вслед за тем. Тогда как теперь, должно быть, осталось ждать не так уж долго, смерть скоро избавит его от страданий. А пока следовало принять все с честью, чтобы, по крайней мере, не доставить Тарквинию дополнительной радости своим унижением.
Иногда все же становилось совершенно невыносимо терпеть: вывихнутые и туго стянутые руки сводило судорогой, жала мерзких насекомых, казалось, впивались прямо в мозг, - и тогда у Турна вырывался стон, полный боли и отчаяния. Но даже в такие минуты его не оставляла патрицианская гордость - пока в нем оставалась хоть капля жизни, будет жить и она. И, когда выдержать все молча становилось невыносимым, Турн проклинал Тарквиния и его сообщников, призывая гнев всех богов на их головы, пока у него не перехватывало дыхание.
Он сам едва слышал свой голос, заглушаемый непрестанным жужжанием тучи насекомых, но враги, видимо, слышали. До Турна смутно доносилось дикое, нестройное пение женщины, стоящей у края болота. Она пела или, вернее, завывала заклятия, что должны были защитить Тарквиния и его свиту от проклятия умирающего, а самого Турна обречь на вечное наказание и в мире мертвых.
Впрочем, Турн почти не слышал, что именно она провозглашает - лишь отдельные слова этой "сивиллы" пробивались сквозь жужжание терзающих его тварей. Видел он тоже плохо - от боли и от постоянно мелькания перед глазами, - и не мог ясно рассмотреть стоявшую в нескольких шагах от него женщину. Да это и не нужно было: в полубреду Турн уже связал ее с такой же самозваной "сивиллой" - полоумной Диркеей, рабыней и сообщницей фламина Руфа. Она первой предсказала ему смерть, подосланная смутить его, внушить, что надеяться не на что.
Как звучали тогда ее слова:

Прощанье Сивиллы
Царь гневно отверг,
И блеск его силы
В болоте померк...
Невинную жертву
На муки снесут;
От злобного Рока
Друзья не спасут.

Сбылось! Все-все сбылось, как она предсказала! Правда, царем Турн не был и не стремился стать, только его предки были царями племени рутулов, но Рим, хоть и ставший для его семьи второй родиной, все же оставался чужим. Он не этруск Тарквиний, чтобы искать власти над народом, к которому не принадлежит.
И все же пророчество Диркеи сбылось. Турн всегда чувствовал, что в этих словах скрыта правда, чудовищная правда, потому-то оно, будучи высказанным, повергло его в смятение, внушив предчувствия, неприличествующие храброму воину. Но в бою каждому грозит лишь возможности смерти, это же пророчество значило верную смерть. Впрочем, он не пытался избежать судьбы, не предпринимал никаких мер, чтобы обмануть ее, несмотря на предостережения Брута и других друзей. Никто не скажет, что Турн Гердоний пытался спасти свою жизнь, точно жалкий раб. Теперь уже ничего не значило, действительно ли Диркея или другая колдунья проклинала его.
Но вот женщина, вдоволь накричавшись, умолкла, и ее сменил мужской голос. Узнав его, Турн вздрогнул от негодования: это был новый фламин-диалис, верховный жрец Юпитера, Квинт Бибакул, родственник и сообщник Руфа, ставший и его наследником.
- Все боги - небесные, земные и подземные, - проклинают тебя, гнусный изменник! - торжественно провозглашал Бибакул. - Они отвернулись от тебя, предоставляя покарать тем, кого ты намеревался предать. Теперь царь справедливо казнит тебя, а твою душу не примут в царство Аида! Харон откажется перевезти тебя через Стикс, и владыки царства мертвых не узнают тебя, только Цербер будет вечно грызть твои кости. А твоя душа, не найдя покоя, будет скитаться по земле!..
Звук этого ненавистного голоса сразу вернул Турну силы; зарычав от ярости, он рванулся, не чувствуя туго впившихся в тело ремней, но тут же снова рухнул в топкую грязь. Этот голос он слышал совсем недавно, только тогда он был полон притворной лести, ведь Бибакул приходил к нему, чтобы обманом заманить в ловушку...
Тогда Турн встретился взглядом со жрецом и заговорил, с усилием выталкивая слова из пересохшего горла:
- Ты, Квинт Бибакул, знаешь, что я не изменник. Это Руф, ты и все ваши сообщники устроили склад оружия на моей земле, чтобы обвинить меня. Вы, как разбойники, присвоили мои владения, а теперь ты проклинаешь меня, чтобы доказать свое право на похищенное. Это тебе место в болоте, предатель! - голос его оборвался и смолк, не в силах больше говорить.
Но и этих слов гибнущего Турна, взгляда его горящих глаз на изуродованном лице, было довольно, чтобы Бибакул отшатнулся прочь, отступая к стоявшим поодаль фламинам Януса, Марса, и другим жрецам более низкого ранга, наблюдающим казнь со сдержанным любопытством. Они-то могли, конечно. А Бибакул сам понимал, что Турн говорил правду. Плоды многолетних интриг Руфа с окружением достались прежде всего ему. После смерти старого фламина и бегства его последнего уцелевшего внука Виргиния, Бибакулу достался его жреческий сан и имущество, включая и конфискованное у Турна. Таким образом, у него были свои причины погубить настоящего владельца награбленного, при жизни и после смерти, чтобы тот уже никогда не смог вернуться. Поэтому Бибакул теперь ненавидел Турна не меньше, чем прежде покойный Руф, но, в отличие от того, еще не научился бестрепетно смотреть в глаза казнимому по его вине человеку.
И вот теперь он подошел к Тарквинию, удобно устроившемуся в кресле, окруженному свитой.
- Великий царь, не пора ли прикончить проклятого мятежника и возвратиться в Рим? - спросил Бибакул, почтительно кланяясь. - Мы сидим здесь уже три дня, люди обгорели на солнце, и не все кровожадные москиты достались ему, - он кивнул на распростертого в топи Турна. - Поверь, повелитель, его казнь и без того станет для всех уроком.
Тарквиний медлил. Потягивая вино из серебряного кубка, он не мог придти ни к какому решению. Изобретая для Турна особенно мучительную казнь, он никак не предполагал, что она окажется пыткой для них обоих. Он воображал свою ненависть к Турну неутолимой и жалел, что и самая долгая и мучительная казнь все же может совершиться только один раз. Но оказалось, что его жажду мести удалось насытить довольно быстро, и теперь Тарквиний уже ничего не чувствовал, кроме скуки. Но и закончить все, как предлагал Бибакул, ему не позволяла гордость, та самая, которой он был обязан своим прозвищем - Суперб.

Очень сильная сцена казни! Просто видишь всё - болото, москиты, чувствуешь жажду и удивляешься человеческой выносливости. Заодно и глупости - в жару, рядом с болотом...даже в средней полосе и с защитной сеткой за один день так, бывало, намучаешься!Спасибо, эрэа Артанис!

Эрэа Convollar, и все, кто это читал, если таковые есть, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
Насчет возможных несостыковок - вот как этот эпизод описан в каноне:
[spoiler]"Эти аблекты с беспощадной грубостью связали Турну руки назад, стянули ему веревками плечи и ноги, вызвав у несчастного болезненные крики, стоны, и тихо понесли страдающую жертву тирании куда им было приказано.
Тарквиний, тогда только что узурпаторски захватив власть после убитого им царя, никому не доверил сам акт совершения казни ненавидимого им патриция, опасаясь, что Спурий, Брут или кто иной из его друзей помогут ему бежать, подкупив стражу. Он запретил сталкивать этого осужденного со скалы, решив погубить его более мучительным способом.
Аблекты тихо и старательно уложили Турна на вонючую мелководную топь, образовавшую небольшой залив подле Ферентинского источника, воды которого нельзя было осквернить казнью, так как они считались священными.
Чтобы заглушить стоны Турна и произносимую им брань, жрица Гекаты, считавшаяся "тенью" сивиллы Кумской, заунывно запела о загробных муках, ожидающих душу грешника, а когда она умолкала для краткого отдыха, в эти интервалы верховный жрец Юпитера, фламин-диалис, стоя на берегу топи, торжественно, как припев к стихам сивиллы, возглашал проклятия Турну, который - Брут достоверно это знал - не был виновен ни в чем, кроме верности законному царю и ненависти к узурпатору.
Тарквиний велел помазать лоб, щеки и грудь Турна медом, чтобы мухи, комары, пчелы и осы терзали его, а когда достаточно натешился его страданиями, суток через трое, приказал положить на его тело доски и камни, чтобы никто не имел возможности вынуть несчастного из топи.
Но и придавленный, Турн еще долго мучился, пока не скончался". [/spoiler]
Правдоподобно это или не очень, но все претензии к автору. Я всего лишь расписала эти события более подробно - правда, лишь затем, чтобы в скором времени все пошло совершенно по-другому.

Рядом с узурпатором сидела в таком же удобном кресле его жена Туллия, изящная змея, в роскошном одеянии из золотой восточной ткани, она казалась солнцем, спустившимся с небес. Совсем недавно она призналась Тарквинию, что беременна; они оба мечтали о рождении сына, наследника власти в Риме, а, быть может, и в других соседних землях, пока еще свободных, но Тарквиний, конечно, покорит и их. И уж он добьется, чтобы после него царская власть перешла к родному сыну, а не чужому человеку, кого выберет Сенат и народ!
Состояние Туллии пока еще не было заметно, а ее ослепительная красота сделалась еще совершеннее, чем прежде, если только это было возможно. Она улыбалась гордо и торжествующе, точно не наблюдала казнь, а красовалась на празднике в свою честь.
- Не уступай, о великий и грозный царь, - обратилась она к мужу с утрированной почтительностью. - Сейчас не время проявлять мягкосердечие. Пусть все знают, как римский царь наказывает мятежников... Да, Брут, ты хотел что-то сказать?
Повинуясь ее незаметному знаку, "Говорящий Пес" приблизился к своей повелительнице. Сегодня он, и в обычное время не следивший за своей внешностью, пребывал в особенном беспорядке: парадная сенаторская латиклава, некогда снежно-белая, надета задом наперед, измята и испачкана, со следами грубой штопки, сандалии зашнурованы кое-как, волосы, в последнее время сильно поседевшие, торчат в разные стороны. Он не сводил глаз с обреченного на гибель Турна, и лицо его было мрачным и скорбным. Но, обернувшись к правителям Рима, Брут изменился точно по волшебству, став олицетворением бесшабашного веселья.
- Ты звала меня, царица, равная одновременно прекрасной Венере и грозной Немезиде? Может быть, тебе скучно сделалось здесь, и ты хотела бы вернуться в Рим? И вправду, неужели римский царь со своей супругой должен поселиться на болоте среди лягушек? Смотрите-ка: чуть не половина Рима собралась смотреть на казнь; только скучно здесь, оттого все скоро заквакают по-лягушачьи: ква, ква!
Тарквиний окинул взглядом Брута: он недолюбливал его, своего дальнего родственника, за дружбу с Турном и другими своими противниками, но не мешал жене держать его в роли домашнего шута. Но теперь аргументы Брута заставили его еще сильнее почувствовать нетерпение, давно уже подталкивающее его уехать... Узурпатор покосился на распластанного в грязи Турна, на которого вновь накинулись тучи москитов; он лежал, вытянувшись в изнеможении, но глаза его были открыты, а челюсти, насколько можно было разглядеть, плотно сжаты. Тарквиний видел, что это еще не агония, это может продолжаться бесконечно долго. Проклятый упрямец во всем был ему как кость в горле, и даже его казнь приносит новые затруднения!
Но, не решаясь прямо высказать желание вернуться, Тарквиний обратился к жене:
- В этот раз Брут прав; иногда и в его голову забредают умные мысли. Тебе лучше вернуться в Рим, ради себя и будущего ребенка. То, что видит будущая мать, отражается на ребенке. Ты за последние дни видела достаточно, чтобы подарить Риму будущего героя, победителя сильных врагов; но ни к чему заставлять его слишком долго видеть безобразное. К тому же здесь слишком жарко.
- Ужасно жарко! - подтвердил Брут и, взяв недопитый Тарквинием кубок, выплеснул его в болото, заодно невзначай толкнув ногой открытый мех с вином. - Последнее, - произнес он с сожалением. - Впрочем, оно все равно сделалось теплым и невкусным. В Риме нас, правда, ждет много разных вин и других удовольствий, но что нам до того! Мы ведь не скоро вернемся к ним, может, еще через три дня, а может, и через семь. Ведь боги изволили дать твоему бывшему врагу медвежью силу и выносливость - несомненно, чтобы эти свойства обернулись теперь против него же, но и против нас, которым приходится теперь так долго ждать. Разве правителям Рима пристало ожидание?
- Если ты так говоришь, потому что тебе его жаль... - прошипела Туллия, но Тарквиний перебил ее:
- Юний Брут прав - наверное, солнце сегодня расшевелило в его голове умные мысли. Мы сейчас же уезжаем, возвращаемся в Рим, и устроим этим вечером веселый пир.
Он поискал взглядом фламина Бибакула:
- Ты останешься присмотреть, чтобы Турна надежно похоронили, завалив бревнами и камнями. После подробно расскажешь мне все. Я специально поручаю это тебе: ведь ты не меньше меня заинтересован, чтобы никто не мог спасти его, - Тарквиний злорадно усмехнулся.
Свита царя начала готовиться к возвращению, чему, по правде говоря, все были рады. Из них один лишь Брут отстал от остальных и, пользуясь тем, что Туллии было не до него, снова подошел к краю топи, без слов прощаясь с обреченным на смерть Турном. Брут не смел сказать ни слова, чтобы не привлечь ненужного внимания. Да и что тут можно было сказать? Турн тоже не произносил больше ни звука, и Брут не был уверен, видит ли он его. Однако слова Турна, его последняя просьба перед арестом, неотступно звучали в его ушах: "Юний Брут, спаси детей моих!" Брут знал, что будет слышать эти слова до конца дней своих.
Но Турн, к счастью, не успел узнать, что его старшие сыновья, почти взрослые, тоже взяты под стражу. На их спасение не приходилось надеяться - не таков был Тарквиний, чтобы пощадить возможных мстителей, уже способных взяться за меч, и Брут не смел просить за них, чтобы не погубить себя вместе с ними. Оставались двое младших, взятых им под опеку - шестилетняя девочка Ютурна и совсем маленький Эмилий. Эти двое, когда вырастут, не будут помнить своего отца, а значит, и не будут представлять опасности для правителей Рима. И теперь хотя бы ради них Брут обязан был выдержать все. Видеть жуткую казнь друга и смириться, чтобы выполнить его последнюю волю. Смеяться, когда хотелось бы выть от боли и отчаяния. Унижаться перед теми, кого мечтает убить.
Брут знал - его жизнь нужна Риму. Ради блага своей страны каждый гражданин обязан, если понадобится, поступиться личными интересами, не только жизнью, но и честью. Турн понял бы его. Но он знал и другое - поменяйся они местами, Турн сделал бы все, что в его силах, для спасения своих друзей. И поэтому Бруту было тяжело успокоить свою совесть, хоть и истерзанную постоянными унижениями перед узурпаторской четой.
- Брут! Кто тебе важнее: твоя царица или казненный мятежник? - донесся до него капризный голос Туллии, готовящейся сесть в повозку.
- Какие могут быть сомнения, могучая царица?! Один твой взгляд для меня дороже всего Рима со всеми гражданами! - пылко воскликнул Брут, спеша к царской повозке.
В награду ему достался благосклонный взгляд прекрасных глаз Туллии и мимолетное прикосновение ее обнаженной белой руки, которой она оперлась о плечо "Говорящего Пса", когда он подсаживал ее в повозку. Брут тяжело вздохнул и смущенно потупился. В такие минуты он действительно любил Туллию почти так же сильно, как ненавидел ее, убийцу его семьи, всех, кого он любил.
Тарквиний со свитой уехал. У болота остался только Бибакул, распоряжавшийся десятком наемников-аблектов. Те тащили из растущего поблизости леса бревна, катили крупные камни, чтобы заживо похоронить под ними Турна Гердония.
Но тут начались странные события, каких не мог ожидать никто из участников предыдущих действий.

Заинтриговали, эрэа Артанис? Что же началось после отъезда монаршего семейства? ??? ???

Благодарю эрэа Convollar и хотела бы иметь возможность поблагодарить других! :-* :-* :-*

Глава III. Явление свыше
Солнце клонилось к закату; его лучи окрасили багрянцем вершины растущих поодаль от болота деревьев. Закатные отблески протянулись и дальше, превращая топь в озеро застывшей крови. Наступал вечер, и поэтому люди, которым поручено было похоронить казненного, торопились принести камни и бревна, чтобы управиться до темноты, наступающей, как всегда в южных странах, очень быстро, без свойственных более высоким широтам сумерек.
Однако, прежде, чем первый камень лег в основание могилы Турна, откуда-то сзади, из леса, послышались звуки флейт и нестройное пение, переходящее в вой. Это было так неожиданно, что Бибакул, забыв обо всем, повернулся лицом к лесу, и аблекты, назначенные в могильщики, бросив камни и бревна, глядели туда же. И они увидели...
Сначала из леса выбежали несколько причудливых фигур в странных костюмах: женщины с цветами в волосах, в одеяниях, сплетенных из зеленых листьев или в звериных шкурах; сатиры или фавны с козлиными ногами, хвостатые и рогатые. Они закружились в причудливой дикой пляске, аккомпанируя себе игрой на флейтах и свирелях, а временами испуская пронзительные крики. Эти низшие божества были известны всем, и даже образованные римляне не видели ничего неправдоподобного в возможной встрече с ними; но все-таки они обычно не проявляли такого явного интереса к делам людей. Странные фигуры, кружась и подпрыгивая, все приближались, так что люди даже попятились от них к кромке болота. Но это было лишь начало...
Совсем с другой стороны, с болота, куда ни один человек не осмелился бы влезть, послышалось шлепанье и плеск, как будто там, вопреки всему, пробирался некто большой и тяжелый. И вот перед изумленным Бибакулом и еще более обескураженными наемниками выросла жуткая и фантастическая фигура. Больше всего она напоминала огромного лохматого медведя - но медведя, держащегося совершенно прямо, как человек, которому передвижение на двух ногах явно не доставляло ни малейших усилий. Но эта огромная мохнатая фигура не могла быть человеком, даже голова ее была звериной, не говоря уж о том, что ни один человек не мог беспрепятственно ходить по болоту, это под силу было только сверхъестественному существу.
И оно остановилось возле лежащего в грязи Турна, и заговорило. Голос чудовища был под стать фигуре, хриплый и рычащий, но слова из медвежьей пасти исходили вполне человеческие - во всяком случае, их можно было разобрать:
- Кто здесь осмелился призывать гнев богов на голову осужденного? Меня, Сильвана Инву, и моих меньших братьев и сестер, послали поглядеть, кто распоряжается богами, точно рабами!
- Инва! Сильван Инва!.. - с трудом выговорил Бибакул при этом внезапном появлении. Аблекты, уже встревоженные предыдущими событиями, тоже поначалу растерялись, не смея ничего предпринимать.
Впрочем, они, будучи иностранцами, мало знали о знаменитом Лешем Рамнийских лесов, а потому испугались меньше, чем могли бы коренные римляне. Бибакул, опешивший в первые мгновения, тоже вспомнил то, что под большой тайной передавали друг другу римские жрецы: Инвой обыкновенно притворялся перед невежественным народом человек, чаще всего слуга жрецов, выполнявший их тайные поручения. Последним из таких был беглый преступник Авл, тоже замешанный в заговоре против Турна. Правда, в последнее время ходили слухи, что Инва ведет себя странно, делает совсем не то, что ему приказывали; он же якобы похитил молодого Виргиния, вопреки приказу его грозного деда. Но Бибакулу не хотелось вспоминать о темных делах, сделавших его наследником Руфа, а потому он, отпустив на свободу служивших им шпионами рабов, постарался забыть и об Инве.
Но вот теперь это жуткое косматое чудовище, казалось, явилось обвинять его, на что уж точно не могло быть никакого приказа! И впервые Бибакулу, хоть и знакомому с обратной стороной "чудес", устраиваемых римскими жрецами, подумалось, что перед ним настоящий Леший, во всем могуществе бессмертного, неуязвимого и наделенного невероятной силой существа. Только присутствие подчиненных помогло ему собраться с мыслями:
- Это я, Квинт Бибакул, фламин Юпитера, просил у богов справедливого наказания преступнику, и сделал это по воле царя Римского, могучего Люция Тарквиния! - произнес он несколько торопливо, но уже успокоившись.
- Откуда вам, смертным, знать, что справедливо в глазах богов, а что нет? - прорычал Инва еще более низким голосом, и вдруг почтительно поклонился, указывая куда-то за спины собравшихся, по направлению к лесу. - Я - только посланец богов, тот, в чьем облике людям проще всего распознать их священную волю. Но сегодня Великий Бог явится к тебе сам, чтобы передать весть, важную для Рима и его царя. Вот, мы все приветствуем его!
Снова запели флейты и свирели, но теперь их голос звучал иначе - более упорядоченно, и в нем слышалась такая радость, что все невольно повернулись к нему.
Стройный юноша, облаченный в белое, стоял у опушки леса, позади меньших божеств, его волосы в лучах заходящего солнца казались раскаленным пламенем хвоста кометы, и сама его высокая фигура, казалось, светилась. За спиной его виден был лук и колчан, полный стрел.
- Скажи своему царю, что он очень виноват перед богами! - произнес он.
Это новое явление сильнее всех предыдущих потрясло доверенных тирана. Среди аблектов было двое или трое спартанцев, в те времена охотно поступавших на службу к любому правителю, что щедро платил; они первыми узнали говорившего и, как ни грубы были сердца этих наемников. опустившихся до палаческой службы, склонились перед ним:
- Лучезарный Аполлон, прости нас! - выдохнули они.
Остальные, еще не перенявшие греческого культа, были потрясены меньше, однако и они поспешили склониться, подражая примеру товарищей. Вера в Аполлона тогда еще только начинала распространяться по земле Италии, преимущественно, конечно, среди богатых и образованных людей, поддерживающих отношения с греческими  торговцами, а также жрецами, особенно могущественного Дельфийского оракула. Правда, римляне по-своему переосмысливали его образ: еще не считая нужным воздавать ему почести как покровителю ненужных по скромности их жизни изящных искусств, не додумавшись отождествить и с богом Солнца, они увидели в нем бога смерти, владыку далекоразящих стрел, а не сладкозвучной лиры. Это не было ошибкой: в то время считали, если человек умирал внезапной и неожиданной смертью, без видимых причин, что его сразил своей стрелой Аполлон, а женщину - его сестра, Артемида-Диана. И вот теперь он был разгневан, пусть даже не на жреца и воинов, а на пославшего их царя...

Ну, богам давно пора уже вмешаться! И лесному народу тоже. ::) ::) ::)
Спасибо, эрэа Артанис.

Огромное спасибо всем, кто читает, и в частности, эрэа Convollar, как единственного достоверно известного читателя! :-* :-* :-*
Видите ли, здесь исторический роман, так что реально существующих богов и прочих мифических существ быть не может. Мы же не древние римляне, чтобы всерьез верить в их вмешательство. ???

И, не позволяя никому усомниться в чудесном явлении, огненноволосый лучник стремительно пустил стрелу в сухое дерево за спиной Бибакула. О чудо! - стрела на лету вспыхнула пламенем и подожгла дерево, мгновенно занявшееся огнем. Доверенные римского тирана застыли, как громом пораженные, готовые внимать всему, что скажет им бог.
- Отдай моей свите этого человека, - произнес Аполлон торжественным голосом. - Богов вы призывали в свидетели его вины - боги и назначат ему наказание. Своему царю скажи, что он превысил человеческую меру в своей мести, и должен теперь не других казнить, а отвратить наказание от самого себя. Пусть принесет богатые жертвы богам, а главное - год и один день не казнит никого, кроме убийц и воров - установленных законом преступников, а не жертв своего произвола. По истечении этого срока он получит новые указания. Если же Люций Тарквиний и Туллия нарушат мой приказ, то превратятся раньше срока в разбитых, одряхлевших стариков, ненавидящих все на свете и друг друга, и не смогут ни радоваться, ни спать спокойно! Передай им мой приказ дословно, Квинт Бибакул - или промолчи, если хочешь. Но в этом случае кара небес все равно найдет их, и тебя не минует тоже.
Его голос был так звучен и торжественен, так четко разносился в пространстве, что не допускал мысли о возможном кощунстве смертного. Никто - и менее всех Бибакул, вовсе не желавший отведенной ему Тарквинием роли палача, как ни выгодна была ему смерть Турна, - не осмелился бы возражать.
- Я сделаю, как ты приказываешь, Великий Бог, Аполлон Разящий - передам твой приказ царю и царице. И, если ты желаешь забрать проклятого мятежника, я расскажу, что сами боги решили покарать его за умыслы против царя, как покарали Тантала, Сизифа и Иксиона!
- Не смей говорить от имени богов! - строго повторил Аполлон, и его озаренная закатным солнцем фигура сделалась темной и мрачной. Лесные существа встретили его преображение новым музыкальным переходом - пронзительный плач флейт сменился рокотом барабанов, не очень громким, но выразительным и грозным, как далекие раскаты грома Юпитера-Зевса.
Самый яркий и светлый из богов скрылся, растворился в смыкающемся мраке с последним лучом заходящего солнца. Только его лесная свита осталась присматривать за людьми. Впрочем, те еще не опомнились от изумления, и никто даже не тронулся с места, когда Сильван Инва взял в лапы истерзанного Турна, как будто тот ничего не весил, и вместе с ним скрылся в лесу, в сопровождении сатиров, фавнов и нимф.
Но Турн уже не почувствовал этого, как не узнал и о чудесном явлении божеств, пришедших его освободить. И его могучим силам, обернувшимся против него, все же настал предел, и он постепенно переставал чувствовать, что происходит вокруг. Лишь раз в полузабытье он явственно разобрал голос таинственно пропавшего Арпина, своего родственника, сына своего тестя. Только голос - невозможно было понять, что он говорит. Что ж, все правильно: Арпин ведь умер, и он умирает, им и положено встретиться... И больше Турн ничего не ощущал.
Он не пришел в себя и тогда, когда фантастическая процессия, какую представляли собой его спасители, скрылась в одном из лесных гротов, составлявшем часть разветвленной запутанной сети подземных пещер, подобно критскому Лабиринту, только нерукотворному, созданному самой природой.
Даже когда одна из женщин смочила водой его пересохшие губы, он лишь непроизвольно слизнул несколько капель, не отдавая себе отчета, откуда взялась драгоценная вода. И когда Инва с неожиданной для его медвежьих лап ловкостью разрезал ремни, стягивающие его руки и ноги, вправил в суставы вывихнутые руки, - Турн лишь глухо стонал, чего никогда бы не сделал, оставаясь в сознании. В некотором роде это было и к лучшему, потому что медленно возвращающееся в почти уже омертвевших руках и ногах кровообращение и сквозь забытье ощущалось им мучительно, да и его раны, которые немедленно принялись обрабатывать женщины, промывая отваром каких-то, видимо, лечебных трав и очищая белым самшитовым мхом, тут же принялись снова кровоточить.
Тем временем жители пещеры один за другим сбрасывали костюмы мифологических существ и оставались в обыкновенной одежде италийских поселян. Сыгравший дерзко и великолепно бога Аполлона, при красноватом свете горевших в пещере факелов, оказался  обычным земным юношей лет двадцати с небольшим, стройным и изящным, а под снятой медвежьей головой Инвы оказалась голова другого молодого человека, сильного и мускулистого, с грубым лицом. Над лежащим без сознания Турном хлопотали нежная нимфа и неистовая менада, изможденная и подурневшая до времени, с бешеным блеском горящих глаз. Подальше, у стенки грота, готовила что-то над импровизированным очагом чета стариков: высохшая дряхлая женщина мешала что-то в котле, а такой же тощий мужчина подбрасывал ветки в огонь. Две молодых девушки принялись помогать им, доставая из отнорка пещеры, как из ледника, копченое мясо, ягоды и грибы, козье молоко и другую немудреную снедь. Одна из них успевала еще покачивать на руках ребенка, хотя по своей юности и еще не до конца сформировавшейся фигуре, едва ли могла быть его матерью. А трое молодых мужчин, прежде изображавших фавнов или сатиров, теперь приняли свой обычный облик и, казалось, ожидали приказаний от "Аполлона" или "Инвы", которых здесь, видимо, считали за главных.
Что же это были за люди и почему прятались в пещерах? Как решились они с невероятной дерзостью выдать себя за богов и ради чего осмелились забрать у палачей обреченного на казнь Турна?

Ну, что же, богам на человеческие безобразия не то, что плевать, просто они по какой-то причине не могут в дела людей вмешиваться. Значит, люди должны сами разбираться! ::) ::) Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Казнь очень жуткая и написана  мастерски:  воочию видишь! И  какое  же негодование  испытываешь к  тем, кто способен  обречь на такую  пытку! ;-v
Боги в кои  веки  явились вовремя. Что же теперь будет? И что будет с сыновьями Турна?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Большое спасибо эрэа Convollar, эрэа Эйлин и всем, кто меня читает! :-* :-* :-*
Видимо, по той причине, что богов все-таки не существует. Впрочем, посмотрим, как наши герои воспринимают, что приходится их подменять...
Спасибо Вам, что читаете - и при этом с таким чувством реагируете на персонажей незнакомого Вам до сих пор канона!
А что до сыновей Турна - посмотрим, на что Тарквиний решится теперь, получив указание от "Аполлона". Открыто казнить их стало нельзя, но у него же богатая фантазия, как видим. ;-v

Глава IV. Планы проскриптов
Взглянув на принесенного в пещеру Турна, младший из трех "сатиров" наморщил лоб и обиженно скривил губы, как будто пытаясь поймать какую-то ускользающую мысль, и, наконец, торопливо заговорил, хватая за руки своего собрата:
- Вот, господин-то... наказан царем хуже последнего раба... Я раньше думал, Прим, что господа почти как боги, никто не смеет поднять на них руку, а теперь что же? В деревне, когда приносили кого в жертву, и сонным зельем поили, и вены перерезали, чтобы обреченный не мучился долго. А такое и в кошмаре не увидишь...
- Тише, Ультим, не кричи так, а то разбудишь, - возразил другой юноша, старше и явно серьезнее первого. - Сам видишь, и господа такие же люди, как мы, и им может быть и похуже нашего. Да и разве Виргиний не господин, а женился на нашей сестре. И не забывай, что и мы сами потомки сибаритских архонтов, не ниже происхождением, чем римские патриции.
- Да-а, забудешь теперь! - всхлипнул Ультим. - Если господин выживет, мы что же, станем опять рабами?
Прим задумчиво поглядел на брата, перевел взгляд на красавицу сестру, на их с братом невест - рыжеволосую Фульгину и смуглую Руллиану, и на маленького сына Амальтеи и Виргиния на руках Руллианы, - и тяжело вздохнул.
- Не знаю, Ультим. Ничего пока не знаю...
В это время в другой половине пещеры тоже шел разговор.
- Даю тебе слово Инвы, Виргиний: ты прекрасно сыграл свою роль! - воскликнул крепкий юноша в медвежьей шкуре. - Если бы я не знал правду, тоже решил бы, что сам Аполлон сошел на землю. А какие лица у них были, когда вспыхнуло дерево!
- Ну а я, вещая перед ними, умирал от ужаса, и больше всего боялся, что все увидят, как у "великого бога" дрожат колени, - признался Виргиний, протягивая руки к огню, точно его пробирал запоздалый озноб. - До сих пор не верю, что Бибакул меня не узнал: родственник ведь, как-никак и часто видел меня в доме моего деда...
- Было темно, и к тому же он совсем не думал о тебе в обществе Инвы и лесного народа, - Арпин успокаивающе похлопал друга по плечу в половину своей медвежьей силы. - Благодарю тебя, Виргиний, за то что сделал сегодня, к тому же для человека, который никогда не был твоим союзником.
- Я делал это ради тебя, ведь Турн твой родственник, - возразил Виргиний. - Кроме того, я всегда уважал его, как одного из самых доблестных людей в Риме - а такие люди скоро будут нужны как никогда. И такой казни не заслуживает никто, тем более что в этом виноваты мои родичи, - Виргиний тяжело вздохнул. - Но, кроме всего этого, Турн еще и хозяин моей Амальтеи...
- И ты думаешь...
- Какая судьба ждет рабыню, полюбившую врага своего хозяина? Ее примут за шпионку и казнят. Что ж, если не будет другого выхода, мы с Амальтеей уйдем куда-нибудь подальше от Рима, где нас никто не знает. Ради нее я научусь любой работе...
- Не торопись с уходом, - возразил Арпин. - Я надеюсь убедить Турна, что один из Виргиниев Руфов  может быть его союзником, а не врагом. Когда он узнает, что ты помог спасти его, а еще раньше - наотрез отказался заманить его в ловушку, он признает, что ты честный человек. А после этого тебе уже легче будет выпросить себе Амальтею. Подожди только, пока все уладится. Турн выздоровеет еще не завтра, у него будет время привыкнуть к вам.
Виргиний с надеждой поднял на друга глаза. После того, как Арпину в облике Инвы удалось спасти их с Амальтеей и помочь им навсегда остаться вместе, он, счастливый и в медвежьей берлоге вместо утраченного дворца, верил, что его другу под силу разрешить любую проблему. Но его мучила еще одна мысль, которую он не мог не высказать.
- Арпин! Как ты думаешь: то, что я выдал себя за Аполлона - хоть и ради доброго дела, все же святотатство? Не падут ли мои угрозы на наши головы - мою и моих близких?
Но и на это у Арпина был готов ответ. Живя в пещере в облике мифологического чудовища, и зная, таким образом, о религиозных делах больше обывателей, он, тем не менее, не превратился не только в атеиста, но даже в скептика. Жрецы, по его мнению, могли быть лжецами, обманывающими доверчивый народ; но боги были истинны и могли сами выбирать себе достойных служителей.
- Не беспокойся об этом, Виргиний, - произнес он с воодушевлением. - Быть может, сами боги дали нам идею, как спасти Турна, и Аполлон действительно говорил твоими устами. Да, это боги помогли нам сегодня, и они помогут нам спасти Рим! Я чувствую, что сегодня необычный день, быть может, он станет началом конца тирании. Боги помогли Титу вовремя услышать об аресте Турна; боги лишили разума наших врагов - выбери Тарквиний быструю казнь, и мы не успели бы, да и не могли бы ничего сделать. Но он сам дал нам драгоценное время! Боги подсказали Бруту уговорить Тарквиния уехать и оставить распоряжаться Бибакула, которого легко было испугать. Все это очевидно доказывает, что они лучше людей знают, за кем правда! Поэтому не тебе следовало бы бояться кощунства, а лицемерным римским жрецам, утверждающим, будто боги желают гибели Турна и собираются мучить его после смерти, как Тарквиний мучил при жизни. Подумай: неужели твой дед, Клуилий, Бибакул - все они всегда говорили лишь угодное богам?
- Нет. Я еще с детства понял, что они постоянно лгут, - вздохнул Виргиний. - Но тем хуже: я ни за что не хотел уподобляться им, наотрез отказывался стать жрецом. Но неужели я сбежал лишь для того, чтобы лгать в точности как они?
- Послушай меня, Децим Виргиний: каждому средству на земле есть свое место и время, в том числе и лжи. Обманывать честного человека - преступление, но негодяи, живущие ложью, не заслуживают, чтобы им говорили правду, а наши враги именно таковы, ты знаешь. Хочешь ты или нет, но в нашем деле, видимо, и дальше не обойтись без лжи. Не можем же мы, прямо сейчас, без армии, без союзников, захватить Рим и свергнуть Тарквиния!
С другой стороны большой пещеры послышался сдавленный стон еще не пришедшего в себя Турна. Арпин мрачно кивнул в его сторону:
- Вот лежит человек, собиравшийся и против самого коварного врага бороться только честно. Никто во всем Риме не имел больше силы, могущества, влияния, чтобы добиться успеха в этом. И что же? Если бы мы не решились солгать, он был бы уже мертв или медленно умирал, заживо погребенный. Нам же тем более придется бороться теми способами, что нам под силу. И не привлекать к себе внимания посторонних, пока не будем действительно готовы!
Виргиний вздохнул и обнял друга:
- Когда ты стал таким мудрым, Арпин?
- Наверное, тогда же, когда ты стал таким храбрым, что научился бороться за свою любовь и свободу, - усмехнулся пещерный медведь.

Всё так сложно! Рабы спасают своего господина, чем всё это обернётся?
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис! ::) ::)

Вот так поворот! и боги тут  совсем не причем.  Господина  спасли рабы. Редкая самоотверженность.
И так  бывает. Все верно.
Что же будет с ними со всеми? Тревожно как-то.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Огромнейшее спасибо всем, кто это читает, даже не зная канона! :-* :-* :-*
Конечно, боги ни при чем. Потому что их не было никогда. Это исторический роман, не забывайте, не фантастика! Написано в XIX веке, причем, видимо, абсолютно христианским автором, она не могла верить в языческих богов, как ее герои. Спасибо, хоть в их отношении не погрешила против истины.
Насчет рабов - не совсем точно. Там не только рабы. Виргиний, да и Арпин, хоть и незаконнорожденный, никогда не были рабами, отнюдь. А бывшие рабы их слушаются, как привыкли подчиняться вышестоящим. Это не их инициатива. Хоть они и не знают, что будет теперь.

Но и среди прочих обитателей пещеры были те, кого смутило спасение Турна. Последний из мужчин, изображавших сатиров, улучив мгновение, направился, прихрамывая, к выходу. Но внимательно следивший Арпин догнал его в два прыжка, ухватив за шиворот, как пес хватает пойманного зайца.
- Куда ты собрался, Ловкач? Или думаешь, мы позволим тебе сбежать и донести?!
- Что ты, что ты, Арпин? Я и не думал никуда бежать, так, хотел прогуляться, может быть, подстрелить какую-нибудь дичь на обед: ведь господину нужна будет хорошая еда, - заюлил Тит-лодочник, бывший шпион фламина Руфа, вполне заслуженно прозванный Ловкачом. - Смотри, я и Диркею оставляю, жену мою - разве я бы не взял ее с собой, если бы собирался сбежать?
- Кто тебя знает? Во всяком случае, запомни, Тит, - Арпин снова с силой встряхнул его, едва не сбивая с ног, - если ты нас предашь, я всегда успею прежде добраться до тебя и свернуть тебе шею, как паршивой крысе!
И он сделал свободной рукой соответствующее движение. Потом разжал вторую, и Тит мешком свалился на пол пещеры.
- Хорошо, хорошо, я ничего не скажу! - заверил он, потирая шею. - В конце концов, ведь это именно я вам сообщил, что готовится казнь, без меня бы вы ничего не узнали.
- А об этом ты расскажи Турну, когда он придет в себя, - усмехнулся Арпин. - Интересно, что он решит: сегодня ты спас его, но раньше служил его врагам, вместе с покойным Вулкацием устроил тайный склад оружия, а напоследок поучаствовал в его аресте. Такие преступления нелегко искупить.
- Я сделаю, сделаю, все, что нужно, Арпин, - сказал Тит. - Я больше не служу им, ты же знаешь. Много ли я видел благодарности от римских правителей за свою службу? Руф умер, не успев заплатить мне, Бибакул прогнал, а царь и слушать не станет. Я был дураком, служил не тем, кому следовало. Я должен был раньше подумать, что доблестный Турн, потомок рутульских царей, будет гораздо щедрее к тем, кто верно служит ему!
- А я постараюсь убедить его, что твои сведения на сей раз и вправду спасли ему жизнь, - пообещал Арпин, уже готовясь к и без того предстоящей ему роли посредника и миротворца. - А что до награды - прими ее сейчас, от меня и от духов земли.
Он бросил Титу увесистый кошелек, на лету звякнувший золотом, и тот торопливо подобрал его, сунув под одежду.
- О, благодарю тебя, Арпин! Здесь золото, настоящее золото, да как много! Ни Тарквиний, ни Руф, ни Бибакул никогда не платили мне столько, какие бы их поручения я не исполнял...
- Это только задаток. Ты еще получишь куда более щедрую плату, если не предашь нас и будешь делать дальше то, что скажем, - пообещал Арпин. - И не косись туда, - добавил он, заметив пристальный взгляд Ловкача, обращенный в глубь подземных гротов. - Да, в этих пещерах хранится столько золота, что можно было бы купить весь Рим и его окрестности со всеми жителями. Не знаю, кто и в какие времена спрятал туда клад, но ясно, что сейчас духи земли отдали его в наше распоряжение. Но где он, тебе знать не следует. И теперь тебе тем более невыгодно предать нас, - он повысил голос, видя алчное выражение на лице Тита, встретившись взглядом с его бегающими глазами. - Если ты будешь служить верно, этот кошелек станет первым из многих. А если ты, пожелав большего, предашь нас и приведешь людей Тарквиния, они все равно ничего не найдут, даже если станут рыть в пещерах десять лет без перерыва. Да если бы и нашли случайно, тебе-то что с того? Или ты думаешь, твоя доля будет больше этой?
Ловкач опустил голову, видя, что Арпин, которого он прежде ошибочно считал простоватым и недалеким увальнем, из тех, чья сила далеко превосходит ум, в действительности видит его насквозь. Да и в самом деле: глупо было надеяться на более щедрую оплату от царя и жрецов, поспешивших забыть о тех, кто помогал им свалить Турна. Но, с другой стороны, вспоминая свою прежнюю службу, Тит никак не мог решить, стоит ли его нынешняя услуга прощения прежней вины или нет. Но, в конце концов, кошелек приятно перевешивал иные тревоги, к тому же была возможность получить новые, а в случае чего можно и этого вместе с другими накопленными сбережениями хватит, чтобы устроиться где-нибудь в безопасном местечке...
- Клянусь вам пойманной рыбой, полученными деньгами, - не без юмора сказал Тит, - никто не узнает от меня, что Турн Гердоний жив и скрывается здесь. Моя жена и ее мать знают все целебные травы, которые помогут залечить его раны - ты сам проверишь их, если нам не веришь. Нам невыгодно вас предавать.
- Вот в это я, пожалуй, поверю, - усмехнулся Арпин. - Ладно, живите пока, а я замолвлю за вас словечко. Стерилла и Диркея пусть, пожалуй, поищут травы.
- Вот и хорошо! - уже повеселевшим голосом отозвался Ловкач. - Эй, Диркея! - окликнул он жену, сосредоточенно помешивающую что-то в котле, едва не касаясь варева своими длинными спутанными космами волос. - Диркея, слышишь! Если господин выживет, он скоро соберет армию и свергнет Тарквиния вместе с Туллией! И они заплатят за все. Ты ведь ненавидишь Туллию, да? Ты считаешь, это она обманула и обольстила Вулкация, другого внука фламина?
- Туллия, да, да! Она одна во всем виновата! - забормотала Диркея, оборачивая к говорившим свое темное изможденное лицо с горящими безумным блеском глазами. - Она, она! О, я все сделаю для тех, кто убьет ее! Сделайте это поскорее...
Она стремительно поднялась и вышла из пещеры; от входа было слышно, как она поет или, скорее, завывает в темное ночное небо, будто волчица, потерявшая волчат: "Скоро измена кару найдет..." Это была старая песня, но сегодня, после долгого времени, в ней звучала новая надежда.
Потом песня прервалась, и Диркея заговорила пронзительным исступленным голосом, выплескивая свою ненависть к царице Рима:
- Я перед самым царским дворцом пела о ней, предупреждала, какая она, но не поняли. К другой мои слова отнесли, другую казнили... Тарквиний, дурак несчастный, держался бы от нее подальше... И его погубит, как погубила моего Вулкация. Ах, если бы не она, может, и он бы на мне женился, как Виргиний на Амальтее... Ну ничего, теперь уж скоро придет месть, и тут уж ошибки не будет. За всех, и за него тоже! - ее лихорадочная речь сменилась новой дикой песней о будущей мести гордой Туллии и всем, кто за нее.
Так, под пение самозваной "сивиллы", прошла эта короткая летняя ночь - первая после спасения Турна.
А тем временем в Риме Бибакул крайне почтительно рассказал Тарквинию о чудесном явлении бога Аполлона, забравшего тело Турна, и все-таки решился слово в слово передать его повеление. Узурпатор сперва побледнел и нахмурился, не зная, читать ли хорошим для себя знаком или дурным исчезновение своего заклятого врага. Но, в конце концов, решив, что боги хотят лишь предостеречь его, но еще не наказывают, он тут же вспомнил о сыновьях Турна. Аполлон запретил ему устраивать казни еще год и один день. Однако Тарквиний не мог оставить на свободе будущих мстителей, которые вот-вот узнают о казни своего отца - или посадить их в тюрьму и ждать, что они оттуда сбегут при помощи Брута или еще кого-нибудь из друзей семьи. Но приказ бога не будет нарушен!
Тарквиний немедленно приказал отослать богатые дары в храмы богов, в основном состоявшие из присвоенного им имущества казненных ранее вельмож, а также снарядил корабль с подарками для Дельфийского святилища Аполлона. Вера в богов приняла у него характер сделки: он готов был щедро платить им, ожидая помощи взамен - и был бы крайне разочарован, не получив таковую.

А предательством таки попахивает, дасс! ;-v ;-v
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис! :)

Эрэа Convollar, а также и другие читатели, если есть, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
Жизнь покажет... Пока что тут у всех без исключения вырисовывается, как видим, куча проблем, и решить их все - потруднее, чем перевезти в одной лодке волка, козу и капусту, чтобы все остались целы. Хотя, с другой стороны, наличие общего противника и не такие чудеса способно совершить.

Глава V. В пещере Инвы
Турн пришел в чувство лишь на следующее утро, но, как и предполагал Арпин, еще не скоро оказался в состоянии решать судьбы других людей. Раны на лице и груди воспалились и, несмотря на все лекарства, какие добывали колдуньи Стерилла и Диркея, очень плохо заживали. Прошло много дней, прежде чем они начали затягиваться грубой, неровной, как кора изрубленного дерева, кожей. И волосы Турна, когда женщины отмыли их от болотной грязи, оказались совершенно седыми, тогда как прежде в его черной гриве едва проскальзывали первые серебряные пряди.
Не каждый из прежних друзей и врагов смог бы теперь узнать Турна Гердония! Но не это заботило его. Едва очнувшись, он почувствовал, как прежняя боль вгрызается в него, раны горели огнем. Значит, ничего не кончилось, и все еще длится его казнь? Сколько же он оставался без сознания? Турн с трудом открыл глаза и, сквозь застилающий их красный туман, разглядел над собой каменный свод пещеры, а вокруг - лица собравшихся людей. Очень знакомых людей!
- Арпин? - слабо окликнул он, даже не удивляясь, что видит его закутанным в медвежью шкуру. - Значит, ты все-таки умер, и я тоже? Но почему же тогда по-прежнему больно? Неужели боги действительно на стороне тирана и тоже казнят меня? - проговорил он голосом, полным горькой тоски, не от ощущения боли - от несправедливости, что и боги, всевидящие и всемогущие, считают его изменником.
Арпин поспешил немедленно успокоить родственника. Сев рядом с его соломенной постелью, взял за руку, и Турн медленно ощупал ладонь юноши, проверяя, действительно ли она живая и теплая, из плоти и крови. Собственная его рука, прежде не уступавшая в крепости Арпиновой, теперь ответила лишь слабым касанием, и в коже глубоко врезались следы от ремней, но, несомненно, она тоже двигалась! Так Арпин и сказал Турну, когда тот поверил, что они оба по-прежнему живы.
- Нет, ты по-прежнему жив, и я тоже, потому что боги видят нашу невиновность и помогают нам, а не тирану. И ты скоро будешь здоров, как прежде, и сможешь отомстить Тарквинию и его приспешникам, - говорил Арпин, как и все римляне, уверенный, что воздаяние врагу местью - единственно верный нравственный закон.
Постепенно Арпин рассказал обо всем, что сталось с ним со дня рокового исчезновения: как он, спасаясь от кровной мести за случайно убитого родственника фламина Руфа, превратился в Сильвана, победив прежде игравшего эту роль разбойника Авла, как жил в пещерном лабиринте один, не смея открыться даже родным; как искал способ помочь другим проскриптам тирании... Но тут юноша осекся, не спеша объяснять, как обстоят дела с другими обитателями пещеры.
- Арпин, мальчик, вся наша семья будет гордиться тобой, когда узнает! - пообещал Турн, выслушав историю его злоключений. - Подумать только: твой отец еще ничего не знает, как и Эмилия, моя жена, они считают тебя погибшим! Надо сообщить им... - он тут же вспомнил, как обстоит дело; поморщился от боли, и края ран снова разошлись. - Я и забыл, что они теперь далеко, скрываются, как и мы, - добавил он глухо.
Убедившись, что по-прежнему пребывает на этом свете, Турн не думал о своих ранах больше, чем они заслуживали. Он не раз бывал ранен в бою, и был готов терпеть боль, теперь, когда перед ним открывалась новая надежда. И вот, через несколько дней он начал обращать внимание на прочих жителей пещеры, прежде мелькавших перед ним, как смутные образы, еще не вполне вынырнувшие из того туманного полога, что до сих пор окутывал сознание.
Когда Амальтея однажды вечером робко подошла, чтобы перевязать его раны, Турн, наконец, ясно узнал ее, дочь управляющего, бывшую любимую рабыню его жены, а узнав, вспомнил, что ей не полагалось здесь находиться.
- Откуда ты взялась здесь? - строго спросил он. - А это - Прим и Ультим... - добавил он, заметив и братьев Амальтеи.
- Господин, я все объясню! Меня накажи, они не виноваты! - воскликнула молодая женщина. Но братья уже подбежали и упали на колени перед хозяином, по-прежнему лежащим на постели, едва ли лучшей, чем та, что у них была в его доме, на что, впрочем, Турн, истинный воин по рождению и воспитанию, не обращал внимания.
Братья порывались заговорить вместе, но болтливый Ультим все же опередил Прима:
- Мы не виноваты, господин, клянусь, не виноваты! Когда тебя схватили, деревенские хотели нас принести в жертву. Стало быть, за то, что наша семья тебе верно служила, да! А отец наш умер, и Амальтею с ребенком еще раньше похитил Инва, то есть это был Арпин, а все думали, что Инва. То еще при тебе было. А как нас заперли, сестра пришла к нам и увела сюда. Но мы не виноваты, нет!
- Помолчи, Ультим! - наконец, вмешался Прим, толкая брата в бок. - Так все и было, господин, - уже спокойно обратился он к Турну. - Делай с нами, что хочешь. Прошу лишь тебя ради справедливости: учти, что бежали мы не от тебя, а из рук твоих врагов.
Что чувствовал при этом умный молодой человек, совсем недавно обретший возможность чувствовать себя свободным, потомком знатного сибаритского рода Евлогидов, на что имел право от рождения? Во всяком случае, он не стал сообщать Турну об этом обстоятельстве, боясь разозлить его прежде времени. Но глядел он в глаза бывшему хозяину и произнес с не меньшим достоинством, чем у любого из римских вельмож:
- Если ты все же решишь кого-то наказать, господин, выбери меня. Я старший, я отвечаю за сестру и брата.
- Нет, я виновата! Накажи меня, братья тут ни при чем! - вновь испуганно вскрикнула Амальтея.
Именно этот ее крик услышал Виргиний, только что вошедший в пещеру, неся на плечах вязанку хвороста, а в руках - двух подстреленных зайцев. Вообразив, что его жене грозит немедленная опасность,  он бросил добычу и подскочил к ложу Турна, закрывая собой Амальтею.
- Амальтея - моя жена, Турн Гердоний, и я не отдам ее ни тебе, и никому на свете! Пока я жив, она больше не будет рабыней!
- Амальтея - твоя жена?! - изумленно воскликнул Турн. - Ты, внук фламина Руфа, соблазнил дочь управляющего, чтобы иметь вход в мой дом, так? И она помогала тебе? Тогда она заслуживает казни!
Амальтея с братьями испуганно закричали, но Виргиний произнес несвойственным ему прежде твердым и непреклонным тоном, лучше всего свидетельствующим, как сильно изменила его любовь к бывшей невольнице:
- Амальтея не виновна ни в чем, кроме любви ко мне! Я и сам искал ее общества не из-за вражды с тобой. Вернее, мой дед хотел заставить меня шпионить, но я отказался. Я полюбил ее, и она меня тоже, она - мать моего ребенка. Но это не преступление! Если ты хочешь наказать Амальтею, тебе сначала придется сразиться со мной, когда будешь здоров. И, хоть я знаю, что мне никогда не справиться с тобой, я все равно готов умереть ради нее. Ни дед, ни Тарквиний не смогли запретить мне быть с Амальтеей, и ты не сможешь!
Турн с изумлением смотрел на юношу, на которого прежде даже не обращал внимания, считая его слабым и безвольным человеком, орудием в руках старших в семье. Откуда в нем эта решимость, эта непреклонность? Неужто и в самом деле все ради девчонки-полугречанки? Все это казалось странным, непонятным, будто вновь вернувшийся бред.
Заметив назревающий спор, Арпин поспешил вмешаться. Обняв за плечи Виргиния с Амальтеей, он обратился к Турну:
- Я могу тебе поручиться, что Виргиний говорит правду! Я сам видел, как он прыгнул в болото, узнав, что Амальтея отдана в лапы Инве, то есть мне, так что в некотором роде я спас их обоих. А совсем недавно они оба помогли мне спасти тебя, - и он рассказал о явлении "бога Аполлона". - Ты видишь, Виргиний теперь твой союзник, а не враг. Да он и не был никогда тебе врагом, как его родня. Он отказался обманом завлечь тебя в западню, как сделал Бибакул.
- Это правда, - Виргиний печально вздохнул. - Мои родственники причинили тебе много зла, Турн. Их дела, в конце концов, опротивели мне самому, и я рад был сбежать. Амальтея и наш сын мне дороже всего оставленного дедом наследства. Если она вернется в рабство, я тоже стану рабом, если она погибнет, и я умру, чтобы быть с ней вместе на том свете или на этом! - воскликнул Виргиний страстно, придав к груди сцепленные руки, но все равно видно было, как они дрожат. А Амальтея с ребенком на руках подошла и поцеловала Виргиния в щеку.
Что и говорить, Турн не ожидал такого! В искренности чувств Виргиния трудно было усомниться, и это значило, что судьбы их обоих действительно зависят от него, но он не мог принять решение. Правда, римский патриций имел полное право распоряжаться жизнью и смертью своих рабов, но продавать или обменивать рабов в те времена было еще совершенно не принято, а дарить принято было лишь между близкими друзьями и союзниками. Но Виргиний принадлежал к семье его давнего врага. Боль от едва начавших подживать ран не позволяла Турну забыть о кознях старшего Руфа и его присных. Трудно было в одночасье поверить, что этот совсем другой. Но Виргиний помог спасти его, это правда. И Арпин ручался за него.
- Я плохо знаю тебя, Децим Виргиний, - наконец, произнес Турн, опустив все-таки его фамильное прозвище. - Вернемся к этому разговору, когда лучше поймем друг друга. Как бы там ни было, я запомню, что ты спас мне жизнь.

Благодарю всех, кто не читал! :-* :-* :-*

В тот день действительно не суждено было решить ни одного дела. Потому что Тит-Ловкач, услышав разговор о спасении, решил, что более удобного случая напомнить о своих заслугах уже не найти. Бесцеремонно растолкав братьев Амальтеи, он упал на колени перед Турном и от души приложился лбом о каменный пол, что должно было символизировать порыв раскаяния.
- Господин, на самом деле это я спас тебя! То есть сначала я, а потом уже Виргиний. Это я разузнал вовремя, что тебя хотят казнить, и выследил, где именно.
- Ты... - медленно произнес Турн, вспоминая, как этот человек отдал его в руки врагов, а после свидетельствовал против него на устроенном Тарквинием суде. - Объясни, что помешает мне свернуть тебе шею, как крысе? - сурово потребовал он, приподнимаясь на постели. Но он был еще слаб, и Ловкач, отскочив сначала в сторону, понял, что немедленная опасность ему не угрожает. Пока...
- Если захочешь, господин, можешь когда угодно свернуть мне шею, кто же тебе помешает! - заверил он. - А пока выслушай, умоляю! Я теперь не тот, что прежде, буду служить верно. Мне следовало раньше знать, что нет никого достойнее доблестного Турна, никого милостивее и щедрее к своим верным слугам...
- Понятно, - Турн хотел усмехнуться, но края ран снова разошлись, причиняя ему боль. - Что, новые хозяева не отблагодарили тебя, как ты надеялся? Арпин, скажи, насколько можно ему доверять?
- До тех пор, пока ему не окажется выгодно нас предать, - без раздумий ответил Арпин. - Но я позаботился, чтобы это произошло не скоро. А пока что Тит может пригодиться нам. Он действительно сообщил, что тебя собираются казнить. Он может разузнать все, что происходит в Риме и его окрестностях. Ведь больше никто из нас не может пойти в Рим: женщинам опасно, а нас кто-нибудь наверняка узнает.
- В Рим... - это упоминание настроило мысли Турна на совсем иной лад, и он сделал знак, отстраняя прочь своих бывших рабов, а заодно Виргиния и Тита: - С вами решим в другой раз. Меня ждут настоящие дела и настоящие враги. Что происходит в Риме?
Так сказал Турн, и именно так следовало понимать его слова: с ними, низшими и подчиненными - "в другой раз", как бы не обернулось дело, мстить он станет лишь сильным, равным врагам. Не все, однако же, поняли его правильно...
Арпин рассказал все, что было известно жителям пещер о том, что творит в Риме Тарквиний. Они, однако же, знали далеко не все, потому что даже проныра Тит и гадалка Диркея были вынуждены довольствоваться городскими сплетнями, не имея доступа в высшие круги.
- Тарквиний не щадит никого, кто был в чести у Сервия, - сказал Арпин. - Мой отец и сестра успели, к счастью, уехать в Самний, а твои дети... Ты сам завещал их Бруту, но сможет ли он теперь их защитить?
По изуродованному лицу Турна прошла судорога, ладони сжались, желая сомкнуться на рукояти отсутствующего меча. Не с кого спросить, как с самого себя! Даже арестованный и приговоренный к смертной казни, он еще не мог представить, что Тарквиний убьет царя и сядет править, что справедливость не восторжествует в скором времени - и назначил Брута опекуном своих детей, не подумав, что тот будет бессилен против узурпатора.
- Приведите ко мне сюда Брута, - приказал Турн.
Он говорил совсем как прежде, точно не чудом спасшийся узник, израненный и обезображенный, но по-прежнему могущественный патриций, гордый не только знатностью рода, но и собственной доблестью и силой. Даже Арпин удивился.
- Не слишком ли рано? Может быть, подождать, пока заживут твои раны?
- Нет! - Турн с усилием поднялся на ноги и остался стоять, вцепившись одной рукой в выступающий из стены камень. Он стискивал зубы от напряжения, не замечая, что едва начавшая затягивать раны корка потрескалась и снова кровоточит. - Кто-то из вас должен сегодня же привести сюда Брута. Я хочу знать, что происходит с Римом и моей семьей. Или ты думал, Арпин, что спасаешь меня для того, чтобы я прятался всю жизнь? Будь так, я предпочел бы умереть там! Турн Гердоний - не беглый раб, чтобы цепляться за жизнь, даже когда она не приносит ничего, кроме новых лишений.
Выкрикнув эти слова, он упал обратно на постель, выворотив из стены камень, который продолжал судорожно сжимать, а другой оттолкнув бросившегося помочь Арпина.
Тот переглянулся с Виргинием. Они оба могли понять чувства Турна, но все же не до конца. Ни тот, ни другой не обладали его неукротимой гордостью, предпочитающей даже самую жестокую смерть жизни в унижении и безвестности. У Виргиния она была с детства подавлена властным дедом, у Арпина, как сына пленницы, которого отец не имел права признать, и не могла развиться. И им на первых порах было вполне достаточно выжить самим и по возможности спасти своих близких. Если и мечтали они о мести врагам, то, конечно, не сейчас, когда-нибудь после, когда представится счастливый случай: слишком высоко те стояли, не достать...
Но Турн никогда не смирился бы. И Арпин кивнул, успокаивая его:
- Хорошо, мы найдем Брута и приведем к тебе. Не в эту пещеру, а в другую, подальше от города, куда надо плыть по реке. Но кто из нас отправится в Рим? - пещерный медведь обвел взглядом собравшихся. - Ни я, ни Виргиний не можем пойти - нас узнают даже в обычной одежде, задолго до того, как мы успеем разыскать Брута.
- Я могу найти его, - с готовностью предложил Тит, выглядывая из-за плеча Виргиния. - Я перевезу Брута туда и обратно на своей лодке, никто и внимания не обратит.
Однако Турн сурово покачал головой.
- Нет уж, надежнее, чтобы ты не уходил надолго. Надо послать человека, вполне заслуживающего доверия, - и он тоже пристально оглядел обитателей пещеры.
Тогда вперед вышла Амальтея, робея от собственной смелости:
- Господин, я могу пойти к Бруту. Скажи мне, где он живет, когда не при царе, и я проберусь туда незамеченной. Я думаю, он выслушает меня. Он... - молодая женщина покраснела, - говорил со мной раньше, и теперь, наверное, обрадуется.
- Ты мне об этом ничего не рассказывала! - обиженно заметил Виргиний.
- Да там и не о чем рассказывать. Он просто говорил мне о Риме и его обычаях, о твоей семье, Виргиний. Он был добрым, а я не имела права отвечать грубо. Успокойся, я сразу скажу ему, что я твоя жена. И о том, что господин жив, тоже, конечно.
- Все равно мне это не нравится, - возразил Виргиний, обнимая жену за плечи.
Но Турн уже принял решение:
- Лучшего выхода нам не найти. Собирайся, Амальтея, к вечеру придешь в Рим. Тит, ты перевезешь Амальтею на лодке и встретишь их с Брутом, но не вздумай сбежать или донести кому-то. Когда вернешься, получишь награду.
- О, благодарю, господин! - воскликнул Ловкач с преувеличенным восторгом. - Клянусь, ни одна рыба в Тибре и Неморенском озере не будет молчаливее меня!
Он хотел поцеловать руку Турна, но тот отдернул ее с нескрываемым презрением.
Когда Амальтея с Титом покинули пещеру, к Турну подошла Диркея, до сих пор старавшаяся не попадаться ему на глаза. Правда, он помнил слышанный уже раньше голос гадалки, предсказавшей ему смерть и даже обстоятельства оной, но до сих пор не знал, реально ли она присутствовала в пещере, или это всего лишь являющиеся в бреду воспоминания. А теперь - вот она. К этому времени Турн уже ничему не удивлялся.
- Ну да, конечно... Только тебя здесь еще не хватало с твоим вороньим карканьем. Как видишь, твое пророчество сбылось, но все же не совсем. Попробуй теперь предсказать будущее своим хозяевам!
Однако Диркея, к его удивлению, поклонилась ему с искренним, а не деланным, почтением:
- Теперь боги благословляют тебя, царь, да, да, благословляют! Когда ты свергнешь их, прошу тебя, не отпускай злую Туллию, не дай ей уйти, убей ее или отдай мне! Отдай, отдай! Я выцарпаю ей глаза, выдерну все волосы, сдеру ногтями кожу с лица! - она пронзительно засмеялась.
- Ты опять за свои дурацкие бредни? Замолчи, не то снова разозлишь меня! - воскликнул Турн со вновь закипающим раздражением.
- Диркея, уйди! Иди к матери, ей нужна твоя помощь. Господин не хочет слушать тебя, - Арпин перехватил женщину, желая увести ее прочь, но она извернулась, как кошка, и снова выкрикнула, протягивая руки к Турну:
- А царем в Риме тебе все равно быть! Я это знаю от духов земли и воды, а они уж знают!
Она еще что-то кричала, но Турн не придал значения ее пророчествам. От пещеры Инвы было так далеко до царского трона, что не стоило даже думать о такой возможности, тем более что Турн и в лучшие времена не мечтал о царстве.

Всё-таки прямолинейность Турна мне не нравится. Он, смел и силён, конечно, но он даже не замечает, как оскорбляет людей, спасших ему жизнь. А рабов, ну их, конечно, по тем временам, за людей не считали. но, тем не менее, они были людьми!
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Эрэа Convollar, а также и возможные другие читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*
Именно прямолинейность, которая в каноне и показана его главной чертой! Так что я, как автор, могу собой гордиться. Может быть, сейчас Турн не совсем справедлив с ними, но в каноне у него действительно были сложные отношения с некоторыми из этих людей, и теперь ему трудно понять, что значит их участие в его спасении. И, может статься, он не совсем неправ, по крайней мере, в отношении некоторых. Не беспокойтесь, разберется во всем, на это еще нужно время.
А что до рабов - в этих книгах даже Виргиний, при всей его любви к Амальтее, видит в ней некое особенное существо, вне сословий, но уже относительно ее родственников ему и в голову не приходит, что и они могли бы быть свободными. С чего же о них Турн должен думать слишком много? Впрочем, посмотрим еще, что получится в итоге.

Глава VI. Юний Брут
Наступившее время стало жестоким для Люция Юния Брута, "Говорящего Пса" тиранки Туллии. Притворяясь прежде влюбленным в нее, чтобы отомстить за свою погубленную семью, он вынужден был теперь продолжать свою игру, потому что лишь таким образом мог еще надеяться помочь Риму, гибнущему у него на глазах. И он пировал на роскошных празднествах, устраиваемых Тарквинием каждую ночь, развлекал узурпатора и его жену, ел и пил за их столом, смеялся громче всех, а внутренне с каждым днем все больше ненавидел себя самого за все, с чем вынужден был смириться.
Казнь Турна Гердония была самой жестокой, но отнюдь не первой и не единственной, что успел совершить Тарквиний всего за несколько месяцев. Никто из жителей Рима не мог чувствовать себя в безопасности, потому что тирану казалось, что знатные и влиятельные люди, главы подчиненных им фамилий, слишком много думают о том, как было при Сервии и мечтают вернуть то время, а молодые способны поднять против него армию. В противовес ей Тарквиний нанял другую, состоящую из одних наемников - а содержать их, да еще сносить неизбежные бесчинства, обязан был народ. Комиции, собрания плебса по случаю важных событий, больше не созывались, а в случае стихийных собраний аблекты Тарквиния были начеку. Даже жрецы разделяли общую участь, если чем-либо вызывали недовольство фламинов Клуилия и Бибакула - их влияние на Тарквиния только возрастало.
И на все это Брут глядел со все возрастающим отчаянием, утрачивая последнюю надежду на спасение Рима. Все новая пролитая кровь, казалось, только укрепляла власть Тарквиния и Туллии. Для чего же тогда он пожертвовал честью, втираясь к ним в доверие? Чтобы всю оставшуюся жизнь служить Туллии, становясь поверенным все новых ее жутких тайн?
Брут с содроганием вспоминал ночь, когда стал свидетелем отравления Туллией ее первого мужа, робкого, слабохарактерного Арунса; днем и ночью видел перед собой ее взгляд, полный магнетической силы. Зная, что с ним можно ничего не стесняться, Туллия посвящала Брута и в такие тайны, за знание каких свободного римлянина сбросили бы с Тарпеи. Но кто же стыдится собак и рабов? И он уже сам с трудом верил, что когда-то у него была другая жизнь, человеческая, подобающая римскому патрицию из рода Юниев.
Когда Бруту не нужно было оставаться на ночь во дворце, он обыкновенно скитался по всему городу, переодетый в простую домотканую одежду, никем не узнанный и нигде не находя себе пристанища. В свой маленький домик на окраине Рима - единственное оставшееся у него имущество - он заглядывал лишь ненадолго, переодеться и отдать распоряжения единственному оставшемуся у него рабу, Виндицию. С тех пор, как Туллия приказала Бруту отдать его маленьких сыновей-близнецов на воспитание во дворец, под предлогом, что он не сможет дать им достойного воспитания, и этот дом казался ему пустым и ненужным. Что-то гнало его и отсюда, мучило невидимо, но неотступно, не давая покоя ни днем, ни ночью.
Но в тот вечер, когда Амальтея нашла его, Брут был еще дома; он нехотя съел нехитрый ужин после долгих уговоров Виндиция, и даже смог ненадолго уснуть, впервые после долгого времени забываясь здоровым настоящим сном, а не пьяным изнеможением после бессонной ночи.
Проснулся он от того, что стукнула входная дверь, и голосу открывшего Виндиция ответил другой, женский...
Брут изумленно глядел на стройную молодую женщину в плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Ее фигура, движения казались ему знакомыми, но он никак не мог вспомнить, кто бы это мог быть...
- Господин, ты не узнаешь меня? Я Амальтея, - она открыла лицо.
- Амальтея! - воскликнул Брут, вспомнив бывшую рабыню Турна, которую у него на глазах утащил вместе с ребенком страшный Сильван Инва. При всей беспросветности его жизни, эта женщина оставила у Брута приятное воспоминание, хоть мимолетная встреча с ней не могла заполнить пустоту в сердце после смерти его жены; такой контраст составляла ее нежная, одухотворенная красота рядом с великолепной, холодной и безжалостной Туллией!
- Да, это я, и меня послал к тебе мой господин, Турн Гердоний, - отвечала она.
- Что ты сказала? - переспросил Брут, не смея поверить услышанному; он даже пошатнулся от волнения, словно земля уходила из-под ног. - Как ты сказала? Повтори!
- Мой господин, Турн Гердоний, жив и велел мне привести тебя. И Арпин, и Виргиний, мой муж, и мои братья - все живы и скрываются в пещерах Инвы. Только мой отец умер недавно.
Брут кивнул, все еще ошеломленный, не решаясь даже обрадоваться. Он не поверил, услышав, как и все, от Бибакула, будто боги похитили тело Турна. Это, вероятно, была очередная жреческая плутня, призванная доказать, что власть Тарквиния была благословенна свыше; а якобы данный Аполлоном наказ не слишком тяготил узурпатора.
Но Брут вдруг вспомнил все странные обстоятельства, связанные с семьей Амальтеи, вспомнил и о том, кому она должна была достаться, если бы не исчезновение...
- Амальтея, - он крепко схватил молодую женщину за руку. - Если Турн послал тебя, велел ли он передать мне что-нибудь? Какой-то знак, которому я мог бы верить?
Амальтея осторожно попыталась освободить руку.
- Господин не мог передать мне никакого знака, ведь у него не осталось ничего, что ты мог бы узнать. Он велел мне сказать: "Если навстречу мне выпрыгнет и помчится разъяренный бык, я схвачу его за рога".
Несколько мгновений Брут не мог сообразить значения этих слов, потом вспомнил последний разговор с Турном, когда пытался призвать его к осторожности, забывшийся в виду последующих трагических событий. Да, никто, кроме Турна, не мог передать ему этих слов, и никому другому они не подошли бы так!
- Теперь я верю тебе, - сказал Брут, собираясь выйти с Амальтеей из дома. Но у самого порога остановился, взглянув ей в глаза.
- Так значит, младший Виргиний - твой муж? - уточнил он.
- Да, господин. Мы с ним уже давно любим друг друга, и мой сын от него, - призналась бывшая рабыня, пряча лицо под капюшоном плаща.
- Ну что ж... Если так, пусть боги хранят вас с ним. И никогда больше не разлучают, - грустно улыбнулся Брут.
И больше никто из них не проронил ни слова, пока они добирались до пристани, а после плыли на лодке по водам Тибра, далеко за пределы города, где располагалась одна из пещер, избранная изгнанниками для сегодняшней встречи.

Чем дальше, тем  интереснее и тревожнее!  Турн  и впрямь слишком  прям и даже  не дает  себе  труда сдерживаться. А  ведь эти люди  спасли  ему жизнь!  Он явно  к дипломатам  не относится. И посему  становиться тревожно.  и Ловкач много доверия не  вызывает. Почему-то  боязно за Амальтею. Странно все же то, что сначала  Тита  отпускать не хотели - пусть будет  на глазах, а потом  доверили отвезти Амальтею к Бруту.  Разумно ли это?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис ! :)

Спасибо всем читающим и нечитающим! :-* :-* :-*
Эрэа Эйлин, и Вам особое спасибо за такой внимательный и подробный отзыв!
Турн - воин, а не политик, таким он и показан в каноне. Ему нужно время разобраться, кто есть кто, подождите немного.
А из этих спасителей одни раньше поспособствовали его гибели - пойми тут, с чего это они так резко сменили сторону. Виргиний - внук его злейшего врага, худшего даже, чем Тарквиний. Бывшие рабы - они рабы и есть, да еще не на своем месте. В общем, есть с чего запутаться.
Амальтея свою миссию уже выполнила, за нее можно не беспокоиться.
Разные вещи. Тут его просто использовали по специальности, а управляться с лодкой - не то что идти в город на переговоры.

Пещера была меньше той, куда проскрипты принесли Турна после казни, и менее обжита - просто нора в земле, довольно глинистая: сказывалась близость реки. Зато сюда даже случайно вряд ли мог заглянуть кто-то посторонний.
Прищурившись, Брут разглядел людей, занятых какой-то нехитрой работой. А затем - поднявшуюся ему навстречу высокую фигуру.
- Турн! Ты все-таки жив! Это правда! - Брут по-мальчишески взвизгнул, бросаясь навстречу другу. - Значит, не все еще потеряно, есть еще надежда возродить Рим...
- Есть, и я очень рассчитываю на твою помощь, - проговорил Турн, когда оба они немного успокоились. - Расскажи обо всем, что происходит. Надежна ли власть Тарквиния? И - что с моей семьей? - последние слова он лишь произнес чуть быстрее, ничуть не позволяя страху частного человека за своих близких взять верх над гражданским долгом.
- С твоей семьей? - переспросил Брут рассеянно. - Скажи, Турн: простишь ли ты меня, что не я придумал спасти тебя, что я спокойно смотрел тогда вместе с остальными?
- Я и не думал ни в чем обвинять тебя, - ответил Турн. - Я знаю, ты не мог ничего сделать незаметно от Тарквиния. Мог только лечь рядом, ничего не добившись... Но скажи, наконец, что с ними! Судя по тому, как ты медлишь, вести печальные, - он замер, ожидая самого страшного удара.
- Да, - подтвердил Брут изменившимся голосом. - Турн, ты всегда был мужественным человеком... Твои старшие сыновья убиты в тюрьме, якобы при попытке к бегству.
Турн некоторое время сидел неподвижно, с закрытыми глазами, будто окаменев, только из-под прикрытых век сползли по иссеченному шрамами лицу две слезы. Потом он произнес глухо, отрывисто:
- Они были храбры. Они были горды. Они могли стать героями в Риме.
- Именно поэтому Тарквиний не мог пощадить их, - согласился Брут и, покосившись на Виргиния и Арпина, сидевших тут же, добавил: - Аполлон запретил ему  казнить людей открыто, но он нашел способ обойти запрет.
Виргиний раздосадованно хлопнул себя по лбу:
- Это я виноват! Мне следовало сказать по-другому, учесть все возможности, какие он придумает, но я слишком плохо соображал и был слишком наивен, чтобы догадаться.
- Это не ты виноват, - медленно возразил Турн. - Во всем виноват он, Люций Тарквиний, и он за это поплатится, клянусь всеми богами! - его голос начался почти стоном, но постепенно креп, набирая прежнюю мощь, и даже нечто новое прозвучало в нем, так что, когда смолкла его клятва, собравшиеся явственно различили отголосок, прокатившийся под сводами пещеры, точно лопнула, зазвенев, струна арфы.
Потом Турн спросил уже обычным голосом, хоть и с беспокойством:
- А где младшие? Эмилий и Ютурна? Что с ними?
- Они были у меня, но недавно Туллия забрала их во дворец вместе с моими сыновьями. Прекрасная царица делает честь детям мятежника, позволяя им воспитываться вместе с царскими детьми - девочкой Аретой, дочерью Тарквиния от первой жены, и тем, что должен родиться, - Брут засмеялся, но смех был невеселый.
Однако Турн уже не слушал его; он прошелся по пещере от стены к стене, точно досадуя, что еще вынужден скрываться здесь, не имея возможности выплеснуть кипящую в нем ярость и жажду действия.
- Чтобы они росли вместе с выродком Тарквиния и Туллии? Нет, этого нельзя допустить! - он остановился перед Брутом. - Ты похитишь Эмилия и Ютурну и приведешь сюда, ко мне!
Но Брут покачал головой, лицо его исказилось страданием.
- Прости, Турн, но я не имею права сделать этого, как не имел права и пытаться спасти тебя от казни. Формально я их опекун, но в действительности любое мое внимание к ним будет понято превратно. Даже если мне удастся похитить их незаметно, я буду заподозрен первым, и мне уже нельзя будет вернуться в Рим.
Арпин, все время присутствовавший при разговоре молча, решил, что пора вмешаться.
- Прости, но Брут прав, - обратился он к Турну. - Ему никак нельзя попасть в списки проскриптов, он - наши глаза и уши в Риме, и может привлекать к нам новых сторонников. Я понимаю тебя, но лучше придумать что-нибудь другое для их спасения. Дети моей сестры и мне не чужие, особенно Ютурна... - и молодой богатырь улыбнулся неожиданно застенчивой, светлой улыбкой, вспоминая свою маленькую подружку, которая всегда радовалась встрече с ним, как может лишь ребенок, с восторгом училась у него стрелять из лука, лазить по деревьям и другим занятиям, подобающим скорее мальчику, нежели девочке из благородной семьи.
Турн и сам опомнился к тому времени.
- Прости меня, - он протянул руку Бруту. - Я не имею права заставлять тебя рисковать, пока не пришло время. Когда-то я тебе сказал: "Терпи и жди", но не думал, что и мне придется научиться следовать этим словам. Для освобождения детей я придумаю кое-что иное, так что ты останешься совершенно ни при чем.
- Лучше это сделать через три дня, - сказал Брут, выслушав замысел Турна. - Тогда Тарквиний со свитой будет охотиться в лесу и на болоте - в твоих бывших владениях, теперь доставшихся Бибакулу. Тот, кажется, сам не рад вести туда гостей, но Тарквиний настоял на своем, зная, что там богатая охота.
- Посмотрим, кто на кого поохотится, - мрачно пообещал Турн, снова меряя шагами пещеру. - А что в городе? Остались ли еще люди, которым можно доверять?
- Остался Спурий - он теперь главнокомандующий, и поддержит нас, хотя Тарквиний ценит его, насколько может. Я расскажу ему, что ты жив, и могу в следующий раз привести сюда. Он наверняка знает немало честных воинов, не желающих служить Тарквинию. В нем я уверен. Еще некоторые сенаторы и придворные, скорее всего, поддержат нас. Даже двоюродный брат Тарквиния Эгерий Коллатин, говорил мне, что его родственника нельзя было допускать до власти.
- Спурию можешь сказать все, он человек верный и вряд ли мог измениться, - ответил Турн. - С остальными будь осторожнее, чтобы не погубить ни себя, ни их. Будь теперь еще осторожнее, чем прежде, не выдай себя ничем... Впрочем, я и забыл, что говорю это самому хитрому и осмотрительному человеку в Риме.
- Именно теперь мне будет труднее сохранять осмотрительность, скрыть надежду на перемены, - признался Брут. - Но я выдержу все, даю слово. О, Турн! Ты сам не знаешь, что значит для Рима твое спасение! Для Рима... и для меня, ведь я уже думал, что все пропало... И Рим, и моя жизнь и честь, - проговорил он, закрывая лицо руками.
Турн поглядел на него с сочувствием, как в тот день, когда они встретились в лесу наутро после отравления Туллией ее первого мужа.
- Рим еще будет тебе благодарен за все, что ты сделал ради него, Юний Брут. Я не знаю, где ты берешь мужество и терпение, чтобы жить так уже с давних пор...
- А я не знаю, как ты смог выдержать все, как предпочел смерть даже притворной покорности, - усмехнулся Брут. - Наверное, разная бывает храбрость. Жизнь покажет, от чьей будет больше пользы. А пока - действуй, и я буду действовать, в меру своей хитрости. До встречи!
- В следующий раз встретимся не здесь, а в лесной пещере у грота Инвы, - сказал Турн. - Вы со Спурием приедете туда, будто бы на охоту. Но сначала дай мне осуществить то, что я задумал. Тарквиний не должен ничего заподозрить, пока мои дети не будут в безопасности.
- Я все сделаю, как ты говоришь, - заверил его Брут. - Удачи тебе!
- И тебе удачи, Юний Брут! - пожелал ему Турн на прощание.
С теми же мерами предосторожности Брут вернулся к себе домой, чтобы там, наконец, позволить себе отдохнуть, чувствуя себе просто неприлично по нынешним временам счастливым. Правда, Римом по-прежнему правил тиран, и ничто не гарантировало, что удастся свергнуть его власть, по-прежнему ни один человек, проснувшись утром, не мог быть уверен, что доживет до вечера, а сам Брут все еще вынужден был оставаться Говорящим Псом при Туллии, которую беременность сделала еще более капризной и взбалмошной. Но сейчас он был счастлив, как никогда в своей жизни - он снова обрел надежду!

Дай Бог, чтоб надежды Брута не оказались тщетными. И пусть удастся  спасти  младших детей Турна!  А вот старшие... Жаль их, Тарквиний сумел  обойти запрет "Аполлона".  :(

Эрэа Эйлин, и другие читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*

Глава VII. Призрак
Над болотом еще висел утренний туман, не собираясь, кажется, рассеиваться. Он был не очень плотным - сквозь его молочно-белую колышующуюся пелену видны были и чахлые, искривленные деревца и кусты, чудом уцелевшие здесь, и фигуры движущихся поодаль людей, - но казался таким же  вязким и липким, как хлюпающая под ногами топь. Каждому из охотников нет-нет приходила мысль, что зря царь так упрямо решил приехать именно сюда.
Думал об этом и сам Тарквиний, хоть и убил бы каждого, кто только заподозрит его в таких мыслях. Слишком уж дурная слава была у этой местности. Здесь пропадали люди, здесь часто являлся во плоти, зримым образом, леший Инва, отбирая себе жертвы, приносимые поселянами другим богам. Здесь - и это главное - прежде были владения Турна, даже фактом своей казни сумевшего доставить неприятности Тарквинию. Царь-узурпатор не мог понять, что означает исчезновение его врага. Действительно ли боги взяли его или кто-то из людей? Но, так как никакие поиски, тайно устроенные Тарквинием и жрецами, не приносили результатов, оставалось поверить, что Турн и его таинственные спасители либо провалились сквозь землю, либо и вправду вознеслись на небо. Ладно, в конце концов, Турн уже умирал, когда Тарквиний оставил его, и вряд ли мог воскреснуть, во всяком случае, для земной жизни. Но вот к добру или к худу было это предзнаменование и приказ Аполлона - Тарквиний не был уверен, даже задобрив богов. Но он знал, что, выдав свои сомнения, утратит все, к чему так стремился. Царь не имеет права на слабость, глупый старик Сервий тому подтверждение.
И вот он привел сюда своих приближенных, доказывая им и самому себе, что для него ничего не значат все дурные слухи. Если на сегодняшней охоте не произойдет ничего необычного, значит, действительно ни среди богов, ни среди людей некому оспорить его власть.
И вот охотники пробирались по болоту, куда забрались, преследуя на редкость большого матерого кабана. Туман обволакивал их, мелкими капельками воды оседал на кожу и одежду, так что вскоре все промокли. Они шли пешком, оставив в лесу лошадей и повозки для убитой дичи. Хозяева - налегке, лишь охотничье копье и лук со стрелами каждый нес сам, это была благородная тяжесть, которой патриций обязан был владеть сам; следующие за ними рабы тащили свернутые плащи, запасы еды и вина, связки мелкой дичи, подстреленной их господами между делом: на болоте водилось много птиц.
Не одного Тарквиния терзали сомнения. Почти о том же думал и фламин Бибакул, с той разницей, что по своей воле ни за что бы не приехал сюда, тем более в такой туман, из которого может появиться что угодно. Какая ирония судьбы - теперь ему принадлежала эта усадьба, богатая не только охотой, но и пахотными землями на более сухих участках. Неудивительно, что предшественник Бибакула, фламин Руф, приложил столько стараний, чтобы присвоить владения Турна. Но не суждено было Руфу вполне насладиться своей победой: он вскоре умер, а его последний уцелевший внук Виргиний сбежал, бросив богатое наследство. Таким образом и жреческий сан, и все имущество Руфа перешли к Бибакулу, но, если первым он быстро научился распоряжаться,  то второе, сказать по правде, совсем не манило к себе.
Он все никак не мог опомниться после явления Аполлона со свитой низших божеств. Царь и все остальные знали, как это было, с его слов, но он-то все видел сам, слышал исполненные силы слова бога, видел, как тот зажег дерево огненной стрелой, и как Сильван унес Турна. То место уже стало считаться священным, аблекты-спартанцы без всякого приказания воздвигли у сгоревшего дерева алтарь Аполлона. Но Бибакул не особенно надеялся такими мерами отвратить гнев богов и душ казненных при власти Тарквиния - согласно римской мифологии, они витали злыми ларвами, не принимаемые в загробный мир, искали своих погубителей. И не для того ли боги забрали Турна? А здесь, конечно, его мстительный дух должен быть всего сильнее.
Бибакул с тревогой вспоминал последние слова Турна: "Тебе самому место в болоте!" Это было последнее проклятие умирающего, к ним прислушиваются даже боги. А теперь волей Тарквиния ему как раз и пришлось влезть в болото...
Мысли остальных спутников царя были не настолько мрачны, но все же не было среди них никого, кто бы ни разу не оглянулся, когда поднимающийся над болотом туман превращал идущих чуть в стороне спутников в мутные, расплывчатые фигуры или доносил до охотников жуткие, таинственные голоса, оказывающиеся всего лишь криками вспугнутых птиц. Правда, некоторым из царской свиты, которых не столько пугали, сколько интриговали рассказы о мифических существах, даже любопытно было бы своими глазами увидеть чудовищного Инву, услышать откровения богов. Но об этом могли мечтать только те, чья совесть была чиста.
Как бы там ни было, и худшим опасениям виновных, и сокровенным надеждам храбрецов суждено было сбыться совершенно неожиданным образом.
Когда охотники проходили мимо заметного в тумане маленького каменного островка среди болота, навстречу им словно выплыла из белой мглы огромная фигура. Тем необычнее было ее появление, что никто не расслышал шагов, хотя их мог заглушить туман.
- Инва! - вскрикнул кто-то, дрожащей рукой указывая на белеющую впереди тень.
- Инва! - воскликнул и Тарквиний.
- Нет! Это не Инва! - послышался из тумана жуткий голос, исполненный гнева и скорби. - Это я пришел потребовать у тебя, Люций Тарквиний: отдай мне моих детей!
Неясный призрак так же бесшумно скользнул вперед, позволяя себя разглядеть. Туман делал его высокую, величественную фигуру еще больше, но все мгновенно узнали его, таким, как видели в страшный день казни. Лицо и грудь превратились в сплошную кровоточащую рану - даже туман не мог поглотить красный цвет. На плечах призрака еще держалась разорванная сенаторская латиклава, оставленная ему в насмешку над его званием. Только волосы, падавшие на плечи, из черных стали седыми, но, может быть, так виделось в тумане...
- Турн Гердоний! - глухо выговорил узурпатор мгновенно пересохшим ртом.
- Отдай мне моих детей! - повторил призрак тем же загробным голосом пришельца из мира мертвых, забывшего речь живых людей. - Этой ночью - перед рассветом - пусть приведут моих детей - к моей могиле на болоте. - Я заберу их. - Если ты не сделаешь этого - ты и твоя семья не узнаете покоя. - Не отдашь моих детей - твоя жена родит чудовище, которое пожрет Рим!
Никто из свиты Тарквиния не схватился за оружие, большинство даже не смели пошевелиться, стояли оцепенелые, бледные, как мел. Наиболее смелые собрались вокруг царя, готовясь защищать его - но как, от кого? Бибакул попятился прочь, не смея оторвать взгляда от грозного призрака, но не в силах оставаться рядом с ним.
Около Тарквиния упал на колени Брут, завыл по-собачьи, ткнувшись головой в грязь, и пронзительно закричал:
- Нет! Не наказывай меня! Я тут ни при чем! Я тебя не предавал!
Но призрак Турна не обратил внимания ни на него, не на остальных, он, казалось, видел перед собой только Тарквиния. Что до того, то он быстро пришел в себя, страх Брута, казалось, помог ему успокоиться. С небольшим усилием узурпатор даже смог усмехнуться в лицо призраку сквозь разделяющий их туман:
- Это все, чего ты хочешь? И только-то? Не много же - мне только в радость избавиться от пары визгливых щенков! Завтра же они воссоединятся с тобой.
- Боги посылают тебе последний шанс, Люций Тарквиний! Отдай мне перед рассветом моих детей, и твое царство останется стоять, иначе - погибнет с тобой вместе, - проговорив эти слова прежним печальным и торжественным тоном, призрак отступил назад и исчез в тумане, точно его и не было.

Прекрасное описание тумана - видишь всё, как наяву. Даже страх людей чувствуется. Спасибо, эрэа Артанис!

Благодарю Вас, эрэа Convollar, и другие читатели, если вдруг есть! :-* :-* :-*

Ошеломленные явлением призрака люди постепенно приходили в себя. Воображение этих суеверных римлян вполне допускало, что дух умершего мог придти к живым, превратившись в мстительного ларва. Иные думали про себя: хорошо еще, что Турн не потребовал у Тарквиния большего, что царю легко будет умилостивить его, отдав в жертву всего лишь двух детей, чужих ему, даже не приемышей, а пленников в царском дворце, щадимых до того лишь по малолетству.
Сам Тарквиний, однако, был уже недоволен, что так легко дал обещание. Ему казалось, что этим он подрывает свой авторитет перед приближенными, хоть те и сами перетрусили куда сильнее. Он пнул Брута под ребра:
- Вставай, Пес! Что это ты не обрадовался, увидев своего дружка? Или совесть не чиста?
Брут поднялся, вытирая вымазанное грязью лицо.
- Я, как и ты, великий царь, оставил свою совесть у ног прекрасной Туллии! - пылко воскликнул он.
Тарквиний усмехнулся, не поняв намека Брута, что именно жена подталкивала его к самым страшным злодействам; думал он в это время совсем о другом.
- Умойся перед тем, как вернуться в Рим, не то прекрасную Туллию стошнит при виде тебя! А вы скажите мне: что это было, по-вашему, призрак или живой человек? - Тарквиний окинул свою свиту таким взглядом, словно подозревал, что они знают правду.
- Призрак, без сомнения призрак, великий царь! - первым поспешил воскликнуть вернувшийся Бибакул. - Сам рассуди: разве мог бы живой человек находиться там, в самой что ни на есть топи? Да еще такой большой и тяжелый, каким был Турн или тот, кто мог бы сойти за него? Это болото и кого полегче поглотит в два счета.
Но ему возразил старый фламин Януса, Тулл Клуилий, еще очень крепкий старик, и на эту охоту приехавший, не уступая более молодым:
- Пожалуй, призрак, но все же жаль, что никто не догадался его подстрелить - если бы стрела прошла сквозь него, убедились бы в этом точно. Что же никто из молодых, чей глаз верен, а рука точна, не попытался? - он свирепо прищурился, разглядывая молодых воинов.
Те принялись оправдываться, заверяя, что и в такой туман попали бы в любую живую цель, но стрелять в призрак, во-первых, бесполезно, а во-вторых, значит верную смерть, ведь призрак получит власть над всяким, кто поднимет на него руку.
- И умерли бы за своего царя, ради блага Рима! - фыркнул фанатик-жрец. - Послушай моего совета, царь: если решишь отправить детей в болото, пошли вместе с ними лучников, да посмелее этих, пусть сперва попробуют достать призрак стрелами.
- Благодарю тебя за совет, Клуилий, так я и сделаю. Я проверю его, а вместе римлян пошлю своих наемников с луками, - пообещал Тарквиний. - А то, что ты, Бибакул, сказал насчет топи, тоже не помешает проверить...
С этими словами он схватил за руку одного из рабов и толкнул вперед, в сторону от отмеченной вехами тропинки через болото.
- Иди туда, где был призрак! Доберешься - получишь награду.
Раб испуганно закричал, обернулся к царю - глаза его от ужаса вылезли из орбит - но в спину ему ткнулись два копья, и он шагнул вперед, сразу же провалившись до колен.
Ни Тарквиний, ни Бибакул, новый владелец болотной усадьбы, и никто из царской свиты не подозревали о том, что Турн знал с детства: от каменного островка совсем близко от поверхности воды, проходила еще одна тропа, скорее продолжение скалистой гряды, совершенно незаметное со стороны. Тем более не знал этого и несчастный раб, барахтающийся в грязи, но увязающий все глубже, не в силах добраться до безопасного места. Вот он скрылся по пояс, вот одни только руки еще отчаянно колотят по воде, не находя опоры; вот и последний отчаянный крик, тонкий, как предсмертный вопль схваченного совой зайца, захлебнулся и смолк, развеялся в тумане.
- Нет, туда никак не добраться было человеку, значит, это точно призрак, - подвел итог Тарквиний.
Однако жрецы, несмотря ни на что, были вовсе не так в этом уверены, как хотели показать, особенно Бибакул, которого теперь с новой силой принялись терзать мрачные предчувствия. Не умея справиться с ними самостоятельно, он отозвал Клуилия в сторону и рассказал подробно обо всех обстоятельствах исчезновения Турна, а затем напрямую спросил, не мог ли тот выжить.
Хуже всего было, что Клуилий немедленно заважничал, гордясь возможностью поучить равного по рангу, но далеко уступающего опытом жреца, но и с этим пришлось смириться.
- Как же ты не догадался, прежде чем позволить взять Турна, проткнуть его ножом напоследок? Тогда-то уж его никакие боги не воскресили бы и не выпустили снова на землю. А так.. Кто знает! Он здоровый, как медведь, может быть, и мог выжить. Люди вообще многое могут выдержать: я воевал, видел всякое.
- Легко тебе говорить со стороны, - оправдывался Бибакул. - Поглядел бы я на тебя, когда перед тобой пророчествует сам Аполлон, а сзади рычит Инва. Я тогда вообще ни о чем не мог думать.
- Инва - обычный человек, беглый раб, повинующийся нашим приказам.
- Тогда скажи: кто из нас отдал ему такой приказ! - возразил Бибакул. - Говорю тебе: там все было не как на обычных храмовых представлениях, уж их-то я знаю! Там все было по-настоящему. Сгоревшее дерево ты сам видел, а поджег его Аполлон огненной стрелой. Говорю тебе, Тулл Клуилий: боги против нас и против Тарквиния! В конце концов, не так уж важно, жив Турн или призрак, он все равно послан богами на погибель царю и нам!
- Но он сам потребовал жертву: своих детей, может быть, получив их, он и уберется обратно, где ему положено быть. А попробовать подстрелить его, если он жив, все же не помешает. Во всяком случае, не говори царю о наших сомнениях. Мне-то все равно, а тебе не поздоровится, если он узнает, что ты не добил Турна, когда мог.
- Да, да, конечно, я не скажу никому! - поспешно воскликнул Бибакул. - Прошу тебя, Клуилий, не передавай и ты никому нашего с тобой разговора. Эх, жаль, что Руф так некстати умер, он-то выяснил бы, что это за призрак!
Клуилий лишь мрачно усмехнулся: он не испытывал сожалений по поводу смерти своего бывшего приятеля, сам приложив к ней руку, но теперь ощутил что-то вроде досады, не как частный человек, но как жрец, поскольку речь шла о деле, в котором их интересы сходились вновь, и проницательность хитроумного Руфа очень пригодилась бы.
Любопытно, что в это же время и Тарквиний вспомнил старого жреца, своего бывшего наставника: "От этих толку не добьешься, все скажут: что да, то и нет. Если бы Руф был жив, он бы дал мне настоящий ответ. Придется, видимо, все же отдать детей призраку. Избавлюсь сразу от двух проблем. Главное, чтобы Туллия не возражала."
Оставаться на болотах уже никому не хотелось ни одной лишней минуты: царь со своей свитой, забыв об охоте, поспешили вернуться в Рим.

Болота вообще место опасное. Один неверный шаг и ты уже в воде по пояс. А тут ещё туман. Но Тарквиний держится, надо отдать ему должное. ::) ::)

Очень сильная сцена - так  и видишь это болото, перепуганных людей с нечистой  совестью,  туман и  призрака в нем. Жрецы поначалу струсили, а потом начали на других кивать. что же сами не догадались  ни  бросить  чем-нибудь в призрака, ни приказ  стрелять отдать? То-то, страх да  нечистая совесть  подумать  не дадут. А Тарквиний  держится.  Только  бы не  удумал чего-нибудь дурного с детьми  сделать,  и так  ведь решили  лучников  с ними послать. Надеюсь, те слишком  храбрыми не  будут. Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, и другие (а вдруг есть?) читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*

Глава VIII. Перед рассветом
В Риме известие о явлении призрака произвело переполох. Те, кто не были участниками злополучной охоты, сразу же принялись строить догадки, что могло значить его пришествие, а более робкие перебирали различные якобы охранительные амулеты, что должны были их защищать в случае встречи с призраком Турна. Жрецы принесли в жертву богам царства мертвых пятьдесят черных коз и баранов. Но все сошлись на том, что исполнить требование призрака царь все же обязан.
Что до Туллии, то она, едва услышав, что говорил призрак о чудовище, которое ей суждено родить, сразу согласилась откупиться головами детей Турна. Всегда мнительная, царица теперь и подавно не могла допустить, чтобы что-то повредило ее будущему маленькому царевичу.
- Отдай их, Тарквиний, отдай немедленно! - закричала она прямо на пиру, не смущаясь присутствием гостей. - Нам же к лучшему будет избавиться от них, вражьих детенышей. Мне они давно уже надоели. Мальчишка начинает плакать, как только я зайду в детскую. А девчонка совершенно дикая, непредсказуемая! Никого не слушается, все норовит удрать в сад и залезть на дерево, как африканская обезьяна. А когда за ней послали раба, она лягнула его с такой силой, что сбросила на землю. И это еще не все... У нее такой взгляд, что даже мне, бывает, становится не по себе. Я клянусь тебе: она знает, что мы убили ее отца и братьев! И отомстит нам когда-нибудь. О, Тарквиний, а вдруг, когда у нас родится сын, она подкрадется ночью к его колыбели, когда все заснут, и задушит его, нашего маленького царевича?! - Туллия испуганно вцепилась в руку мужа.
Тот сам уже был не рад, что завел с ней неприятный разговор прилюдно; не зная теперь, как справиться с истерикой беременной женщины, царь осторожно извлек исцарапанную в кровь руку из ее хватки и подтолкнул к ней Брута, успевшего привести себя в порядок, то есть в свою обычную степень беспорядка. Сам же Тарквиний отодвинулся прочь и замер в мрачном молчании. Быть может, он впервые с сожалением вспомнил свою первую жену, убитую им самим по вымышленному предлогу, чтобы жениться на ее сестре. Менее красивая, никогда не вызывавшая у него настоящей любви, она зато всегда была тихой и кроткой, а ее слабость не оборачивалась истериками, как сила гордой и прекрасной Туллии...
Тем временем Брут успокаивал царицу, и до Тарквиния доходило его воркования:
- Нам не будет стыда опустить и их в болото, к их отцу. Не печалься ни о чем, богиня-мстительница! Тебе же будет спокойнее, если род твоих врагов прекратится. Зато дух Турна, если вы выполните его требование, откажется от мести и другим не позволит досаждать вам. Я сам, если хочешь, отведу детей к его могиле.
- Нет уж, Пес, ты сегодня останешься при мне, не то я не смогу заснуть! - возразила Туллия, понемногу успокаиваясь. - У моего мужа еще найдутся люди, которые отведут их на болото... И не побоятся встретиться с призраком!
А те, чью судьбу решал сегодня римский царь и его окружение, ни о чем не подозревали, запертые в роскошно убранной детской, обстановку которой только Туллия еще могла считать неподходящей для будущего маленького царевича, хоть и без того еще никому из римских царей не доводилось расти в таком избытке богатства. Сейчас в комнате погасли все светильники, искусно сделанные в виде птиц и дельфинов. Ее обитателям полагалось спать. И действительно, спала спокойно маленькая царевна Арета, заснули, наигравшись, сыновья Брута, и маленького Эмилия Гердония не тревожила тень отца. Заснули, убаюканные тишиной, и няньки-рабыни, оставшиеся присматривать за детьми. Только одна обитательница детской не спала.
На подоконнике сидела Ютурна, вглядываясь блестящими яркими глазами в ночную тьму, вдыхая аромат сада с созревающими плодами и цветущими розами. Она совершенно не устала за день, ей скучно было играть с малышами, и теперь она жалела, что в такой темноте не сможет незаметно выбраться в окно, чтобы погулять еще немного. Нет, в такой темноте даже не найдешь, куда ногу поставить, а детская на втором этаже. Вот днем бы она нашла, конечно, трещины в каменной кладке, по которым можно спуститься, но разве днем ей позволят лазить по стенам или по деревьям? Нет, в этом гадком Риме ей ни на шаг нельзя уйти от вечного присмотра нянек и рабов! Совсем не так, как было дома...
Вспомнив о доме, девочка тут же подумала и о своей семье. Уже давно, с самой зимы и до вновь наступившей осени, они с Эмилием живут здесь! Брат был еще слишком мал, чтобы понимать, что случилось, но Ютурне придворные и сама царица говорили со злорадством, что ее отец мертв, и старшие братья тоже, а мать бросила их на милость римского царя и царицы. Но Ютурна не верила им, и только упрямо качала головой, когда какая-нибудь рабыня, заплетая ей утром волосы, называла "бедной сироткой".
- Какая же я сиротка? Это вот Арета сиротка, и Юний с Вителлием тоже, потому что у них мамы умерли. А мои родители живы, и заберут меня с Эмилием, вот увидите! Мой отец самый великий воин, он скоро победит вашего Тарквиния, а тогда и мама сможет приехать, - убежденно говорила она.
И, сколько бы не возражали ей няньки, девочка лишь снисходительно усмехалась, когда слышала, будто ее родные уже никогда не придут за ней с маленьким братом. Что толку было пытаться объяснять этим непонятливым взрослым? Не могла же она сказать, что чувствует их присутствие, как самые обыкновенные вещи, как тепло солнечных лучей или аромат цветка, и никто не поймет, почему так, а не иначе. Или что она мысленно видит родных в своем сердце, как будто оно - арфа, а они - натянутые на ней струны. И, пока струны туго натянуты, она знает, что они живы.
Впервые Ютурна осознала, как это бывает, когда пропал родственник их семьи Арпин, бывший ей, по правде говоря, ближе ее старших братьев. Девочка помнила, как это было. Мать тогда  долго плакала, а отец проклинал все на свете. А потом они сказали, что Арпин пропал и, скорее всего, погиб. Только Ютурна не поверила. Она ощущала его присутствие по-прежнему, точно негасимый факел, и не сомневалась, что он жив. Родители ей не поверили. Бросали заупокойные бобы с его именем и жарили сардинки - пищу мертвых. А теперь вот они сами исчезли, и все говорят, будто не вернутся больше.
Но Ютурна знала точно, что отец жив, и мать, и Арпин тоже. И они  придут, рано или поздно. Может быть, они как раз встретились, только не могут пока забрать их с Эмилием. Но она дождется! Вот две струны, означающие старших братьев, не звучат больше, оборвались, и вместо них осталась щемящая пустота, прежде неизвестная девочке, которой едва исполнилось семь лет. Но тем более она могла различить своим таинственным шестым чувством живых и мертвых.
И в эту ночь то же самое загадочное чувство подсказало ей, что что-то должно произойти. Даже прохладный ночной воздух как будто шептал ей: скоро ты будешь свободна, скоро покинешь ненавистный дворец. И Ютурна напряженно вглядывалась в ночную тьму, как будто высматривала, с какой стороны придет помощь. Губы девочки беззвучно шептали рифмованные строки - стихотворные импровизации, которые она сама умела сочинить к любому случаю. Скоро, скоро за ней придут и освободят...

Хорошо бы надежды Ютурны сбылись! :)
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Эрэа Convollar, и те, кто молчит, большое спасибо вам! :-* :-* :-*

Но вместо ожидаемого ответа от родных, распахнувшаяся дверь пропустила только воинов из охраны Тарквиния. Даже в темноте Ютурна разглядела их шлемы с высокими гребнями, каких римляне не носили. Но все-таки она соскочила на пол и подошла к ним.
- Зачем вы пришли сюда, да еще ночью? - звонко спросила дочь Турна.
- За тобой и твоим братом, - мрачно произнес старший воин с сильным этрусским выговором, гортанным и неблагозвучным. - Приказано доставить вас к вашему отцу.
- Правда? Отец послал за нами, да? Вы отведете нас сейчас же? - словно белая птица радостно всплеснула крыльями, взмывая вверх и уносясь прочь, в свободное небо. Вот оно, пришло то, что она чувствовала!
Тем временем другой воин уже подхватил запищавшего спросонья Эмилия. Разбуженной шумом няньке старший сунул под нос золотой царский перстень с печатью, и та села, изумленно открыв рот.
- То-то же! - усмехнулся этруск. - Вещей им не собирайте, не понадобятся. Ну, давай руку, девчонка, или тебя придется тащить?
- Мое имя - Ютурна Гердония, и я пойду сама! - ответила девочка, спокойно выходя с воинами.
Она ни на мгновение не почувствовала страха. Напротив: предчувствия не обманули ее, она скоро увидится с родными; чего же тут бояться? Ее вывели из дворца, далее - через великолепный сад, пахнущий созревающим виноградом и ночной фиалкой... Когда воин подсадил ее в повозку, девочка серьезно произнесла:
- Будь с нами добр: тогда я скажу отцу, что ты помог нам, и он пощадит тебя, когда убьет Тарквиния!
Этруск смущенно засопел и поспешил отвести взгляд, не решаясь даже в темноте взглянуть в темные блестящие глаза Ютурны. Ему и без того не слишком нравилось, что царь выбрал именно его, чтобы отвезти детей в болото и отдать призраку. Не слишком приятное поручение, а еще хуже, если никакого призрака не окажется. Вернуться во дворец дети все равно не должны, значит, ему самому придется их зарезать, как козлят, что ли? Младенца и эту девочку, так доверчиво последовавшую за ним? Не хотелось обманывать ее, но и сказать правду, чтобы она, чего доброго, расплакалась, воин не мог. Только детских слез ему еще не хватало! Он был опытным наемником, служил многим правителям и исполнял самые разные поручения, но убивать детей до сих пор не приходилось, и теперь не хотелось осваивать эту науку.
Повозка, запряженная парой сильных лошадей, подкатила к болоту в самый темный час ночи, который бывает перед рассветом. Ютурне всю дорогу казалось, что повозка тащится слишком медленно, а у нее сердце выпрыгивало из груди от нетерпения. Сейчас, вот сейчас они с братом снова увидят отца, встретятся с потерянными родными, вернутся домой! И все станет хорошо, не будет больше злых людей, которые говорят, будто все, кого она любила, умерли...
Держа на коленях вновь задремавшего мальчика, она сидела на низком борту повозки, и напряженно вглядывалась в ночную тьму, словно надеялась, что вот-вот сможет видеть сквозь нее, как кошка.
И она дождалась! Повозка еще не успела остановиться, как из-за сгоревшего обломка дерева, рядом с которым возвели алтарь Аполлона, выросла высокая белая тень. В тот же миг Ютурна, подхватив брата, спрыгнула с повозки и бросилась навстречу.
- Отец! - крикнула она, задыхаясь от радости.
- Призрак! Это призрак! - завопили воины, приходя в себя. - Стреляйте! Скорее! Царь обещал тысячу золотых тому, кто убьет его второй раз!
Но далеко не все из них на самом деле готовы были стрелять. Даже опытных воинов застало врасплох неожиданное бегство детей и появление призрака, и не все сразу успели схватиться за луки. Да и слухи и о его предыдущем явлении, испугавшем самого царя с его приближенными, подействовали даже на грубых наемников.
Иные из них вовсе не решились выстрелить, когда призрак глядел на них. Другие в страхе и волнении промахнулись, не успев прицелиться. В сторону взял и старший воин, боясь попасть в бегущую девочку. Он видел в предрассветных сумерках, как она подбежала к призраку, как тот поднял ее вместе с младшим ребенком и укрыл с головой краем своего белого плаща, будто доказывая, что они принадлежат ему. Потом призрак повернулся спиной к аблектам Тарквиния и направился прочь, будто и не замечая их.
И тут же их словно отпустило оцепенение. Они снова схватились за луки, стреляя уже более уверенно. Стрелы пролетали совсем рядом с призраком, одна задела ему плечо, другая ткнулась в спину и тут же упала на землю. А он удалялся все дальше прежним широким шагом, словно бы не спеша. Теперь уже все были убеждены, что это призрак: человек не мог бы остаться неуязвимым под градом стрел.
Вот он был уже вне расстояния выстрела. Вот его широкая спина мелькнула еще раз, другой, и скрылась в предрассветной мгле.
Оставшись одни, наемники тирана стали толковать, как им оправдаться, как объяснить свою неудачу. К этому времени все они и сами уже были уверены, что видели призрак, и без всякого колебания принесли бы в том любую клятву. Собственные промахи превращались в их глазах в меткие выстрелы, и вот уже тучи стрел за одно мгновение, конечно, превратили бы злосчастный призрак в ежа, если бы не проходили сквозь него. Да, и разве дети не смолкли сразу, как только коснулись призрака? Он забрал их, они теперь такие же,  и никогда не вернутся в мир живых. Зато призрак получил свое, и впредь не вернется, а уж большего царь Тарквиний не мог требовать от своих верных воинов! Они хорошо служат, пока он им платит, и выполнят любой его приказ, лишь бы он был в человеческих силах, то есть касался врагов из плоти и крови. А уж застрелить призрак никто из смертных не может!
Так они и заявили Тарквинию, причем искренняя убежденность в своей правоте сделала их слова особенно убедительными. Впрочем, узурпатор и не разозлился на них, успокоившись теперь вполне, что видел лишь призрак Турна, а заодно - что избавился окончательно от его детей, которые могли все-таки стать опасны в будущем.
В следующую ночь и ряд последующих чета тиранов спала спокойно! Но вряд ли они смогли бы заснуть, если бы подозревали, что уже прядутся на прялке Парок - Хозяек Судьбы первые нити заговора против них.

Что-то было у Турна под плащом - непробиваемое! ::) ::)
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Эрэа Convollar, благодарю за ответ! :-* :-* :-*
А может, просто воины стреляли не так хорошо, как воображали сами? Опять же, страх перед призраком и плохое освещение меткости не способствуют.

Глава IX. Объединенные местью
Обитатели пещеры Инвы тем временем ждали возвращения Турна, не находя себе места от беспокойства. Особенно тревожился Арпин; чтобы найти себе какое-то занятие, он принялся вырезать из дерева игрушку для ребенка Амальтеи, но не мог сосредоточиться и бросил незаконченную работу, принялся расхаживать в пещере туда и обратно.
- Надо было и мне пойти! Инва уж точно испугал бы их! - в очередной раз повторял он, и его тревога передавалась всем: прячущимся по углам женщинам, бывшим рабам и даже Виргинию, разделяющему с ними нехитрые хозяйственные заботы.
- Не надо было! - послышался из предутренней мглы голос Турна, появившегося неожиданно, как настоящий призрак, и услышавшего последние слова.
И в тот же миг маленькая Ютурна перескочила с плеч отца на шею Арпина, обняла его, как маленькая кошечка обхватывает за шею хорошо знакомого пса, воображая себя непобедимой охотницей, и звонко поцеловала в лоб. Иные из собравшихся при этом засмеялись, а сам молодой богатырь густо покраснел. Девочка же, ничего не замечая, радостно воскликнула:
- Арпин, я так и знала, что ты жив! Все говорили, будто ты умер, а я не верила! Я знала, что ты вернешься!
Потом она отпустила Арпина и вновь кинулась к Турну, не зная, как еще показать переполнявшее ее счастье:
- И что ты, отец, вернешься, я тоже всегда знала! Там, во дворце, мне все говорили, что мы с Эмилием сироты, что тебя казнили, а мать уехала, бросив нас. А я знала, что вы все вернетесь!
- Может быть, мы потому и выжили, что ты верила в нас, - ответил Турн, передав сына Амальтее, а сам садясь на тюфяк и позволяя Ютурне забраться к нему на колени.
- Ты ранен, господин? - с тревогой заметила Амальтея, заметив кровь на его плаще.
- Не знаю, может быть, задело раза два; похоже, у них дрожали руки, не так-то легко стрелять в призрак. Займитесь кто-нибудь этими царапинами. Главное, что вы живы, - добавил он с оттенком горечи в голосе, прижимая к груди Ютурну, но вспоминая о старших сыновьях.
Та ловко сняла с него окровавленную маску из оленьей кожи, составлявшую часть костюма призрака. Турн поспешно отвернулся, пытаясь отцепить от себя девочку. Но та лишь прижалась к нему еще сильнее и провела ладонями по его шрамам, в которых застревали ее еще по-детски тонкие пальчики. Сначала ей казалось, что это - еще одна маска, которую надо снять, однако чуда не происходило.
- Что это такое, отец? Откуда взялись эти шрамы? - испуганно воскликнула Ютурна.
- Это - то, о чем тебе не следует знать, девочка, - сказал Турн, снова пытаясь отцепить ее, пока Диркея со Стериллой перевязывали его раны, нанесенные стрелами; к счастью, они были действительно неопасны.
Но Ютурна унаследовала от отца смелость и силу духа, и жизнь в Риме, представлявшая собой плен в золотой клетке, только укрепила эти качества, хоть она и знала теперь, что не все в жизни идет, как ей хочется. Вот и теперь она осмелилась возразить смелее, чем подобало римскому ребенку, тем более - девочке, обреченной всю жизнь повиноваться сначала родителям, а затем мужу. Разумеется, на практике этот обычай соблюдался в зависимости от характеров обеих сторон. Царица Туллия, убившая отца и первого мужа, заставившая с собой считаться даже властного Тарквиния, была тому примером. И из Ютурны в будущем не могла получиться смиренная жена, не каждому мужу будет под силу справиться с ней.
- Нет, я могу понять, - сказала она. - Это Тарквиний сделал, да? Он хвастался, что казнил тебя, а сам смог только оставить эти шрамы. Знаешь, отец, я всем говорила, что ты жив, и слугам, и воинам. Меня даже хотели наказать, один раз Туллия сама взялась за связку прутьев. Я уже собиралась драться, сколько смогу, и смотрела на нее, мечтая, чтобы она провалилась в болото вверх ногами. И она скривилась, закрыла руками живот и ушла. Знаешь, у нее должен родиться ребенок, и она с этим носиться, как курица с яйцом...
- Она за это заплатит, - пообещал Турн. - И она, и Тарквиний - как только придет время. Как только будут готовы союзники. Ты еще вырастешь спокойно, моя Ютурна, и власть тиранов будешь вспоминать, как страшный сон. А Эмилий вовсе вспомнит лишь то, что ему расскажут старшие... Арпин, завтра поедешь в Самний, к моему тестю и жене. Расскажешь все, что произошло, попросишь послать с тобой людей и повозку, чтобы сопроводить детей и женщин. Им не место здесь.
Юноша согласно кивнул, но Ютурне очень не хотелось расставаться так скоро с обожаемым ей Арпином. Оставив отца, она снова бросилась к родственнику, и, когда тот подхватил ее и подбросил под самые своды пещеры, девочка завопила в восторге, хотя обычный ребенок скорее испугался бы, чем обрадовался.
- Не уезжай, Арпин! - просила она. - Я так скучала по тебе все время... Ты обещал научить меня ездить верхом. Ты ведь научишь, правда? И поучи меня еще стрелять, а то мне не позволяли с тех пор, как ты пропал. Арпин, а откуда у тебя эта серая шуба? Ты в ней так похож на медведя, что я удивилась, почему ты не рычишь. Сделай мне такую же, я тоже буду медведицей!
- Подожди-подожди, Ютурна! - смеялся Арпин, совсем как в былые счастливые времена. - Я обещаю тебе, что скоро сделаю все, что ты просишь. Но сначала мне надо найти твою маму и рассказать ей, что вы все живы. Только представь: ведь она ничего не знает, кроме лживых слухов. Потерпи немного, скоро все будет хорошо.
Ютурна переводила взгляд то на отца, то на Арпина, и теперь уже знала, что они говорят правду. По-другому и быть не может: как же им, самым могучим воинам на свете, не свергнуть Тарквиния, хоть бы у него было еще больше людей? Для нее будущая победа была решенным делом, только девочка еще не задумывалась, каким именно образом старшим предстоит ее достичь.
Впрочем, в этот день и никому не хотелось думать о будущих сражениях. То ли успешное похищение детей помогало им уже чувствовать себя победителями, то ли живой характер Ютурны, младенческая безмятежность Эмилия и маленького Марка, сына Виргиния и Амальтеи, настроили и взрослых на мирный лад.
Утренний завтрак проскриптов незаметно превратился в настоящий пир, какой только можно было устроить из здешней скромной провизии. Здесь была четвероногая и пернатая дичь, свежие лепешки, разнообразные овощи и фрукты, для которых сейчас было самое время, козье молоко и сыр, и даже бурдюк с вином, добытый в деревне вездесущим Титом. Правда, все это приготовлено очень просто, без каких-либо приправ и соусов, но  римляне тех времен были неприхотливы. Они сидели на полу пещеры, на постеленных тюфяках и шкурах, без какого-либо стола, и ели из простой деревянной или глиняной посуды - равно господа и бывшие рабы. Но ни Виргиний, ни Арпин, ни сам Турн теперь не тяготились необходимостью делить пишу и кров с собственными невольниками. У них не было выбора. Сами они точно также пребывали вне закона, нет, пожалуй - в сто раз больше, чем беглые рабы. Эта пещера дала приют всем одинаково, и у бывших господ не осталось никаких преимуществ, кроме личных, какие, впрочем, уважительно признавали за ними и теперь.
Рабство могло признаваться в Риме чем-то само собой разумеющимся, не только власть имущими, но и самими рабами, до тех пор, пока римляне сохраняли простой уклад жизни, оставались воинами и достойными гражданами. Тогда и рабы искренне уважали их, зная, что господа, угнетая их, с другой стороны защищают от возможных вражеских завоеваний и других бед, которые сделали бы еще хуже и жизнь самой бесправной части населения. Как только стали слабеть сила и доблесть римлян, пришлось изобретать все более жестокие меры для подавления рабов.
А пока обитатели пещеры Инвы праздновали свою первую победу все вместе, и лишь по их обращению друг к другу можно было понять, кто есть кто. Кроме общих условий, их соединяла и общая цель, некое чувство, равно свойственное и хозяевам и рабам, и это чувство было - месть врагу, общему для всех этих людей. И теперь они радовались и тому, что возможность отомстить уже близка.
На следующее утро Арпин уехал в Самний, к своему отцу Эмилию Скавру и сестре, жене Турна.

Вот младшие дети Турна и  воссоединились с ним. Ютурна -  смелая девочка, вся в отца  пошла.  Найдут ли  они  мать, как обещает Аспин? И что будет дальше?
А  Туллия горазда на гадости лишь, а так -  истеричная особа.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Эйлин, и другие читатели, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*
О, Ютурна - это личность! Жаль, что в этом фанфике нельзя показать, какой она вырастет. Да и вообще по этой версии основные дела успеет решить старшее поколение, а ей не удастся проявить себя вполне. Но я думаю, что она предпочтет вернуть свою семью.
Арпин все-таки. Ну а на Ваши вопросы ответ смотрите ниже.
Ну, не скажите - по крайней мере, ее гадости бывают весьма крупными, даже государственного масштаба. Но ведь она еще и мать, беспокоящаяся о своем ребенке.

Арпин вернулся от самнитов так быстро, как только смог, и не один - с ним приехала его сестра Эмилия, супруга Турна. Узнав о злоключениях своей семьи, она не могла бросить мужа и детей. Встретилась с ними она спокойно, как подобало настоящей римской матроне, и в радости, и в страдании умеющей владеть собой. На ее месте Диркея, а пожалуй, и Амальтея, могли бы, узнав о гибели своих близких, рыдать и рвать на себе волосы и одежду, а встретившись с теми, кого уже не чаяли видеть живыми, могли хохотать и плясать от радости, как менады. Но для дочери Эмилия Скавра и то, и другое было равно неприемлемо. Разумеется, она обняла детей, причем Ютурну с трудом отцепила от себя.
- Как хорошо, что ты приехала, мама! - шептала девочка, уткнувшись лицом в подол ее коричневого платья. - Я теперь всегда буду послушной, только ты не пропадай больше...
Мать усмехнулась, зная, что ее дочке лучше бы не давать невыполнимых обещаний; но руки ее все-таки предательски дрогнули, коснувшись черных кудрей девочки. Да еще в ее собственных каштановых волосах за время, прожитое в изгнании, протянулись первые серебристые нити, и вокруг глаз и губ паутинкой пролегли еще неглубокие морщинки. Но под своды пещеры Инвы она вошла, как в собственный дом, с таким величественным видом, какому могла бы позавидовать царица Туллия во всем блеске своих нарядов и драгоценностей.
И Турна Эмилия тоже приветствовала сердечно, но просто, как в прежние времена, когда он возвращался домой с войны, а она с детьми встречала его дома. Только вечером, оставшись наедине, они могли, не стыдясь никого, вспомнить погибших сыновей и поговорить о будущем выживших.
- Мой отец болен, и не смог приехать к вам, но я вернулась разделить вашу судьбу, какой бы она не была. Больше я тебя не оставлю, - решительно проговорила Эмилия.
- Но нам еще предстоит долгая борьба, может быть, придется еще долго жить в этой пещере, пока Брут и Спурий подготовят восстание в армии и в Риме - я, к сожалению, пока что мало чем могу помочь, - в голосе Турна послышалась горечь, ему нелегко давалось вынужденное бездействие. - Эмилия, забери детей и уезжай обратно. Мы еще не победили... Сохрани этих двоих, они ведь одни у нас остались.
Эмилия всегда была послушной женой, ни разу за все годы замужества не проявляла мятежного духа своей дочери, унаследовавшей его полностью от отца и его предков, рутульских царей, противников сильных героев. Но сейчас она впервые в жизни решилась возразить:
- Позволь мне и детям остаться с тобой, что бы не ждало в будущем! Если вы выиграете войну, мы разделим с тобой победу, а если проиграете - для нас будет лучше погибнуть с тобой вместе, чем снова отправиться в плен или в изгнание.
- Но там вы могли бы дождаться лучших времен; если не я, то наши дети свергли бы Тарквиния, восстановили бы величие семейств Гердониев и Скавров.
- Выросшие в изгнании, из милости у чужого племени, ничего не помня о своей семье? - Эмилия покачала головой. - Нет, Турн. Вдали от родины не вырастишь ее героев. Позволь нам остаться.
Турн молчал некоторое время, принимая решение; красные отблески факелов делали его изуродованное шрамами лицо особенно зловещим. Наконец, он сумрачно произнес:
- Пусть будет так... Теперь у всех нас один выбор - Рим или смерть. Я уже думал об этом, когда все, казалось, было потеряно. Мне было жаль, что мы не можем погибнуть вместе, раз уж все равно не спастись. Может, и придется еще...
- А вы победите их, чтобы не пришлось.
Турн успокоил жену, хотя до победы было еще далеко.
Действительно, осень прошла, сменившись не слишком холодной, но сырой и промозглой, особенно возле болот, зимой, а заговор против Тарквиния тем временем зрел, как виноградная лоза, но не слишком быстро. Как хороший виноградарь, работал над ним хитрый Брут, внимательно приглядываясь к окружающим Тарквиния людям, улавливая малейшие признаки недовольства у умеющих владеть собой римлян, выбирая среди возможных союзников тех, кто заслуживал доверия. Но ни Тарквиний, ни Туллия ни в чем не заподозрили своего "Говорящего Пса".
Правда, им теперь было не до того. В конце зимы у Туллии родился сын, нареченный Секстом. Мальчик был здоровым и крепким, а кричал, к умилению родителей, особенно матери, так громко, точно знал, что растет царевичем, а значит, может требовать чего угодно. Жрецы обещали ему исключительно благоприятные предзнаменования. Без сомнения, его рождение значило, что боги благословляют римского царя и его семью. 
Сам Тарквиний тоже расслабился, с рождением сына  поверив в незыблемость своей власти. Да и кому было посягать на нее? Всех возможных противников он истребил за неполный год своего правления. Призрак Турна больше не тревожил его получив своих детей; а если кто-то и видел в сумерках на болоте его и других проскриптов, тоже принимая их за тени, то ушей царя эти слухи не достигали. Кого же ему было бояться еще? И, если боги послали ему сына, чтобы тот со временем унаследовал от него царство, значит, оно простоит долго.
И потому Тарквиний устраивал пиры много дней подряд, с небывалым размахом празднуя не только рождение сына, но и собственную обретенную уверенность, освобождение от всех сомнений. Он был весел и щедр, как никогда, осыпал богатыми дарами своих любимцев, да и для народа устроил на главной площади даровое угощение с раздачей золотых монет каждому пришедшему. Понятно, что при этом не обошлось без свар и драк; много трупов погибших городская стража уволокла потом за город и там сожгла. Но большая часть римских плебеев все же осталась благодарна Тарквинию, да и многие из знати тоже.
Лишь немногие из людей старого воспитания осмелились замечать, что царь слишком много пьет и непозволительно много средств тратит на пиры и развлечения. Но им пока еще приходилось терпеть. И надеяться - по крайней мере, тем, кто посвящен был в тайну пещеры Инвы. Все знали: осталось немного, выдать себя значит разрушить все, что сделано было ради свержения тирана.

Ох, эрэа Артанис! А предательством попахивает! Но спасибо за продолжение. :)

Эрэа Convollar, и другие читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*
А, что Вы говорите? Кто кого собирается предать?

Глава X. Заговорщики
В пещере горели воткнутые в стену факелы, рассеивая вечную темноту подземного грот своим красноватым светом. Он мерцал, колебался, и при каждом движении собравшихся в пещере людей по стенам метались их огромные тени, причудливо искаженные. Потому что в этой пещере, одной из самых дальних и темных в лабиринте Инвы, сегодня были люди. Трое мужчин собрались здесь, где их могли услышать разве что горные духи. Видимо, важная причина собрала их здесь.
Это были Турн Гердоний, Юний Брут и Спурий Лукреций - трое вождей уже почти подготовленного в Риме восстания. А у входа в грот, как бы играя роль стражи, стояли Виргиний и Арпин - но чаще выпроваживали Ютурну, несмотря на все запреты старших пытавшуюся проникнуть на совещание. Но сегодня выходки ребенка не веселили взрослых.
- Значит, откладывается до твоего возвращения из похода на герников? - уточнил Турн у Спурия.
- Да, так надо, - подтвердил тот. - Тарквиний устраивает набег, чтобы возместить последние убытки.
- Не он - Туллия требует новых подарков, и Тарквиний не может ей отказать после рождения сына, - заметил Брут. - Почти никто не одобряет эту войну, но разве они кого слушают? Ничего; я думаю, и твои воины станут еще злее после того, как Туллия запустит коготки в их добычу.
- Да, но именно теперь мне хотелось бы сохранить тех, кто посвящен в нашу тайну, - возразил Спурий. - Почти все преданные Риму командиры идут со мной. Как бы поход на герников не оказался ловушкой. Тарквиний больше не смеет никого казнить, - военачальник кивнул в сторону Виргиния, - но у него есть другие способы избавляться от неугодных. Совсем недавно двое моих лучших людей были застрелены из засады. Найти убийц, конечно, не удалось.
- И все-таки придется подождать еще немного, - твердо сказал Брут. - Ты, конечно, сможешь победить быстро, чтобы повернуть армию против наемников Тарквиния. И тогда уже настанет твое время, - последние слова были обращены к Турну. - Мы подготовим восстание, но командовать им сможешь только ты.
Турн стремительно поднялся на ноги; громадная тень метнулась по стене, превращая его в сказочного исполина.
- Неужели и правда уже скоро? - нетерпеливо воскликнул он. - Наконец-то! Я уже думал, скоро разучусь владеть мечом.
- Это ты-то разучишься? - отозвался от входа Арпин. - А кто не далее как вчера выбил у меня меч, так что он вонзился в дерево и застрял там?
Турн польщенно усмехнулся.
- Мой опыт старше; не одной силой выигрывают сражения. Но не откладывайте восстание надолго, не то скоро Рим привыкнет к Тарквинию и готов будет терпеть еще вечность.
- Этого не будет, - пообещал Брут. - Чем скорее мы избавимся от Тарквиния, тем лучше. Не хочется, чтобы еще нашим детям довелось жить при нем. Я не могу, как ты, Турн, похитить своих сыновей: ведь Говорящий Пес должен быть в восторге, что им придется расти вместе с маленьким царевичем, - он по привычке сбился на нарочито дурашливый тон и жестикуляцию, потом заметил это, и его передернуло. - Простите... Турн, ты боишься разучиться владеть мечом, а я боюсь, что навсегда утратил то, что для римлянина важнее оружия - честь.
- Когда Рим узнает правду, он признает тебя величайшим из своих граждан, - убежденно возразил Турн. - Но нам еще нужно победить. Я не хочу, чтобы мои дети выросли варварами в этой пещере.
- И моя жена месяц назад родила девочку, - сказал Спурий Лукреций. - Она - ровесница маленького Секста, и Туллия забрала ее, как и сына Эгерия Коллатина. И эти дети, как и мы, не будут знать, кто доживет до вечера? Нет, им не следует оставлять в наследство войну с Тарквинием...
Разговор перешел на предстоящий поход на герников, и Спурий чертил прутом в вековом слое пыли, покрывавшей пол пещеры, импровизированную карту, показывая кратчайший путь в земли противника.
Этот рисунок увлеченно разглядывала Ютурна, вертевшаяся вокруг; ей было чрезвычайно любопытно увидеть хотя бы изображение других краев, куда собиралась идти римская армия. Для маленькой девочки места, лежавшие всего в нескольких днях пути от Рима, находились бесконечно далеко, за Геркулесовыми Столпами - и вдруг сжимались до поразительно знакомых пределов, потому что дорога туда проходила совсем рядом с болотом и гротами Инвы!
- Так значит, вы завтра утром пройдете мимо нас? - спрашивала она.
- Почти. Мы обойдем болото вот здесь, сухой тропой, что изгибается как натянутый лук, - Спурий начертил тропу за извилистыми линиями, обозначавшими болото.
- Все равно, это совсем близко. Я могла бы туда доехать, - девочка дрожала от нетерпения. - Отец, позволь мне завтра поехать навстречу армии - вот уж все удивятся! Я уже хорошо езжу на лошади, Арпин меня научил...
- Ютурна! Что за глупости, сейчас же иди к матери, - приказал Турн дочери. - Иди, маленьким девочкам не место при важном разговоре взрослых.
- Я не маленькая! Это Эмилий с Марком маленькие, а я большая, - возразила девочка, ничуть не испугавшись. - Я правда смогу завтра проехать через болото, я уже знаю там все тропинки, и лошадью умею править!
И, не дожидаясь ответа, она проворно вскарабкалась по выступам стены и уселась там, гордо глядя сверху вниз, пока Арпин не снял ее и не утащил прочь, щекоча ее, так что девочка заливалась звонким смехом, и даже мужчины, погруженные в свои заботы и тревоги, в этот раз все же улыбнулись при виде ее.
Но, когда все стихло, чуткому уху Брута послышался шорох за стеной, в другой, смежной пещере. Еле слышный шорох, как будто что-то прошуршало по камням. Он даже не был уверен, что этот звук ему не померещился; судя по всему, больше никто не слышал ничего подозрительного. Но все же он сказал о своих подозрениях. Виргиний вышел, заглянул в другой грот, и оттуда раздался его голос, приглушенный каменной стеной:
- Нет, здесь нет никого! Крысы, наверное...
Больше ничего подозрительного не слышалось, и все успокоились.

Ага! Крысы. Так я и поверила! ;-v ;-v ;-v

Всех с Днем Победы!
(http://ped-kopilka.ru/images/11(5).jpg)

И всем спасибо, что это читает! В частности, Вам, эрэа Convollar! :-* :-* :-*
Ну, крысы ведь разные бывают...

Только теперь римляне впервые задумались, кто же будет править, если им удастся свергнуть Тарквиния. До сих пор их всех больше волновало ближайшее будущее. Ни один из них не был настолько дальновиден, чтобы представлять дальнейшие перспективы развития Рима; им казалось самым лучшим вернуть его в привычную колею, как все было при Сервии, в чье долгое правление они все выросли, и потому не могли вообразить ничего лучшего. Правда, Сервия погубила излишняя благодушная доверчивость к окружающим; что ж, значит, нужно выбрать царя моложе и сильнее, который еще долго сможет править сам, без нашептываний жрецов и своекорыстных любимцев, сможет разобраться, кто заслуживает доверия, кто - нет.
- Но кто станет царем? - задумчиво спросил Турн.
- Ты! - в один голос ответили Брут и Спурий.
- Я?! Нет-нет, это немыслимо! Я спросил, только потому что вы еще не назвали ни одной кандидатуры. Но я никогда не хотел быть царем; ты, Брут, знаешь это, ты ведь сам меня предупреждал.
- Тогда было другое время; я боялся, что для тебя опасно будет открыто стать соперником Тарквиния. Но без этого все равно не обойтись. Прежде я предупреждал тебя, а теперь сам советую тебе, Турн: соглашайся стать царем.
- Римом должен править римлянин, а мой род переселился из Ариция не так уж давно.
- Это не имеет значения. И раньше были цари, принятые в число римских граждан; Рим все равно воздавал им должное. Ведь и Сервий был сыном пленницы.
- Но почему ты сам не захочешь? Ты родственник царской семьи и можешь считаться наследником, а уж умнее тебя во всем Риме никого не найти.
- Я? - Брут презрительно усмехнулся. - Ты знаешь, Турн, как я живу уже с давних пор... еще с того времени, как умер в ссылке мой отец, как мою семью лишили всего. Я и сам порой не всегда могу поверить, что я еще Юний, патриций, а не Говорящий Пес. Как же ты хочешь, чтобы римляне поверили? Нет... Если ты захочешь, я могу помогать тебе советами, своим знанием людей, но править я не могу и не хочу. Есть раны, которые не затягиваются, - он отвернулся и смолк, не желая даже с друзьями делиться горечью позора.
- Тогда ты, Спурий, - предложил Турн. - Ведь ты главнокомандующий, и переворот будет прежде всего твоей заслугой.
- И непременно найдутся те, кто будет считать меня изменником, - возразил полководец. - Я, как и Брут, как и почти вся римская знать, служил Тарквинию; ни Сенат, ни народные комиции не примут меня. В их глазах я просто принял сторону победителя.
- Во всем Риме не найти патриция,  не запятнавшего себя сотрудничеством с узурпатором, - подтвердил Брут. - Конечно, со временем их репутации восстанавливаются, но поначалу восставший плебс никого слушать не станет. Кроме тебя, Турн: ты всегда был только противником и жертвой Тарквиния, ты один чист перед людьми и перед собой.
Но Турн встряхнул головой, так что седая грива рассыпалась по плечам; губы его медленно раздвинулись в горькой усмешке - как будто суровый, изборожденный ветром и водой лик скалы пытается усмехнуться.
- На что Риму глупый старик, позволивший заманить себя в ловушку, а потом прячущийся в пещерах, как беглый раб, пока другие рискуют жизнью? - в этих словах выразилось, чего стоило гордому патрицию вынужденное бездействие.
Брут понял его чувства.
- Ладно, мы вернемся к этому разговору после победы, - сказал он. - Ты к тому времени убедишься, что ничуть не постарел, когда выиграешь войну и победишь Тарквиния, если он осмелится с тобой сразиться. Весь Рим тогда будет знать, что ты по-прежнему их величайший герой, а о твоем спасении сочинят множество легенд, помимо уже созданных стараниями Виргиния и Арпина. Тогда горожане сами предложат тебе царскую повязку - лишь бы не азиатскую корону Тарквиния.
- Пока я еще ничем не достоин царских почестей, и не знаю, буду ли достоин, - твердо сказал Турн. - Вернемся к этому разговору после восстания.
- Послушай, Турн, - произнес Спурий, как бы что-то припоминая. - Царь Сервий говорил со мной незадолго до своей гибели. Он тогда уже понял, что Тарквиний стремится к власти, и предчувствовал, к чему это может привести. И он сказал мне: "Если захватит власть, доверять можно будет лишь Скавру и Турну. Они одни никогда не покорятся, они смогут освободить Рим". Так сказал Сервий. Эмилия Скавра теперь нет с нами, к тому же он уже стар, и я сам пытаюсь, как умею, заменить его в армии. Значит, теперь ты, Турн, наша последняя надежда.
- Мы продолжим этот разговор после восстания, - непреклонно повторил Турн.
Но тут же звонкий голосок вернувшейся в пещеру Ютурны ликующе провозгласил:
- Эвоэ! Мой отец будет царем! - а потом уже немного тише: - Эвоэ! Мы теперь скоро вернемся домой! И Виргиний с Амальтеей смогут вернуться... И я, когда вырасту, выйду замуж за Арпина... - с этими словами она выбежала прочь, как резвая козочка.
Никто из взрослых, даже Арпин, не принял всерьез фантазии девочки...
Брут и Спурий вскоре засобирались возвращаться в Рим. Им сейчас следовало быть осторожными как никогда: наутро Спурий должен был выступить с армией в поход, после которого и начнется восстание.
- Это наша последняя встреча здесь, - сказал Брут на прощание. - Мы не имеем права теперь погубить себя, слишком много от нас зависит.
- Конечно. Тарквиний - не я, если враг ему скажет: "Ты ничего не знаешь, но кое-что ждет тебя скоро", он не оставит это без внимания, - согласился Турн, провожая друзей к выходу.
И снова за стеной послышался еле уловимый шорох, но никто не обратил на него внимания, приписав часто попадающимся в пещере крысам.

Вот!  ::) ::) Кто-то там крысятничает! За стеной. ;-v ;-v
С праздником, эрэа Артанис!
(http://cap.ru/UserFiles/news/201405/08/0_58add_503cb3c3_xl(1).jpg)

Эрэа Convollar, и другие читатели, если есть, огромное спасибо вам! :-* :-* :-*

Глава XI. По вестям и гонца встречают
А за стеной притаился никто иной, как Тит-Ловкач, таким образом услышавший весь тайный разговор от первого до последнего слова. Подслушивая, он не забывал об осторожности, и вовремя покинул пещеру, окольными путями вернувшись в жилые гроты, так что никто не обратил внимания на его отсутствие.
Следить за встречей заговорщиков его заставило не банальное любопытство. Тит давно уже ничему не удивлялся, привыкнув к самым темным делам высоко стоящих особ, за щедрую плату сделавших его своим сообщником там, где сами они были бы слишком заметны, а их рабы и воины недостаточно ловки. Так, когда Вулкаций, внук фламина Руфа, нанял его сперва получить доступ в усадьбу Турна, а затем тайно спрятать там оружие, чтобы никто не знал, Тит охотно согласился за немалые деньги, даже не задумываясь, зачем это нужно, хоть и понимая, что для Турна, а заодно и для его окружения последствия будут неприятными. Что ему за дело до них! Если другие люди слишком глупы и неосмотрительны, чтобы позаботиться о себе самим, он уж точно ничем им не обязан. Он всего лишь бедный лодочник, добывающий себе на жизнь своим умением, а быть полезным сильным мира сего - тоже умение, причем куда более прибыльное, чем ловля рыбы да изготовление лодок и снастей.
Все же вплоть до последнего времени, пока не стало очевидно, что партия Тарквиния и Руфа побеждает, Тит оказывал им лишь тайные услуги, не выдавая открыто, кому служит. Лишь когда стало очевидно, что Турн обречен и скоро падет, Ловкач вместе с Бибакулом заманил его в ловушку, посоветовав в качестве убежища тайный склад оружия - главное доказательство обвинения. И он же отдал Турна в руки властей, свалив его сзади метким ударом. Тогда это дело казалось Титу во-первых, выгодным, а во-вторых, верным.
Но что он получил взамен? Ни Тарквиний, вскоре ставший царем, ни фламины, хоть старый, хоть новый, не хотели вспоминать его заслуги. Заплатили как обычному наемнику и приказали убраться подальше, а то хуже будет. Ему, который помог им избавиться от самого опасного их врага! По справедливости им бы следовало посадить Тита рядом с собой заседать в Сенат; впрочем, так далеко Ловкач не метил, и вполне доволен был бы достойной суммой золотых, чтобы безбедно прожить всю жизнь, но не тем нищенским подаянием, что получил. Тогда он чувствовал себя не просто ограбленным, но и чуть ли не впервые в жизни ощутил нечто вроде профессиональной гордости, оскорбленной пренебрежением власть имущих: ведь он-то их приказ выполнил честно!
Должно быть, обида, да еще привычка быть в курсе всех новостей, хоть это уже никому не нужно, и толкнула Тита к скрывающимся в пещере Виргинию и Арпину, инкогнито которых он скоро раскрыл. А потом он сообщил им о казни Турна, надеясь таким образом вернуть доверие обитателей пещеры. Те, хоть и были не в курсе его основных дел, все же знали достаточно, чтобы не верить, а ему стоило заручиться их поддержкой. Ну откуда было знать, что они умудрятся спасти Турна? Никто в здравом уме и пытаться не стал бы. Только вот ему, похоже, не посчастливилось оказаться среди безумцев.
И в самом своем страшном сне Ловкач не мог представить, что ему придется давать отчет выжившему Турну за то, что сделал прежде. Что там, даже Диркея не могла такого предсказать, хоть в ее завываниях и проскальзывали порой верные мысли. Однако вот пришлось, и счастье его, что Турн поначалу не в состоянии был отомстить ему, иначе бы, пожалуй, и вправду свернул шею, как крысе. Потом как будто успокоился, однако Тит ничуть не верил в его прощение. Зловещие слова: "С вами - в другой раз" повторялись в его ушах на все лады, не давали покоя ни днем, ни ночью. В другой раз. После того, как отомстит Тарквинию и другим виновникам своих несчастий, дойдет дело и до низших из них. Все правильно: впереди идут господа, затем слуги.
А теперь вот этот зловещий "другой раз" оказывался не просто мечтой проскрипта, отдаленной или вовсе невыполнимой - нет, ему грозило сбыться уже скоро. Из подслушанной беседы заговорщиков Тит понял, что они собираются свергнуть Тарквиния, что у них уже почти все готово, в их распоряжении - вся армия и много знатных людей в Риме, а скоро будет и весь народ. Да, против такой силы Тарквиний не устоит. И вот тогда, отомстив ему, Турн вполне удовлетворит свою жажду мести, расправившись и со всеми, кто готовил его падение. Тарквиний, Бибакул, - Руфа и Вулкация больше нет, - и он, Тит. Еще Диркея с матерью, но он-то сделал гораздо больше.
Можно было взять и сбежать - Италия большая, есть земли и подальше Рима, а он уж всюду найдет, где устроиться. Да, найдет, но будет ли жизнь на новом месте не хуже, чем в Риме? Кое-какие сбережения Тит, конечно, скопил здесь, они помогли бы на первых порах, но разве на них откроешь, к примеру, лавку, а еще лучше - трактир на людной дороге, чтобы туда рекой текли не только денежки, но и полезные сведения, что происходит в мире и на чем можно заработать новые денежки? А еще бы лучше - алтарь для доверчивых поселян и приезжих, чтобы те могли принести на нем жертвы и получить ответы, какие захотят - Диркея умела изображать из себя Сивиллу. Взяв в долю еще людей, можно и устраивать представления вроде тех, с помощью какого они спасли Турна. Но в чужом краю, где никто так сразу не пойдет к незнакомцу, а все удачные места наверняка заняты своими же, добиться чего-то будет куда сложнее. Нет, не хотелось Ловкачу покидать окрестности Рима...
Вот если бы Тарквиний узнал вовремя, что Турн жив и собирается его свергнуть! Тогда-то уж он не повторит ошибки, не упустит своего злейшего врага в другой раз. Он обезопасит свою власть раз и навсегда, а вместе с ней защитит и Тита - пусть человека из простого народа, но всецело разделяющего те же интересы, что и римский царь. А быть может, не только защитит, но и запомнит в этот раз, кому обязан сохранением своей короны!
Подумав об этом, Тит уже не мог успокоиться. Снова и снова прикидывал на все лады, что ему делать дальше - и все говорило об одном: ждать победы Турна не стоит, уходить особенно некуда, только Тарквиний теперь может ему помочь. Но и уйти так просто тоже было нельзя. Вечером Тит даже не пытался прокрасться к выходу, зная, что непременно будет остановлен. Лишь иногда с ненавистью смотрел на Турна, когда тот отворачивался, не замечая его. Прежде Ловкачу не было дела до этого человека, как и ни до кого, в сущности; предать, убить или спасти был так же все равно, как любому из наемников Тарквиния. Но теперь - дело другое, теперь он боялся и от этого ненавидел Турна. И не успокоился бы, пока не увидел его мертвым. В конце концов, кто сказал, будто только сенаторы и вожди достойны жить? Он, Тит-лодочник, человек из простого народа, ценит свою жизнь ничуть не меньше, чем самый могущественный патриций. И почему ему нельзя спасти свою жизнь, подстроив смерть того, кто убил бы его иначе?
Как назло, этой ночью долго не ложились спать. То мужчины, провожая гостей, на обратном пути убили кабана и долго возились с ним, то какая-нибудь из женщин спешила закончить несделанные за день дела, точно завтра на них уже не хватит времени. Наконец, все разошлись по маленьким гротам-спальням, и в большой пещере погас костер. Лишь тогда Тит осторожно прокрался к выходу, оставив Диркею одну и ничуть не тревожась о ней. Прислушался, затаив дыхание, но никто не окликнул его, даже не шевельнулся. Кажется, обошлось...
Он поспешил к речной заводи, где в кустах была спрятана его лодка. Следовало поспешить; до Рима и так не близкий путь, солнце поднимется уже высоко, когда он доберется.
Для Тарквиния это утро было ранним: он поднялся на рассвете, чтобы, по обычаю, проводить уходящую в поход армию до городской черты, pomoerium urbis; это была обязанность царя, даже если он не отправлялся с армией лично, как сейчас, потому что намечался всего лишь незначительный приграничный набег, слишком мелкий для его личного присутствия.
После этого он вернулся во дворец. Там было тихо; Туллия еще не проснулась, она никогда не вставала рано, веря, что долгий сон помогает женщине сохранять красоту.
Царь принялся от скуки разглядывать вновь отделанную обстановку приемного зала. Изящные колонны, яркая роспись на стенах, изображавшая самых разных животных, реальных и мифологических - все это притягивало взгляд и было не менее причудливо и ярко, чем обставновка дворцов самых богатых этрусских лукумонов. Припомнив, как просто и бедно все было при Сервии, Тарквиний презрительно усмехнулся. И в той жалкой лачуге он жил, там он вырос вместе с братом! Ничего, зато его сын с самого рождения будет видеть вокруг одну лишь роскошь.
Узурпатора отвлек от его мечтаний вошедший раб.
- Великий царь, тебя просит увидеть какой-то поселянин. Он говорит, что знает что-то очень важное для тебя.
В пришедшем Тарквиний узнал Тита-лодочника, давно уже куда-то пропавшего. Тот выглядел растрепанным и полинявшим, как будто не процветал в последнее время; однако тиран знал, что этот человек не станет беспокоить по пустякам.
- С чем пришел? - спросил Тарквиний, надменно рассаживаясь в кресле.
- Я пришел... сказать тебе, великий царь, что твой враг, Турн Гердоний, жив.

Ох! Вот он  и предатель! Да  какой  предатель!  Уже  сколько  раз  предавал! И к нему не  приставили  никого! И ему позволили свободно везде ходить! Как же  все-таки беспечны Турн, Арпин и другие. :-\
Что же теперь будет?
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Таких, как Тит можно использовать, но им нельзя доверять. А Турн из тех людей, которым просто на роду написано стать жертвой предательства. Да и остальные, действительно, ведут себя странно, они же по сути, в подполье, а осторожности никакой! ;-v ;-v

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, и другие читатели (?), благодарю вас за внимание! :-* :-* :-*
Ну, Арпин думал, что "купил" молчание Тита, и предполагать так было логично для наших героев; они только не знали, что страх может взять верх и над жадностью. К тому же Тит в последнее время, вроде бы, им служил, оказал важные услуги, так что можно было, казалось, считать его своим. А в голову другому человеку не влезешь.
А что будет? Война к ним сама придет, раньше, чем они рассчитывали.
Турн, да и остальные тоже, думают, что имеют дело с одними только сообщниками. С их точки зрения, тому же Титу предавать незачем. Думают, что все в порядке. Турн сказал: "в другой раз" - значит, все должны покорно ждать этого другого раза.
А по поводу Турна - вот, поглядите цитату из некоей статьи, ничего не напоминает?
"Конечно, бывают добродетельные герои, у которых в черепушке больше одной прямой извилины. Некоторые из них — важные сановники и даже короли. Но кристальная честность и нежелание держать секиру за пазухой неминуемо обрекает таких героев на печальный конец (Эддард Старк из «Песни льда и пламени» Джорджа Мартина и Александр Тагэре из «Хроник Арции» Веры Камши). Ибо место истинного рыцаря — увы, на кладбище. И всегда найдется «добрая душа», готовая оказать ему эту услугу — ножом в спину или клеветническим доносом...
Когда я эти слова прочитала, они мне напомнили именно Турна, а потом уже упоминающиеся здесь примеры. Так что в некотором роде закономерно, что разглядеть предателя в своем окружении он не умеет. Это не в его характере. Правда, в данном случае рыцарские качества пополам с аристократическим высокомерием, но главное, что и то, и другое - в его канонном характере, насколько я могу судить.

Услышав эти слова, Тарквиний замер, даже перестал дышать, словно ему в грудь вонзилась стрела.
- Говори... все, что знаешь! - прохрипел он, стискивая руками подлокотники тронного кресла так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Тит это заметил.
- О царь, я клянусь тебе, что Турн действительно жив, и скрывается в пещерах Инвы на болоте. Там его не найдет никто, если он сам не захочет показаться...
- Призрак! - глухо прорычал Тарквиний, сразу вспомнив мучившие его сомнения. - Конечно, это был никакой не призрак!
- Твоя мудрость видит насквозь все умыслы злодеев, великий царь! Турн притворился призраком, чтобы заставить тебя отдать его детей. Теперь они живут вместе с ним в пещере, а недавно к ним приехала из Самния и жена Турна. Там же скрывается и Арпин, притворяющийся Инвой, и молодой Виргиний, внук фламина Руфа. Это он кощунственно выдал себя за Аполлона перед твоими людьми.
- Так значит, это Виргиний вздумал приказывать мне, римскому царю? - Тарквиний засмеялся нервным, неестественным смехом. - Мальчишка, считавший ложь недостойным римлянина пороком, все-таки оказался настоящим Руфом! Но как он мог, отказавшись служить мне, стать сообщником Турна, врага своего деда?
- Именно стать сообщником, великий царь! - подхватил Ловкач, кланяясь узурпатору. - Турн согласился отдать Виргинию его возлюбленную Амальтею, а ради нее Виргиний предал своего деда при жизни, предаст и после смерти. Но я должен тебе сказать, великий царь, что у Турна есть и другие союзники, гораздо сильнее. Но прежде я дам клятву, чтобы ты мне поверил: все, что я тебе скажу - чистая правда.
Однако Тарквиний едва обратил внимание на последние слова перебежчика: упоминание еще неведомых врагов в сговоре с выжившим Турном привело его в бешенство, и он уже с трудом сдерживал себя; глаза его лихорадочно блестели, а зубы скалились, как у волка.
- Я знаю, ты бы не осмелился придти ко мне, если бы это не было правдой, - отмахнулся он. - Скорее говори, кто еще помогает Турну!
- Во главе заговора твой главнокомандующий Спурий Лукреций и твой родственник Юний Брут, - объявил Тит. - Это Турн велел найти их, и они несколько раз за последние месяцы встречались с ним в пещерах, каждый раз в разных. Но, кроме того, они еще привлекли на свою сторону многих людей в Риме... - и Тит назвал все имена, называвшиеся в подслушанном им разговоре.
- Дальше! - потребовал Тарквиний, тяжело дыша. - Расскажи обо всем, что они замышляют против меня!
- Они готовятся свергнуть тебя, великий царь. Только вчера мне удалось подслушать их разговор: они обсуждали, что только начатая тобой война мешает им начать немедленно. Но они выступят, как только армия вернется.
- Дальше! - потребовал Тарквиний, но тут же осекся, подозвал к себе предводителя наемного войска, в обычное время пребывавшего рядом с царем, охраняя его: - Собирай свой отряд, немедленно выступаем! И арестуй Брута, где бы он ни был, даже в покоях царицы. Пусть она поглядит, на что способен ее "Говорящий Пес". И Спурия арестуй... - узурпатор тяжело вздохнул, кусая губы: - Я и забыл, он уже ушел с армией к герникам! Ладно, пусть напоследок выиграет для меня еще одну войну, а уж потом... Лучше убрать его так, чтобы это выглядело естественно, до возвращения в Рим, чтобы армия не восстала. А вот Турн... Им я займусь немедленно! Да, и позовите фламина Бибакула. Я приглашаю его на охоту за зверем, которого он упустил.
Отдав эти распоряжения, царь вновь обратил внимание на Тита:
- Что еще замышляют мои враги? - спросил он с болезненным интересом.
- Турн собирается стать царем, свергнув тебя, - охотно отвечал Ловкач.
- Дальше! Что еще? - требовал Тарквиний, все больше распаляемый рассказами перебежчика; но этого ему, казалось, было мало, требовался еще более высокий накал ненависти - только в таком, как в раскаленном добела кузнечном горне, будет откован меч, которым он, наконец, навсегда сразит проклятого Турна.
Понимая состояние узурпатора, Тит-Ловкач спешил выплеснуть на его голову все новые подробности, искусно сплетая ложь и правду, чтобы разжечь мстительность Тарквиния до предела.
- Турн обещал за своих сыновей убить на твоих глазах маленького царевича Секста и царевну Арету, великий царь. А за то, что ты изуродовал его - отрубить тебе нос и уши, прежде чем казнить. Он поклялся сделать это, когда победит, все слышали.
- Дальше! - точно кнутом, хлестнул его голос Тарквиния.
- Турн собирается сказать народу, что сам Сервий назвал его наследником, а не тебя. А тебя и твою супругу он прикажет всем забыть, запретит людям вспоминать вас. Даже как для врагов, для вас не найдется места, как будто никогда и не существовал царь Тарквиний Гордый... Мне продолжать?
Увлекшись своим красноречием, Тит любовался его действием на Тарквиния, и слишком поздно понял, что перестарался. Узурпатор уже переполнился яростью, как змея - ядом, и просто не мог сдержаться; прямо сейчас, когда враг был еще вне пределов досягаемости, ему необходимо было выплеснуть хоть часть ее, не то бы она, пожалуй, его задушила. И вот Тарквиний схватил висевшую на стене секиру и с яростным криком метнул в голову Титу. Тот взвыл, в последний момент хотел метнуться в сторону, но не успел - секира обрушилась на его голову, и Ловкач упал на цветистый индийский ковер, заливая его кровью, корчась в предсмертных судорогах, как раздавленная крыса.
В это время в дверь, ведущую из женских покоев, вошла Туллия, а в другую - командир наемников-аблектов. Последний обратился к царю:
- Повелитель, наш отряд собирается. Брут арестован. Прикажешь привести его?
- Я хочу знать, Тарквиний, почему твои люди арестовали Брута? - тут же сказала Туллия недовольным тоном, брезгливо косясь на окровавленное тело.
Но Тарквинию было не до жены, хотя вообще-то он предпочитал уступать ее капризам, чтобы не наживать дома лишних неприятностей.
- Хорошо. Немедленно выступаем. Оружие и доспехи мне! - приказал он рабам, ожидавшим тут же. - Да уберите эту падаль и приведите все в порядок. Вечером здесь будет пир! А ты, Туллия, - язвительно добавил он, как будто только сейчас заметил жену, - пригрела змею на груди. Твой "Говорящий Пес" - наш злейший враг, он готовился погубить нас. Да, и тебя, которую якобы так обожает. Нет, я не хочу его видеть сейчас, не то убью вслед за этим... А мне хочется, чтобы он дожил до того, как я притащу сегодня в Рим Турна, живого или мертвого. Пусть узнает, что им не на что надеяться. Свяжите Брута и смотрите, чтобы не мог ни сбежать, ни покончить с собой, даже если за ним явятся сами боги, - насмешливо фыркнул узурпатор.
Туллия отступила на шаг, ошеломленно моргая, как ослепленная светом сова. Ей трудно было в одночасье поверить, что Брут, ее верный Пес, для которого она всегда была самой прекрасной и самой лучшей, даже когда он увидел, как она отравила своего первого мужа, - вдруг мог предать ее? Это все равно как если бы настоящая собака вцепилась в кормящую ее руку. Туллия не задумывалась о чувствах других людей, не могла поверить, что Брут или любой другой мужчина может что-то счесть для себя лучшим, нежели служить ей точно раб. От изумления она просто не находила слов.
Когда Тарквиний успел уже собраться, пришел фламин Бибакул, взволнованный и бледный. Ему совсем не хотелось идти к царю, едва он узнал, о чем идет речь. А кровавые пятна на ковре испугали фламина еще сильнее, но он постарался взять себя в руки, надеясь, что сан жреца, в крайнем случае, защитит его.
- А-а, ты как раз вовремя, - сказал ему Тарквиний, успевший уже облачиться в доспехи, покрытые сверху слоем золота. - Мы идем на болота. Раз там сейчас твои владения, ты ведь должен знать там все тропы, чтобы привести нас к логову врага? Надо исправлять твои ошибки.
- Значит... Это правда, что Турн жив? - слабым голосом спросил Бибакул.
- Вот именно. И теперь он, наверное, мечтает отомстить тебе вслед за мной. Так что ты должен постараться, очень постараться, чтобы избавить Рим от него навсегда, слышишь? Да не дрожи так: у него совсем мало людей, мы легко с ними справимся. Иди!
Тарквиний теперь был решителен и спокоен с виду, даже почти весел, но в душе его клокотала ярость, и ему не терпелось скорее выступить в поход. Он знал, что победить Турна будет непросто, но верил в численное превосходство своих воинов и не сомневался, что сегодня все решится.
Что до Бибакула, то он был не настолько уверен в победе. А, вспоминая жуткие слова Турна: "Это тебе место в болоте!" - тем более не хотел туда идти. Но выбора не было, и он повел царя и аблектов тайными тропами через болото.

Вот неплохо бы им в том болоте и утопнуть! >:( >:(
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Тит все же получил  по заслугам, хоть совсем и не того ожидал, когда шел в очередной раз предавать. А всему этому  войску точно - лучше  утопнуть. Только ведь слишком  хорошо на такое для таких рассчитывать. ;-v
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, спасибо большое! :-* :-* :-*

Глава XII. Битва на болоте
Первым увидел выходивших из болота воинов Ультим. Его послали собирать хворост для костра, однако, оставшись один, беспечный юноша совсем забыл о своем поручении. Пригретый жарким весенним солнцем, он беспричинно радовался, сам не зная чему, прыгал по болоту и лесу, весело напевая, в общем, вел себя под стать мартовскому зайцу. Но этого Ультиму было еще мало, охватившее его бурное веселье требовало выхода, и вот, чтобы выразить его, юноша влез на высокое дерево, растущее на опушке, у края болота. Оттуда было видно далеко, а ему хотелось увидеть весь мир, чтобы крикнуть ему, как он счастлив этим весенним утром.
И вдруг крик радости замер у него на губах. По едва заметной болотной тропе безошибочно двигалась целая армия! Уже высоко поднявшееся солнце ослепительно сверкало на наконечниках их копий, кованому металлу шлемов и нагрудников. И на них были не рыцарские доспехи. Как ни наивен был Ультим, он все же много раз видел оружие в доме своего господина, и римское, и трофейное, так что не мог ошибиться.
Стремительнее белки соскочил юноша с дерева, кинулся бежать, как не бегал еще никогда в жизни. Через весь лес, через болото, к спасительному гроту. Добежав, он споткнулся у входа и не влетел, а вкатился в пещеру, где и прохрипел, тяжело дыша, еще не в силах подняться:
- Господин... Войско идет, большое... Прямо на нас!
Турн вскочил на ноги, отшвырнув привезенное Спурием оружие, за сохранностью которого следил сам, не доверяя усердию рабов. Ему не требовалось дополнительных объяснений.
- Тарквиний идет! Нас предали...
- Нас предал Тит! - догадался Арпин. - Его с утра никто не видел.
- Теперь уже не важно. Готовьтесь к бою, все, кто может сражаться! - приказывал Турн, облачаясь в доспехи. - Арпин, Виргиний, да Прим с Ультимом. Мало! Но Тарквиний сюда войдет только через наши трупы! За нашими спинами женщины и дети. Простимся с ними, пока есть время.
Спустившись в жилую пещеру, Турн застал свою жену лежащей в полуобмороке под присмотром ухаживающих за ней служанок. И в такое состояние ее привела не только надвигающаяся угроза...
- Ютурна пропала! - простонала Эмилия, подняв на мужа взгляд, полный безнадежного отчаяния. - Наверное, ее похитили...
- Ютурна... - эхом отозвался изгнанник. - Ну, теперь все! Остается только одно...
- Турн... - Эмилия приподнялась на локте, отстраняя бросившуюся ей помочь Амальтею, и заговорила резко, отрывисто, с трудом подбирая слова. - Оставь мне кинжал... Я сумею в последний момент... себя и сына... Не думай о нас.
Турн поцеловал жену, точно умирающую - руки ее были холодны как лед, но лицо женщины было спокойно, - и вложил ей в руки кинжал, чувствуя, как холодеет его кровь. Все погибло: Рим, и семья, и все мечты о свободе, - значит, остается только умереть с честью. Ну что ж, спасибо Судьбе и за то, что позволила ему погибнуть в бою, а не так, как хотел тиран! А если бы еще удалось сразить самого Тарквиния, то, пожалуй, не зря смерть щадила его до этого дня. Вот только Ютурна... Лучше бы ей утонуть или попасть в когти хищного зверя, чем в лапы изверга Тарквиния: теперь уж он не пощадил и ребенка.
Многие римские мужчины ценили только сыновей, приравнивая рождение девочки к настоящей бездетности, однако Турн был искренне привязан к дочери, несмотря на ее дикие выходки, порой ставившие его самого в тупик. И именно ее исчезновение со всей очевидностью показало ему теперь, что надеяться не на что.
Воины его крошечного отряда тоже торопливо прощались с близкими. Амальтея повисла на шее у Виргиния, плача, несмотря на все усилия быть стойкой. А служанки, не скрываясь, завывали, снаряжая Прима и Ультима, которым сегодня впервые предстояло участвовать в настоящей битве - и они, хоть и научились кое-чему в последнее время, хотели бы провалиться сквозь землю. Один лишь Арпин предпочел всем доспехам свою медвежью шкуру, собираясь и в бою оставаться Сильваном Инвой. И теперь он перехватил поудобнее огромную дубину, которую не смогли бы и поднять двое людей обычной силы, да надвинул плотнее медвежью морду, скрывая лицо.
А вот Турн, напротив, отшвырнул прочь поданный Диркеей шлем.
- Не надо! Я не собираюсь прикрывать голову. Пусть видят, - глухо, отрывисто проговорил он. - Ну, что тебе еще надо, женщина?
Диркея действительно заступила ему дорогу, усмехнулась и воскликнула ликующим голосом, совершенно безумным - так неуместен он был в эту минуту:
- Рим ждет тебя, царь! Рим и победа!
Если бы Турн в этот миг не видел мысленно перед собой изуродованный труп дочери, то расхохотался бы в лицо сивилле. Отстранив ее, он бросился к выходу из пещеры, крикнув:
- Нет теперь Рима, нет царства, ничего нет! Смерть, только смерть! Смерть!
- Смерть! - подхватили Виргиний и Арпин, выбегая вслед за Турном - как раз вовремя, чтобы встретить первый удар сотен наемников, наступавших из болота. Прим и Ультим не кричали, но порыв воинов захватил и их, и даже младший, к своему удивлению, в какой-то момент заметил, что еще жив и вроде бы не ранен, и что бояться, оказывается, некогда. Старший же, старательно осваивавший боевые приемы, даже убил одного противника.
Но на них наемники мало обращали внимание, понимая, что это всего лишь слуги. Настоящими врагами их хозяина были другие, и аблектам следовало постараться, чтобы добраться до них. Огромное мохнатое чудовище орудовало огромной дубиной с силой настоящего мифологического существа; его густая шерсть защищала от ударов, а медвежья голова пока что спасала не хуже шлема. Рядом с другом дрался и Виргиний; не обладая большой физической силой, он брал ловкостью и искусством. Все-таки пришлось ему хоть раз в жизни сразиться на благо Рима! Он всегда мечтал быть воином, но дед, рано потерявший сына, по-своему защищал внука, собираясь воспитать его наследником, не считаясь при этом с его собственными желаниями. Но вот он, наконец, получил возможность жить как ему хочется: рядом с любимой женщиной и их сыном, служа правому делу. Жаль, что недолго продлится его свобода... "Прости, Амальтея. Прости и прощай. Жаль мне только тебя и Марка, а свою жизнь мне не жаль отдать в бою, как подобает мужчине. Я любил, я был счастлив - чего же мне еще желать?" И не один из врагов пал в то утро под его мечом.

А может быть, Диркея и права! Судьба - это такая переменчивая дама!
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Эрэа Convollar, и другие читатели (ежели есть), огромное спасибо вам! :-* :-* :-*

Но ожесточеннее всего кипела битва там, где дрался против множества наступающих врагов Турн Гердоний, точно матерый волк против собачьей своры. Уже много трупов врагов полегло в болотную топь в пределах досягаемости его длинного меча, так что в сердца остальных закралось суеверное опасение.
Турн был сейчас действительно страшен; его незащищенную голову в снежном облаке седых волос, его изуродованное шрамами и еще больше искаженное яростью и отчаянием лицо видели многие, но большинство аблектов тирана при виде него испытывали лишь ужас. Он был не таким, как обычные воины, даже как его соратники, вопреки очевидному все же надеющиеся победить. Он был готов убивать и умереть, оставил страх и надежду, и теперь сражался против многих, неминуемо зная, что будет убит. Однако наемники не решались приблизиться вплотную, стрелять тоже не могли, чтобы не задеть своих, а нанесенные вполсилы на расстоянии удары Турн легко отбивал. И потому сражение затягивалось.
Наконец, он увидел среди напирающей вперед массы врагов человека в золотых доспехах. Тот стоял в стороне, на возвышении, поросшем высокой белой травой, и, видимо, что-то приказывал своим воинам, но, среди боевых криков и лязга оружия, его голос было не разобрать.
- Тарквиний! - зарычал Турн, сразу узнав своего смертельного врага. - Смерть тебе, тиран, узурпатор! Смерть!
И он бросился вперед, точными ударами меча прокладывая себе дорогу к Тарквинию. Те из телохранителей тирана, которым посчастливилось выжить, став на дорогу у Турна, отскакивали прочь, радуясь, что уцелели. Ибо его силы сейчас удесятерились, и им трудно было видеть в нем обычного человека.
- Смотрите, смотрите! Без шлема, но неуязвим...
- Марс-Мститель! - слышались крики за его спиной. - Марс-Мститель против нас! Смерть великому Риму!
- Смерть тебе, Тарквиний! - громовым голосом воскликнул Турн, приближаясь к царю. - Прими мой вызов, если ты мужчина! Это тебе не женщину задушить или заколоть беззащитного старика! Ну!
Следовало отдать должное Тарквинию: столкнувшись лицом к лицу со своим злейшим врагом, он почувствовал прилив ярости, не уступающей ярости Турна. Он всегда знал, что этот человек стоит между ним и царством, и, даже казнив его, чувствовал, что еще не все кончено. Сегодня он, наконец, завоюет Рим окончательно, для себя, своего сына и будущих потомков.
- Что, все-таки выполз из своей берлоги, как старый глупый медведь? - насмешливо воскликнул Тарквиний, решительно выхватив меч. - Я думал, ты не вылезешь оттуда еще двадцать лет, пока не одряхлеешь от безделья!
- Я и через двадцать лет победил бы тебя, убийца моих детей! - прорычал сквозь зубы Турн, отражая удар Тарквиния, нацеленный ему в незащищенную шею, и сам, в свою очередь, обрушивая меч на голову врагу. Тот рухнул, как подкошенный, и аблекты немедленно утащили своего царя в безопасное место, а другие уже окружили Турна, оставшегося в одиночестве - его крошечный отряд, из последних сил сдерживающий натиск врага, ничем не мог помочь ему сейчас.
К тому же Тарквиний не был убит, как показалось сначала. Сокрушительный удар меча Турна был смягчен высоким гребнем этрусского шлема царя, так что он был лишь оглушен да получил длинную, но неглубокую царапину на лбу, и быстро пришел в себя. Тарквиний поднялся на ноги, опираясь о плечо фламина Бибакула, показывая и своим, и врагам, что он еще жив.
И Турн, превосходя ростом большинство врагов, увидел через их головы ненавистный блеск золоченых доспехов. Нечего было и думать надеяться добраться до него второй раз: тесным обручем сжимались вокруг враги.
Но в тот момент, когда мечи уже вскинулись над головой Турна, когда у пещер Арпин кое-как успевал защищаться сам и прикрывать раненого Виргиния, а Прим с Ультимом защищались из последних сил, тыча мечами куда попало, - вновь зачавкала болотная хлябь под копытами лошадей и множеством шагающих ног, и на поле боя показалась новая армия. На этих воинах были римские доспехи, и они, не теряя времени, ударили на наемников тирана.
Вновь напавших было больше, а главное - они застали противника врасплох, и роли переменились в течение каких-то нескольких мгновений. Наемники, разъяренные упорным сопротивлением горстки обреченных людей, уже рассчитывающие скоро одолеть их и заполучить в пещере женщин и богатую добычу, теперь сами отступали под ударами римлян. Только городской гарнизон, тоже приведенный Тарквинием с собой, еще держался против своих соотечественников: его начальники строго соблюдали данную царю клятву.
Теперь уже Турн без труда выбрался из окружения наемников, заботящихся более о сохранении собственных жизней, и поспешил навстречу неведомо откуда взявшимся спасителям.
- Спурий! Какая удача привела тебя в последний момент, когда мы уже не ждали ничего, кроме гибели? - воскликнул он, и тут же осекся, увидев девочку, смело правившую серым конем бок о бок с лошадью полководца: - Ютурна? Что ты здесь делаешь?!
- Я? Я здесь просто так... Все хорошо... - ответила девочка, почему-то смутившись.
- Так ведь это она нас привела, - объяснил Спурий. - Она и есть наша маленькая Фортуна, без нее мы бы не узнали, что вам грозит опасность. Так что прости ей сегодня непослушание.
Турн сгреб дочь в охапку и крепко прижал к себе, прежде чем опустить на землю.
- Беги скорее к матери, - сказал он с притворной суровостью. - Она чуть не умерла от страха за тебя. Пусть теперь она и решает, что с тобой делать. Скажи ей, что все в порядке, и мы скоро вернемся.
Девочка убежала по тропинке, свободной теперь от врагов. Здесь больше некого бояться: те, что не погибли сразу, стремительно отступали, а то и открыто бежали, теряя оружие и амуницию.
Фламин Бибакул бросился прочь одним из первых, едва битва приняла другой оборот. Ему уже не нужна была ни милость царя, ни должности и имения. Он видел Турна в бою, и едва не умер от страха, а при одной мысли о возможном плене его пробивал холодный пот. Только одна мысль владела сейчас Бибакулом: бежать и бежать, чтобы оказаться как можно дальше! И он бежал все дальше, уже не патриций и не жрец, а просто загнанный зверь, бегущий, не разбирая дороги.
И он не понял, когда сбился с тропы, по которой обгоняли его и шли дальше отступающие воины, слишком поздно  понял свою ошибку. Рванулся, пытаясь найти твердую землю, но вместо этого сразу провалился по пояс.
Никто не смог бы помочь Бибакулу, да никто и не хотел этого делать: тирана и его наемников заботило только собственное спасение, и ничто на свете сейчас не заставило бы их задержаться.
Узурпатор возвращался в Рим той же дорогой, которой пришел, выведя из боя своих наемников, едва понял, что им не победить. Он оставил прикрывать отступление одних лишь римских стражников, фактически бросая их на верную гибель.
- Они дадут нам время отступить, - невозмутимо сказал Тарквиний. - В Риме мы сможем защититься, подготовимся к нападению, а здесь - верная смерть.
Римская стража еще продолжала бой с армией заговорщиков, и потому Тарквиний надеялся, что у него хватит времени подготовиться к осаде.
Однако обманутые им римляне не захотели положить свои жизни понапрасну, как рассчитывал тиран. Заговорщикам не хотелось начинать восстание с убийства своих соотечественников, и они попытались уговорить их сложить оружие. Турн, Спурий, Арпин и Виргиний, иссиня-бледный, но отказавшийся лечь отдыхать, когда перевязали его раны, обходили ряды римского строя, убеждая их:
- Вас бросили здесь на верную гибель, вы стали не нужны своему царю, он привел вас, чтобы вы убивали своих братьев и погибли сами, укрепляя своей кровью его власть. Мы знаем, вы все - храбрые, преданные люди, с радостью отдадите жизни ради счастья Рима. Ну а мы кто, по-вашему? Разве мы - самниты или герники, или этруски, которыми Тарквиний наводнил страну? Мы - такие же римляне, много раз сражались вместе с вами против общего врага. Как же это вышло, что теперь мы стали противниками? Кому надо, чтобы мы убивали друг друга? Кто, кроме Тарквиния, извлечет из этого пользу? Он не заслуживает вашей преданности, римляне! Он чужд Риму по крови и по духу, беззаконный захватчик власти, убийца и тиран, поправший все законы! Он сам вынудил нас восстать - не против Рима, но лишь против его произвола. Мы хотим свергнуть его и восстановить тот Рим, что был раньше, при Сервии и других законных царях, и мы это сделаем, будете ли вы за или против. Нас больше, и нам не составило бы труда справиться с вами. Но мы предлагаем вам мир, потому что не хотим убивать своих сограждан. Если вы - римляне, а не наемники тирана, присоединяйтесь к нам, и мы победим вместе!
Вскоре остатки римской стражи влились в ряды заговорщиков, и они, не теряя времени, двинулись на Рим, догоняя отступающую армию Тарквиния. Тот, не получив перевеса во времени, на который надеялся, заторопился, но не смог надолго опередить горящих жаждой мести римлян. Буквально на плечах тирана ворвались они в город.

Ну, в городе они устроят весёлую жизнь горожанам! ::) ::)

Шустрая девица эта Ютурна! Армия пришла  вовремя лишь благодаря  ей.  Турн и другие скрывавшиеся в  пещерах дрались  отважно, но их было  так  мало!
И все-таки Тарквиний сумел войти  в город. Что же теперь будет? Особенно, если он там окопается. Вот уж  нелегко  придется  горожанам.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, большое спасибо! :-* :-* :-*
А что это сразу горожанам? Вроде, у них счеты с Тарквинием и его окружением, а не с мирным населением. Целенаправленно, во всяком случае.
Ютурна - уникальная личность, без преувеличения! 8) Теперь она спасла всех. И Рим, потому что иначе Тарквиний вернулся бы победителем. А теперь - посмотрим, кто еще останется воевать за него.

Глава XIII. День мести
Городские ворота почти не охранялись, и их даже не успели запереть перед армией повстанцев - тяжелые дубовые створы с грохотом распахнулись, открывая дорогу римлянам, вынужденным захватить свой родной город. Немногих осмелившихся сопротивляться воинов после короткой борьбы связали и оставили ждать исхода сражения - ни Турн, ни Спурий не хотели без необходимости убивать римских граждан, иное дело - наемники, окружающие Тарквиния. Этих никто не пощадил бы, и они это знали, а потому, затворившись с царем в его дворце, готовились защищаться, как загнанные в угол звери.
Но и город лишь поначалу молчал, не понимая, что происходит. Римский плебс тех древних времен отнюдь не был инертной, вялой толпой,  позволяющей себя гнать, подобно стаду овец, - вовсе нет, при первых царях он еще многое сохранял от самоуправления диких племен япигов, латинов, и на любое важное событие, касающееся всего города, отзывался со свойственной южанам горячностью. Вот и теперь -  многие видели поспешное отступление Тарквиния, видели, что кто-то его преследует, - и, поспешно хватая все, что могло сойти за оружие, без страха выходили навстречу предполагаемому врагу.
Однако вместо врага их встречала своя же, римская армия, под командованием Спурия, которого народ уважал - одного из немногих вельмож, оставшихся служить Тарквинию. Неужели это его войско напало теперь на своего царя, как на врага? Неудивительно, что горожане терялись в догадках. Но при виде давно считающихся погибшими Турна, Виргиния, Арпина, происходящее вовсе казалось им затянувшимся сном.
Быстро, но уверенно провели предводители восстания свою стихийно разрастающуюся армию через весь город, позволяя себя разглядеть и запомнить все предзнаменования этого дня. И в народе уже стали переходить из уст в уста самые фантастические истории о том, как это все получилось, и от повторения их становились все неправдоподобнее. Но слухи слухами, а в предводительствующем армией могучем седом воине все узнали Турна Гердония, хоть и сильно изменившегося - его все равно нельзя было перепутать ни с кем. Да, значит, боги и вправду забрали его с места казни и вернули к жизни, чтобы он освободил Рим от Тарквиния! А мохнатое чудовище, к которому и приблизиться-то страшно, неспроста имело голову пропавшего Арпина, сына Скавра. И внук фламина Руфа, утащенный Инвой, здесь же! Да, сегодня воистину был день чудес. Чудес - и мести!
Увлеченные общим потоком, горожане теперь припоминали все обиды, нанесенные Тарквинием и его приближенными. У кого-то наемники тирана обесчестили жену, или дочь, или сестру, у кого-то спьяну подпалили дом или мастерскую, кого-то, побогаче, обобрали, чтобы царица Туллия могла заказать себе драгоценности еще роскошнее прежних. Теперь все они присоединялись к повстанцам, готовясь захватить царский дворец. Других увлекал общий пример и жажда подвигов. Были и мечтающие о богатой добыче. Турн всем сказал одинаково:
- Каждый из нас, чье имущество было расхищено, вернет себе свое. Лично я не хочу прикасаться ни к чему, чем владел Тарквиний. Все, что он успел награбить лишнего, не имеющего владельцев, я отдаю вам. Там хватит на всех, если разделить честно. А уж мести точно хватит на всех!
Толпа горожан приветствовала его дружным криком. Одни жаждали мести, другие - золота, но и для тех, и для других воскресший из мертвых Турн стал сегодня живым кумиром, освободителем, и легко увлекающиеся плебеи готовы были идти за ним куда угодно.
В толпе были не только мужчины, но и женщины, и ребятишки постарше. Они тоже не могли остаться в стороне, и последовали за повстанцами, опьяненные свободой, а вернее сказать - вседозволенностью, в подобные, критические для государства минуты уравнивающей раба с господином, а то и меняющей их местами. Теперь эти одичавшие женщины с ужасом и восторгом прислушивались к загадочным пророчествам самой дикой из них - Диркеи, тоже не оставшейся в стороне в день мести.
Таким образом, в бедной части города повстанцы почти не встретили сопротивления. Лишь несколько раз небольшие отряды воинов и горожан бросались им навстречу, называя мятежниками, но их было слишком мало, чтобы нанести заметный ущерб.
С домами знати тоже не возникло больших затруднений. Большинство патрициев - те, кого посвятил в тайну заговора Брут, - теперь со своими вооруженными слугами присоединялись к повстанцам. Те немногие, кого выгода или страх удерживали на стороне узурпатора, своевременно укрылись вместе с ним во дворце, который еще надеялись отстоять, оставив город на милость победителей.
С храмами оказалось сложнее. Правда, фламин Марса, сообразив, на чьей стороне победа, открыл повстанцам двери своего храма без всякого сопротивления. В храме Юпитера младшие жрецы, оставшись без фламина, тоже не решились ничего предпринять и сдались безропотно. Но совсем иное дело - храм Януса и его фламин Тулл Клуилий: могучий старик, бывший воин, он в молодости был не слабее Турна или Арпина, да и теперь еще способен был потягаться с молодыми. И он, столько лет всеми правдами и кривдами стремившийся лишь к возвеличиванию своего храма и себя вместе с ним, не мог теперь смириться со своим поражением, чтобы, в лучшем случае, признать себя негодным, одряхлевшим и уйти на покой, дожить остаток дней забытым всеми, ненужным даже собственным сыновьям и внукам, которыми до сих пор помыкал как рабами. Он так и кричал теперь, во главе собравшихся жрецов отчаянно защищая свой храм, в припадке неистовой ярости рубя огромной секирой всех, кто пытался пройти:
- Я не для того затратил столько сил, добиваясь звания фламина, чтобы вы теперь вламывались в мой храм, молокососы! Я не для того убил Руфа, чтобы вы могли свергнуть меня, подлые выродки!.. Ага! Получил свое, подлая тварь! - завопил жрец, рассекая голову неосторожно сунувшемуся вперед воину. - Так будет с каждым из вас!
Арпин, бывший среди осаждающих храм, расслышал высказанное сгоряча признание Янусова фламина, и сообщил об этом Виргинию. Тот еще сильнее побледнел, впервые услышав об обстоятельствах гибели своего деда, которую считал несчастным случаем. Правда и то, что он, доведенный своим дедом до почти рабского существования, не мог по-настоящему оплакивать его. Фламин Руф сам был виноват, нажив врага в лице своего собрата, так же как и он, заботящегося только о собственном влиянии на дела Рима. И теперь Клуилий гордился собой, ненавидя тех, кто осмелился ему помешать - как мог бы и Руф, если бы судьба сложилась иначе. Но, несмотря ни на что, Виргиний был наследником погибшего, и обязан был отомстить.
- Отойди, Арпин: это мое дело, - решительно произнес он, выхватывая лук.
Все произошло стремительно. Юноша вышел вперед, и штурмующий храм воины и горожане расступились перед ним. Он увидел перед собой грубое, словно вытесанное из камня лицо старого жреца; тот снова что-то кричал, проклиная их.
- Клуилий, это я, Децим Виргиний Руф младший, мщу тебе по праву кровного родства! - выкрикнул он, и тут же пустил стрелу. Увидел еще, как жрец медленно откинулся назад, как срубленное дерево; в глазу его торчала стрела. Но потом у Виргиния почему-то закружилась голова, и он сам упал бы, не поддержи его Арпин.
- Вот и хорошо, Виргиний. Ты победил, мы все победили. Теперь Рим наш. Только тебе лучше было бы не приходить сюда, я же говорил. Отдохни, пока другие будут сражаться; ты и так много сделал.
- Нет, я отдохну немного и пойду с вами, - слабо возразил Виргиний.
После гибели Клуилия жрецы Януса сразу сдались. Больше уже никто не мешал армии повстанцев продвигаться к царскому дворцу, где засел, ожидая их, Тарквиний. По пути в их войско втягивались со всех улиц новые добровольцы, точно ручейки, вливающиеся в полноводную реку, так что к царскому дворцу  горожан пришло больше, чем настоящих воинов. И настроены они были ничуть не менее воинственно.

Что же случилось с Виргинием? ??? ??? ???

Эрэа Convollar, благодарю! :-* :-* :-*
Ничего; просто он был ранен в предыдущей битве, на болоте, и потом вместо отдыха пошел с всеми на Рим, а тут еще и неприятные воспоминания о прошлом. Устал просто, отлежится и все пройдет.

Бросив на произвол судьбы город, Тарквиний зато успел подготовить к обороне царский дворец. Когда повстанцы подошли к нему, дворцовые ворота оказались заложены огромной грудой бревен, а каждое окно щетинилось нацеленными копьями и стрелами.
Вожди восстания еще не решили, что им следует предпринять, когда произошло, пожалуй, самое невероятное событие в тот полный чудес день. На небе появилось большое черное облако, кусок тьмы посреди ярко-синего итальянского неба; оно, все расширяясь, быстро ползло к солнцу. Надвинулось на него, как пасть неведомого хищника, и поглотило. И все вокруг почернело, остался лишь узкий светящийся обруч на месте солнца. Люди испуганно кричали при этом явлении, повсюду раздавались молитвы богам вперемешку с проклятьями, некоторые плакали.
Это продолжалось, может быть, всего несколько мгновений, потом тьма стала отступать, и вскоре солнце по-прежнему сияло нестерпимо ярко, однако люди не сразу пришли в себя. Затмение солнца для всех них было несомненным знаком гнева богов, так как другого объяснения в те времена не могли дать даже жрецы; и многие, особенно случайно примкнувшие к восстанию люди, терялись в догадках, на Тарквиния или же на них самих разгневаны боги. Даже вождей восстания, казалось, смутило знамение небес: они не молились и не падали на колени, но молчали, казалось, не зная, что делать.
Зато Диркея при виде затмения просто обезумела от радости. Испустив пронзительный крик, она выбежала вперед, протягивая руки к вернувшемуся светилу, и, кружась в дикой пляске, запела свое старое предсказание:

Скоро измена
Кару найдет;
Друга злодейки
Инва пожрет.

Слушайте!.. Слушайте
Весть от богов!..
Злого изменника
Сверзите в ров!

Как солнышко в полночь
Не даст вам лучей, -
Разлучница сгинет
От острых мечей.

Кончив петь, она завопила еще громче:
- Я была права! Смотрите, римляне: все-все сбывается! Добрый знак для нас, смерть проклятой Туллии!
И она не заметила, да и не могла заметить, что затаившиеся во дворце воины, тоже пораженные и испуганные небесным явлением, уже пришли в себя, и сейчас один из них тщательно целился в мечущуюся по площади сивиллу. Только когда стрела вонзилась ей в грудь чуть ниже сердца, женщина вдруг вздрогнула, сложила раскинутые руки, точно птица крылья, и упала на землю. Те, кто бросились к ней, еще успели расслышать, как она прошептала:
- Вот и все... Хорошая смерть... для меня... Может быть, Марк Вулкаций простит меня теперь...
Она смолкла и осталась лежать неподвижно. Рядом с ней упали и еще несколько человек, убитые или раненые вылетевшими из окон стрелами. Ближе к дворцу было не подойти. Турн и Спурий, понимая это, отвели армию повстанцев подальше и стали совещаться.
- Мы можем осаждать их столько, сколько потребуется, а вот у них не надолго хватит оружия и припасов, - сказал Спурий. - Через несколько дней мы возьмем дворец.
- Нет! Не для того вы спасли нас на болотах, не для того мы взяли Рим, чтобы без толку топтаться под стенами дворца, заодно объедая город, как саранча, - возразил Турн. - Народу, как и мне, нужна быстрая победа. Лучше я снова вызову Тарквиния на поединок. Если от откажется, запалим дворец горящими стрелами, все равно он перестал быть домом римского царя.
- Это неразумное решение, - убеждал его Спурий. - Тарквиний согласится на поединок, не иначе как подготовив засаду, он сейчас опаснее загнанного в угол зверя. Оставь его сидеть в западне - скоро тебе сама Туллия вместе с оставшимися наемниками принесет его голову.
- Этого не должно быть! Я сам хочу ему отомстить, - обязанности вождя восстания не могли стать для Турна важнее кровной мести; как шрамы на всю жизнь врезались в его лицо и грудь, так и кровь погибших сыновей продолжала кипеть в его сердце, не позволяя действовать хладнокровно.
Долго еще уговаривал его Спурий, но Турн настоял на своем и собирался уже послать вызов Тарквинию, когда откуда-то сбоку от дворца в их сторону осторожно, крадучись, чтобы не заметили из окон, едва не ползком добрался человек, и хорошо знакомый голос весело проговорил:
- Кажется, я вовремя? Может быть, пока великие воины собираются пробивать лбом стены, ловкость хитрого Пса тоже послужит общему делу?
- Брут! - разом воскликнули вожди восстания, встречая крепкими дружескими объятиями. - Что с тобой случилось?! Мы, не встретив тебя в городе, уже собирались отомстить и за тебя...
- Еще немного - и пришлось бы, - усмехнулся Брут. - Тарквиний, узнав о заговоре, арестовал меня, но отложил казнь, вероятно, чтобы угрожать вам. Конечно, нечего и говорить, что ради моей паршивой шкуры вам не следует складывать оружие, но я все же хотел избавить вас от неприятного выбора. К счастью, Тарквиний не учел, что во дворце у меня еще остались друзья. И что во дворец ведут еще потайные ходы, известные только рабам и собакам, но не великому царю и другим важным персонам, - он многозначительно подмигнул.
- Подземный ход во дворец? Так веди нас туда скорее! - потребовал Турн, едва услышав главное.
А по дворцу в это время метался, как зверь по клетке, его властелин, и даже его недавние любимцы теперь держались от него подальше, памятуя разрубленную голову предателя, принесшего царю дурные вести.
Тарквиний уже знал о бегстве Брута; он промедлил и тем позволил спастись единственному из врагов, кто еще был в его власти. Не то чтобы он верил, что ради своего сообщника вожди повстанцев откажутся от мести - нет, этого не приходилось ждать от римлян, убежденных, что благо государства ценнее жизни или смерти отдельного человека; а Тарквиний не мог поверить, что они уступят, потому что приписывал всем без исключения прямо противоположные мотивы, продиктованные корыстолюбием и жаждой власти. Но, казнив Брута, он отомстил бы хоть одному из них, теперь же оставалось только ждать, когда они придут и решат его судьбу. Впрочем, можно ведь и не ждать...

Турн, конечно, герой и месть за сыновей живёт в его сердце, но для полководца важнее
хладнокровие и умение держать свои эмоции под контролем. Вот при всех положительных качествах, он не вызывает у меня особой симпатии. ::) ::) ::)

Город почти взят!  Осталось совсем немного, но  тем больше и  опасности, тем более, что Турн слишком  безрассуден все-таки. Зато Тарквиний слишком  хитёр.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

За стенами дворца слышался непрерывный шум. похожий на гул штормового моря. Тарквиний не подходил взглянуть, что там происходит, он знал и так. Последние из его воинов еще защищались, не столько из преданности царю, сколько из желания оттянуть неизбежную судьбу. Тарквиний презрительно усмехнулся. Даже эти подлецы без чести и совести, наемники, многократно торговавшие своей кровью и жизнью, хотят прожить подольше!
А он? Узурпатор признался себе, что, будь у него хоть малейшая возможность покинуть дворец, забрать жену и детей и сбежать хотя бы к этрускам, чтобы, заручившись поддержкой их правителей - лукумонов, своих родственников, вернуться с большой армией и раз навсегда искоренить все очаги непокорства, - он сделал бы это без колебаний. Он сбежал бы и вернулся, чтобы залить кровью улицы Рима. Но что толку думать об этом? Все случилось так быстро, что ему некогда было подготовить бегство. Да и куда бежать, если дворец оцеплен мятежниками, его отряду не справиться. И там, и здесь - смерть, чуть раньше или чуть позже. Судьба покровительствует Турну, а не ему, для того она уже дважды совершила чудо, а здесь чудес не будет.
Шум за стенами вдруг стал заметно сильнее, приблизился, больше уже не стихая, в нем стали различимы отдельные голоса, топот шагов и лязг мечей. Потом дверь царских покоев распахнулась и вбежал раненый воин из охраны Тарквиния.
- Великий царь, они прорвались во дворец! - прохрипел он, падая на колени. - Мы держимся, сколько можем, но это конец... Выйди вместе с нами, повелитель!
Вот и все. Тарквиний и сам слышал, что дерутся уже во дворце. Выйти им навстречу? Нет, прежде он, царь Рима, должен покончить еще с одним делом...
До детской, расположенной в глубине дворца, он добрался буквально в два прыжка. Дверь была заперта изнутри, но Тарквиний выбил ее - отчаяние придало ему сил и сделало способным на все.
На пороге его встретили злые, сузившиеся, как у кошки, глаза жены. Если бы можно было убивать взглядом - Тарквиний немедленно упал бы замертво. Но помимо этого Туллия еще держала в руках кинжал, нацеленный в грудь мужу. Рядом с ней оставалось лишь несколько рабынь, испуганных и бледных.
- Это ты? - звенящим от напряжения голосом спросила она. - Я уже думала, проклятые мятежники.
- Скоро здесь будут и они, - мрачно пообещал Тарквиний. - Дай мне сына. До него они не должны добраться.
- Что ты хочешь сказать, Тарквиний? - тревожно вскричала Туллия, бледнея. - Ты так странно смотришь... Скажи, ты нашел для нас надежное убежище?
- Да, там, где никто нас не найдет! - ответил царь с чудовищной усмешкой и, выхватив меч, шагнул к колыбели, где лежал его маленький сын.
Только теперь Туллия поняла, что он хочет сделать. И бросилась навстречу мужу, точно безумная.
- Ты не можешь убить своего сына! Нашего сына, нашего маленького царевича! Вспомни, как мы мечтали о нем, чтобы он правил Римом! Люди, помогите мне! Царь обезумел!
Но перепуганные служанки Туллии вместо этого разбегались, как мыши; никому из них не хотелось разделить судьбу гибнущей царской семьи. Тут и дети проснулись от шума и начали плакать, будто предчувствуя, что хочет с ними сделать отец. Но некому было их успокоить.
- Проклятая дура! Это ты обезумела, если еще надеешься на что-то! - вне себя воскликнул Тарквиний, пытаясь оттолкнуть жену. - Не видишь разве, что нашему сыну не дадут вырасти? Турн убьет Секста и Арету или сделает рабами. Ты - царица, веди себя достойно!
Но страх за горячо любимого сына действительно сделал Туллию почти безумной; она забыла о царстве и власти, не отдавала себе отчета, как страх уродует ее прежде прекрасную внешность, забыла и о врагах, почти уже захвативших дворец. Все, что она понимала - что вот этот человек с мечом собирался убить ее сына. И, когда он снова поднял меч, Туллия с диким визгом бросилась на него, целясь в глаза.

Тарквиний не успел отдернуть меч, все произошло слишком быстро. И вот она лежала перед ним, смертельно раненая, с рассеченной грудью. Он мягко, осторожно уложил ее на постель, точно еще имело значение, где ей умирать. Но, когда он хотел поцеловать жену на прощание, она вдруг открыла глаза и уставилась на него с такой ненавистью, что Тарквиний отскочил прочь, как от ядовитой змеи. Не помня себя, только чувствуя, как бешено колотится сердце, он вновь схватил меч и обрушил прямо на колыбель сына, одним бешеным ударом рассекая младенца вместе с крепким ореховым деревом. Потом подскочил к заходящейся плачем дочери, но по рухнувшей двери снова прогрохотали шаги, много шагов, и узурпатор оказался в окружении своих врагов.
- Не трогать его! - приказал Турн воинам, вошедшим вместе с ним, Спурием и Брутом. - Пока у тебя в руках меч, ты еще не пленник. Я тебе позволяю умереть в честном бою, точно ты действительно царь, а не беззаконный узурпатор, - сказал он Тарквинию, выхватив меч.
Тарквиний подавленно молчал несколько мгновений. Потом с протяжным, отчаянным не то криком, не то стоном схватил меч, залитый кровью женщины и ребенка, и бросился на Турна. Бросился, не надеясь своей победой выиграть сражение, не надеясь и на саму победу - Турн даже не пошатнулся, отбив его первый удар, и, кажется, мог бы выдержать еще десяток таких, только шрамы на его изуродованном лице наливались кровью. Одна лишь ненависть к этому человеку еще заставляла Тарквиния сражаться, одно горячее желание напоследок задеть непобедимого соперника. Он так стремился отнять у Турна все, что было ему дорого, а Турн все-таки отнял у него больше!
Поединок продолжался недолго. Обоих противников переполняла ненависть, и, сломайся в их руках мечи, они, вероятно, не заметили бы этого, продолжив бой голыми руками. Но этого не потребовалось. Турн был сильнее и опытнее, он сейчас вкладывал все силы в месть убийце своих сыновей, и еще до поединка знал, что победил. Тарквиний тоже был силен и ловок, он привык к легким победам и, веря льстивым заверениям друзей, считал себя великим воином, но даже в настоящем сражении чаще играл в войну, нежели бился не на жизнь, а на смерть. А теперь ничего не стоили все уловки опытного фехтовальщика, они как будто разбивались о несокрушимую скалу. Оба молчали, им нечего было сказать друг другу, за них сейчас говорили мечи. Вокруг собрались люди - все из армии повстанцев, все до единого желали победы Турну. Некому здесь было поддержать Тарквиния, последних из его сторонников сейчас добивали по всему дворцу. И вот уже тиран в последней отчаянной попытке достать мечом своего врага забыл сам парировать удар, и Турн обрушил на него меч, разрубая от плеча к бедру.
- Победа! - провозгласил он громовым голосом, так что услышали и за пределами царских покоев.
- Победа! - воскликнул и Спурий, и повторили все, кто разглядывал окровавленное тело в измятых золоченых доспехах.
Но Брут, покинув своих союзников, подбежал к лежащей на кровати Туллии. Та находилась в сознании, но видно было, что это ее последние минуты. Забыв обо всем, Брут осторожно приподнял ее, чтобы перевязать рану. Сейчас она не была для него врагом, чьей гибели он добивался, он видел только красоту и страдание.
Но она заговорила, и ее слова привели Брута в оторопь.
- Юний, это ты? Помоги мне, если любишь! Я хочу жить...
- Сейчас, моя царица... Сейчас, потерпи немного.
- Помоги мне, Юний, мне больно! Я не хочу умирать! Я могла бы прожить еще долго... Как угодно, хоть последней нищей, крысой или собакой, только жить, жить...
Она из последних сил стиснула руку Брута, но затем ее лицо исказилось непередаваемой гримасой боли и ужаса, и она умерла. И впоследствии, когда Брут пытался восстановить в своей памяти образ прекрасной и обольстительной царицы, вместо нее видел только ту маску ужаса, какой она стала в момент смерти.
А тогда он подошел к уцелевшей колыбели и взял на руки маленькую Арету.
- Пусть эта малышка вырастет похожей на свою мать, а не на отца и тетку, - сказал он, не то обращаясь к богам, не то к соратникам по восстанию.

Ну, хорошо, что девочку не убили. Смерть детей плохой фундамент для государства, хотя из них часто вырастают мстители.

Страшная сцена! Ребенка жаль, хотя вряд ли  у него было бы  счастливое  будущее, но кто знает?! Хорошо, что девочка  уцелела.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис! :)

Спасибо, эрэа Convollar, эрэа Эйлин, и другие читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*
Детей убивают трусы. Те, кто от одной мысли, что кто-то лет аж через двадцать может ему отомстить (хотя к этому времени сам уже и состариться успеешь, и победой насладиться вдоволь) уже мечутся от страха. Наши герои, как видите, не такие. Они и взрослых противников не очень-то боятся, как видите.
А вообще-то, в каноне даже Тарквиний пощадил младших детей Турна, и даже позволил им расти вместе со своими.
Мальчик этот мог бы со временем подложить хорошую свинью. К лучшему, что для победителей не осталась такая мина замедленного действия.

Глава XIV. Царь Турн
В царском дворце хозяйничали восставшие горожане, пользуясь дозволением Турна брать добычу. Впервые со времен основания Рима город был захвачен, царский дворец разграблен, и кем? Самими римлянами, точно это была столица этрусков или самнитов!
Правда и то, что внутреннее убранство дворца действительно не выглядело римским. Кругом царила непривычная римлянам старого воспитания роскошь: золото, яркие ткани и ковры, мрамор и серебро, драгоценные ткани и оружие, богато украшенное, но вряд ли годное для настоящего сражения. Все это было собрано со всего света, вплоть до слоновой кости и шкур редких зверей из Африки, индийских ковров и шелковых тканей из еще более далеких стран; все это попадало к правителям Рима через множество рук и приобреталось за огромную цену.
Эти вещи восхищали горожан и простых воинов, попавших во дворец впервые, но на вождей восстания действовало угнетающе, потому что они помнили, как здесь было раньше. Они не мешали плебеям растаскивать драгоценные камни и украшения, оружие, статуи, потому что для народа это были всего лишь дорогие вещи, на каждую из которых средняя римская семья могла кормиться долго. А для патрициев каждая вещь здесь воплощала дух Тарквиния и его алчной супруги, дух, который они так стремились изгнать отсюда раз и навсегда.
Приемный зал дворца был пуст, только на сиденье тронного кресла, покинутого Тарквинием в это утро, чтобы вести своих людей на болото, лежала корона, символизируя власть отсутствующего царя. Кресло было другим, не тем, в котором много лет восседал Сервий, а до него - другие римские цари. Это было выше и богаче украшено, из неизвестного римлянам дерева, с резной спинкой и подлокотниками в виде львиных голов.
Корона тоже была другая. Римские цари испокон веков носили вышитую повязку, украшенную, наряду с прочими символами благополучия, камнями и пластинками драгоценных металлов. Эта - вся целиком была золотая, высокая, причудливой формы - настоящая диадема какого-нибудь азиатского деспота.

Турн подошел к короне и взял ее в руки,  чувствуя на себе напряженные взгляды вошедших вместе с ним. Им хотелось узнать, что он станет делать. Он обернулся к ним и разломил корону пополам своими могучими руками. Потом бросил плебеям обе половины смятого золотого обруча.
- Это вам, как и все сокровища узурпатора! А кресло пустите на дрова для сегодняшнего пира.
Люди завопили от радости - сперва в знак восхищения, потому что ценили физическую силу выше иных качеств, как это свойственно народам, стоящим на низкой ступени развития, - затем, вступив между собой в потасовку из-за обломков короны. Ни Турн, и никто из вождей восстания не придали этому значения. Во дворце, переполненном сокровищами, тут и там вспыхивали драки: покончив с наемниками Тарквиния, воины и горожане принялись делить добычу, и не всегда удавалось это сделать мирно. И все же, поскольку богатств узурпатора действительно хватало на всех, до убийств доходило редко, и воинам было велено вмешиваться лишь в крайнем случае. Сегодня римлянам было позволено все. Турн сдержал свое обещание, щедро наградив плебеев за помощь в свержении Тарквиния.
В том же зале он встретился с Брутом. Тот неведомо когда успел переодеться в подобающую его званию одежду, и теперь впервые за долгое время выглядел как настоящий патриций. И дело было не только в одежде - в самой его осанке, в лице и взгляде появилось нечто новое, точно теперь его отпустила боль, мучившая много лет, заставляя жить наперекор собственной природе. Теперь ему больше не приходилось стыдиться самого себя, а обстоятельства смерти Туллии раз и навсегда избавили его от тоски по этой женщине. Теперь весь Рим знал, что Брут, вместе с Турном и Спурием, освободил царство от тирана, и народ уже готов был почитать его наравне с ними. Брут сейчас похож был на человека, чудом исцелившегося от смертельной болезни, которую не надеялся одолеть.
- Теперь Рим наш! - объявил он с неподдельной впервые за много лет радостью.  - Скажи, что ты собираешься делать?
- Спать! - ответил Турн, не раздумывая. - Надеюсь, здесь найдется хоть одна комната, не испорченная на этрусский или азиатский лад? Да, и надо послать кого-нибудь к моей жене, сказать, что мы победили и можно вернуться.
Брут усмехнулся.
- За ней будет послано, конечно. Но я имел в виду - что ты станешь делать утром и после? Народ прежде всего не мне и не Спурию - тебе благодарен за свержение Тарквиния.
Турн взглянул на него с подозрением.
- Ты опять хочешь мне предложить нечто невозможное?
- Мы предлагаем тебе стать царем, - ответил вместо Брута только что вошедший в зал Спурий. - Нам после Тарквиния еще долго наводить порядок, а для этого нужен царь.
- Нужен царь, которого любят римляне и боятся враги, - добавил Брут. - Не то за пределами Рима скоро узнают, что у нас настало безвластие, и воспользуются этим. Этруски захотят отомстить за своего любимого Тарквиния, а другие племена - просто поживиться за наш счет.
- Пусть попробуют; им я не откажусь дать отпор! - жутко усмехнулся Турн. - Но зачем для этого становиться царем? Почему не поискать более достойного?
Брут насмешливо фыркнул:
- Надо еще подумать, где бы найти такого... Рим-то не обманешь, он надолго запомнит, кто победил Тарквиния, разрубил его одним ударом.
- Это был мой долг, - возразил Турн. - Любой воин мог бы сделать ради мести то же самое.
- В последнем поединке - может быть. Но кто начал восстание? Этого уж простой воин не смог бы.
- Вы двое подготовили его, пока я прятался в пещерах. Я только сражался, как и положено воину. И, если бы не Ютурна и не ты, Спурий, все было бы напрасно. А вы победили бы и без меня.
- Неправда. Именно твоя энергия, жажда мести помогли нам начать дело. Без тебя мы еще долго осторожничали бы, собирая армию по одному человеку, боясь доверять людям. Ты уговорил нас рискнуть - и вот мы победили.
- Между прочим, народ уже уверен, что твое спасение от казни - настоящее чудо богов, такое же как затмение во время битвы, - заметил Брут. - Я уже слышал сегодня с десяток версий, как это случилось. Попробуй теперь разубедить их, если сумеешь.

Гнев плебса, дело понятное, но очень опасное. А Турну не хочется быть царём и, кстати, ему не хватает некоторых качеств монарха - жёсткости и хладнокровия. Нет, царь из него не получится. Просто выбора нет. ::) ::)

С поистине  восточной    роскошью тронного зала было  быстро покончено. И это хорошо, что богатств хватило на всех и хорошо, что  драк и  убийств почти  не было.  А то ведь до многих бед и безобразий  могло дойти.
Брут прав -  государь нужен, крепкая власть нужна. Но Турн  прав, что не хочет: ответственность  огромна  да  и без интриг и  жестокости  подчас  не обойтись. А он слишком  прям, вспыльчив и безрассуден.  Но  иного не дано. Что ж, возможно советники  помогут.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис! :)

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, и другие читатели, большое спасибо вам! :-* :-* :-*
Ну почему сразу не получится? Не Византийской империей ведь править, где все решается одними интригами. И не современным государством, помешанным на осторожности, политкорректности. Рим того времени - маленькое государство, один город и окрестности, еще сохранившее много от родоплеменного строя. Сами римляне - народ горячий и воинственный, чем им Турн плох? Тем более что он, как-никак, победил, этого уже достаточно, чтобы его уважали. А решительность бывает нужна правителю не меньше, чем дипломатичность, тем более в древности. Да и Турн не совсем уж в дровах найденный, вы его, право, недооцениваете. Жесткости, кстати, ему, когда надо, вполне хватает, с Тарквинием вот расправился (а в каноне и в истории только изгнали). А дипломатия, хитрость, интриги там и не нужны так часто, как в политически развитых государствах. Если что, у него надежные люди рядом есть. Уж во всяком случае, хуже Тарквиния он всяко не будет. Или Сервия в старости, слепо доверяющего не тем людям. Вы обе, кажется, под обязанностями царя представляете что-то подобное более поздним историческим периодам, или их фэнтезийные аналоги, типа ОЭ. Здесь, по большей части, все проще.

В это время в зал вошел Арпин, так и не снявший костюм Сильвана, вызывающий у горожан столько суеверных чувств. Турн велел ему отправиться в пещеру и рассказать женщинам о победе. Юноша охотно согласился, но тут же помрачнел, только что разделял со всеми радость победы, но как будто вспомнил, что не имеет на нее права.
- Я поеду туда и отвезу Виргиния: он ранен, и ему лучше выздоравливать дома. А потом, если ты позволишь, мы там и останемся.
Турн взглянул на него с недоумением.
- Ты, один из героев этого дня, собираешься остаться в пещере? Что это тебе взбрело в голову? Ты, сын Эмилия Скавра, буешь скрываться и теперь, когда Рим спасен?
- Разве он спасен для меня? - вздохнул Арпин. - Благодарю тебя, но я не хочу снова становиться рабом в доме Скавра, когда он вернется; не хочу и уезжать в Самний, к семье моей матери. Лучше мне будет остаться в пещерах Инвы: здесь я буду рядом с вами, и вы знаете, где меня найти. И Виргиний останется со мной; только я прошу тебя, Турн, уступи ему Амальтею, позволь им жить спокойно. Прим и Ультим тоже сражались вместе с нами, и не так уж плохо для тех, кто ничему не учился. Если ты хочешь наградить меня, позволь им жить свободно, а для себя я не хочу ничего, кроме того, что и так у меня есть, - проговорив эти слова, молодой богатырь закрыл лицо медвежьей маской, видимо, чтобы не выдать все-таки жившие в нем до сих пор надежды.
Но Турн, ухватив его за плечо, развернул к себе.
- Ты, кажется, бредишь сегодня, мальчик? К пещерам поедешь, когда придешь в себя. Ты знаешь, что ни твой отец, ни я и моя семья никогда не считали тебя за раба...
- Но таков закон.
- Закон можно и отменить; если мое слово будет что-нибудь значить в Риме, я добьюсь, чтобы тебя признали законным наследником Скавра! - пообещал Турн. - Клянусь Юпитером, ты заслуживаешь большего, чем прятаться в пещерах, изображая Инву И Виргинию передай, чтобы переселился с семьей в Рим. Мне нетрудно отдать ему Амальтею, если уж она так полюбилась ему. Она с братьями и вправду отличились больше, чем можно ждать от рабов. Если удастся по закону освободить тебя, то и их тоже.
При этих словах все еще присутствующий при разговоре Брут вдруг усмехнулся.
- Интересно знать, в каком качестве ты собираешься менять римские законы? - спросил он у Турна. - Сенатор Турн Гердоний, при всех своих заслугах, не имеет на это права. А вот царь Турн, спасший Рим от тирании, сейчас может потребовать чего угодно - народ каждое его решение примет как волю богов, а сенаторы не осмелятся возразить. Другой возможности у тебя не будет.
Турн уже понимал, что выбора нет, но и сдаться так просто он не мог.
- Еще неизвестно, кого захотят избрать царем сенаторы и народ. К тому же, не осталось жрецов, имеющих право освятить того, кто будет избран. Какими бы они были, но без них не обойтись. Кстати, а где младшие жрецы? Кого-то из них придется назначить во фламины, только есть ли хоть один, заслуживающий доверия?

- Во фламины Януса лучше выбрать кого-то из сыновей и внуков Клуилия, - посоветовал Брут. - Это сильный и многочисленный род, лучше не восстанавливать их против нового царя. А вот храм Юпитера... Руф, а потом Бибакул назначали лишь своих людей, теперь за ними нужен будет глаз да глаз.
- Пусть так, - согласился Турн, глядя на Арпина. - Надеюсь, сын Эмилия Скавра, главнокомандующего и Великого Понтифекса, не будет слишком низок родом для бывших прихлебателей тирана? Готовься стать фламином, Арпин. Ты, по крайней мере, умеешь творить чудеса и узнавать волю богов получше этих обманщиков.
Арпин замер от неожиданности, не зная, что ему думать. Обещанная Турном свобода, признание всех прав патриция и без того казалась ему невероятной, пообещай это кто-то другой, он вообще не поверил бы, но звание верховного жреца, одно из самых высоких в Риме - это было так невероятно, что даже испугаться не получалось - для этого тоже пришлось бы представить, что такое возможно. Представь он наяву - уже бежал бы обратно, к пещере Инвы. А теперь юноша лишь пристально взглянул в глаза Турну.
- Это твой приказ или действительно больше некому? - негромко спросил он.
- Больше некому, - ответил Турн. - Вычисти это змеиное гнездо, заставь их заниматься лишь религиозными делами, не вмешиваясь в государственные.
- Тогда тебе придется согласиться, что и кроме тебя больше некому, - вмешался Брут. - Только тебе могут придти такие смелые решения, и ты один способен их осуществить. И то - не все сенаторы поймут тебя.
Но Турн лишь невозмутимо пожал плечами.
- Я не боюсь их. Если будет трудно их убедить изменить некоторые законы, можно повесить доспехи Тарквиния в здании курии, как последний довод. Я еще не решил, что делать с вашим предложением, но, даже если бы я согласился стать царем, по-прежнему буду жить так, как я считаю нужным, а не сенаторы, жрецы или кто-то еще, - надменно произнес он.
Брут, Спурий, Арпин понимающе переглянулись.
- Мы понимаем, но и ты пойми, что в другое время Рим ни за что не согласился бы изменить законы, унаследованные от первых царей, - сказал Брут. - Только в такое время, как сейчас, когда царство и без того перевернуто вверх дном, так что тот, кто наведет порядок, станет, пожалуй, его вторым основателем, может случиться и невозможное. Ты заставил нас поверить, что мы можем больше, чем  могут люди - и мы сделали это, отбросив осторожность. Рим тоже сможет - если ты, Турн, станешь царем.
- Посмотрим, - ответил он, постепенно раздражаясь. - Пока что никто, кроме вас двоих, не говорил, будто кроме меня некому править.
- Скажут, - многозначительно пообещал Брут.

И действительно, на следующее утро, когда утомленному двумя сражениями и другими делами того невероятно долгого дня Турну удалось, наконец, немного отдохнуть, у дверей его комнаты собрались, ожидая, представители всех сословий Рима. Здесь были сенаторы, каким удалось избежать преследования Тарквиния, теперь спешившие показать свою лояльность новой власти. Робко и недоверчиво косились на собрание жрецы, стараясь все-таки держаться подальше от воинов во главе со Спурием. Не отстали от остальных и горожане; им, довольным победой и вчерашней добычей, изрядно захмелевшим, хоть сюда добрались лишь самые крепкие, теперь Тибр был по колено. Их-то голоса и раздавались громче других, в конце концов разбудив спящего Турна.
- Что ни говорите, а никто другой не может стать нашим царем, - переговаривались горожане. - Прежних царей выбирали люди, а Турна для нас выбрали сами боги!
- Говорят, боги воскресили Турна после казни, как Геркулеса, Ахилла и других древних героев?
- Ну уж! Если бы боги воскресили, то он бы выглядел получше, чем теперь. Богам ведь ничего не стоит вернуть прежнюю внешность, без этих жутких шрамов, - послышался было сомневающийся голос, но был тут же заглушен.
- Замолчи! Что бы понимали мальчишки вроде тебя! - громче всех возмущались женщины. - Настоящего мужчину ценят совсем не за красоту. Главное, что Турн после воскрешения стал еще сильнее и храбрее, это уж точно!
- Это правда, - вмешался какой-то воин. - Я сам видел Турна в битве на болоте, он дрался без шлема, но вражеские мечи отскакивали от его головы.
- А духи-то как его слушаются: и Инва, и сивилла, что устроила затмение солнца! Их бы не смог подчинить простой человек, даже самый великий воин, это тоже дар богов!
- Сенаторы в курии как хотят, а мы на комициях только Турна потребуем в цари!
- Да прямо сейчас и скажем: Турн Гердоний наш царь! Не хотим другого!
Так кричали плебеи, а сенаторы и жрецы, зная, как легко может толпа превратиться в гневное море людское, поспешили их поддержать. И вот еще громче прозвучало:
- Турн Гердоний наш царь!
И в это время дверь распахнулась со стуком, и Турн встретился с массой людей, предводительствуемых Спурием и Брутом. Те с видом заговорщиков протянули Турну вышитую царскую повязку.
- Ну что, теперь ты веришь, что весь Рим желает видеть тебя царем?
В первое мгновение изумленный Турн едва не захлопнул дверь у них перед носом. Однако он не боялся ничего на свете и не отступал ни перед кем, и теперь отказаться было бы позором. И он склонил голову, позволяя увенчать себя, и слушал, как приветствует его народ.

События этой повести могут кому-то показаться слишком наивными, бесхитростными, но следует иметь в виду, что и происходили они в глубокой древности, когда Рим был всего лишь одним городом с окрестностями, а его цари - по сути, племенными вождями, чья власть держалась на старых традициях. Тогда-то и родилась пословица "Глас народа - глас Божий", бывшая действенной лишь когда народ по сути, а не номинально мог избирать себе правителя, соответствующего его интересам, а не оправдавшего надежд сбросить. Страх перед власть имущими не успел тогда еще укорениться в душах римлян, а вера в чудо, в волю богов, столько лет помогавшая властолюбивым жрецам держать народ в подчинении, в этот раз оказалась в руках их врагов. То, что в более цивилизованном государстве могло быть лишь плодом многолетних интриг хитроумных политиков, здесь словно бы произошло само по себе, хоть в действительности и было умело подготовлено Брутом и Спурием. Но, как известно, нет ничего естественнее чуда.
Так или иначе, но Турн Гердоний стал царем и оставался им много лет, так что ему хватило времени исправить последствия правления Тарквиния. В основном он восстановил законы, бывшие при Сервии и его предшественниках: и сам он, и его окружение не могли себе представить ничего более справедливого, во всяком случае, пока это не касалось собственной жизни, как в истории с Арпином. А тогда он провозгласил закон, позволяющий освобождать рабов. Нельзя сказать, чтобы все римские патриции стали его применять часто и охотно, но уже одна возможность, даже призрачная, получить свободу давала рабам надежду, а незаконные дети могли теперь быть признаны наравне с рожденными в браке.
Возможно, не всем в Риме нравились эти новшества, но открыто возражать не решался никто - отчасти помня Тарквиния, а отчасти потому что заслуги Турна заставляли смириться даже недовольных. В первые годы его правления римлянам не раз приходилось отражать набеги соседних племен, желавших воспользоваться случившимся у соседей беспорядком, однако Турн заставил их понять, что Рим вовсе не стал слабее прежнего.
Все годы правления Турна его первым советником был Брут, а главнокомандующим - Спурий. Никто другой не мог их заменить, это было так же ясно всему Риму, как то, что именно они вместе с царем свергли Тарквиния.
Вернулись на родину бывшие проскрипты узурпатора, среди них и был и Эмилий Скавр. Куда дороже чести быть царским тестем для него стала возможность дожить свои дни в кругу семьи, среди детей и внуков, несмотря на печаль о гибели старших мальчиков, и сделать своим наследником вновь обретенного сына.
Виргиний тоже вернулся в свой родовой дом вместе с Амальтеей и маленьким сыном, к которому с течением лет прибавилось еще много сыновей и дочерей. Виргиний был бы счастлив, даже если бы ему позволили жить с Амальтеей как с наложницей, но Турн не ограничился подарком, но действительно дал свободу Амальтее и ее братьям. После этого уже нетрудно было выдать красавицу-жену Виргиния за знатную эллинку, на которой он женился, пока путешествовал - тем более, что это подтверждала сбереженная Примом родословная рода Евлогидов. Сам Прим вместе с Ультимом служили жрецами Аполлона на новом алтаре на болоте, у сгоревшего дерева.
Арпин так и остался фламином Юпитера, и при нем жрецы не осмеливались больше интриговать против царя. К Арпину у римлян так и осталось навсегда двойственное, настороженное отношение; не только плебеи, но и более образованные жрецы верили, что он владеет особыми силами, недоступными им, может даже прочесть их мысли. Да и одного вида богатыря фламина кому угодно было достаточно, чтобы не рисковать ссориться с ним. Тем более, что Арпин был родственником царя, а спустя десять лет стал им вдвойне, женившись на повзрослевшей Ютурне. Своенравная девушка, хоть и выросла первой невестой в Риме, не желала даже замечать никого, кроме Арпина, и, как истинная дочь Турна, никому не позволила бы распоряжаться своей судьбой. Впрочем, Турн одобрил выбор своей дочери, желая для нее достойного мужа.
Через несколько лет после свадьбы Ютурны, и ее брат, царевич Эмилий, женился на Арете, воспитаннице Брута. В отношении ее, к счастью, вполне сбылось пожелание ее приемного отца, и она действительно выросла тихой и кроткой, как ее мать, но, в отличие от нее, ей улыбнулось счастье. Они с Эмилием полюбили друг друга с самого детства, и царь не счел опасным женить сына на дочери давно побежденного им тирана.
Несмотря на то, что этот брак объединил три правивших Римом царских семьи, Эмилий не считался наследником Турна, да и не желал им быть. Царь воспитал его так же, как своих старших сыновей, как его самого когда-то воспитывал отец: отважным воином, готовым к битве с любым соперником,  аристократом, гордящимся древней славой своего рода, пусть даже этой славе не всегда сопутствовало счастье, свободным человеком, не отступающим ни перед кем, умелым и распорядительным хозяином своих владений, но не претендующим на большее. Таким и должно быть будущее Эмилия Гердония, как у всего рода его предков.
А что ждет впереди Рим и выросшее молодое поколение? Кто может это знать! Во всяком случае, в правление Турна их жизнь сложилась счастливее, чем могла бы, останься Тарквиний при власти - это уж точно. Хотелось бы верить, что и будущие поколения будут избавлены от великих потрясений. А так ли будет или нет - никто не скажет заранее. Не знают и герои этой истории, даже те их них, кому порой открывается будущее. Да и нужно ли им это знать? Ведь за свое время каждое поколение отвечает само.

КОНЕЦ ИСТОРИИ!
Теперь прошу, если вам есть что сказать, пишите подробно, что вы думаете об этом произведении, его героях, ну и обо мне заодно.
Спасибо всем, кто читал! :-* :-* :-*

Вот не хотел Турн в цари! А пришлось. ::) ::)
Спасибо за прекрасную историю, эрэа Артанис! :)

Турн показал, что умеет быть благодарным. Да и советников  он выбрал себе достойных и  умелых.
И рада за Ютурну - её детская  мечта не испарилась с возрастом, а  окрепла,  и она    стала женой Арпина. Он очень достойный человек и    весьма  разумный.
За  героев    можно лишь порадоваться, хоть  и  пришлось им нелегко и  у каждого были  свои  горести и  свои  потери.
И Турн  правил достойно, хоть и  совсем  не желал  этой  короны. а  впрочем, кроме него и некого после такого  чудесного спасения, после  такого возвращения, кто как  не он. Другого бы  не  восприняли, а  ему в тот момент  многое  сошло с рук: даже  законы, которые  в другое  время бы  вызвали  негодование со стороны  знати.
Спасибо за историю, эреа Артанис! :) Читать было    интересно и  приятно! Даже жаль, что  все  кончилось.[spoiler](http://f14.ifotki.info/org/7eb3100956b7e8911dc7bdf7736a05cfbc5f6c146785644.jpg)[/spoiler][spoiler](http://1ua.com.ua/manage/foto/201011/b7362038.jpg)[/spoiler]

Большое спасибо всем, кто прочел это произведение и высказал свое мнение! :-* :-* :-*
Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, особенное спасибо вам, за комментарии и за подарки! И эта прекрасная майская сирень! :D
Всегда пожалуйста! :)
Я почему-то верю, что Турн способен справиться с царской властью. Возможно, я все-таки помню его канонный образ, а не только тот, что удалось мне самой показать в фике. Бог знает, насколько он соответствует, да и другие герои тоже. Эх, мне бы хоть одного читателя, знающего канон... :-\
Ну, советникам он как-никак обязан царским троном, причем обязан во всех смыслах. Так что пусть и помогают ему расхлебывать эту кашу.
А вот что до других союзников, неожиданных изначально - я думаю, что в таких условиях Турн все-таки мог отдать должное им.
Ютурна с самого детства знала, кто ей нужен. Другой человек, более слабый и заурядный, с ней бы и не справился.
Так жизнь складывается, что поделать. Но все же здесь у каждого из них жизнь сложилась гораздо лучше, чем в каноне, правда.
Конечно, кроме Турна, некому было стать царем. Лучшего действительно было не найти. У него, разумеется, тоже есть недостатки, никто не идеален, и он - не Гектор и не Арагорн, чтобы никогда не ошибаться. Но он должен был справиться.
А насчет законов - там все-таки необычная ситуация, можно сказать, чрезвычайная, а потому и чрезвычайные меры могут пройти, чего в другое время не сделаешь. Ну и природная решительность Турна тоже сыграла роль. Не всегда только политические качества бывают нужны царю, иногда и поставить людей перед фактом бывает нужно.
Честно говоря, мне тоже! Жаль расставаться с этим фэндомом и его героями, хоть я и не представляю, о чем бы можно было написать здесь еще.

Еще раз благодарю всех, кто это читал! :-* :-* :-*