Печать страницы - Роман "Дочь Хранителя" (три дневника).

Роман
"ДОЧЬ ХРАНИТЕЛЯ"
(три дневника)

Часть 1.
Исповедь Альдис.

Пролог.

Скоро полночь. Очаг прогорел, оплывают зелёные свечи. Прозрачные мягкие капли стекают на гладкую бронзу, как будто горячие слёзы... Потом, застывая бесформенной массой, они превращают подсвечник в загадочный камень, похожий на те, что я видела в жутких пещерах...
Прошло двадцать лет с того дня, как впервые я вошла в этот дом! В кабинете у деда по-прежнему тихо стучат дорогие часы, его гордость. Всё так же сидит у камина красавица-кукла...
Мне трудно поверить, что вскоре незнакомые люди войдут сюда, а я сама с сыновьями уеду за Море. Зачем? Я не знаю! И дело не в страхе, не в вечной угрозе моим малышам... Жить здесь так, как всегда, я уже не смогу. Почему? Это трудно понять...
— Ты бежишь от стыда! От позора! — недавно сказала Ровена, и я не смогла ей ответить.
Я вдруг поняла, что, хотя мы с ней вместе росли, Ров не сможет понять меня, как и другие. Соседи не раз вспомнят “внучку покойного Инджильда, что продала замок деда и опозорила род” злобным словом, но я их ни в чем не виню. Людской суд не пугает меня.
Так зачем же тогда я пишу эти строки? Зачем я пытаюсь опять воссоздать свою жизнь? Я совсем не стремлюсь оправдаться. Но я не могу умолчать о загадочной тайне, сломавшей мою жизнь. Вдруг кто-то, прочтя эти строки, сумеет понять, что случилось со мной? Может, эта исповедь объяснит, почему так сложилась моя судьба? Я сожалею пока об одном: я сама никогда не узнаю всей правды!
Я, Альдис, дочь Норта, Хранителя из Гальдорхейма, пойду дальше, что бы меня ни ждало впереди!

Глава 1.

— Ты не можешь помнить Гальдор! Ведь тебе было только четыре, когда старый Инджильд привёз тебя в Гокстед! — не раз повторяла Малена, служанка, не в силах пове-рить, что запах лесов Гальдорхейма навеки впитался в мою кожу. Стоило мне смежить ве-ки, как я вновь была там!
Весёлый звон ручейка... Щебет птиц, подлетавших ко мне, чтобы, быстро схватив с руки крошку от хлеба, взлететь на высокую ветвь...
— Не поймаешь! — казалось, хотели сказать мне они.
А высокие, стройные дроммы, встававшие к самому солнцу? Поляна... Дом-холм... И отец! Я отчётливо помню тепло его рук, мягкий голос и смех... И глаза! Я ни разу потом не встречала таких глаз. Казалось, минуту назад они были как светлое небо и вдруг зеленели весенней травой!
А его самоцвет в рукояти ножа, точно так же менявший свой цвет? Я любила смотреть на него, хоть отец никогда не давал мне играть с необычным ножом. И моя мать, чье имя не раз повторялось в людских пересудах гокстедских поместий...
— Сбежала к какому-то нищему, бросила дочку на деда! — шептали служанки, не зная, что всё было вовсе не так.
Я ведь слышала тот разговор! Не совсем понимая, о чём идет речь, я запомнила часть её слов...
— У отца никого не осталось! Он верил, что я буду рядом, а я не смогла. В Гальдорхейме обменный ребёнок из дома Хранителя — норма. Ты знал, что один из детей будет жить в чужом замке!
— Я не хочу отпускать дочь в Гокстед! Альдис слишком мала, чтобы жить в боль-шом городе, она не знает той жизни. Инджильд — твой отец, но он слишком надменен и горд. Неизвестно, как он воспитает ребёнка!
— Так, как и меня. Я ушла к тебе, бросила всё. Я не думала, что оставляю не только богатство, почёт, круг привычных друзей, но и старца, который жил лишь для меня. И мой долг попытаться хоть как-то помочь ему.
— Твой, но не маленькой Альдис. Пусть Инджильд живёт в Гальдорхейме, с тобой рядом.
— Да? Человек, что привык быть везде первым, бросит поместье, в котором прошла его жизнь, где его уважают и любят, чтобы пойти в дикий край? Ты же знаешь, что вирды не примут отца!

Они долго тогда говорили. Последняя фраза, которая врезалась в память, была:
— Пусть решает сама!
Говоря так, Норт верил, что я откажусь. И мне было действительно жаль уезжать. Но, когда мать меня подвела к деду, прямо спросив, с кем я буду, я вдруг заявила, что еду в Гокстед. Я не знаю, была это прихоть ребёнка или самый первый сознательный выбор, но я не жалела о нём.
— Ты нужна мне, малышка, — сказал старый Инджильд, и эти слова вдруг согрели сильнее родительской ласки.
Нужна... Сколько раз мне потом говорили их, и моё сердце всегда откликалось на этот призыв. Он казался важнее любых, самых пылких признаний в любви, обещаний защиты и помощи.
Я обожала отца, мне хотелось быть точно такой же, как Норт. Я жалела, что я на него не похожа. Я всё отдала бы за то, чтобы чёрные пряди моих непокорных волос в одну ночь посветлели и закудрявились. Чтобы мои глаза вдруг посветлели и стали зелёными или наполнились яркой загадочной голубизной. И тогда бы я сразу обрезала косы, надела штаны и рубашку и пошла в деревню, где каждый, случайно увидев меня, мог сказать:
—Это сын Норта!
— Альдис! — со смехом ответил отец, когда я сообщила ему о заветном желании. — Ты не права. Когда ты подрастёшь, ты поймёшь, как прекрасно быть женщиной.
Но я только обиженно фыркнула. Я ведь хотела быть точно такой же, как он! А ещё мне так нравилось, что к отцу тянутся люди... Они приходили в дом-холм в любой час и твердили:
— Хранитель, ты нужен нам!
И вот, когда дед впервые сказал: “Ты нужна мне, малышка,” — я вдруг ощутила, что я — как отец. И неважно, что мы не похожи, я тоже нужна многим людям. Нужна!

Я немного боялась, что в Гокстеде мне не понравится, но дед меня не повёз в город. Его поместье было неподалёку. Поля и холмы оказались совсем не похожи на гальдорхеймский лес, но мне понравилось. Только вот тёмные Скалы невольно тревожили душу. Наверное, я бы иначе смотрела на них, если бы в первый день не столкнулась с Рэндаллом.
... Черноволосый мальчишка семи лет шагнул из кустов, когда я обходила большой двор. За ним следом вышли ещё пять ребят. Будь я в бархатном платье, мальчишки не стали бы и подходить, поняв, кто я. Но мой обычный наряд, привезённый из дома-холма, обманул их, и Рэндалл решил, что я дочка какой-нибудь новой служанки.
— Ты кто? — спросил он.
— Альдис, — честно ответила я.
— Фу-ты ну-ты! Какая высокородная дама! — с насмешкой сказал он мне.
— Вовсе не дама! Я Альдис, дочь Норта, Хранителя из Гальдорхейма! — ответила я, полагая, что этого будет довольно. В Гальдоре имя отца усмиряло любых драчунов.
— Как? Хранителя? Здесь про таких не слыхали! — сказал Рэндалл с явной издёвкой. — А вот про Гальдор... Это край, где живёт нечисть, да? Там живут колдуны и воруют чужих детей?
— Нет! В Гальдорхейме никто никого не ворует! А мой папа там самый главный. Он может почти всё! Он может призвать дождь на лес и поля или выгнать грозу! Если кто-то всерьёз заболел, зовут моего папу. Если пришли Духи Чащи, Хранитель их сможет прогнать! — очень гордо ответила я.
Все мальчишки затихли и чуть отступили, а Рэндалл вдруг сплюнул.
— Конечно, колдун! — сказал он. — А она сама — ведьма! Ведьмёныши нам не нужны! Бей её!
Неизвестно, что было бы дальше, но кто-то из слуг, видя, что я стою в окруженье мальчишек, сказал деду. Видя Инджильда, мальчишки хотели сбежать, но его слуги быстро поймали их.
— Эта девчонка — ведьмёныш! — сказал Рэндалл деду, надеясь, что всё объяснил.
— Нет, она моя внучка! — ответил Инджильд. — Если кто-то посмеет её тронуть, то пожалеет. Пока же хорошая порка вас всех вразумит, как держать себя с высокородной!
Рэндалл злобно взглянул на меня, и я вдруг поняла, что он мне не простит унижения. Побей меня мальчишки, и я бы не стала вступаться за них, но тут я попросила у деда:
— Не надо! Они не хотели обидеть меня!
— Хорошо! — сказал Инджильд. — Иди к себе.
И я покорно ушла, хотя очень гордилась собой.
— Если бы папа слышал, он был бы доволен! — подумала я. — Он всегда говорил:
“Сильный сможет понять и простить даже тех, кто обидит его!”

Через день я опять убедилась, что папа был прав. Рэндалл сам подошёл ко мне.
— Это... Прости за ведьмёныша, — тихо сказал он. — Я так ненавижу всех ведьм, что поверил тому, что ты тут сочинила. Теперь-то я знаю, что твой отец просто погиб, ты не знала его. А твоя мать — и впрямь дочка старого Инджильда!
Мне захотелось сказать, что отец жив, но я промолчала. Мой дед очень долго внушал мне, что если я здесь, то о Норте мне лучше молчать.
— Когда ты подрастёшь, ты сама решишь, что рассказать, а пока молчи! — говорил он мне.
Я обещала исполнить совет, и дед взял с меня клятву Святому и Лесу, что я не скажу про Гальдор никому.
— Хочешь, я покажу тебе что-то? — спросил Рэндалл.
— Очень хочу, — отвечала я, хоть и не знала, о чём пойдет речь.
Он повёл меня в поле.
— Смотри, — сказал Рэндалл. — Ты видишь вдали скалы?
— Да!
— Там живут ведьмы и колдуны! Они редко выходят на свет, потому что их просто убьют, если встретят.
— За что?
— Они только и знают, что пакостить! То нашлют град, то скотину у всех изведут, то пошлют оспу или чуму! А ещё для обрядов в честь Лайцерфа ведьмы воруют младенцев. В деревне об этом молчат. Говорят, что детей крадут волки, но мне-то известно, что это не так! — голос Рэндалла начал дрожать. — Они взяли и Ану, сестренку. Ей было всего две недели! Мне мама сказала, что Ана уже родилась больной и не смогла жить, но правда в другом... Ее выкрали! А в колыбель положили подменыша. Да!
Я смотрела на скалы, и мне становилось страшней и страшней.
— А зачем колдунам вредить людям? — спросила я Рэндалла, чтобы себя убедить, что он просто придумал всё то, что сейчас говорил. Норт всегда мне внушал, что сильнейший обязан помочь тем, кто в чём-то ему уступает. — Ведь если они так могучи, то их главный долг защищать слабых!
— Долг? — усмехнулся в ответ Рэндалл. — Вряд ли они о нём слышали. И колдуны не сильнее обычных людей! Колдунами становятся те, кто ущербен. Родится в деревне калека, урод, все его ненавидят, шпыняют, а он совершенно бессилен им отомстить. И тогда он идет к колдунам! И они вызывают какую-то нечисть, чтобы погань служила ему. А для погани — милое дело, когда людям плохо. Вот так!
... Мы бежали от скал, как два зайца от своры собак. Возвратившись назад, я всю ночь продрожала от страха, а утром дала себе слово не приближаться к чудовищным Скалам. Рэндалл после нашей прогулки, заметив мой страх, принёс мне сладких ягод.
— Не трусь, малышня! — сказал он. — Колдуны не придут в замок!
Рэндалл решил, что он должен меня опекать. Раз в неделю он честно носил мне разноцветные пёрышки птиц и блестящие камушки в знак своей дружбы, а потом исчезал.

цитата из: NNNika на 15 сентября 2014 года, 20:03:26

:D :DСпасибо за начало новой интересной истории. :D :D

Очень рада, что нравится. Многих пугает, что 1 часть куда больше похожа на семейно-любовный роман, чем на фэнтези. Но без нее никак ;D

Вскоре я обрела двух подружек. Орбекка с Ровеной были кузинами, до их поместья можно было доехать за день. Они были совсем не похожи. Ровену с рождения люди считали красавицей.
Светлые волосы, чуть розоватая кожа, легко обгоравшая в жарких лучах солнца Гокстеда, (так называли не только сам город, который мы даже не видели, но и все земли поместий вокруг него). Мягкий, доверчивый взгляд... Своей кроткой улыбкой Ровена мгновенно смиряла сердца взрослых, а мы с Орбеккой всегда баловали её. Ров была такой нежной и хрупкой, такой беззащитно-пугливой, такой неземной, что мы честно считали её настоящей принцессой из сказки.
С Орбеккой мы были очень похожи. Две крепких круглолицых брюнетки со смуглой, всегда поцарапанной кожей, не вызывали особых восторгов.
— Как будто крестьянские дети! — не раз причитала Малена, когда мы с Орбеккой садились за стол. — Разве можно так есть? Вот поедете в Гокстед, так все женихи разбегутся!
Но нам с Орби не было дела до тех женихов. А мальчишкам, с которыми мы то дрались, то носились на речку, мы нравились больше, чем Ров. В десять лет красота не важна! И в двенадцать. В тринадцать...

— Посмотри, посмотри! Настоящая куколка! — фыркнула Орби, кивнув на юного гостя. — Откуда такой только взялся?
Я знала, что к деду приедет из города старый друг с внуком, но я и представить себе не могла, что “малыш Стентон”, как называл его Инджильд, настолько красив.
Когда мальчик вошёл, я на миг онемела. Он вправду похож был на драгоценную куклу. Такие же кудри, блестевшие в ярких лучах солнца, как гроздь цветов “золотого венца” (этот пышный сорняк умудрялся расти всюду, даже меж каменных плит, покрывавших двор.) Этот же прозрачно-зелёный цвет глаз, тот же нежный, слегка розоватый фарфор щёк...
Конечно, я знала, что мальчик живой, а совсем не игрушечный. Но было трудно поверить, что у подростка в тринадцать лет могут быть нежные руки и узкий атласный костюм без единого пятнышка. (Мы с Орби просто терпеть не могли те блестящие платья, в которые нас одевали на праздники!) Длинный кинжал в позолоченных ножнах на поясе выглядел как украшение, а не оружие.
Сразу заметив мой взгляд, Стентон вдруг улыбнулся нам, и я достаточно глупо улыбнулась ему в ответ. Будь нас трое, Ров первой бы с ним завела разговор, но она простудилась, и Орби приехала в замок одна. И теперь мы с ней просто не знали, как с ним говорить, слишком уж непохож Стентон был на знакомых мальчишек.
Заметив, что мы смущены, мальчик первым завёл разговор. Рассказал, что он слышал от деда про старую дружбу семей, восхитился полями, которые видел, потом похвалил замок... Стентон держался достаточно просто, с ним было легко. Скоро мы с Орби уже перестали смущаться и стали болтать обо всём.
Оказалось, что Стентон впервые за городом. Он никогда не купался в реке, не ловил рыбу, но он отлично ездит верхом, любит бегать, совсем не боится жары и неплохо дерётся.
— Не только мечом! — мимоходом отметил он.
Может быть, Стентон слегка прихвастнул, но мы с Орби уже в первый день убедились, что мальчик достаточно ловок. Когда мы ему предложили пройти по бревну через речку, он очень легко перебрался за нами.
Под вечер, когда мы расстались со Стентоном и вместе с Орби пошли в мою комнату, я ощутила, что счастлива.

— Знаешь, а он молодец! — надевая рубашку, сказала мне Орби. — Сначала я очень боялась, что Стентон — самовлюблённый дурак, а он — самый нормальный мальчишка. С ним весело! И хорошо, что сегодня здесь нет Ров!
Слова удивили меня.
— Почему: хорошо?
— Потому что тогда он весь день был бы с ней!
И я вдруг ощутила: Орбекка права. Мы в последнее время не раз замечали, что наши ребята, привыкнув, что мы с ней всегда среди них, никогда не пытались дарить нам конфеты и лезть целоваться. Сначала мы даже гордились таким отношением, но когда часть сыновей наших ближних соседей забыла про старую дружбу, поневоле задумались, что же такого в жеманных девчонках, бывавших у нас в замке два раза в год. А Ровена была не кривляка, а наша принцесса: красивая, добрая, нежная!
— Стентон — прекрасный принц! — вдруг сказала мне Орби, и я согласилась.

Наутро мы взяли коней и поехали вместе кататься.
— А там что за скалы? — спросил Стентон.
— Если верить Рэндаллу, сыну управителя Инджильда, это приют колдунов, — иронично ответила Орби, которая вечно смеялась над “глупыми страхами маленькой детки”. (Когда-то я ей рассказала, как Рэндалл меня напугал, рассказав о живущих там ведьмах.)
— Колдунов? — с любопытством спросил Стентон. — Я о них слышал, но ни разу не видел. Давайте посмотрим поближе на скалы-дома!
Его фраза задела меня, почему-то напомнив о доме-холме моего отца. Мне показалось: узнай о нем Стентон, и он, как и Рэндалл, решил бы, что Хранитель Гальдора — колдун.
— Нам не нужно туда ездить, — тихо сказала я.
— Но почему? — изумленно спросил меня Стэнтон. — У нас ведь прекрасные кони! И если какая-то ведьма усядется на помело, мы сумеем от неё ускакать!
— Неужели ты струсила, Альдис? — спросила Орбекка.
Слова оскорбили меня. Почему-то мне вдруг показалось, что Орби намеренно хочет унизить меня перед Стэнтоном.
— Мой отец каждый год борется с Духами Чащи! — подумала я. Хотя все эти годы мы были в разлуке, я часто находила на столике письма от Норта и матери. И, оставляя ответ, всегда знала, что свиток “уйдет” в Гальдорхейм без вмешательства слуг и гонцов. — Неужели же я побоюсь съездить к скалам? Дед мне говорил, что рассказы Рэндалла — враньё, и там нет никаких колдунов!
— Хорошо, я поеду, — сказала я Орби, и Стентон, хлестнув коня, первым помчался к темнеющим выступам.

До скал было достаточно близко, когда небо вдруг помрачнело. У нас грозы не были редкостью, но эта мне показалась дурным знаком.
— Может, вернёмся назад? Мы промокнем насквозь! — громко крикнула я, но меня не расслышали.
Стентон по-прежнему мчался вперёд, когда конь его, странно всхрапнув, вдруг взвился на дыбы. Наши лошади тоже как будто взбесились, мы с Орби не знали, как их усмирить.
Я смогла соскочить с седла, но удержать повод сил не хватило, и Амри, гнедая лошадка, которую дед подарил мне еще жеребёнком, умчалась прочь. Орби ещё оставалась в седле, когда конь сбросил Стентона наземь. Болезненно вскрикнув, мальчик замер. Я так испугалась, что бросилась прямо к нему. Стентон тихо стонал. Я хотела помочь ему встать, но он тут же упал.
— Я, наверное, вывихнул ногу, — сказал он.
Будь конь Стентона рядом, и мы бы смогли посадить его снова в седло. Но он тоже унесся за Амри. Из нас троих только Орбекка смогла усмирить свою лошадь, которая, хоть и дрожала, но всё же стояла на месте.
— И что же нам делать? — с тревогой спросила она.
— Поезжайте в поместье за помощью, я подожду здесь, — сказал Стентон. — Это ведь я предложил ехать к Скалам!
Он очень старался быть смелым, но бледность, покрывшая щёки, и дрожь в его голосе выдали страх.
— Хорошо, мы помчимся, как ветер! — сказала Орбекка. — Садись сзади, Альдис!
— Нет, я останусь. Коню будет трудно нести нас двоих, ты быстрее доедешь одна, — вдруг сказала я Орби.
Вообще-то мне очень хотелось уехать с подругой, но бросить мальчика около скал одного тоже было нельзя. Вспышка молнии, что вдруг прорезала небо, и громкий раскат грома перепугали нас всех.
— Поезжай, Орби! Только скорее! Скорее! — громко крикнула я.

Лошадь Орби помчалась галопом и скоро исчезла вдали. Я тихонько вздохнула: помедли она хоть немного, и я бы забыла про долг перед гостем.
— Не бойся, все будет в порядке! — сказала я Стентону, честно копируя деда. — Там, в скалах, нет никаких колдунов!
— А гроза? — спросил мальчик. — А кони? Чего же они испугались?
— Гроза — это просто гроза! Кони очень не любят её.
Удар грома заставил меня замолчать. Темнота, обступившая нас среди дня, вызывала дрожь.
— А дождя нет! — сказал Стентон.
Словно услышав его, с неба хлынул поток воды.
— Ну вот! Накликал! — с упреком сказала я мальчику, но в глубине души я была рада дождю.
Темнота, огонь молнии, гром, непонятное бешенство наших коней вызывали мисти-ческий страх. Ливень же подтверждал, что мы просто попали в грозу. Неприятно, зато не так страшно!
— Жаль, негде укрыться, — сказала я как можно громче. — Ты выдержишь так часа два?
— Да, надеюсь, — сказал Стентон. — Как-то раз я...
Из-за грома и шума дождя я не всё понимала в рассказе, но он отвлекал. Когда Стентон умолк, я сама начала говорить про те грозы, которые видела. Время текло...
Мы не сразу расслышали топот коней. И когда сквозь завесу дождя проступил силуэт одного из наездников, даже слегка испугались. Однако я тут же узнала слугу деда. Позже, уже возвратившись домой, я сказала Стентону:
— Знаешь, я очень боялась Скал, верила байкам Рэндалла, а там ничего нет!
— Я тоже боялся, — признался мне мальчик. — Не думал, что ты там останешься, Альдис. Спасибо тебе!

— Он не должен был так говорить! — в тот же вечер сказала мне Орби. — Мужчина не может бояться грозы!
Я смолчала, хотя и могла бы спросить её: “А ты сама?”
Когда Стентон уехал, я часто о нем вспоминала. Все наши ребята при внешней браваде казались слабее него. Кто из них бы посмел так открыто признать, что боится?

Мы вновь повстречались уже через год. В этот раз в замок съехалось много гостей. Мы играли в “почтового голубя”: каждый мог выслать записку тому, кто ему приглянулся.
— Я терпеть не могу этих игр! — в первый вечер признался мне Стентон. — Я устал отвечать на все глупости, что мне там пишут: “Люблю! Очарована!” — и прочий бред! Знаешь, Альдис, красивая внешность для юноши — это проклятие. Каждая верит, что я как раз тот, кто ей нужен. А после, поняв, что я вовсе не принц из мечты, начинает беситься. Но ты не похожа на них. Я рад, что мы друзья! Я весь год вспоминал о тебе.
— Врёт! — сказала Орбекка. — Тогда он был лучше, чем стал! Если Стентон устал от записок и вздохов, зачем он болтает со всеми подряд? И зачем строит глазки Ровене? Зачем целовался с кудрявой подлизой Вали?
Я могла бы сказать, что любой, кто неплохо воспитан, обязан уметь поддержать разговор, если кто-то к нему обратился. Что если ты начал играть в “лепестки” и тебе выпал алый, то проще чмокнуть Вали, чем сбежать, а потом стать посмешищем. Что до Ровены, то Стентон общался с ней столько же, сколько со мной. Только Орби, в последнее время ревниво следившая за каждым шагом Ровены, могла усмотреть здесь намек на флирт, но... Но мне тоже казалось, что Стентону нравится быть среди девочек, нравится их интерес, как бы он ни отрицал очевидного.
— Я не хочу никого обижать, — с виноватой улыбкой сказал он мне после того, как однажды, случайно спустившись вечером в сад, я увидела в дальней беседке, заросшей плющом, его вместе с Вали.
По тому, как Вали, покраснев, отскочила, поправив косынку, когда я вошла, можно было подумать, что они целовались. Однако спокойствие Стентона опровергало догадку.
— Она мне хотела доверить какую-то “жизненно важную тайну”, — со вздохом сказал Стентон после ухода Вали. — И пришлось пойти... Девушка может открыто сказать, что поклонник не нравится ей, а мужчина обязан быть очень внимателен к каждой, хотя в его сердце одна!
Он, наверное, вычитал эти слова в позолоченной книжке “Свод правил галантного юноши”, взятой в поместье, но мне от них стало тепло. Я поверила Стентону.
Я не стала рассказывать Орби о том, что случилось в саду. Я считала, что знаю причину её неприязни. Ведь ей тоже нравится Стентон, а он, несмотря на “Свод правил”, её избегал.
— Я не верю Орбекке, — сказал он неделю спустя после сцены в беседке, когда я спросила, в чем дело. — Ведь это она послала тебя вечером в сад? Орби просто ревнует, её раздражает, что мы с тобой вместе. Ей хочется нас разделить.
Несмотря на мои заверения, что Орби здесь не при чем, он продолжил:
— Когда, год назад, мы решили поехать к горам, ты просила остаться, а Орби меня поддержала. Когда же случилась беда, она первой сбежала, оставив нас. Разве можно ей доверять после этого?
Когда он уехал, я очень жалела, но не сомневалась, что Стентон вернется сюда через год.

Глава 2.

Когда дед вдруг поехал в Гокстед, я слегка удивилась. В последнее время Инджильд изменился. Он стал очень замкнутым, мрачным и неразговорчивым. Я понимала, что это как-то связано с письмами, что привозили ему дважды в месяц. Слуги из замка не знали, о чем идет речь, но уже угадали беду. Только я с легкомыслием юности не обращала внимания на перемену в нём.
После поездки в Гокстед дед позвал меня в комнату. Он был немного взволнован, но чем-то доволен.
— Альдис, — сказал он мне, — скоро тебе уже будет пятнадцать. Надеюсь, что праздник запомнят надолго! Взгляни!
И он вынул коробочку. Три голубых крупных камня блеснули в солнечном свете.
— Красиво? — спросил меня дед и, задернув плотные шторы, зажег свечу. — А теперь посмотри...
Камни вдруг потемнели и стали лучиться зелёным. Я просто опешила. “Как самоцвет у отца!” — пронеслось в голове.
— Даже в городе мало кто может позволить себе их купить! — очень гордо сказал Инджильд, вновь подняв шторы. — Со мной ювелир, он из них тебе сделает серьги и брошь. А еще я привёз с собой очень красивые ткани. Ты будешь настоящей принцессой! Любой, кто увидит тебя, поймет, кто мы такие!
Слова удивили меня и встревожили.
— Может быть, Инджильд нашёл жениха? — поневоле пришло на ум.
Я уже знала, что после пятнадцати девушка — это невеста, но мне не хотелось идти замуж.
Я полагала, что я влюблена, но мое чувство к Стентону было достаточно детским. К тому же юноша мог вступить в брак, лишь достигнув семнадцати лет, а мы были ровесники. Но эти мысли не помешали мне выбрать оправу для ярких камней.
— Брошь — кинжал? — удивлённо спросил ювелир, посмотрев на рисунок, который я сделала. — Но почему?
— Такой был у отца.
— Понимаю, но это мужской знак. Для девушки лучше...
— А мне нужен только такой!
Ювелир не стал спорить. Инджильд был не слишком доволен моим украшением, но промолчал.

Гости стали съезжаться на праздник уже за неделю, однако они были мне незнакомы.
— По возрасту эти мужчины куда ближе деду, чем мне, — с тайным страхом думала я.
Инджильд очень подробно рассказывал мне, как влиятельны гости, какие у них связи в Лонгрофте, нашей столице, и кто вхож к Властителю.
— Ты хочешь, чтобы один из них стал моим мужем? — спросила я деда, устав от бесплодных догадок.
Инджильд изумленно взглянул на меня.
— Кто внушил тебе этот бред, Альдис? — спросил он. — Знакомства еще пригодятся, ведь я уже стар. Что касается свадьбы, то замуж выходят и в двадцать!
Мне стало легко от слов деда, все страхи куда-то исчезли. Однако приезд Ров и Орби заставил опять усомниться в правдивости Инджильда.

— Лишь старики! — недовольно поморщилась Орби, едва осмотревшись. — Без жен, без детей и без внуков! Не нравится мне это сборище!
— И столько платьев... — вздохнула Ровена. — Когда приезжали соседи, тебя не пытались одеть лучше всех!
— Ерунда, — отмахнулась я, но неприятное чувство тревоги возникло опять.
На празднике мы решили держаться втроём, чтобы нам было проще раскрыть цель нежданного сбора друзей деда.
— Надо же было созвать их сюда в этот праздник! Посмел бы отец поднести мне подобный сюрприз, так узнал бы! — уже одеваясь, сказала Орбекка. — А может, сбежим и устроим тебе праздник сами?
Подобный поступок мог вызвать скандал, но в тот миг он совсем не казался безумным. Неведомый страх с новой силой проснулся в душе, и я рада была согласиться с затеей Орбекки. Однако Ров перебила её:
— Как ты можешь! Ведь Инджильд надеется, что Альдис как-то поможет ему! Даже если один или два старичка возомнят о себе слишком много, то мы посмеемся над ними! Не верю, что Инджильд способен солгать!
Ров была, несомненно, права.

Оказавшись в большой зале, мы отошли в уголок. Я надеялась, что Инджильд просто забудет про нас, но он сразу послал слугу, чтобы меня подозвать.
— Не волнуйся, мы рядом! — шепнула Орбекка, когда я пошла к Инджильду.
Тучный мужчина с масляным взглядом больших глаз, похожих на сладкие сливы в компоте, слегка поклонился, когда я приблизилась.
— Моя внучка, Альдис, — сказал Инджильд.
— Я очарован, — густым гулким басом ответил толстяк, поклонившись опять.
— Вот урод! — пронеслось в голове, когда я улыбнулась в ответ, отмечая двойной подбородок, румяные круглые щеки, живот и короткие пухлые пальцы. Вообще-то, представь мне его кто-нибудь как отца или деда одной из ровесниц, и я бы нашла, что он очень забавен.
— Вальдон из Гокстеда, — сказал дед. — Наш новый сосед. Он всю жизнь провел в городе и вряд ли знает, что такое обычная сельская жизнь!
— Я надеюсь, что скоро пойму её вкус! — улыбнувшись, ответил Вальдон. — Жаль, что вы не устроили танцев, я просто мечтаю танцевать с вашей внучкой. Красавица, я вас еще приглашу!
— Буду счастлива! — как подобает воспитанной девушке, сразу ответила я, ощутив, что уже не боюсь его.
Имя Вальдона в последнее время звучало достаточно часто. Сосед, что приехал из Гокстеда с целой оравой детей, меж которыми было “два очень приятных молодых человека”, успевших увлечься Ровеной, совсем не казался опасным. Я знала, что будь Вальдон даже вдовцом, дед не стал бы меня выдавать за него. “Этот выскочка и горлодёр”, как однажды назвал его дед, совершенно не нравился Инджильду.
— Но почему он тогда не отходит от Вальдона ни на минуту? — спросила Орбекка, когда я вернулась.
— Не знаю, — ответила я.

Это был скучный праздник. Все гости как будто не видели нас. В самом деле, о чем было им, убелённым сединами старцам, разговаривать с нами?
Только один из гостей проявил интерес к трём девчонкам, сидевшим в углу. Он был другом Вальдона, поскольку общался лишь с ним, но совсем не похож на него. Коренастый и очень высокий, с широким лицом, выпирающей челюстью и словно срезанным носом, он пугал. Необычный эффект создавали глаза незнакомца. Они были слишком расставлены и очень выпуклы. Мы с Орби сразу заметили странного гостя, а Ров удивлённо сказала:
— Увидь я портрет, я решила бы, что он не слишком красив, но вполне интересен. Оригинален. Сейчас же он просто пугает!
— Как херпис из сказки, — кивнула Орбекка.
В мужчине и впрямь что-то было от херписа, звероящера старых гокстедских легенд. Люди верили, что херпис жил в Черных Скалах задолго до колдунов. В старых песнях его представляли как крупного, очень могучего ящера, встреча с которым для женщин была хуже смерти...
Когда незнакомец сказал, что хотел бы узнать, кто из нас внучка Инджильда, мне стало не по себе. Очень скоро, сославшись на пустяковый предлог, мы ушли от него.
— Какой гадкий! — шепнула Ровена, решив, что он не может нас слышать. — Зачем он спросил, кто из нас внучка Инджильда, если и так знал?
— А если не знал? — усомнилась Орбекка.
— Тогда почему он, уже подходя, не сводил взгляда с Альдис? — не унималась Ровена.
— Сначала мне вдруг показалось, что он, звероящер — слепой! — неожиданно выдала Орби. — Ведь он говорил, словно бы и не видя нас!
— Это правда, — ответила я, — и неправда. Когда он со мной говорил, мне казалось, что в нем сидит кто-то другой...
— Это как? — изумленно спросила Орбекка, но я не смогла объяснить.
— Он опять на нас смотрит! — с испугом сказала Ровена. — Давайте уйдём!

Попросив слугу нам положить на поднос пирожков, фруктов и сбитых сливок в серебряной чашке, мы вышли из залы. Однако, едва мы успели устроиться в маленькой комнатке, чтобы спокойно поесть, на пороге опять возник «херпис».
— Наверное, ты позабыла меня, — начал он, обращаясь ко мне, — а я помню тебя совсем маленькой. Правда, сначала я не был уверен, кого из вас — он кивнул на Орбекку — я качал на коленях. Ты помнишь меня? Моё имя Берольд.
Наверное, он ждал, что я тут же восторженно вскрикну и брошусь ему на шею, но я не помнила, чтобы у деда бывал такой гость, да и имя Берольда казалось совсем незнакомым.
— Забыла! Совсем позабыла! — сказал он с улыбкой, которая нам не понравилась. — Впрочем, я сам иногда забываю о многом... Какая красивая брошь! Это Инджильд её подарил тебе?
— Нет! — сорвалось с языка, прежде чем я успела подумать. — Вернее, да! — тут же добавила я.
— Камень стоит немало, — заметил Берольд, — но сама форма... Редко увидишь у девушки брошку-кинжал!
— Это символ моей семьи, — честно ответила я, проклиная в душе любопытство Берольда.
— На гербе Инджильда двуручный меч и парящая птица.
— Вы правы, — вмешалась Орбекка, — кинжал с камнем был на гербе у отца Альдис.
— Герб, несомненно, достался от прадеда? — глядя мне прямо в глаза, спросил Берольд, и я словно лишилась всех чувств. Нужно было сказать, что он прав, но на ложь уже не было сил. Меня вновь охватило ужасное чувство, что он — просто кукла, а кто-то невидимый жадно следит за моим каждым словом.
— Позволь мне поближе взглянуть, — сказал Берольд. — Мне кажется, я где-то видел подобный кинжал!
Но я тут же прикрыла ладонью тёмную бархатку с брошью.
— Не стану настаивать, — чуть приоткрыв крупные зубы в фальшивой улыбке, заметил он и, отступив, поклонился.

— Зачем ты сказала про знак на гербе у отца? — возмущенно спросила я Орби, когда этот “херпис” ушёл.
— А что здесь такого? Ведь ты нам сама говорила об этом! — пожала плечами Орбекка. — Пусть “херпис” поймет: за тобою не только Инджильд!
Орби, как и Ровена, не знала всей правды о Норте, считая меня сиротой, чей отец был убит. Никогда не слыхав про Хранителей, Орби поверила в сказку, которую я сочинила для них про кинжал на фамильном гербе. Было глупо её обвинять, но мне стало обидно, что Орби так глупо открыла Берольду мою тайну.
— Если он видел охотничий нож Норта, то понял, кто я такая! — мелькнуло в мозгу.
— Я пойду, поищу деда, громко сказала я девушкам. — Мне нужно что-то ему сообщить!
Ров и Орби переглянулись, однако не стали спорить.

Инджильда в толпе гостей не было. Я обошла залу и, убедившись, что я не ошиблась, пошла в кабинет деда. Я полагала, что он будет с кем-то из важных гостей, но не думала, что им окажется Вальдон. Его звучный бас проникал через плотно закрытую дверь, позволяя любому понять, о чём спор.
Я, конечно же, знала: воспитанной девушке нужно уйти, ей совсем не пристало подслушивать. Но любопытство было сильнее приличий. Стараясь поменьше шуметь, я приблизилась к двери.
— Все земли — мои! — очень жёстко сказал Инджильд.
— Если придется судиться, то я без труда докажу, что весь север поместья принадлежит мне, — ответил Вальдон. — Ты напрасно стремишься меня запугать, показав свои деньги и связи. Я тоже могу за себя постоять, но зачем нам война? Верни то, что по праву моё, и мы будем спокойно жить рядом.
— Когда ты уехал, весь север был просто пустырь! А теперь, когда там поля, ты вдруг припомнил, что спорные земли когда-то считались твоими? Ну что же, попробуй вернуть их.
— Инджильд, мы не будем устраивать тяжбу! Зачем? Мне понравилась Альдис, ты знаешь моих сыновей. Почему бы нам не породниться?
— С тобой? — в тоне деда звучал плохо скрытый сарказм. — Моя внучка не станет смотреть на таких дураков, что умеют лишь пить да травить полевых зайцев...
— Может, и станет. Бефар, мой второй сын, всегда очень нравился юным девицам. Подумай об этом, Инджильд, прежде чем развязать войну.
— Вальдон, клянусь своей верой в Святого: пока я жив, ты не получишь ни пяди земель. И пока я живу, моя внучка не будет встречаться с твоими детьми!
— Осторожнее, Инджильд, не стоит бросаться такими словами, а то я могу и обидеться...

— Лучше один раз услышать самой, чем потом полагаться на слухи? — раздался над ухом холодный насмешливый голос, заставив меня отшатнуться от скважины. Было загадкой, как Берольд смог незаметно подкрасться ко мне.
— Что вам нужно? — спросила я.
— Мне бы хотелось продолжить наш разговор о камнях и о вашем отце. Я впервые услышал о старом гербе с таким знаком, как этот кинжал, но я мог бы поклясться...
— Уйдите! Оставьте меня! — закричала я.
Если бы кто-то увидел нас, то он решил бы, что я сумасшедшая. Берольд держался корректно, ничем не пытаясь обидеть меня. Разговор о гербе и кинжале вполне соответствовал нормам обычной беседы.
Мой ужас казался нелепым, но я не могла одолеть его. Он нарастал, словно ком снега, быстро летящий с горы. Почему-то мне вспомнился мальчик семи лет, который, поймав паука, обрывал ему тонкие ножки, следя, сможет он потом ползать на трех, двух, одной...
— И как скоро подохнет без ног! — сказал он, когда кто-то из взрослых его отругал за “игру”.
Теперь мне показалось, что я сама — этот паук, неожиданно схваченный чьей-то рукой. Берольд — это обычная кукла, в которой спряталось нечто, которое хочет узнать, что я сделаю, если он мне оборвет руки, ноги, свернет шею, чтобы увидеть, узнать...

Я, наверно, опять закричала, поскольку дверь распахнулась, и Инджильд, шагнув за порог, оказался со мной рядом.
— Что он тебе сделал, Альдис? — спросил меня дед.
— Я не трогал её. Я всего лишь спросил... — начал Берольд, но Инджильд не стал его слушать.
— Покиньте мой замок! Немедленно! — гневно сказал он Берольду. Потом, обернувшись к Вальдону, который вышел на шум, он добавил. — Всё! Наш разговор завершен!
Вальдон что-то хотел сказать деду, но в эту минуту Берольд, сделав шаг, вдруг запнулся и рухнул прямо на Инджильда. Оба они устояли, однако неловкость взбесила моего деда. Я видела, как Инджильд вдруг побледнел, а на лбу у него вздулись вены. Берольд, бормоча извинения, пятился к лестнице.
— Я тоже должен просить вас простить меня, — громко сказал Вальдон, глядя мне прямо в глаза. — Это я привел Берольда в ваш замок, хоть и не знал его. Берольд привез мне письмо из Гокстеда от близкого друга, и я его принял. Не думал, что он сможет так повести себя с девушкой!
Вальдон хотел внушить деду, что Берольд ко мне приставал, чтобы скрыть правду! Страх, чуть утихший в груди от слов деда, опять пробудился. “Вальдон и Берольд... Они заодно! — пронеслось в голове. — Им нужны наши земли на севере, и они сделают все, чтобы их получить!”
— Прогони с ним и Вальдона, — быстро шепнула я деду, когда мы спускались по лестнице.
— Нет, я пока не могу, — так же тихо ответил мне Инджильд. — Но я обещаю, что он здесь недолго задержится.
Берольд уехал немедленно, и все забыли о нем.

День уже начал клониться к закату, и гости почти разбрелись. Кто пошел спать, кто вышел пройтись в сад, кто просто присел у камина с друзьями и стал вспоминать своё прошлое, когда Инджильд, взяв бокал с вином, громко сказал:
— Я хочу пожелать счастья всем, кто приехал ко мне, и надеюсь, что встреча надолго запомнится.
Дед выпил залпом, однако поставить бокал не успел. Он вдруг выскользнул прямо на пол, и осколки брызнули в стороны. Инджильд схватился за грудь и осел на пол. Все устремились к нему.
— Яд! — огнем опалило мозг, когда я, наклонившись, пыталась хоть как-то помочь деду. — И это сделал именно Вальдон!
Я знала, я могла бы поклясться. Я видела, как Вальдон долго стоял у подноса с бокалами. “Он понял, что не сумел запугать, не сумел обмануть деда, и он решил отравить его!” — с ужасом думала я.
Инджильда тут же перенесли в его комнату. Он был ещё жив, однако не приходил в себя. Знахарку вызвали быстро.
— Его отравили, — сказала я ей, когда гости покинули комнату, но старушонка мне не поверила.
— Это не яд, это кое-что похуже, — с опаской шепнула она.

цитата из: Tany на 19 сентября 2014 года, 16:29:14

Я же говорила, странные гости ;) Что сделает Альдис? Будет бороться за земли деда? Вернется к родным?

Берольд с Вальдоном? Эти - да, странные ;D О том, что сделает Альдис будет рассказано дальше :)

цитата из: NNNika на 21 сентября 2014 года, 10:17:17

Бедная девушка, очень ей сочувствую. А вот к ее деду отношение неоднозначное. С одной стороны для настоящего хозяина плодородная земля, заросшая бурьяном, - личное оскорбление. С другой стороны если каждый будет безнаказанно присваивать все, что плохо лежит в любой стране начнется кровавый хаос. Если есть в стране закон, что пустующая Х лет земля отчуждается у прежнего владельца - это одно дело, если такого закона нет - не зарься на соседские участки, или каким-то образом договаривайся с соседями.

Дед - обычный хозяин, посредственный. Насколько там хороша земля - вопрос спорный. Закона об отчуждении нет. Стоял себе участок заброшенным, так как был особо не нужен. Владелец помнил, что в силу традиций он, вроде, в его территорию входит. Приехал сосед, посмотрел, решил в дело пустить. Дескать, местность пограничная, спорная, может, что-то выгорит. И пошло-поехало. Вальдон, кстати, и пробует договориться.

Я была рядом с дедом всю ночь. Утром я попросила гостей поспешить к себе, и до полудня почти все разъехались. Орби с Ровеной решили остаться, чтобы меня поддержать, но мне было совсем не до них. Я не отходила от Инджильда. Временами дед словно бы начинал понимать, где он, и звал меня. Он как будто боялся остаться один. На другой день старушка сказала, что нет никаких улучшений.
— Ещё два-три дня — и конец, — заявила она. — Как умрёт, три дня жги можжевельник в трёх комнатах: где совершилось убийство, где оно проявилось, и где лежал и скончался твой дед. А потом пойди в храм и молись, чтобы Святой защитил тебя!
Я не хотела ей верить, я слишком привыкла, что Инджильд всегда рядом. Да и слова о трёх комнатах... Деда убил Вальдон, всыпав в бокал яд, и я подтвердила бы это и в храме, и на суде Чести, где разбирались все тяжбы высокородных.
Старушка ушла, а я стала молиться Святому за деда, однако слова не шли, словно какая-то странная Сила мешала мне.
Лёгкий стук в двери отвлёк. Было странным, что кто-то решился меня потревожить, однако я сразу открыла. Малена, моя нянька, мне протянула пергаментный свиток. Он был перевязан атласною лентой и склеен белым ароматическим воском, который доступен лишь тем, кто богат и бывает в Гокстеде, однако печати с гербом на нём не было.
— Странно, — подумала я, беря свиток.
— Его передали для деда? — спросила я няньку.
— Нет, это письмо вам, — сказала Малена. — Мальчишка из ближней деревни при-нес его мне и сказал: “Передай свиток Альдис, внучке старого Инджильда.”
Я сразу вскрыла послание. Почерк был мне незнаком:

“Вальдон хочет обманом присвоить Ваши земли. Сейчас, когда Инджильд не в силах бороться, он сможет легко обобрать Вас. Однако, по воле Святого, мне в руки попал документ, позволяющий Вам защитить себя. В час, когда солнце коснётся вершины высокой скалы, жду вас на берегу реки, рядом со стволом Великана. Наденьте зелёный костюм для охоты и камни, которые Вам подарил Инджильд. И приезжайте одна.
Ваш неведомый Друг.”

Меня очень смутило письмо. Человек, написавший его, без сомнения, знал меня. Знал про зелёный костюм, знал про самый последний подарок Инджильда, и знал, что ребята зовут Великаном большой дуб, разбитый молнией. Но он не приехал ко мне в замок и не назвал себя.
— Что же мне делать? — подумала я.
— Позови сюда Орби, — попросила я няньку. — Письмо для неё. Один юноша... Ты понимаешь, о чем я?
Малена была не в восторге от того, что услышала, но согласилась. Зачем я тогда солгала? Я сама не могла объяснить. Не хотела напрасно тревожить Малену? Боялась, что она просто отнимет письмо и запрёт меня в комнате? Глядя на деда, я собиралась открыть людям правду о странной болезни, сказать, кто такой Вальдон. Но я пока ничего не могла доказать, а письмо незнакомого Друга давало надежду хоть как-то ему отплатить.

— Нужно ехать! — сказала Орбекка, едва прочитав свиток.
— Но почему Друг не хочет, чтобы со мной кто-то был? — осторожно спросила я.
— Может, боится огласки? Не хочет, чтобы кто-то ещё знал, что он помогает тебе? А вдруг это один из его сыновей?
— Чьих? Вальдона?
— Ну да! Они оба сейчас влюблены в Ров. И может, кто-то из них совершенно случайно нашел документ у отца и решил передать тебе.
— Но почему?
— Потому что он честный и вовсе не хочет тебя обобрать. А еще он надеется, что Ров оценит его благородство.
— Ты думаешь?
— Да. Друг ни разу не видел тебя! — неожиданно выдала Орби. — Подумай, зачем он писал про костюм для охоты и камни? Он слышал про этот наряд и про брошку-кинжал, но не видел их. И он боится тебя перепутать с другой.
— А откуда сын Вальдона знает, как мы зовем дуб?
— От соседей.
— А если это ловушка?
Орбекка пожала плечами:
— Ловушка? Когда солнце даже не село? У речки, где вечно толпа малышни? Где крестьянки стирают белье, а мальчишки ставят обрывки сетей?
Было трудно с ней спорить, Орбекка меня убедила. Но тут Инджильд вдруг застонал.
— Альдис! Альдис! — позвал он меня, и я бросилась к деду.
— Он видит тебя? — осторожно спросила Орбекка.
— Не знаю, — ответила я.
— Ты не можешь оставить его одного, — с тихим вздохом сказала Орбекка. — Ведь если Инджильд очнется... Послушай! А если на встречу с неведомым Другом поеду я? — вдруг предложила она.
— Ты?
— Конечно! Ведь если ему описали тебя, то он знает, что Альдис — пятнадцатилетняя девушка. Смуглая, крепкая, очень высокая, с длинными черными косами. И у нее есть зелёный костюм для охоты и бархотка с брошью в форме кинжала. И пара серёг с голубыми камнями. Но если Орбекка возьмет у подруги наряд для охоты и украшения, то молодой человек нас легко перепутает! — быстро закончила Орби.
— Но ты же ниже меня.
— Ну и что? Все равно мы с тобой выше всех остальных!
Неожиданно я поняла, что для Орби это только игра. Она вправду хотела помочь мне, однако здесь был и другой интерес. Она искренне верила в то, что придумала, и ей хотелось понравиться юноше, славшему письма Ровене.
Ров встретила братьев во время прогулки в лесу. Зная про Орби и про меня со слов Ров, они нас с ней ни разу не видели.
Я знала, что Орби в последнее время ревниво следила за бурным успехом кузины, считая, что тоже достойна любви. Ей казалось забавным отбить у Ровены кого-то из новых поклонников.
— Альдис, ты дашь мне одежду и лошадь? — спросила Орбекка. — На случай, если ему описали твою Амри?

Позже, не раз вспоминая тот день, я пыталась понять, почему так легко согласилась. Обычно предчувствия не подводили меня, но тревоги тогда в сердце не было. Я помогла ей одеться, сама застегнула проклятую брошь и велела кому-то из слуг проводить Орби и оседлать для неё мою верную Амри. Наверное, страх за жизнь деда и гнев на Вальдона совсем ослепили меня.
Солнце уже давно село, и в чёрном небе зажглись звезды, а я не волновалась за Орби, не ведала страшной беды.
— Альдис! Альдис! — стук в дверь и испуганный голос Малены прогнал сон, которым я забылась под утро.
— Не смей так кричать! — зашипела я. — Инджильду плохо, а ты...
— Ваша Амри вернулась! Без всадницы! — заговорила Малена, слегка сбавив тон. — И мы не знаем, где Орбекка!
— У речки, у старого дуба, разбитого молнией, — сразу ответила я, ощутив странный холод. — Ступайте туда!
“Что могло с ней случиться плохого? Скорее всего, Орби просто упала с лошади и подвернула себе ногу, как раньше Стентон, — как будто молитву твердила я. — Орби вернётся. Вернётся!”
Почти машинально я подошла к небольшому столу, где стояла шкатулка, в которую я положила послание Друга, и замерла. Стол был пуст. Поначалу я не поверила этому. Кроме Малены и Орби сюда никто не входил. Даже если бы нянька или Орбекка решили взять свиток, они бы шкатулку не тронули. Им было проще открыть крышку и незаметно вынуть пергамент, чем брать мой резной сундучок, изукрашенный жемчугом и серебром.
Я пыталась внушить себе, что этой ночью, пока я спала, кто-то вынес шкатулку из комнаты, но не могла.
— Где она? Где шкатулка? — опять повторяла я, словно это могло что-нибудь изменить.
Непонятная кража шкатулки с письмом показалась мне очень плохим знаком. И, словно бы подтверждая догадку, Инджильд содрогнулся всем телом и захрипел. Лицо деда стало багровым, а руки, резко согнувшись в локтях, заскребли воздух, словно бы Инджильд боролся с кем-то невидимым, сжавшим его горло. Все это длилось какую-то долю секунды, потом он обмяк и затих.
Когда я подбежала к нему, сердце деда не билось. Я стала звать слуг, но уже было поздно. Инджильд умер. Я позабыла про все, я рыдала, вцепившись в его руку. Позже Малена сказала, что им показалось, что я схожу с ума, но я не помнила, что говорила и делала.
Слуги так испугались, что несколько дней не хотели мне ничего говорить про Орбекку. И только когда я сама, уже после его похорон, вдруг спросила о ней, мне сказали, что Орби бесследно исчезла.
Орбекку искали еще две недели, однако следов не нашли. Я пыталась рассказать о пропавшем письме неизвестного “Друга”, но люди словно не слышали. А вот Малене, сказавшей, что Орби встречалась с каким-то тайным возлюбленным и вместе с ним убежала, поверили. И я напрасно пыталась напомнить своей няньке, что это я сочинила ту небылицу.
— Да, вы мне и впрямь рассказали всю правду про эту девчонку, — кивала она. — Я прекрасно все помню: и как вы её наряжали в свое платье, и как отдали серёжки и бархотку...
Видя бессмысленный взгляд моей няньки, я просто не знала, что делать.
— Орбекку убили! Убили! — твердила я. — Вместо меня! Это сделал наш новый сосед, Вальдон! Сначала он высыпал яд в бокал деда, а после решил, что убьёт и меня. Он послал мне письмо, где назначил мне встречу с наемным убийцей из Гокстеда, а поплатилась Орбекка!
Но слуги только вздыхали, считая, что я повредилась умом. “Да, ты очень любила Инджильда,” — не раз повторяли они, полагая, что этим все объясняется...

— Альдис, ты совершенно права!
Когда Рэндалл сказал это мне, я решила, что просто ослышалась.
— Орбекку вправду убили. И я знаю, кто. Я могу доказать это.
— Как?!
Сунув руку в карман, Рэндалл что-то достал.
— Вот, смотри.
На ладони лежала серёжка с блестящим голубым камнем.
— Где ты нашел её? — быстро спросила я Рэндалла.
— Рядом со Скалами. Я сразу понял, кто за всем этим стоит. Странный приступ у Инджильда и потерявшийся свиток, пропажа шкатулки из комнаты... Ты же ведь знаешь: колдун, посылая заговорённую вещь, потом должен вернуть её. В каждой деревне расскажут про случай, когда незнакомый прохожий платил за ночлег драгоценным подарком, а он пропадал через несколько дней вместе с ларчиком, где его прятали.
— Рэндалл, ты вправду считаешь, что Орби... — спросила я, но голос вдруг оборвался.
— Ты ведь говорила, что Вальдон хотел отобрать ваши земли? А я помню, с кем он приехал на праздник. Как только я с ним столкнулся, то сразу почувствовал — это колдун.
— Ты о Берольде? — снова спросила я, вдруг ощутив дурноту. Я ещё не забыла ужасного чувства, которое вызвал тот гость.
— Я не знаю, как звали нарядного херписа, — жёстко ответил мне Рэндалл.
Я была бы должна отчитать его за непочтительность к высокородному, но не могла. Он сказал то, что видел, ведь сходство Берольда с мифическим звероящером-херписом многим бросалось в глаза.
— Это так просто, — тихо продолжил Рэндалл, — попросить колдуна убить Инджильда и забрать в скалы тебя... А потом делай, что хочешь, с поместьем и землями, так как наследников нет.
— Ты уверен? — спросила я, зная, что сын управителя прав. — Почему же тогда остальные...
— Им слишком уж страшно поверить, — ответил он. — Проще считать, что у Инджильда был приступ с сердцем, Орбекка сбежала с тайным возлюбленным, а в скалах водятся только большие ужи.
— Почему же тогда Берольд все же забрал Орби в скалы? — спросила я. — Он не мог спутать нас, так как он видел обеих.
— Возможно, Берольд не сам приезжал к дубу. А потом, видя ошибку, уже не рискнул отпустить её, — твёрдо сказал Рэндалл.
— Значит, Берольд вернётся за мной?
— Я не знаю, — ответил Рэндалл.
— Я поеду к Вальдону, — сказала я. — И я скажу, что я знаю про всё. Если я не вернусь через сутки, скажи слугам то, что ты мне рассказал. А еще я оставлю письмо с изложением этих событий. Ты можешь мне обещать, что доставишь его в Гокстед? Дед говорил, что наместник — его старый друг, он попробует восстановить справедливость.
Наверно, слова были слишком напыщенны, но Рэндалл весь подобрался.
— Не только в Гокстед, — сказал он. — Составь два письма. Если нам не помогут, я поеду в Лонгрофт, в “Службу Магии”, но я добьюсь, чтобы их истребили. Всех. Всех колдунов, обитающих здесь.
Рэндалл был со мной рядом весь день. Когда я запечатала свитки, он спрятал их. Рэндалл помог мне собраться и оседлать Амри. Он не пытался меня убедить пожалеть себя, не рисковать понапрасну, считая, что мой прямой долг отомстить за смерть деда и Орби.
— Возьми, — сказал мне на прощание Рэндалл, давая большой охотничий нож. — Он не сможет помочь против чар колдунов, но ты сможешь себя защитить от людей.

цитата из: Tany на 23 сентября 2014 года, 18:18:07

Хорошо, хоть кто-то верит и понимает. :) А не пора ли девочке вспомнить, кто ее отец? ;)

Вспомнить-то можно. Проблема в том, что Хранители из Гальдорхейма не имеют права покидать свою территорию и вмешиваться в чужие разборки, связанные с магией, даже если речь идет о членах их семьи. Это внушают им с раннего детства. Любой Хранитель уверен, что нарушение этого правила приведет к мировой катастрофе, поскольку гальдорская нечисть, которую он контролирует, хлынет в другие области.

цитата из: NNNika на 24 сентября 2014 года, 22:14:50

Большое спасибо за продолжение.
Жутковато развиваются события! И Инджильд погиб, и Орби забрали в скалы (если верить Рендаллу). Означает ли это, что девушка погибла или можно надеяться на ее спасение?
А теперь Альдис собралась одна в логово врага. Рендалл ведет себя очень странно, не уговорил Альдис взять провожатых. Я заподозрила, что у сына управляющего какие-то свои планы.

О судьбе Орби мы узнаем из мемуаров 2 других героев романа.
У Рэндалла действительно собственный план. Но совсем не тот, про который можно подумать :)

Глава 3.

Подъезжая к поместью Вальдона, я не подумала, как попаду в замок. Две или три деревеньки, которые мне довелось миновать, мало чем отличались от наших. Поля, огороды, такие же серые домики и куча наглых дворовых собак, заливавшихся лаем при моем приближении. Что до крестьян, то они на меня не смотрели. Должно быть, им не было дела до всадницы. Позже, спустя годы, я поняла, как рискованно было поехать одной, но Святой сохранил меня и от разбойников, и от недобрых людей.
Лишь когда впереди замаячили стены замка Вальдона, я вдруг подумала, что мост может быть поднят. Однако он был опущен, ворота не заперты, и я, пришпорив мою лошадь, сразу влетела во двор.
— Где хозяин? — спросила я.
— В замке, — ответила девушка с полной корзиной белья.
Привязав Амри, я поднялась на крыльцо. Отправляясь сюда, я считала, что смело войду и скажу: “Я все знаю! И вы мне заплатите!” Но теперь мне стало страшно.
— А ты кто такая? — раздался вдруг рядом густой низкий голос, заставив меня отшатнуться от темной громадной фигуры, закрывшей проход.
— Мне нужно видеть хозяина, — громко сказала я.
— Я здесь хозяин, — ответил мужчина, который ко мне обратился.
— Неправда, — ответила я. — Я встречалась с Вальдоном.
— А я Бефар, его сын, — отвечал незнакомец.
Сначала я не поверила. Ров говорила, что сыновьям Вальдона, славшим ей письма, семнадцать и восемнадцать лет. Трудно было представить, что юноша может говорить таким басом, быть в два раза выше меня и спокойно закрыть спиной двери, в которые могут войти сразу трое. И только потом, присмотревшись к нему, можно было увидеть во взгляде великана, с которым свела меня жизнь, что-то детское.
Тело, которым Бефара одарила природа, смущало его самого. Он не знал, куда деть руки, как ему встать, чтобы вдруг ненароком ничего не задеть, не сломать, не разбить. Было трудно понять, как сумел низкорослый Вальдон породить эту глыбу.
— Я Альдис, — ответила я. — И мне нужно увидеть Вальдона.
— Ты Альдис, подруга Ровены? — спросил Бефар, вдруг расплываясь в улыбке. — Скажи, ты давно её видела?
И он тут же смутился.
— Прости! Я, конечно же, слышал о том, что твой дедушка умер. И эта история с Орби, кузиной Ровены, с которой вы были подругами... Я понимаю, сейчас тебе не до меня, но Ровена...
Он снова смутился. Контраст необычной физической силы и робости очень меня удивил, как и чувство гиганта к Ровене, которую Бефар бы мог, как ребёнка, спокойно посадить на ладонь. То, как Бефар краснел, говоря её имя, казалось забавным. Я вдруг ощутила, что он симпатичен мне. Этот наивный влюблённый гигант не мог знать о чудовищных кознях отца.
— Ров приятны твои письма, — честно ответила я, умолчав, что не он один пишет Ровене.
— Она не такая, как все, — покраснев, очень тихо сказал Бефар. — Я никогда не встречал такой девушки.
— Да, Ров действительно чудо. Я знаю её с детства и...
Услышь Рэндалл, что я сейчас говорю, он, наверно, взбесился бы. Мне полагалось изобличить отца, а я болтала с его сыном о разных глупостях. Но дело было в том, что я только сейчас начала понимать, что затеяла. Мне стало страшно от собственной смелости. Гнев, ярость, месть отступили перед чисто животным инстинктом сохранения жизнь.
— Зачем я приехала в замок? Вальдон меня убъет, как уже убил деда и Орби, — стучало в мозгу.
— Скажи, ты передашь Ров письмо от меня? — спросил Бефар. — И ты ей расскажешь, как я восхищаюсь ей? Ты скажешь Ров, что я буду любить её до самой смерти? Что я никогда не смогу и взглянуть на другую?
Мне стало немного неловко от этих признаний.
— Бефар, напиши это сам.
— Не могу. Я боюсь, что тогда она может вообще перестать мне писать. И она уже больше не будет встречаться со мной.
— Хорошо, я скажу Ров, что ты её любишь, — кивнула я. — А сейчас мне...
Я хотела сказать, что мне надо уехать.
— Пусть Рэндалл везет обвинение против Вальдона и в Гокстед, и в “Службу Магии” Лонгрофта, а я дождусь Суда Чести в своём замке! — вдруг пришло в голову, и я решила, что это единственно правильный выход.
Но тут появился сам Вальдон. Взглянув на меня, он сказал:
— Я не думал, что наша нежданная гостья — сама Альдис.
Этот приветливый тон, как и взгляд, преисполненный самодовольной радости, как и улыбка во все лицо, вновь оскорбили меня, пробудили утихнувший гнев. Он держал себя так, словно был невиновен!
—Я знаю, кто вы на самом деле! Я знаю: вы...
Позабыв осторожность, забыв, что сейчас я во власти Вальдона, я обвиняла его в преступлениях. Он должен был накричать на меня, попытаться заткнуть рот, но Вальдон молчал.
— Скажи, девочка, ты вправду веришь всему, что сейчас говорила? — спросил он меня, когда я наконец-то замолкла. — Я очень хотел бы считать, что ты всё сочинила, но этот Берольд... Он и мне не понравился с первого взгляда, но я не мог отказать человеку, который прислал его к нам.
— Тем не менее, вы привели его в наш замок! — гневно ответила я, не чинясь в выражениях.
— И сожалею об этом не меньше тебя, — вздохнул Вальдон. — Альдис, поверь, я совсем не желал смерти Инджильду. Я бы и так доказал, что те земли мои. Ты понравилась мне, я от чистого сердца хотел познакомить тебя с сыновьями. И я согласен, что исчезновение девушки — очень плохой знак.
— Сейчас-то вы скажете мне, что угодно, — ответила я, но уже сбавив тон.
— Я хочу доказать, что я вовсе не враг тебе, Альдис. — заметив во мне перемену, сказал Вальдон. — Лучше побудь в моём замке, сама разберись, что к чему, просмотри документы. А если боишься, что я причиню тебе вред, пригласи сюда самых надежных слуг или друзей.
— А вдруг я соглашусь? — осторожно спросила я Вальдона, тщетно пытаясь увидеть в его глазах страх, недовольство, сомнение...
— Я буду рад! — улыбаясь, ответил мне Вальдон. — А что до Берольда и колдунов, то я прямо сейчас напишу в “Службу Магии”, чтобы прислали сюда Истребителя, Жрицу или кого-то ещё, кто способен распознать эту нечисть. Согласна?
Казалось, слова прозвучали от чистого сердца, тон Вальдона был очень искренним.
— Хочешь, я прямо сейчас пошлю в замок гонца, чтобы он привез тех, кого ты позовешь?
«Если я откажусь, то потом буду долго терзаться, не зная, насколько Вальдон был правдив. Согласившись, я смогу узнать больше, чем он полагает,” — подумала я.
— Хорошо, я побуду у вас.
Вальдон весь просиял.
— Я так рад! — сказал он. — Я люблю волевых и решительных девушек.

За две недели, проведенные у Вальдона, я ничего не узнала. Хозяин был очень любезен, хозяйка немногословна, прислуга внимательна, а из пяти сыновей только Бефар старался быть рядом. Я даже устала от его разговоров о Ров. Каждый день он писал для неё длинный свиток и тайно вручал мне. Их стало так много, что я попросила холщовый мешочек.
Похоже, что Вальдон считал: Бефар влюблен в меня. Я сказала ему о Ровене, но он отмахнулся.
— Обычная блажь. Для чего ему дохлый цыпленок, который не сможет рожать и воспитывать крепких ребят?
Вальдон в первый же день показал мне хранилище свитков.
— История нашего рода и наших земель, — сказал он.
Поначалу я даже была рада, что Вальдон не дал мне конкретные свитки, позволив самой изучить все бумаги. Однако на третий день я поняла: разобраться в больших сундуках с документами мне не по силам. Я честно старалась понять, что к чему, но старинные карты земель, попадавшие в руки, казались совсем незнакомыми. Да и пометки в них были сделаны на неизвестном мне языке.
Ложный стыд помешал мне признать поражение и возвратиться к себе. Когда Вальдон спросил, отыскала ли я, что хотела, я лишь попросила его дать мне время. Он очень охотно исполнил мою просьбу.
Как-то, когда я, отчаявшись что-то найти в сундуках, собиралась пойти отдохнуть, слуга мне передал, что хозяин хотел меня видеть.

цитата из: NNNika на 25 сентября 2014 года, 23:22:43

Девушка загорается, перестает на некоторое время соображать, только потом начинает понимать, что делает что-то не то. Может быть это просто от юного возраста.

Есть у Альдис такая особенность :) Она часто бывает слишком категорична и вспыльчива. При этом сама себя считает очень правильной, сдержанной и рассудительной ;D

— Вот все и закончилось, — сразу сказал Вальдон, протягивая свежий свиток. — Властитель признал моё право на север ваших земель.
Я стояла, не в силах поверить тому, что услышала.
— Я и не думал, что все обойдется так просто, — сказал Вальдон с легкой насмешкой, взглянув мне в глаза. — Ты могла после смерти Инджильда поехать в столицу и первой просить у Властителя помощи. Но ты решила приехать сюда, дав мне время добиться желаемой цели. Теперь указ издан, и нет человека, который посмеет нарушить его.
— Вы мерзавец, — сказала я тихо, не в силах поверить тому, что услышала.
Вальдон опять улыбнулся:
— Не стоит бросаться словами, я только вернул свое. Это хороший урок тебе, Альдис, для будущей жизни. Не верь тем, кто будет тебе обещать слишком многое, если вам есть, что делить.
— Неужели вам мало ограбить меня? Для чего же ещё насмехаться? — спросила я Вальдона.
— Я не смеюсь, я даю тебе добрый совет, — с непонятной усмешкой ответил хозяин. — Ты очень мне нравишься, девочка. Если сын надумает взять тебя в жёны, то я буду рад. Ты подходишь нам, очень подходишь...
И я поняла: связи деда в Гокстеде и Лонгрофте, наше поместье, которое он не сумел захватить целиком, до сих пор привлекали его. А еще он искал сыновьям жен, способных родить им не меньше десятка детей. Не случайно он мне говорил, как его восхищают здоровье и сила, которые дал мне Святой.
Мне хотелось заплакать от собственной глупости, но я сдержалась.
— Я вас презираю, — сказала я. (Голос предательски дрогнул.) — Я больше сюда не вернусь.
Вальдон мне поклонился, и я пошла прочь. Нужно было подняться в мою комнату, чтобы велеть собрать вещи. (Вальдон еще в первый день выслал гонца ко мне в замок, и он возвратился с тремя из охранников деда и горничной.) Но я туда не пошла, так как не хотела ни с кем говорить. Мне хотелось забрать Амри и ускакать. Пусть потом догоняют!

В конюшне царил полумрак. Я, не глядя, прошла к Амри, мирно стоявшей в своем стойле неподалеку от входа, и только тогда поняла, что здесь кроме коней есть ещё кто-то...
Эта возня двух фигур на соломе в углу удивила меня. Женский сдавленый смех, стоны, чье-то сопение были достаточно громкими.
— Что там такое творится? — подумала я, и негаданно вспыхнула, вдруг осознав, чем те двое сейчас занимались в углу.
Лишь подумав, что мне будет нужно взглянуть им в лицо, что они решат, будто я нарочно следила за ними, мне стало мучительно стыдно. Однако бесшумно уйти тоже было нельзя, пришлось ждать, прижимаясь лицом к шее Амри, когда они кончат.
Возможно, в другой ситуации сцена могла возбудить любопытство и вызвать волнение, (все мы в пятнадцать хотим узнать больше, чем нам дозволяется) но сейчас мне было не до любовных утех этой парочки...
Когда девица, поправив шнуровку корсажа и мятый подол, вышла, я не задумалась, кто она. Длинные юбки, открытые кофточки, чёрный корсаж в этом замке носили почти все прислужницы. А вот Бефара, который поднялся с соломы, нельзя было спутать ни с кем. Когда он, застегнув ремень, вышел, мне стало действительно мерзко. Сын стоил отца.
— Всюду ложь, — с неприязнью думала я, возвращаясь к себе.

“Разожги очаг и собери мои вещи, — сказала я горничной. — Мы уезжаем.”
— Зачем же очаг? — удивлённо спросила она.
— Тебе велено — делай, — ответила я.
Когда пламя уже разгорелось, я вынула письма Бефара к Ровене. Везти их после того, что я видела в тёмной конюшне, казалось предательством.
— Это совсем не любовь, — повторяла я, глядя, как пламя съедает послания. — Это грязь...
“Я ненавижу их: Вальдона, Бефара и остальных лжецов, так поэтично и искренне нам говорящих одно и творящих другое...” — думала я, возвращаясь назад.

В моем замке все было по-прежнему, словно бы Инджильд был жив. И поездка к Вальдону в глазах слуг, похоже, не отличалась от моих путешествий к Орбекке и Ров. Если кто-то и думал иначе, то он ничего не сказал.
Я прошла в свою спальню, и сердце вдруг замерло. Там, на столе, лежал жёлтенький свиток, письмо от отца. Я схватила его, боясь, что он исчезнет. Читая письмо Норта, я ощутила, что гнев и презрение вдруг отступили. Поездка к Вальдону уже не казалась концом света. Я не смогла достичь цели, но я узнала немало. Мне нужно усвоить урок и стараться быть осмотрительней. Каждый стремится добиться того, чего хочет, и нужно себя защищать!
Позвонив, я велела служанке принести мне чернила, перо и пергамент. Отцу я тогда написала не всю правду, только про смерть деда и про потерю земель. “А могло быть и хуже,” — добавила я.
Второй свиток, в котором я описала Берольда, смерть деда, исчезновение Орби и “помощь” Вальдона, был должен отправиться вместе с Рэндаллом в Лонгрофт.
— Я доставлю его в “Службу Магии”. И я клянусь своей верой в Святого, что я помогу раскрыть и тайну смерти Инджильда, и похищения твоей подруги, — сказал Рэндалл.
Мы попрощались, и он рано утром отправился в путь. Я надеялась: все разрешится достаточно быстро, но я ошибалась.

Глава 4.

Прошло больше трёх лет с того дня, когда Рэндалл уехал в Лонгрофт. В моей жизни всё было как прежде. Сначала я очень ждала, когда Рэндалл вернется сюда с Истребителем, и он, открыв тайну смерти Инджильда и Орби, мгновенно накажет виновных. Однако пришло лишь письмо. В нём меня известили, что “Служба” не станет расследовать гибель Инджильда.
“Здесь нет колдовства, здесь холодный расчет человека, который решил завладеть вашей спорной землёй, — сообщалось в письме. — Это дело для “Ордена Правды”, который способен раскрыть преступление. Но в вашем случае “Орден” не возьмется за дело, прошло много времени. Что до Берольда, то здесь недостаток веры в Святого подвел вас, заставив увидеть в простом человеке волшебника.”
Кроме письма мне прислали небольшой амулет и молитву, которые были должны охранить меня от суеверного страха. Но я не стала носить амулет. Почему-то он казался мне слишком холодным. Надев его, я начинала дрожать.
Рэндалл больше в Гокстед не вернулся. Он мне написал, что кого-то сумел убедить взять его в керхи. Слово меня испугало. Отец говорил, что в Лонгрофте так называют убийц, выполняющих “волю Святого” среди обычных людей.
— И пусть я не могу принять бой с колдуном, но зато научусь узнавать тех, кто только встает на запретный путь. И я смогу их карать до того, как они сами смогут понять, что готовы свершить, — написал Рэндалл.
Горький осадок, который вызвало это письмо, прошел очень нескоро. Я знала, что Рэндалл обрел тот единственный путь, о котором мечтал, но мне было непросто смириться. Представить, что мальчик, с которым я вместе росла, вдруг начнет убивать тех, к кому не питает вражды, по приказу, мне было непросто.
Я все-таки съездила в Лонгрофт, нашла “Орден Правды”, однако они отказались рас-следовать то, что случилось.
— Три месяца — крайний срок. Если с момента убийства прошло больше времени, мы не берёмся за дело, — ответили мне.

Возвратившись обратно в поместье, я стала жить дальше. Хотя внешне жизнь и казалась счастливой и мирной, мне было тоскливо. Лишившись двух самых близких людей, я осталась одна.
Мы встречались с Ровеной, мы были дружны, но мы с ней были разными. Мне не хватало Орбекки, ее оптимизма, задора, напора. Те мелочи, что раздражали меня за последние месяцы дружбы, забылись.
Инджильд так устроил поместье, что каждый в нём знал свое дело. Мне было не нужно учить слуг, что делать и как. Всем казалось, что он еще жив и незримо следит, что творится здесь. Часто дед снился мне...
За те четыре неполные года, что я прожила без него, мне три раза предлагали и руку, и сердце. Но я отказала, считая, что это выбор родителей, а не самих женихов. Ни один из них и не пытался ухаживать. Просто они приходили ко мне в замок и говорили, что были бы рады жениться. За путаной речью о будущем браке читалось все то, что во мне оценил Вальдон. Он через год после гибели деда пытался сосватать меня за старшего сына, но я не могла даже слышать об этой семье.
Пришел день, когда я обнаружила, что из знакомых мне девушек были не замужем двое: я и, как ни странно, Ровена. Ей много писали, её возносили в стихах, посвящали ей песни, однако при этом никто не решался просить её стать женой.

Все случилось внезапно. К родителям Орби приехала гостья из Гокстеда. Эта Эльвина и мать Орби в юности были подругами, но их пути разошлись. И теперь, спустя годы, Эльвина решила заехать в поместье.
Едва увидев Ровену, она заявила, что грех загубить красоту “в этой богом забытой деревне.” Эльвина смогла убедить мать Орбекки отправить племянницу в город.
Когда Ров предложила мне ехать с ней, я растерялась. Эльвина меня не звала. Но и оставаться в поместье казалось бессмысленным, и я, немного подумав, ответила: “Да.”

Гокстед мне не понравился. Тесные улочки, множество каменных стен и с десяток зачахших деревьев, попавшихся нам по дороге к высокому дому Эльвины, не вызвали бурных восторгов, которых от нас ждали. Наша наставница сделала всё, чтобы мы оцени-ли удачу, которая выпала нам, но эффект был обратным.
Прогулка по лавкам с заморскими тканями нас утомила. Ровена, любившая новые платья, призналась, что лучше останется в старой одежде, чем снова выйдет на улицу.
— Там такой гвалт! Все куда-то спешат, все толкаются... Мне здесь не нравится, — честно сказала она, но Эльвина сделала вид, что не слышит.
Неделя, которую нам отвели, чтобы мы хоть немного освоили новые танцы и правила светской беседы, запомнилась нам как какой-то бесцветный, бесцельный и муторный вихрь суеты. Все чего-то от нас добивались, на что-то сердились...
— Ваш первый прием у наместника! — громко твердила Эльвина. — Решается ваша судьба!
Но нам с Ров это было без разницы. Мы так устали, что были готовы бежать на край света. Впервые за несколько лет мы опять ощутили, что стали родными, как раньше, при жизни Орбекки.
Настал распроклятый прием. Нарядив нас в парчовые узкие платья с дурацкими шлейфами, жадно цеплявшими каждый торчащий в полу гвоздь, Эльвина поморщилась.
— Альдис, держаться в нем нужно не так, словно ты проглотила огромный осиновый кол. Проще, мягче, изящнее... Ты ведь из благородной семьи, а не с рыночной площади!
Ценный совет был некстати. Я и без него ощущала себя в этом платье коровой, зачем-то надевшей уздечку с седлом. Да и модный в Гокстеде фасон был рассчитан скорее на некий предмет для протирки полов, чем на взрослую девушку.
В тряской карете, везущей нас, я про себя проклинала и платье, и Гокстед, и “тетю Эльвину”, и милое общество, где нам с Ровеной придется “блистать”.
Оказавшись в большой зале, я осмотрелась вокруг. Было много гостей, в том числе молодых, но они не смотрели на нас. Почему-то мне вспомнился день, когда Инджильд созвал на мой праздник своих друзей. Я и Ровена там были совсем не нужны. Сейчас я ощутила почти то же самое...
— Альдис? Ровена? — услышала я.
Обернувшись на голос, мы сразу узнали “прекрасного принца”, хотя Стентон вырос и возмужал. И по-прежнему был нереально красив. Стентон мог бы забыть двух девчонок из сельских поместий, с которыми был знаком в детстве, но Стентон был рад этой встрече, и я ощутила, что больше уже не жалею о нашей поездке в Гокстед...

Амалиора приехала в город из Лонгрофта. Светловолосая гибкая девушка с плавной походкой и гордой осанкой могла бы считаться красивой, не будь она слишком надменной. По слухам, отец ее чем-то прогневал Властителя, и тот сослал его в Гокстед.
Амалиора и два ее брата уже в первый день показали, что мнение общества их не заботит. Они осмеяли наряды, угощение, танцы и разговоры собравшихся. Стентон сначала молчал, как и все остальные, не слишком желая ссориться с этим семейством, однако потом не сдержался.
Когда Амалиора опять начала насмехаться над “глупыми клушками, что нацепили чужой пух в надежде привлечь петуха”, намекая на несколько платьев, отделанных лебяжьим пухом, в которые были одеты девушки, Стентон небрежно сказал:
— Змею укрась хоть бриллиантами, а ни один не позарится.
Амалиора лишь рассмеялась в ответ, но запомнила выпад “красавчика”, как она стала с издевкой звать Стентона, и отыгралась.
Свобода нравов Лонгрофта в Гокстеде была не в чести. Здесь, конечно, хватало доступных девиц, но такие истории принято было скрывать, а огласка не делала чести участникам. Братья Амалиоры, которым было без разницы, что о них думают, часто ходили к “подружкам”.
Когда они вдруг завели разговор, что “красавчик” отнюдь не безгрешен и после светских приемов спешит навестить “любовь с улицы”, это вызвало бурный протест. А еще через несколько дней разразился скандал.
Братья Амалиоры, собрав молодых людей, вдруг предложили открыть им “забавную тайну”. Они, не забыв пригласить еще нескольких взрослых мужчин, в чьих словах бы ни-кто не посмел усомниться, свели всю компанию в некий трактир, где в одной комнатенке застали девицу и Стентона.
Стентон не то перепил, не то спал. А девица при всех подтвердила, что это её частый гость, “Хотя толку с него и немного,” — сказала она.
Мы узнали про эту историю, так как Амалиора сама написала записки всем девушкам, зная: другие нам ничего не расскажут.
Сначала никто не поверил, но Стентон на бал не пришел, а родители прямо сказали своим дочерям, чтобы те позабыли о нём.
Ров, услышав об этой истории, сразу замкнулась. Она не пыталась узнать, где здесь правда, где ложь. Она просто сказала, что хочет уехать в поместье. Меня удивило такое решение.
Я поначалу тоже была ошарашена. Память невольно вернула меня к той картине в конюшне, которую я наблюдала помимо желания, вызвав чувство брезгливости. Мне было трудно представить, что Стентон способен вот так, неизвестно с кем, бог знает где... Слишком уж не вязался тот образ, который я долго хранила в своем сердце, с гнусной картинкой! В душе шевельнулось сомнение.
— Ров, я не верю тому, что о нём говорят, — наконец откровенно призналась я. — Может, зайдем к нему, и сами спросим, почему он исчез?
В глазах Ров мелькнул ужас.
— К нему?! Разве можно?
Но страх показался мне глупым.
— Ведь мы, когда жили в поместье, не раз навещали своих друзей-юношей. Помнишь? Тогда почему же здесь, в городе, нам нельзя так поступить?
Но Ровена как будто не слышала то, что я ей говорила.
— Сейчас? После этой истории?
— Ты там была? — вдруг вспылила я. — Видела? Так почему ты поверила тем, кто его обвинил, не спросив у него самого?
— Может, ты и права, но Эльвина мне вряд ли позволит поехать, — печально ответила Ров, опуская глаза. (Ров всегда была очень послушной.)
— Ты боишься Эльвину? — спросила я.
— Нет. Но я не хочу доставлять неприятности тем, кто в ответе за нас, — покраснев, отвечала она, и я вдруг уловила какую-то еле заметную фальшь.
Было ясно, что Ров верит сплетне.
— Как хочешь, — сказала я ей на прощание.
Будь рядом кто-то из старших, он мне запретил бы идти одной к Стентону в дом. Но Эльвина, устав от “нелепых капризов дикарки”, тревожилась только за Ров, я могла поступать, как хочу.

Найти Стентона было труднее, чем я полагала. Я думала, что он живёт в своем собственном доме, однако слуга из дворца управителя, что разносил приглашения, мне объяснил, что “изгнанник” живёт у одной вдовы.
— Те, за кого платят из городской казны, селятся в розовом домике с садом, — сказал он.
Я не поняла ничего, но пошла с провожатым, которого он мне нашёл.
— Я не думал, что снова увижу тебя, — сказал Стентон. — Ты очень рискуешь, придя сюда.
— Чем? — удивленно спросила я.
— Трудно поверить, что ты ничего не слыхала, — сарказм его слов удивил, я отчетливо слышала горечь и злость в тоне Стентона. — Да, они все просчитали... Они понимали, что делали!
— Братья Амалиоры? — спросила я.
— Да. Мне теперь остаётся одно: навсегда позабыть про Гокстед и уехать в поместье, — сказал Стентон, словно не видя меня.
— Почему?
Поначалу он мне не хотел ничего объяснять, но потом рассказал то, о чем я не знала.
Дед Стентона был старым другом Инджильда, хотя и совсем небогатым. Никто не знал, где дед Стентона брал деньги, чтобы жить в Гокстеде.
— После его смерти чуть не пришлось возвратиться в поместье. Вернее, в одну деревеньку, где груда камней называлась господским жилищем, а двадцать крестьянских дворов — плодородной землей, приносящей “огромный” доход, — с горьковатой усмешкой сказал Стентон.
Но при жизни деда юноша смог заручиться поддержкой наместника. Тот пожелал, чтобы Стентон остался в Гокстеде. Наместник, учтя “ряд заслуг его предков”, назначил Стентону “милость” — особую выплату денег из городской казны. Денег хватало, чтобы жить в этом доме и часто бывать при дворе, пока юноша сам не устроит свою жизнь.
— Нас трое, трое тех, кто живет этой “милостью”: я, моя мать и кузина Флоранс, — почти гневно сказал он, и было заметно, что Стентон стыдится того, в чем сейчас признаётся, однако не может молчать.
Но она, эта “милость”, давалась лишь тем, кого было нельзя упрекнуть в нарушении правил. Хватало свидетельства двух или трех приближённых к наместнику, что они видели, как молодой человек начал драку, включился в одну из игр, что поначалу приносят барыш, а потом разоряют, напился, пошел за девицей, как он терял этот доход.
— А как мне доказать, что все было подстроено? — прямо спросил он меня.
— Ты там не был? Все слухи — неправда?
Стентон странно взглянул на меня:
— Неужели я, зная, как быстро расходятся сплетни, остался бы с этой девицей? На всю ночь? — слова покоробили, хотя я и поняла: Стентон просто не думал о том, с кем сейчас говорит. — Я зашел туда, чтобы поесть, но едва выпил эль, как лишился чувств. Я полагаю, они заплатили трактирщику, чтобы он мне подмешал что-то, и разыграли дурацкую сцену.
Я сразу поверила Стентону. Разве возможно представить, что принц детских сказок по собственной воле шагнет в грязь?
— Скажи, Альдис, а почему ты пришла? — вдруг спросил он меня.
— Потому что я знала, что ты не способен на то, в чем тебя обвиняют.
Он вновь как-то странно взглянул на меня, а потом усмехнулся.
— Ты думаешь?
— Да.
— Твоя вера не знает границ. Мало кто из знакомых мне девушек смог бы решиться прийти сюда после того, что услышал. Так сильно рисковать репутацией...
— Но я ведь знаю тебя, — простодушно ответила я.
— Да, конечно. В тринадцать лет ты оставалась со мной у скалы, хотя очень боялась... В четырнадцать стала мне другом, который всегда понимал... А сейчас ты опять пришла, чтобы помочь... Ты одна?
— Я звала Ров, однако она не пошла. Она верит той сплетне и хочет уехать в поместье, — ответила я, ощущая, как вдруг запылали мои щеки.
— Жаль... — после паузы тихо сказал Стентон.
— Жаль? — повторила я.
— Да... Я считал, что мы с ней... Но, как видно, ошибся. А ты не боишься общаться со мной? Если кто-то узнает, что ты была здесь, от тебя отвернутся!
— И что? — удивленно спросила я. — Мне безразлично, что скажут. Я вовсе сюда не рвалась. Я приехала с Ров, но уеду, когда захочу. И я знаю, как больно бывает, когда понимаешь, что тебя провели, обманули, заставили делать то, что ты совсем не хотел...
— Тебя впрямь не волнует, что скажут? — спросил Стентон. — Знаешь, я мечтал встретить добрую девушку... Чтобы она понимала меня, принимала таким, какой я есть... Ведь я полюбил бы её! Я бы стал ей надежным и преданным мужем... Когда я опять тебя встретил в Гокстеде, то понял, почувствовал: ты — та, кого я искал.
Он сказал это просто, без всякой патетики, и я поверила. Мне постоянно казалось, что Стентон меня выделяет из пёстрой толпы. Он не мог постоянно быть рядом, но взгляд или полуулыбка во время общего танца говорили достаточно.
— Альдис, ты станешь моей женой? — тихо спросил Стентон, и я ответила:
— Да.
Я была очень счастлива. Мы договорились, что вместе пойдём на бал и всем объявим о нашем решении. Если они пожелают забыть о скандале, то мы, поженившись, останемся в Гокстеде. Если нас отвергнут, то мы уедем в моё поместье.
— Ты, я, мама и моя кузина Флоранс. Я не могу бросить их, — сказал Стентон.
Я согласилась, мне было приятно, что Стентон заботится так о семье. На прощание он меня в первый раз обнял, и я поневоле подумала, как глубоко его чувство и как не похоже оно на простой флирт. Ведь он никогда не пытался во время танцев и наших игр со-вершенно случайно прикасаться ко мне, обнимать, целовать. И теперь, уже зная, что мы будем вместе, он словно боялся смутить меня или обидеть своей лаской.
— Жаль! — вдруг подумала я, уходя. — Он, конечно, не мог поступить по-иному. Он мне показал, что я вправе ему доверять. После сплетни он должен был быть осторожным, но... Мы ведь должны пожениться! Ужели нельзя было поцеловать меня? Лишь один раз! Или два? Или...

Свадьба заставила двор позабыть ту историю, и мы остались в Гокстеде. Доходов поместья хватало, чтобы нормально жить в городе, “милость” была нам теперь не нужна. Мы купили дом, где поселились все вместе. Сначала я очень боялась, что скажет Гали-да, мать Стентона.
— А вдруг Галида не примет меня? — размышляла я. (В обществе мне рассказали достаточно сплетен о ней.)
Но сомнения были напрасны, Галида нас горячо поддержала.
— Я рада за сына, ты будешь хорошей женой, — улыбаясь, сказала она.
А вот встреча с Флоранс не доставила радости. Хрупкая девушка с узеньким личи-ком, чем-то похожим на мордочку умненькой мышки, надменно бросила несколько фраз и ушла в свою комнату. Позже Галида сказала, что Флоранс с раннего детства была влюб-лена в её сына и верила, что он ответит ей тем же.
— Фло трудно смириться с крушением тайной мечты, — сообщила она. — Нужно просто ее пожалеть.
После свадьбы пришло письмо Ров. В нем она сообщала, что приняла предложение Бефара.
— Он меня любит, — писала она, — мы еще будем счастливы.
Глядя на ровные строчки, я ощутила неясную горечь. На память опять пришла сцена в конюшне. Ровену шокировал слух, оказавшийся ложью, однако она, не колеблясь, ре-шила связать свою жизнь с человеком, который себе позволял много больше. Ровена дос-тойна была лучшей участи, чем жизнь с Бефаром.

Жить с чужими людьми оказалась сложнее, чем я полагала. Галида старалась быть ласковой и понимающей, а вот Флоранс постоянно стремилась хоть как-то задеть меня. Целыми днями она умудрялась быть рядом. Мне стало казаться: везде, даже в собственной спальне, я вижу копну её пепельно-серых кудряшек и гневный взгляд глазок, похожих на спелые чёрные ягоды.
Я бы намного спокойнее переживала нападки и колкости Фло, если Стентон поменьше общался бы с ней. Но мой муж после свадьбы как будто забыл обо мне, а ее постоянно водил с собой.
— Глупо так ревновать! Ты замужняя женщина, Альдис, а Флоранс — невеста. Ей нужно повсюду бывать. Как иначе она найдет мужа? — сказала Галида, когда я открылась ей. — У бедной Фло нет никого, кроме Стентона. Он, как брат, должен заботиться о её будущем.
После таких слов Галиды я уже не посмела сказать, что тревожит меня в нашем браке со Стентоном... Я почему-то считала, что свадьба — начало открытой любви, когда двое стремятся быть вместе. Но Стентон решил, что у нас будут разные комнаты.
— Общую спальню придумали те, кто не мог найти лишнего места в лачужке, — со смехом сказал он мне после того, как я робко спросила, зачем это нам.
Упрекнуть мужа в том, что он “не исполняет супружеский долг”, было трудно, он меня навещал почти каждую ночь. Мне сначала хотелось не просто физической близости с мужем, а ласки. Хотелось обнять его и растрепать золотистые кудри, которые были всегда в идеальном порядке... Слегка подурачиться и поиграть... А потом, крепко прижавшись всем телом, заснуть и проснуться от поцелуя...
— Ты слишком восторженна, Альдис, — сказал Стентон после того, как я все же решилась сказать, чего жду. — Мы супруги, а не вертопрахи-любовники!
Мне стало очень неловко.

Когда я сказала ему, что беременна, муж перестал навещать меня.
— Я лишь забочусь о нашем ребёнке. Ведь ты же не хочешь ему причинить вред? — сказал Стентон после того, как я все же ему намекнула на то, что мне очень тоскливо одной.
После этого было мучительно стыдно.
— Наверно, я просто развратная женщина, — в ужасе думала я, не решаясь ни с кем поделиться своей болью.
Меня встревожило то, что отец стал писать чаще. Норт словно бы ощутил: со мной что-то не так. Я совсем не хотела расстроить его и старалась писать в Гальдор лишь о хорошем. Я знала: Норт может считать много больше, чем я захочу рассказать, и бралась отвечать лишь тогда, когда мне было радостно и хорошо. Его свитки я сразу сжигала, боясь, что муж их обнаружит. Ведь я не открылась ему, не сказала, что я дочь Хранителя. Я опасалась, что Стентон тогда не захочет жениться на мне.

Когда я наконец родила Линга, первого сына, муж был рад. Малыш оказался похож на него, и Флоранс пожелала помочь мне растить Линга.
— Не отвергай её дружбу, — сказала Галида, и Стентон поддержал мать:
— Неприязнь, что когда-то возникла меж вами, исчезнет, когда вы начнете ухаживать вместе за этим ребенком.
И я постаралась смириться с желанием мужа и сблизиться с Фло.
Адрит, мой второй сын, пошел в деда, Инджильда. Когда он родился, я очень хотела назвать его так же, но Стентон, которому я рассказала про странную смерть, запретил.
— Говорят, что ребенок берет вместе с именем и часть судьбы человека, в честь которого назван, — сказал мне муж. — Лучше не надо.
— Не думала, что ты во всё это веришь, — ответила я, но не стала настаивать.
Мальчики были здоровыми, крепкими, шустрыми. Мы ими очень гордились.

Глава 5.

Однажды, когда Флоранс не было дома, муж вошёл ко мне в комнату.
— Альдис, — сказал он. — Сюда приезжает нежданный гость. Это Гратур, мой двоюродный брат и жених Флоранс.
— Я и не знала, что у Фло есть жених, удивленно ответила я.
— Мы считали, что Гратур погиб, — сказал муж. — Ведь прошло уже больше семи лет с того дня, как он ушёл в военный поход. Командир сообщил, что его застрелили, а он тогда был только ранен! Потом попал в плен, но сумел убежать. Гратур долго скитался в чужих землях, но, наконец, возвращается.
— Фло очень рада? — спросила я.
— Кто её знает, — ответил мне Стентон. — Гратур и Флоранс раньше очень любили друг друга. Он даже отписал ей поместье на случай своей смерти. А Фло ему поклялась, что не станет женою другого.
— Фло с раннего детства была влюблена в моего сына... Трудно смириться с крушением тайной мечты! — неожиданно вспомнила я чуть насмешливый голос Галиды.
И вот Стентон мне говорит о каком-то Гратуре, которому Фло, постоянно бывая на светских приемах, хранит верность... Странно!
— Все так необычно, — сказала я. — Хочется верить, что двое влюбленных найдут свое счастье и тут же уедут в поместье!
Наверное, я была слишком резка, но я очень устала. В последнее время Флоранс раздражала меня хуже, чем в первый год нашей жизни в одном доме. Линг мне сказал по секрету, что тетя Фло просит его называть себя мамой. Я очень тогда рассердилась, а Стентон с Галидой не приняли это всерьез.
— Бедной Фло одиноко! Она тоже хочет ребеночка! — с сентиментальной улыбкой сказала Галида, а мне стало тошно.
Я просто не знала, как мне дальше жить рядом с ней. Флоранс то без всякой причины могла замолчать и надуться на целый день, то, безутешно рыдая, твердить, что её здесь не любят, она никому не нужна.
Флоранс часто бывала с Галидой и Стентоном в обществе, но полагала, что “светская жизнь не заменит семьи и любви”, и смотрела на Стентона так выразительно, что мне хотелось влепить ей пощечину.

— Гратур? Живой? — изумленно вскричала Галида, услышав нежданную новость.
Флоранс побледнела и вздрогнула.
— Нет, я не верю... Прошло столько лет! — прошептала она, выразительно глядя на тетю. (В ее круглых чёрных глаза блестел страх.)
— Да, непросто поверить, что Гратур воскрес, но ты вскоре привыкнешь к нему, — с очень сильным нажимом сказала Галида.
— Но семь лет разлуки! В плену он, наверное, стал совершенно другим. Я боюсь не узнать его, — тихо сказала Флоранс, заливаясь румянцем до самых ушей.
— Пустяки, Фло, ведь вы так любили друг друга, — вмешался мой муж.
Я была благодарна ему за такие слова, но невольно подумала, что Галида понимала Флоранс лучше, чем Стентон. Гратур, возможно, любил молодую невесту. Для Фло же помолвка была только поводом, чтобы гнать всех остальных женихов, оставаясь со Стентоном.
— Разве можно его не любить? — вновь вмешалась Галида. — Такой милый мальчик... Воспитанный, искренний, пылкий. А как прекрасно он пел! Сам Властитель, однажды услышав его, сказал брату, что Гратур будет пажом при Дворе. — Гратур был сыном брата Галиды. — Жаль, что этот мальчик ушёл на войну. Но он очень хотел славы, чтобы Флоранс им гордилась. Она подарила ему свою ленточку, чтобы Гратур помнил о ней, — продолжала Галида, как будто не видя, как нервно Флоранс мнёт платок.

Гратур мне не понравился. Этот брюнет с дерзким взглядом больших черных глаз и трехдневной щетиной совсем не похож был на образ, описанный матерью Стентона. Рваный шрам стягивал левую щеку, уродуя Гратура, а большой светло-лиловый синяк, начи-навший желтеть, говорил, что недавно он был в потасовке. Столкнись я с подобным муж-чиной в проулке, я сразу решила бы, что он обычный бандит.
Войдя в дом, Гратур мельком взглянул на собравшихся и, шагнув к Флоранс, сразу же бесцеремонно облапал её.
— Не ждала? — с откровенным сарказмом спросил он, когда Флоранс вырвалась. — Ясно. Одно дело — ленточка, и совершенно другое — любовь?
— Ты её испугал, Гратур. Разве так можно вести себя с девушкой? — тут же вмешалась Галида.
— В поместье она не была недотрогой. И вы, тетя, не возмущались, когда мы с ней там ворковали в соломе. А кстати, когда будет ужин? Я голоден.
И Гратур тут же уселся за стол, не сочтя нужным даже умыться. Галида, Фло, Стентон стояли, не в силах сказать ничего. Вероятно, они не опомнились после того, что услышали.
— Даже в таверне никто не садится за стол, не помыв рук, — спокойно сказала я Гратуру, хотя мне очень хотелось отправить его за порог.
То бесстыдство, с каким он повёл себя с Флоранс, меня оскорбило. Мужчина, который посмел объявить всей семье о своих отношениях с девушкой, был недостоин доверия.
Гратур обернулся ко мне, словно только сейчас обнаружив, что я стою рядом.
— Другая “приемная дочка”? — с циничной насмешкой спросил он Галиду. — “Утеха семьи”, как и наша Флоранс?
Намек Гратура был непонятен мне, но он задел. За ним крылся какой-то не слишком хороший подтекст.
— Это моя жена, Альдис, — ответил за мать Стентон. — И я прошу уважать ее.
— Как и других, если ты входишь к ним в дом, — достаточно жёстко добавила я.
— На войне я забыл, чему нас обучали в поместье, — небрежно заметил Гратур.
— Постарайтесь слегка освежить вашу память, — ответила я, но он лишь рассмеялся в ответ.
Гратур словно нарочно стремился шокировать всех. Видя, как Флоранс жмется к Галиде, боясь поднять взгляд, он спросил:
— Что, не нравлюсь? Конечно, до Стентона мне далеко!
— Здесь вы правы. Мой муж никогда не позволит себе обижать тех, кто рядом, — вмешалась я, так как Фло вновь промолчала. — Он вряд ли так грубо напомнит о прежней любви... И вряд ли он придет в дом в таком виде, как раз после уличной драки!
Громкий хохот прервал мою речь, поневоле заставив меня вспыхнуть. Я полагала, что кто-то поддержит мой выпад. Однако Стентон, Флоранс и Галида молчали, как будто считая, что Гратуру здесь дозволяется всё.
Но моя последняя фраза, как видно, задела его. Выпив два-три бокала, Гратур вдруг начал рассказ о том, как он добрался до города. Гратур сказал, что присел в придорожном трактире за стол с одиноким бродягой, а тот оказался грабителем. Стража схватила разбойника.
— А я, припомнив законы Святого, решил поучить их, что нужно быть милосерднее, — с насмешкой сказал Гратур, глядя мне прямо в глаза. — Это им не понравилось, и они мне пояснили, кто прав.
— Кто же был прав? — спросил Стентон, словно почувствовав: этот рассказ не случаен.
— А прав, разумеется, тот, у кого сила, — сразу ответил Гратур. — В этом очень легко убедиться.
— И вы не стыдитесь сказать, что готовы признать превосходство нахальных и грубых солдат городской стражи? — тихо спросила Галида.
Гратур опять усмехнулся:
— Непросто внушить пятерым, исполняющим долг, что они ошибаются...

— Гратур вас унижает, как хочет, — сказала я мужу уже через день, — а вы даже не спорите с ним. Почему?
— Гратур не виноват, — прозвучал очень жёсткий ответ. — Лишь Святой знает, что он успел повидать в своей жизни.
— Но это не повод оскорблять тех, кто жил по-другому, — ответила я. — Вы как будто боитесь его!
— Я прошу тебя, Альдис, веди себя смирно. Не надо его раздражать, — сказал Стентон. — Мы перед ним виноваты.
— В чём?
Если бы Стентон сказал, что Гратур побывал на войне, а мы мирно и счастливо жили, то я рассердилась бы. Самый великий герой не имел права так презирать людей. Но ответ Стентона был прям и прост:
— Мы его должники. Когда мы получили письмо, что он мёртв, Флоранс продала его земли. Сейчас мы не можем вернуть ни поместья, ни денег, а значит, должны угождать, потому что закон на его стороне.
— Почему? Разве вы виноваты в ошибке, допущенной кем-то в походе? Здесь не было умысла!
— Да. Но Гратур по закону теперь вправе требовать, чтобы Флоранс возвратила ему деньги или сдержала своё слово, стала его женой.
— Но почему?
— Это воля Властителя. Если сражавшийся в войске лишится того, что имел, то род-ные должны возместить ущерб. Если Гратур поедет в Лонгрофт, нам придется несладко.
— Ну что же... — вздохнула я. — Значит, придется вернуть ему деньги. Надеюсь, что осенью, после уборки плодов...
— Нет, не стоит спешить, Альдис, лучше чуть-чуть подождать, — перебил меня Стентон.
— Зачем?
Стентон не объяснил ничего. Но его откровенный рассказ о проблемах, возникших в семье, оказался весьма кстати.

цитата из: Tany на 30 сентября 2014 года, 19:25:06

Все неприятнее и неприятнее. Не нравился мне этот красавчик тогда, а взрослым стал еще хуже. А вот Гратур, вероятно, не такой грубый солдафон, каким хочет казаться ;)

Большое спасибо за отзыв :) О впечатлении от персонажей пока ничего не скажу, чтобы интригу заранее не раскрывать.
А можно вопрос? Кто из мужских персонажей, уже появлявшихся в повествовании, по-вашему, главный герой романа?

В этот же вечер, когда Стентон с Флоранс и матерью был на балу у наместника, Гратур зашёл в залу, где я играла с детьми. Я надеялась, что он уйдёт, но Гратур не торопился. Он явно хотел посмотреть, как мои малыши развлекаются.
— Не надоело? — внезапно спросил он меня.
— Что? — ответила я, продолжая раскачивать пёструю лошадь-качалку, в которой сидел Линг.
— Не надоело скучать в одиночестве?
— Я не одна, со мной дети.
— И младший уже хочет спать, — с непонятной насмешкой сказал Гратур. (Адрит, устав ползать, впрямь прикорнул на ковре.)
— Я сейчас отнесу его в комнату, — быстро ответила я, почему-то смущаясь от взгляда Гратура.
— Проще позвать слуг, — заметил он и позвонил в колокольчик.
Слуга поднял Адрита, я увела Линга. Он тоже быстро заснул.
Выходя в коридор, я не думала, что меня ждут. Я и впрямь испугалась, когда кто-то обнял меня. Но страх тут же сменил сильный гнев, едва я поняла, кто решил поразвлечься со мною в отсутствие Стентона. Если Гратур ждал, что я сразу лишусь чувств, то он ошибался. Мы с Орби не раз колотили мальчишек, с которыми ссорились. И я, вспомнив свое незабвенное детство, вкатила ему две или три оплеухи подряд.
— И за что? — удивленно спросил он, отпрянув.
— За наглость! — ответила я. — Может, хочешь еще?
— А тебе не сказали, что долг платежом красен?
После, уже возвратившись к себе, я подумала, что он, наверное, мог и ударить меня, но тогда я решила, что это намек на поместье.
— Если ты думаешь, что из-за глупости, некогда сделанной Фло, ты здесь можешь творить, что захочешь, то ты ошибаешься! Я не должна ничего!
— Это тонкий намек, что я должен вернуться к любимой невесте, оставив тебя? — иронично спросил Гратур.
— Фло не невеста, помолвка разорвана! — резко ответила я.
— Почему?
— Потому что нельзя доверять свою жизнь человеку, который не любит, не ценит и не уважает тебя!
— Я уже оплатил чувства Флоранс, — с сарказмом ответил Гратур.
— Ты получишь свои деньги и уберёшься отсюда!
— Флоранс вряд ли сможет вернуть тот должок, — очень жёстко сказал Гратур.
— Значит, его верну я.
— Хочешь добрый совет? — спросил Гратур, со странной усмешкой взглянув на меня. — Не спеши принимать обязательства, если не знаешь, о чем идет речь. Ноша может быть слишком уж тяжкой и незаслуженной.
— Мы — семья. Значит, долги у нас общие, — тихо ответила я.
И Гратур отступил, усмехнувшись.
— Не думал, что Стентону хватит ума взять такую жену, — сказал он. — Мне казалось, что в этой семье приживаются только подобные Фло.
Комплимент не понравился. В нем, как всегда, был какой-то намек, непонятный мне. А еще он подчеркнул, что Гратур не питает почтения к Стентону и его близким.
Вернись Стентон вечером, я бы ему рассказала о том, как его драгоценный кузен приставал ко мне. Но к утру я успокоилась.
— Зачем напрасно тревожить его? Я сумела осадить наглеца, он вряд ли посмеет повторить свою выходку, — думала я, направляясь в столовую залу.

Я знала: Галида и Стентон еще не проснулись, но и не думала, что Гратур встанет так рано. Вчерашняя сцена еще не забылась, и я не стремилась поддерживать видимость светской беседы. Однако его вид меня удивил.
Неизвестно, где Гратур сумел разыскать в это время цирюльника, но его жесткие черные волосы были нормально подстрижены, а от недельной щетины, уже начинавшей превращаться в бородку, теперь не осталось следа. Даже шрам, поначалу казавшийся просто уродливым, словно уменьшился. Я полагала, что кроме одежды, в которой Гратур вошел сюда, у него нет с собой даже нормальной рубашки, однако суконный наряд шоколадного цвета он явно взял не у Стентона. (Мой муж был ниже его и поуже в плечах.) Теперь Гратур, нормально одевшись, побрившись и взяв на себя труд прибегнуть к расческе, казался другим. Он как будто бы стал...
— Человеком? — спросил Гратур с легкой иронией, словно поняв мою мысль.
— Внешне — да, — очень сухо ответила я.
— Может, будем мириться? — спросил Гратур. — Я сожалею о том, что случилось вчера. Я ошибся. Бывает!
— Смотря с кем, — ответила я, поднимая глаза от тарелки.
— Твой муж и Флоранс будут спать целый день. Предлагаю отправиться за город. Я приказал приготовить корзину с едой и карету.
Сначала я поперхнулась, подумав, что не расслышала или не так поняла, а потом рассмеялась:
— Ты очень наивен, считая, что я поеду с тобой. Мне хватило вчерашнего.
— Я же не ставлю ловушек. Я просто тебе предлагаю взять слуг и детей и поехать за город. В лесу лучше, чем в доме, — просто сказал он.
Теперь даже голос Гратура казался немного другим. Он стал мягче, спокойней и глубже, хотя хрипловатость, смущавшая Фло и Галиду, осталась.
Я не знала, что мне отвечать. Мне хотелось поехать. Рассудок твердил, что нельзя ему верить. Но ведь за все годы в Гокстеде мой муж никогда не пытался устроить прогулку для нашей семьи, хотя я говорила не раз, как хотела бы вновь оказаться в лесу.
— Почему ты решил, что мне нравится эта идея? — спросила я Гратура.
Вчера, в пылу гнева, я стала ему говорить “ты”. Утром было бы нужно вернуться к привычному “вы”, но мое удивление от превращения Гратура было настолько сильно, что я просто забыла о правилах, а он не стал возвращаться к условностям.
— Ты не из города. И ты не любишь бывать на приёмах. Вот я и подумал, что роща приятнее дома.
— Возможно...
— Решайся, а то будет поздно, — сказал Гратур.
“Если сейчас я отвечу: “Нет,” вряд ли мне выпадет случай поехать за город. В Гокстеде не принято где-то бывать без мужчины, а Стентон со мной не поедет... Конечно же, Гратур не лучший из спутников, но сейчас выбора нет. Будь что будет! — мелькнула бе-зумная мысль. — И потом, с нами дети и слуги...”
— И я обещаю, что буду вести себя смирно, — небрежно добавил Гратур.
— Тогда я, наверно, решусь...

День, начавшийся так необычно, был полон сюрпризов. Гратур честно держал своё слово и не пытался заигрывать, предпочитая возиться с детьми. Я не думала, что он умеет играть с малышами.
Ребята, попав в рощу, были в восторге от зелени, пестрых цветов и возможности бегать и громко кричать. Линг залазил, куда мог, а Адрит, как маленький хвостик, отчаянно топал за ним и задорно смеялся.
— Ему уже год? — спросил Гратур, и я удивилась, как точно он смог назвать возраст.
— Да, год.
Когда солнце прошло половину пути, мы уселись в тени. Кучер и молодая служанка куда-то ушли, но мне было на редкость спокойно. Линг явно считал, что хлеб есть ни к чему, если можно стащить с него сыр. А потом он стал требовать, чтобы Гратур дал ему новое яблоко.
— Ни-и, я тякое ни кушаю, — пробормотал Линг, отодвигая тарелочку с дольками фруктов, порезанных нашей служанкой еще до того, как он съел сыр. — Они... Они касьные! (Мяготь плодов чуть заметно темнела от воздуха.)
— Хватит капризничать, — тихо сказала я.
Но Линг, почувствовав, что я совсем не сержусь, полез к “дяде Гатюгу”. Гратур достал нож и срезал ему кожуру. Потом Линг пожелал “полетать”. Гратур долго крутил его в воздухе. Было заметно, что это занятие нравилось им одинаково.
— Странно, — подумала я, глядя на эти игры. — Я знаю, что Гратур не любит родных, презирает когда-то любимую женщину... Он не желает считаться ни с кем... Почему же тогда ему нравятся дети? И как они могут тянуться к нему?
Я не раз наблюдала: мужчина, желая понравиться женщине, может дарить ее детям конфеты и пестрые шарики. Но чтобы так с ними дурачиться? Вряд ли обычный влюбленный рискнет провозиться с чужими детьми целый день...
Когда ребята заснули, набегавшись, я убедилась, что Гратур, когда хочет, может быть очень занятным. Мне даже понравилось с ним говорить. У него оказался особенный дар придавать новый смысл обычным словам. Было трудно понять, шутит он или впрямь убежден в правоте своих слов.
Без сомнения, Гратур знал жизнь лучше Стентона. Узкий круг приближенных наместника был ему чужд, как и мне. Все интриги, которые в доме так бурно всегда обсуждались Флоранс с моим мужем, не занимали Гратура. А рассказы о землях за Морем, где он побывал, были очень занятны.
— Как жаль, что закончился этот день, — думала я, собираясь домой.

Возвращаясь в Гокстед, Гратур вдруг мне сказал:
— Я впервые встречаю богатую семью, где дети растут с одной матерью.
— Глупая шутка, — спокойно ответила я. (Рассердиться уже просто не было сил, да мне и не хотелось испортить такой чудный день.) — У ребят есть отец.
— А еще тетя Фло и Галида! — продолжил он. — Я не о том, я о няне. Обычно ее берут в дом сразу после рождения первенца, чтобы помочь его матери.
— Когда родился Линг, нам присылали нескольких женщин, однако они не понравились мне, — равнодушно ответила я.
— А потом? Не пытайся меня убедить, что ты счастлива целыми днями сидеть с малышами одна, пока Стентон и Фло развлекаются.
Если бы он попытался съязвить, я взвилась бы. Однако Гратур говорил без привычной издевки и мне не хотелось вступать в перепалку, испортив тем самым прогулку.
— А я не слишком стремилась вернуться в привычный для Стентона круг, мне там было тоскливо, — ответила я. — К счастью, муж не настаивал. Он уважал мои чувства.
— Я кое-что слышал про ваш брак, — сказал Гратур.
— Сплетни! — ответила я, подобравшись.
— Возможно. Но ты ему помогла, когда Стентона чуть не изгнали из общества? — прямо спросил Гратур.
— Это мое дело.
Гратур взглянул на меня:
— Очень трудно поверить, что ты так наивна, как хочешь казаться. А впрочем, твое право...

Я волновалась, как Стентон воспримет прогулку, однако он мне ничего не сказал. А Галида, украдкой пожав мою руку, шепнула:
— Попробуй хоть ты образумить его!
Через день, когда Гратур без спроса привел в дом какую-то юную женщину с ярким румянцем и очень большим бюстом, все мы опешили.
— Она — хорошая нянька, — сказал он. — Я выяснил. И она будет смотреть за детьми.
— Нам не нужно таких нянек! — громко вскричала Флоранс.
— Тебе — может и нет, а вот Альдис нужна, — заявил Гратур.
— Если ты вправду устала, сказала бы, — резко заметил мне Стентон, когда мы остались одни. — Зачем было к нему обращаться?
— Но я не просила Гратура искать няню, он сам решил привести ее, — честно ответила я.
— Не хватало мне, чтобы его потаскушки возились с моими детьми! — вдруг вспылил Стентон.
Но он смирился с присутствием няни.

Однажды Флоранс попросила меня прогуляться с ней.
— Альдис, скажи, ты могла бы нам дать денег? — прямо спросила она.
Хотя я была замужем, я оставалась хозяйкой земель и доходов от них, потому что Инджильд написал в завещании: “ Только тот, в ком моя кровь, наследует мне. Если Аль-дис умрет, не оставив потомства, ее муж не будет иметь прав на замок и земли, они отойдут двум другим моим внукам, рожденным от вирда Гальдора.”
Инджильд не посмел указать, что его зять — Хранитель, однако он мог быть уверен, что старшая Альдис, моя мать, которой он выслал второй экземпляр завещания, выполнит его посмертную волю.
— Опять побрякушки? — с досадой спросила я.
Стентон с Галидой считали, что Фло нужно много нарядов и камешков, так как она выезжает в свет, мне же достаточно нескольких платьев. “Ведь Стентон и так тебя любит! Кого же ты хочешь прельщать, Альдис? — прямо спросила Галида, когда я решила потратить часть денег, которые мне присылали, на новый наряд для прогулок.
— Ты мать, и твой долг заниматься детьми.”
— Я решила поехать в Лонгрофт, в “Орден Правды”, — сказала Флоранс.
— Для чего?
Она долго пыталась отделаться общими фразами, но наконец заявила:
— Тот Гратур, который приехал в Гокстед — самозванец!
— Откуда ты это взяла? — удивленно спросила я.
— Мы были вместе лишь месяц, но я его помню. Сначала я думала, что Гратур мог измениться в плену, огрубеть, потерять голос. Еще и шрам... Он, как видно, нарочно не брился, боясь, что Галида и я поймем, что он — не он, но в последние дни потерял осторожность.
Мне было достаточно странно услышать про шрам.
— Знаешь, Фло, я не верю ушам. Через семь лет я сразу узнаю любого из юношей, с кем я встречалась на празденствах в нашем поместье. А уж любимого...
— Ты не желаешь помочь?
Я вздохнула. По гневному блеску глаз Фло было ясно: она не смирится с отказом.
— И сколько?
Та сумма, которую Фло назвала, ужаснула меня.
— А не проще отдать эти деньги Гратуру?
— Как?! — гневно ахнула Фло.
— “Жалея отдать часть, теряешь вдвойне,” — говорил мне мой дед. Гратур — твой бывший жених, и нам нужно вернуть ему долг, потому что вы с ним расстаетесь. Представь: “Орден Правды” нам даст подтверждение, что Гратур — Гратур. Чем мы тогда рассчитаемся?
— Значит, ты совершенно спокойно готова отдать проходимцу свои деньги?
— Пусть эта ложь ляжет грузом на совесть ему, а не мне. А вообще-то... Флоранс, если ты так уверена, то скажи Гратуру, что ты не веришь ему, и уже послала гонца в “Орден”. Не думаю, что самозванец рискнет оставаться. Он просто сбежит!
Я считала, что я дала дельный совет, но Флоранс неожиданно вспыхнула:
— Я давно знала! Я знала, что вы заодно! Если ты передашь ему наш разговор, то еще пожалеешь! Не раз!
И она повторила раз двадцать, что я пожалею...
— Фло просто лишилась рассудка, — подумала я. — Почему предложение так испугало ее? Неужели здесь скрыта какая-то тайна?

Я даже не знала, насколько мне нравятся те перемены, которые стали входить в мою жизнь. После нескольких лет, посвященных семье, я опять начала выходить. Круг наместника мало меня привлекал, а вот пьесы, которые в Гокстеде часто играли бродячие труппы, казались занятными, как и программы акробатических групп.
Стентон не одобрял такой вкус, и Галида уже намекала, что это “не самый изысканный вид развлечений”, однако мне очень хотелось немного отвлечься от дома.
— А так же побыть кое с кем! — ядовито бросала Флоранс, когда я уходила. Она не забыла, как я отказалась дать деньги на глупую прихоть.
Флоранс ошибалась. Мне было немного неловко повсюду бывать вместе с Гратуром, хотя мой муж поощрял наши выходы. Он словно бы и не видел, что Гратур неравнодушен ко мне.
— Раньше, позже, но ты все же станешь моей, Альдис, — однажды сказал Гратур.
— А не боишься бросаться словами? Вдруг я обо всем расскажу мужу?
— Стентон одобрит обмен!
— Ты же знаешь, что я не люблю таких шуток, — с досадой обрезала я.
Я не знала, что думать о Гратуре и чего ждать от него. Были дни, когда я полагала, что он — мой единственный друг... Иногда я его ненавидела.

— Значит, в тринадцать? — однажды спросил он, неведомо как побудив меня все рассказать о начале моей любви к Стентону. — И ты ждала с ним у Скал, куда он сам за-вез тебя, чтобы Стентону не было страшно? Достойный поступок... Потом вы с ним стали друзьями... И он уже знал, что ты будешь богатой наследницей?... Нет?... Он не спрашивал?... Да, очень трудно понять это, если гостишь целый месяц в огромном поместье, где только дед с внучкой! Нет, я не шучу... Подошел к тебе первым в Гокстеде? А Флоранс с Галидой бывали тогда на приемах? Ах, им было не в чем пойти...

Все вопросы казались невинными, но оставляли не слишком приятный осадок.

— Гратур не в силах поддаться порыву души. Для него любовь — это обычный зов плоти, а брак — неприкрытый расчет. Пока Гратур хотел Флоранс, он был готов отдать ей все... Но страсть улетучилась, и он теперь попрекает нас всех своим даром! Такой человек не способен понять, что бывает совсем по-другому, что Стентон всегда уважал меня. Что он ценил мои чувства, а не состояние деда! И Гратур надеется, что я смогу предать мужа? — разгневанно думала я после нашей беседы.

Я честно сказала себе, что должна с ним порвать, но не сделала этого.
— Альдис, ты хочешь в яичке найти два желтка,— с ироничной насмешкой однажды сказал Гратур. — Ты полагаешь, что ты любишь мужа и тут же мечтаешь о друге, который тебе помогал бы. Но я — не твой брат. Не бывает чужих бескорыстных мужчин.
— Ошибаешься, — сразу ответила я. — Там, в поместье, со мной рядом был один мальчик, который пытался играть роль защитника. И, повзрослев, он остался моим другом. Он ничего не хотел от меня, но готов был отправиться на край земли, чтобы только помочь. Он мне верил, он мне помогал!
— Значит, Альдис, ты просто не понимала его. Ты не видела тайную цель мальчугана, — спокойно ответил мне Гратур.
— А ты отъявленный циник! — вспылила я.
— Может, и так.
Но слова о неведомой цели задели меня, всколыхнув память. Рэндалл и впрямь был не лучшим примером прекрасного рыцаря. Я не забыла, что в детстве немного боялась его. Он был слишком уж мрачным, везде видел зло.
Неожиданно мне стало зябко. Я не видела Рэндалла несколько лет и почти позабыла о нем, а теперь ощутила тревогу.

В тот день Стентон в первый раз вдруг заявил, что пойдет со мной в город смотреть на бродячих актеров.
— Они из Лонгрофта, — сказал мне муж, — стоит на них взглянуть.
На главной площади, где выступали актеры, уже было много народу. Для самых почетных гостей приготовили скамьи. Галида и Флоранс успели занять надлежащее место, а я с мужем и Гратуром встала под пестрый навес, где толпились зеваки.
Вообще-то Стентон хотел, чтобы мы тоже сели с наместником, но мне понравились трубочки, что продавались на площади. А пока мы покупали их, скамьи успели занять.
Представление было забавным. Играли какую-то пьесу о глупом мальчишке, который решил стать волшебником. Зрители громко смеялись и бросали монеты в большую серую шляпу. Я тоже хотела достать деньги, но кошелек был у мужа, а он отошел.
— Гратур, скажи, ты не видел, где Стентон? — спросила я.
— Где-то в толпе, — отвечал он, и я обернулась, ища мужа.
Взгляд... Взгляд холодных бесчувственных глаз на широком лице был знаком мне... Еще не успев осознать, с кем свела меня жизнь, я уже ощутила страх, липкой волной заливающий душу.
Берольд! Он стоял среди пестрой толпы и смотрел на меня... Изумленно, как будто не веря глазам... Словно видел живой призрак...
— Альдис?!
Вопрос ожег мозг как огнем. Я могла бы поклясться: Берольд обратился ко мне, хотя он и молчал. Мне опять стало страшно, как в прошлый раз, в замке у деда. Как будто бы не было этих восьми лет, замужества и двух детей. Я сама на миг стала ребенком, который не знает, что делать.
Гратур увидел, как я побледнела. Он что-то спросил, я не слышала. Я не заметила, что муж уже тоже рядом со мной.
— Что случилось? — взволнованно спрашивал Стентон.
— Не знаю, — ответил Гратур. — Альдис спросила, куда ты исчез, а потом побледнела и чуть не лишилась сознания.
— Жарко, — сказала я мужу. — Наверное, я перегрелась на солнце. Вернемся домой.
Мне поверили и ни о чем не спросили, а я не решилась сказать о негаданной встрече. Я знала, что муж меня бы не понял.
— И что тебе сделал Берольд? Ничего. Так зачем же цепляться за глупый девчоночий страх, порожденный богатой фантазией? — спросил бы Стентон, и он был бы прав. — Даже если на миг допустить, что Берольд как-то связан со смертью Инджильда, то он помогал своему другу Вальдону. Тот получил часть земель и забыл о тебе. (Стентон знал про тот проклятый год, я ему рассказала все.)

цитата из: Tany на 01 октября 2014 года, 16:59:29

Возможно Рэндалл стал Гратуром? ;)

Это как? :o

Поразмыслив, я все же открылась Гратуру.
— Может, я зря опасаюсь, но после письма я боюсь за детей, — откровенно призналась я.
Он сразу понял меня.
— Для обычных людей твой отец — колдун?
— Да. “Служба Магии” мирится с тем, что в Гальдоре живет Наделенный, но Сила пугает. Мой дед понимал, что в Гокстеде мне вряд ли простят мою кровь. Он всегда за-прещал мне о нем говорить. Все считали, что я сирота.
— А твой муж?
— Стентон тоже об этом не знает. Сама я — простой человек, и мои дети — тоже. Хранитель не может передать свою Силу потомкам, в Гальдоре об этом знает любой.
— Если люди узнают твою тайну, то это может закончиться плохо, — серьезно сказал Гратур.
— Да. Я хочу увезти детей. В нашем поместье, где меня знают с раннего детства, им безопаснее.
— Ты сама тоже поедешь?
— Нет, я не могу. Я боюсь, что сейчас представляю угрозу для них. И к тому же я совсем не хочу, чтобы Стентон знал правду, — ответила я. — Он не должен страдать из-за этой истории.
— Я отвезу малышей, — предложил Гратур. — В твоем поместье найдется, кому присмотреть за детьми?
— Да, конечно.
— Доставив туда малышей, я вернусь, — обещал Гратур. — Будь осторожна, пока меня нет.
Убедить мужа было непросто, но мне удалось настоять, что для мальчиков будет полезно пожить на природе.
Когда Гратур уехал с детьми, в доме стало пустынно и очень тоскливо. И Стентон, и Фло, и Галида, как всегда, посещали балы и приемы. Я тоже могла ездить с ними, но мне не хотелось. К тому же я очень боялась столкнуться с Берольдом.

Когда мать Стентона вдруг сообщила, что ее и Фло пригласили к себе погостить их друзья, я не стала удерживать их, хотя и попыталась спросить, не поехать ли с ними и мне. (Дом пустел на глазах, я боялась остаться одна.) Но Фло так изумленно взглянула, что я поняла: предложение было нелепым.
— А как же твой муж? — очень кротко спросила она. — Неужели он будет один?
И я ей не решилась сказать, что наместник еще за неделю предупредил нас, что он отправляется в Лонгрофт на несколько дней и берет с собой Стентона.
— Ты не волнуйся, я скоро вернусь, — сказал муж на прощание.

После отъезда Стентона в доме почти никого не осталось. Флоранс и Галида забрали служанок, которые им помогали, а Стентон — охранников. (Путь был опасен.) Конечно же, здесь оставались два конюха, а кроме них повариха, служанка и наш дворецкий, одна-ко дом был слишком большим. Я невольно подумала, что моя спальня вверху, а жилище прислуги — пристройка, дойти до которой средь ночи не слишком легко.
Я велела служанке с кухаркой на время занять детскую комнату. Те удивилась, одна-ко не спорили. Мне после этого стало спокойнее.

Звон стекла был таким резким, что разбудил меня. Порыв ветра поднял штору.
— Кто здесь? — громко вскрикнула я, но никто не ответил.
Страх мертвой петлей сжал мое горло. Встать и зажечь свечу не было сил, оставаться в кровати — тоже. Вокруг было очень темно. Сжав подушку, я все-таки встала, надеясь, что тот, кто вошел, тоже не может видеть во тьме.
— Если он нападет, то он схватит и меня, и подушку. Пока он поймет, что к чему, я ее отпущу и попробую выскочить. Если захочет ударить кинжалом, подушка станет щи-том, — лихорадочно думала я, понимая, насколько нелепы мои планы самозащиты. Но просто стоять и ждать было намного страшнее.
Я пыталась расслышать шаги, но вокруг было тихо. Тогда, приподнявшись на цы-почки, я осторожно пошла к двери.
Я ощущала уже холод меди, когда странный запах, разлившийся в воздухе комнаты, вдруг вызвал спазм в горле. Я попыталась рвануть засов, но сразу чья-то рука с резко пах-нущей тканью, зажала мне рот. Все вокруг завертелось, пошло разноцветными пятнами...

Глава 6.

Мрак... Мрак и холод...
Сначала я думала, что это бред, порожденный пахучим раствором, которым я надышалась помимо желания. Но холод был настоящим. Он шел от камней, окружавших меня.
Поначалу я лежала как мертвая, так как боялась, что кто-то следит за мной. Но, когда холод пробрал до костей, шевельнула руками. Я думала, что они связаны, но руки были свободны. И ноги. Пошарив вокруг, я наткнулась на факел и огниво.
Пламя, немного прогнав темноту, осветило базальт. Осмотревшись, я поняла, что тюрьмой мне служила пещера. Однако узкий проход в глубину был открыт. Просто ждать было не безопасно. (Огонь мог потухнуть.) Поднявшись, я вошла в коридор.
Очень скоро он стал таким узким, что мне пришлось встать на колени. И вдруг он наполнился хохотом, стонами, визгом и завыванием. Было неясно, как звуки могли отдаваться в таком небольшом коридорчике, но они, словно лавина, обрушились со всех сторон.
До сих пор не пойму, как я выжила. Мозг словно бы раскололся на части. Хотелось швырнуть факел и, зажав уши, упасть ничком. Но я не сделала этого. Словно неведомый голос шепнул:
— Подчинившись порыву, ты найдешь смерть!
Я не знаю, как смогла вынести это и как проползла часть тоннеля, сдирая в кровь руки об острые камни, торчавшие в стенах. Ночная рубашка, в которой меня унесли, превратилась в лохмотья, а я все ползла.
Коридор начал вновь расширяться, спускаясь вниз круче и круче. Внезапно он раскрылся воронкой. Я чуть не упала вниз, но я успела заметить железную лестницу. Крепко вцепившись в нее, я повисла над бездной. Немного передохнув, я решила спуститься пониже. Однако ступени закончились быстро. Внизу была черная пропасть. На миг захотелось разжать руки и устремиться в нее, чтобы больше не мучиться. Вновь возвратиться в пещеру не было сил, впереди была лишь темнота смерти.
Вытянув факел, я попыталась увидеть, насколько глубок этот колодец, но свет не достиг дна. Случайно подняв факел к стене колодца, я увидела в ней дыру.
— Новый проход? — отрешенно подумала я.
Лаз казался довольно широким, и мне померещилось, что внутри видны ступеньки. Однако, чтобы добраться до входа в стене, нужно было освободить руки.
— Выбросить факел? Остаться во тьме?
Эта мысль испугала до дрожи. Не зная, что ждет впереди, я боялась лишиться защиты огня. Древко факела было достаточно длинным, и я осторожно взяла его в зубы.
— Надеюсь, что это поможет, — подумала я.
Дотянувшись до лаза, я сжала ладонями камни у входа, и мне показалось, что кто-то нарочно их так обточил, чтобы было удобно держаться. Но, лишь увидев ступени, я смогла убедиться, что не ошиблась.
Крутая лестница шла вверх. Взяв факел, я стала подниматься по ней. Вход, закрытый решеткой, на миг испугал. (Я боялась, что он заперт.) Однако решетка легко подалась, пропустив в небольшую пещеру.

Сначала мне показалось, что я попала в волшебное царство. Тяжелые стены сверкали множеством ярких камней. Камни были разбросаны так, словно и родились в недрах этой пещеры, но все они были обточены. Каждый из них мог быть вставлен в корону, ко-лье, спинку трона. К тому же взгляд вскоре уже отмечал, что они составляют незнакомый, но четкий узор. Переливы их граней пленяли, влекли в себе и вызывали какое-то странно чувство. Мне вдруг показалось, что я воспаряю над полом...
Понять, как в пещеру вошли существа, было трудно. Две темных фигурки со щеткой и мягкими тряпками явно хотели почистить прекрасный узор. Но, увидев меня, они обе упали на пол, закрываясь руками, как будто бы я собиралась напасть на них. Внешне во-шедшие были как люди, но я усомнилась в разумности этих существ. Когда я захотела приблизиться к ним, они начали тихо скулить, отползая вглубь.
— Кто вы? — спросила я, но они не отвечали, а потом просто пропали в глубокой тени.
Когда я подошла туда, то ничего не увидела кроме базальта. Их страх передался и мне. “Если здесь живут только такие, то как я смогу убедить их помочь мне?” — возник вопрос. К счастью, я вскоре увидела дверь. Она, как и решетка, открылась, едва я нажала на ручку.

В той комнате был полумрак, разгоняемый светом блестящих ламп. Горный хрусталь, прикрывая огонь, сиял так ярко, что было больно смотреть. Огромные полки и сундуки, где навалены были какие-то свитки и старые книги, невольно напомнили дом-холм, где жил Норт, мой отец.
Человек за столом, наклонившись над книгой, читал. Темно-русые пряди свободно спадали на плечи, в руке он держал перо. Я никогда не встречала таких тонких пальцев. Мужчина был очень худ. Правда, свободный покрой одеяния не позволял видеть тело, но профиль и пальцы сказали достаточно.
Встреть я его в нашем городе, я бы сказала: “Какой необычный мужчина,” — а здесь, в подземелье, он вызвал испуг. Слишком узким уж было лицо, слишком тонкими губы, и слишком застывшим взгляд. Незнакомец казался надменным, холодным, безжизненным.
Я кашлянула, и он поднял голову. Взгляд больших глаз, занимавших почти половину лица, неожиданно стал очень странным. Он вытянул руку и сделал охранный знак.
— Уйди, призрак, тебе здесь не место, — сказал он мне. — Я не боюсь тебя, дух.
— Я не дух, я обычная женщина, — громко ответила я.
— Женщин здесь не бывает, — сказал он мне и нараспев прочитал заклинание против видений. Такие заклятия в Гокстеде знал почти каждый, хотя почиталось не слишком приличым использовать их.
То, что я не растаяла, видно, смогло убедить незнакомца в том, что я живая.
— Ты кто? Как ты здесь оказалась? — спросил он меня.
— Я не знаю. Меня принесли в подземелье, и я, найдя факел, пошла. И пришла.
— Точно так же, как я, — хрипловато сказал он, как будто не веря. — Мне было всего лишь двенадцать, когда я попал сюда. И с той поры я не видел людей.
— А те двое из пещеры с камнями? — спросила я.
— Их здесь не двое, их больше, но это не люди. Не стоит их так называть, — вздохнул он. — Существа только внешне похожи на нас. Они делают все: убирают, приносят еду, исполняют мои просьбы, но они очень боятся меня. Они просто не могут ощущать ничего, кроме страха. Мне трудно поверить, что есть еще те, кто способен нормально общаться и жить.
Печаль в тоне мужчины должна была тронуть меня, но слова пробудили в душе холодок. Я пока не могла объяснить, что смущает меня. Внешний облик хозяина странных пещер был достаточно юн, а вот взгляд... Он казался мне слишком спокойным. Я вряд ли, прожив без людей много лет, так смотрела бы на незнакомца, которого мне посылал Святой.
— Как твое имя? — спросил он.
— Меня зовут Альдис, — ответила я.
— Меня — Рамман, — сказал он, как будто уже потеряв интерес ко мне.
— Рамман, я должна возвратиться домой!
— Вряд ли это возможно, — ответил мне Рамман. — Сначала я тоже пытался найти выход, после смирился.
— Но кто-то принес нас сюда!
Он вздохнул:
— Такова наша участь. Здесь много пещер, можешь выбрать себе ту, что нравится. Я прикажу существам обустроить ее. Ты, наверное, хочешь есть?
— Да.
— Здесь не наша еда, — сказал Рамман. — Сначала я очень боялся есть то, что дают, а потом примирился и даже привык.
Тон был кроток, но мне померещилась фальшь. Дело, было, наверно, в его необычных глазах. Они жили своей, непонятной мне жизнью, их взгляд мало что выражал. Неожиданно мне пришло в голову, что Рамман — древний старик, силой чар возвративший себе юный облик. Мне стало опять страшно.
— Пища — не яд, — не поняв, что во мне пробудило тревогу, сказал Рамман. — Я ее ем много лет.
Существа появились внезапно, как будто возникнув из воздуха. Быстро поставив на стол два подноса, они удалились.
— Мне можно поближе узнать их? — спросила я.
— Как пожелаешь. Но вряд ли они захотят говорить с тобой. Думаю, им непонятна обычная речь.
На подносах стояли тарелки со студнем и странная кашица в длинных прозрачных бокалах.
— Я вот до сих пор не пойму, то ли это грибы, то ли это улитки, — вздохнул Рамман, взяв вилку и подцепив студень.
Мне очень хотелось пить, но голубой сироп с множеством красных прожилок смущал больше студня и кашицы. Рамман, заметив мой взгляд, взял такой же бокал и отпил половину, потом начал есть.
Прошел час или два, прежде чем я решилась попробовать блюда. Я съела немного, но вдруг ощутила, как все завертелось...

...Я падала в странную бездну, в которой гулял пестрый вихрь... Он крутил меня, нес над землей, швырял вниз, распадался на яркие пятна, которые тут же сплетались в узор, пробиравший до дрожи. Страх? Или восторг? Я не знала, что со мной, но не могла отстраниться. Теперь я сама становилась насыщенным ярким пятном... Я вплеталась в узор, я вливалась в вихрь как его часть, я неслась...

Лишь то что есть теперь в цене!
Кривых кинжалов ночь минует,
и подсчитает каждый, с чем
он вышел и что ночь вернула!

Чтоб так пройти — чтоб не узнал —
звоня в холодный колокольчик
Обманывать и убегать...
И прятаться в ходах укромных —
такие правила!...
(Автор всех стихов, использованных в этом тексте О. Питосина)

Я не понимала, откуда пришли ко мне эти стихи, что они значат, но ощущала: в них — ключ. Ключ к чему? К моей будущей жизни? К событиям прошлого? Властный, звенящий как светлая медь, звучал голос невидимой бездны, пленяя и ломая меня:

А ты — ловить!
Ты — должен сметь
идти за птицей без оглядки...
А после подсчитаем — что
в руках осталось...

Но я знаю:
лишь то — что есть — в цене...
Ну — что ?
Играем — ставка — жизнь —
Играем!

Очнувшись, я обнаружила, что я лежу на постели, а Рамман сидит рядом.
— Это пройдет, — говорил он. — Сначала я тоже лишался чувств от их еды, но потом разум стал ясным. Не стоит бояться видений, которые скоро исчезнут.
И я поняла, что я верю Рамману. Мне было странно, что я опасалась его. Я уже не могла вспомнить, что же смущало меня, когда мы повстречались. Он жертва неведомых Сил, как и я. Он прошел через все, что пугало, сумев сохранить свою волю и разум, он смог выжить. И я смогу, он поможет мне...
— Дети, мои дети! — я не поняла, почему вдруг сказала про них, но тревога нахлынула вновь. — Как они будут жить без меня?
— У детей есть отец, он о них позаботится, — сразу ответил мне Рамман. — Не нужно мучить себя, если ты не способна пока ничего изменить.
— Я не буду пить этот напиток, в пещерах должна быть вода, — раздраженно бросила я ему.
— Если хочешь, то можешь ее попытаться собрать, — сказал Рамман.
Потом он поднялся и вышел. Привыкнув жить в одиночестве, Рамман, как видно, не слишком дорожил моим обществом.

День я кое-как продержалась. На ужин я съела лишь кашицу. Хотя голова поплыла, транса не было. Я проспала долго, но встала бодрой. Осмотр соседних пещер помог мне скоротать время. Кроме пещеры с камнями и библиотеки была спальня Раммана и две загадочных комнаты с множеством странных приборов.
— Ты хочешь узнать, чем я здесь занимаюсь? — спросил Рамман.
— Не откажусь, — согласилась я, так как мне стало тоскливо.
— Присядь в кресло. Если ты вдруг испугаешься, то можешь встать и уйти, — сказал Рамман.
Я села, и он погасил факел.

...Темный кусок камня или металла, который я перед тем осмотрела, стараясь понять, что же это такое, вдруг стал испускать лучи. Красный, желтый и голубой свет сплелись в необычную радугу и пошли рябью. Потом побелели, слились в одну нить и взлетелели под самый свод... Он стал прозрачным, однако открывшийся мир не был миром обыденной жизни.

— Астральный свет ярче земного, — раздался жестковатый невидимый голос. — Обычное зрение слепо, увидеть способен лишь дух. Та материя, что порождает астрал, и тонка, текуча и всепроникающа. Все, чему суждено совершиться на этой земле, рождено изначально в астральном пространстве. Оно — колыбель волшебства, колыбель древней магии и колыбель вечной жизни... Лишь здесь мы способны избегнуть проклятия смерти, которое острым мечом тяготеет над миром людей, отравляя саму радость жизни... Воз-можно ли жить, зная, что нас всех ждет неизбежный конец?

Не правда ли, уже взошла полынь
и отравила воздух горечью?
И на губах слова любви
застыли непроизнесенными?

Как клясть себя или судьбу
и ждать, когда ж опять оттеплится?
Под смерти острою косу
ложатся все в полынной трезвости...

И я узнала его, этот голос, который ко мне обращался в моем первом трансе...

Должно быть, открытие вызвало слишком уж сильный выплеск эмоций. Виски сжал пылающий обруч мучительной боли, я чуть не лишилась сознания. Придя в себя, я увидела, что сижу в кресле, а Рамман стоит рядом, как в первый раз.
— Альдис, ты слишком уж бурно восприняла путь Луча, — сказал он. — Нужно лучше владеть собой. Ты испугалась?
— Нет, я не боюсь неизвестного. Я знаю, что есть не только наш мир, — очень ти-хо ответила я. — А вот голос-наставник мне вовсе не нравится. Он задает мне загадки, влечет, он ведет за собой, но не любит меня. Он вообще не способен любить.
— В твоем мире любовь так важна? — спросил Рамман. — Ты можешь о ней рассказать?
Удивленно взглянув на него, я ответила:
— Ты говорил, что попал сюда в двенадцать лет. Разве ты рос один? Разве рядом с тобой тогда не было матери? Разве ты не играл с детьми? Я не умела еще говорить, когда я поняла, что меня любят.
— Я о другом, — сказал он. — Я не раз думал, как же влечение двух людей может создать совершенно особую, новую жизнь? Как из клетки рождаются тело и дух? Что они забирают от нас, что приходит в младенца извне?
Задавая вопрос, он как будто смутился, и мне стало жаль его. Мне показалось, что я поняла, о чем он говорит. Оказавшись в двенадцать лет в одиночестве, Рамман помимо желания думал о страсти. Не смея открыто высказать вслух, что волнует его, он пытался уйти в рассуждения.
Вдруг мое тело покрылось мурашками. Я ощутила, что Рамман взглянул на меня. Это был мертвый взгляд. Равнодушие... Холод... Покой... И ни тени желания или смущения. Взгляд старика!
— Альдис, хочешь жить вечно? — спросил он меня.
— Для чего?
— Чтобы видеть и знать. И презреть горечь смерти. Полынь не отравит твой воздух мучительным запахом.
— Нет, не хочу. Ведь бесмертие — это проклятие, — сразу ответила я. Не хочу пережить детей и не хочу потерять дорогих мне людей.
— Мы могли бы с тобой породить необычную расу бессмертных, — сказал Рамман.
— Я не хочу с тобой жить. Я люблю мужа. Если я и не вернусь к людям, я все равно не смогу быть твоей.
— А я не предлагаю тебе мне отдаться. Зачем? И рожать тебе тоже не нужно. Мы можем создать существо, превзошедшее всех, кто рождался на этой планете, — бесстрастно ответил он.
“Рамман безумен!” — огнем опалило мой мозг.
— Нет, не бойся меня. Я клянусь, что я не причиню тебе зла. Делай все, что захочешь, живи, как решишь. А когда ты поймешь, как прекрасно мое предложение, ты сама скажешь об этом.
“Безумец,” — опять повторила я мысленно, но постаралась ему улыбнуться.
— Пусть все будет так, как ты мне предлагаешь. Мне трудно смириться, что я могу жить всегда. Но, может, после я и оценю этот дар. Не пытайся меня торопить, позволь мне хоть немного привыкнуть к такой мысли.
— Ты совершенно свободна, — опять повторил Рамман. — Живи, как хочешь.
— Ты знаешь, мне хочется ближе узнать необычную магию камня. Я женщина и переливы дорогих самоцветов мне ближе, чем пыль свитков и путь Луча. Ты не против? — спросила я.
— Нет, — сказал Рамман, и мне стало легче дышать.
Я уже поняла, что мне нужно добиться доверия тех, кого Рамман прозвал существа-ми. Они приходили к нам из самоцветной пещеры, в которой потом растворялись.
— Мне нужно понять, где они живут, как исчезают. Тогда я тоже смогу ускользнуть, — пришло в голову.
Я постаралась протянуть время, чтобы Рамман не понял, как я рвусь в пещеру. Под вечер, сделав вид, что заскучала, я пошла к самоцветам.

Три дня я никак не могла уследить, где скрываются странные люди. Похоже, что Рамман сказал о них правду: любой жест, любая попытка приблизиться в них вызывала панический шок. Они просто лишались сознания. Мне удалось прикоснуться к руке одного из них во время ступора. Тело его было как у нормальных людей.
— Он не может пройти через стену, — подумала я. — Значит, должен быть ход.
Страх, который во мне вызвал Рамман, вскоре утих. Он не трогал меня, не пытался внушить свои взгляды и как-то приобщить к тайной магии. Транс, вызываемый пищей, прошел без следа. А еще я открыла, что мне очень нравятся камни в пещере. Теперь я часами могла трогать их, любоваться загадочным блеском, искать, что они могут делать.
Часть этих красивых камней принимала меня, одаряя теплом и энергией, часть опасалась, замкнув свои тайны. А были и те, кто меня не любил. Я знакомилась с ними, как будто бы камни действительно были живыми. (Мои украшения раньше не вызывали во мне таких чувств.)
Но однажды я вновь испытала безумный страх. Гладя блестящую россыпь сапфиров, я вдруг ощутила: один из них выпал ко мне на ладонь. (В первый раз камень вышел из горной породы.) Решив рассмотреть его ближе, я поднесла камень к свету.
Я сразу узнала его, этот камень, который вдруг позеленел. Не будь в нем пузырька и царапинки на левой грани, я могла бы подумать, что он лишь похож на один из тех трех, что успел подарить мне Инджильд. А теперь я могла бы поклясться, что он был в сережке, пропавшей с Орбеккой.
Я, к счастью, смогла удержать крик. Вернувшись обратно, я села за стол. Существо принесло мне сироп и еду. Я была рада, что Рамман занят, и стала есть. Все поплыло...

— Как ты смел! Как посмел это сделать! Ты вызвал в ней Страх, уподобив другим, попадавшим сюда! Не пытайся меня убедить, что ты здесь не при чем!
— А ты верил, что я разрешу породить существо, что поднимется выше меня?

Первый голос всегда обращался ко мне в состоянии транса, второй тоже вдруг показался знакомым. Однако они говорили сейчас меж собой, словно бы и не зная, что я могу слышать их спор.

— Я тебя сотворил, я же и уничтожу, когда пожелаю... Ты лишь оболочка, которая бродит по миру, давая мне шанс видеть то, что мне нужно. Ты раб!
— Нет, ты больше не властен приказывать мне. Ты и вправду поверил, что кровь Хранителя даст тебе больше, чем то, из чего ты творил до сих пор?

— Дело вовсе не в крови! Важна кодировка полей, мыслеформы, эмоции, что переходят в зародыш от матери. Кровь дает Силу, но разум и душу она не создаст. Ты сам видел, что я породил, убивая еще до того, как взять нужные клетки. Бессмысленный ужас погибших вошел в нерожденных. Теперь их вряд ли возможно назвать людьми! А порождения клеток, которые я забирал у живых, мне пришлось уничтожить, поскольку они бы-ли просто опасны. Гнев, ярость, агрессия, жажда убийства кипела в них. В третьей партии клеток, которые я отобрал у лишенных сознания, никто не выжил. А ты… Сколько лет я потратил на то, чтобы вдруг осознать: мать должна добровольно от-дать то, что станет плодом! Добровольно, спокойно и радостно. Только тогда и возник-нет младенец, который...

Внезапно первый голос зашелся хрипением и смолк.

— Глупец... Ты мечтал о бессмертии и полагал, что тебе покорится мир, — с гадким смешком сказал голос второго мужчины. — И ты не думал, что жалкий гомункул сильнее создателя... Но ты еще поживешь! Ты мне нужен живым..

...Все опять поплыло, закружилось, задвигалось... Яркие пятна кружили вокруг, совершенно лишая эмоций и сил. Я уже не могла ни бояться, ни гневаться, ни ненавидеть. Какой-то безумный, пустой хоровод... Вихрей? Духов? Теней? А потом все вокруг стало серым, безжизненным и равнодушным. Единственный образ, который возник перед внутренним взором, не вызвал во мне ничего, как и имя, негаданно всплывшее в памяти.
— Это Берольд, — равнодушно подумала я. — Но откуда он здесь? И где Рамман? А впрочем, какая мне разница, кто сейчас рядом? Тот или другой... Все равно...

Глава 7.

Приоткрыв глаза, я поначалу решила, что вижу сон. Желтый узор гобелена на стенке был очень знаком, как и полог кровати, украшенный длинной густой бахромой, как и пестрый ковер.
— Моя спальня, — подумала я. — Очень странный сон...
Вытянув руку, я прикоснулась к одной из мохнатых кистей на шнурах, укрепляющих полог. На ощупь она была мягкой и шелковистой. Я сжала ее в кулаке, потянула, и полог закрылся.
— Так будет теплее, — подумала я.
У меня мерзли ноги, а простынь была слишком влажной, как будто служанка забыла ее просушить после стирки.
Взглянув на себя, я увидела, что я в какой-то грубой рубахе. В поместье из ткани, похожей на эту, обычно шили мешки для картофеля, а не одежду. Попробовав встать, я едва не упала. Плыла голова, тело не подчинялось рассудку. Я все же смогла соскользнуть на пол после того, как вцепилась в полог, пожалев, что закрыла его.
Пятна крови на простыни были достаточно темными, но еще влажными. Тупо уставившись на побуревшую ткань, я пыталась понять, что бы это могло означать. Ничего не придумав, я все-таки выбралась из складок ткани и села на пестрый ковер. Все предметы казались настолько реальными, что было трудно поверить в сон.
Передохнув, я смогла встать, цепляясь за стулья и стол. Мне хотелось пойти в коридор и увидеть кого-то живого, как будто от этого что-то зависело. Я добралась до двери и открыла ее...
Дикий крик, звон разбитой посуды и ужас служанки, как будто увидевшей призрак, не слишком годились для сна. “Альдис! Альдис вернулась!” — кричала она диким голосом, словно забыв, как положено ей называть госпожу. Прислонившись к стене, я пыталась ей что-то сказать, но вокруг все опять поплыло. Я еще ощущала пронзительный холод стены, но уже не могла стоять...

— Это позор! Как она могла так поступить с нами?!
Фло, несомненно, считала, что говорит очень тихо, но я ее слышала.
— Выкидыш был где-то сутки назад. Удивляюсь, как она добралась сюда и как осталась жива, потеряв столько крови, — ответила ей повитуха Амеда. (Я сразу узнала ее голос, так как старушка принимала моих сыновей.)
“О ком это они говорят?” — удивленно подумала я.
— Это надо же: бросить детей, бросить Стентона, где-то прошляться больше трех месяцев и заявиться обратно в таком состоянии! — гневно заметила Фло.
Я открыла глаза, и она осеклась, но взгляд Фло пылал гневом.
— Зачем ты вернулась? — спросила она у меня, не стесняясь присутствия старой Амеды. — Ты хочешь нас всех осрамить? Погубить? Неужели в тебе не осталось ни капли стыда?
— Помолчи! Упрекать будешь после, когда она сможет ответить, — вмешалась Амеда.
— Уж лучше бы ей умереть, чем вернуться сюда! — перебила старушку Флоранс. — До отъезда в Лонгрофт оставалось два дня, а теперь все пойдет прахом!
— За что ты так ненавидишь меня? — удивленно спросила я Фло. Было трудно понять, в чем она упрекала меня, но та злоба, с которой Флоранс обращалась ко мне, была искренней.
— А чего ты ожидала, убегая с любовником? Ты полагала, что Стентон простит тебя и примет вновь, несмотря на скандал? Поломала нам жизнь, а теперь ждешь любви и сочувствия?
— Я никого не бросала, — ответила я. — Меня выкрали...
— Да? А зачем? — с ядовитой улыбкой спросила Флоранс. — Похититель у нас не просил выкуп, и “Орден Правды” не смог обнаружить твой след!
— За такой срок немного успеешь найти, — очень тихо ответила я, полагая, что я пробыла в подземелье недолго.
— Такой срок? — взбешенно спросила Флоранс. — Ты хотела сказать: за неполных четыре месяца?
Я лишь вздохнула и снова закрыла глаза. Слова Флоранс казались нелепыми. Как я могла провести в подземелье у Раммана так много времени, если была там всего лишь три дня? Даже если поверить, что мои “видения” были намного длиннее, чем я полагала, то все равно больше недели не вышло бы.
— Хватит кричать, — прервала Фло Амеда. — Она еще очень слаба после кровопотери.
— Спасибо еще, что она потеряла ублюдка, которого там прижила, — усмехнулась Флоранс.
Обвинение было таким же нелепым, как и предыдущее. Я знала, что я не могла забеременеть. Рамман не трогал меня.
— Но откуда взялось столько крови? — спросил меня внутренний голос, и я ощутила неведомый холод.
Наверно, я снова лишилась чувств, так как очнулась одна. И Флоранс, и Амеда ушли.
— Где же Стентон? — подумала я. — Почему он ко мне не зашел, не спросил, что случилось, и где я была?
— Я прошу вас сейчас выпить это, — раздался рядом со мной ровный голос одной из прислужниц. — Отвар вам поможет поправиться.
— Стентон? Где Стентон?!
— Хозяин сейчас у наместника, — ровно ответила девушка. — Выпейте.
попыталась оттолкнуть ее руку, но чаша коснулась моих губ…

цитата из: NNNika на 11 октября 2014 года, 17:16:48

Большое спасибо за продолжение.
Мне очень понравилось поведение Альдис в пещерах - отважное, разумное и любознательное. Только закончилось все скверно. Надеюсь Альдис не даст себя сожрать милому муженьку и его наглой родне.

Ну, от муженька и родни много чего можно ждать ;D

Когда я проснулась, то был уже день. Солнце било в окно, его яркие пятна блестели на столике, мягко скользили по светлой обшивке кресла, стоявшего рядом с кроватью.
— Откуда оно появилось? — подумала я. — Его раньше здесь не было.
Взгляд задержался на узком подсвечнике. Белый расплавленный воск от сгоревшей свечи покрывал завитки. Ночью кто-то сидел у кровати. Служанка? Однако доска из рифленого дерева и перламутр пестрых шариков, вставленных в пазы, сказали, что я не права. Эти модные “игры умнейших” в Гокстеде считались типично мужским развлечением. Стентон потратил немало часов, занимаясь головоломными “играми”.
— Стентон! — опять позвала я, надеясь, что муж где-то рядом.
— Я рад, что ты снова очнулась, — ответил Гратур.
Наверное, мне полагалось смутиться, что он в моей комнате, но я об этом не думала.
— А где же Стентон? — спросила я.
— Занят. Сейчас у него много дел.
— Почему он до сих пор не зашел ко мне?
Гратур не стал отвечать. Он, как будто не слыша вопроса, завел разговор о том, как рад увидеть меня. Он держал себя так, словно мы с ним расстались вчера, будто не было ни подземелья, ни гневных речей Фло, ни странных догадок Амеды.
— А где мои дети? — спросила я, помня, что Гратур отвез их в имение.
— Здесь, в замке. Едва зашла речь об этой поездке в Лонгрофт, Стентон сразу велел их вернуть.
— О поездке? — спросила я, смутно припомнив: Флоранс поминала Лонгрофт.
— Наш наместник был вызван в столицу, и Стентон отправился с ним, — пояснил Гратур. — Он приглянулся Властителю и получил дозволение переселиться в Лонгрофт.
— Я не знала об этом...
— Когда Стентон, вернувшись, узнал, что тебя в замке нет, он едва не лишился рассудка. Он сразу поехал в Лонгрофт, в “Орден Правды”. Потом перевез детей в Гокстед, надеясь, что это смягчит ситуацию...
От этих слов Гратура стало тепло. Я всегда знала: муж меня любит. Хотя он стеснял-ся открыто проявлять свои чувства, хотя не всегда мог понять, как мне трудно, но он дорожил нашим браком. Разлука ему помогла осознать, что я значу в его жизни.
— Стентон безумно боялся, что эта история станет известна в столице, и он потеряет свой шанс, — очень ровно продолжил Гратур.
— Шанс? Какой шанс?
— Переехать в Лонгрофт. Ведь побег жены может испортить карьеру придворного. Если мужчина не может устроить свою жизнь, то как он сумеет вести чужие дела?
— Какой побег? Неужели Стентон вправду поверил, что я добровольно ушла?
— Не поверил. Сначала Стентон честно пытался тебя разыскать через “Орден”. Однако, едва он узнал, чья ты дочь, как слегка перетрусил, и был даже рад, когда “Орден” не смог отыскать след. Он думал, что в деле замешана “Служба”.
Гратур со мной говорил совершенно бесстрастно, однако я знала, что это спокойствие — маска.
— Он лжет! Гратур снова стремится разрушить мою любовь к мужу... Но я не поддамся на ложь, не позволю ему провести меня! — бешеной птицей забилась мысль. — Все это ложь!
Изумленный взгляд Гратура мне подсказал, что я что-то сказала вслух.
— Ложь! — повторила я. — Ведь даже если бы Стентон и впрямь думал лишь о карьере, он искал бы меня до конца! Как он смог бы поехать в Лонгрофт без жены?
— Он хотел распустить слух, что ты заболела в поместье. В Лонгрофте он всем объявил бы, что ты умерла, и женился на Флоранс “для блага детей”. Вряд ли кто-то посмел бы его упрекнуть в чем-нибудь.
— Гратур, за что ты меня ненавидишь? Что я тебе сделала? — прямо спросила я. (Выдумать то, что он мне рассказал, мог лишь враг.) — Неужели ты мне не простил тот отказ?
Гратур только вздохнул.
— Я хочу видеть мужа! Он должен мне сам рассказать, что случилось здесь за это время!
— Боюсь, что тебе не удастся, — сказал Гратур. — После того, как Амеда в присутствии Фло заявила, что ты потеряла ребенка, Стентон покинул замок. Он верит: единственный выход — развод.
— Здесь, наверное, все помешались! Я мужу не изменяла ни с кем! Неужели разумные люди поверят Амеде, что за ту неделю, которую я пробыла в подземелье, возможно и забеременеть, и потерять малыша? Да еще так, что это бы было заметно стороннему глазу.
Теперь изумился Гратур.
— За неделю? Прошло уже больше трех месяцев после того, как хватились тебя. И Амеда не стала бы лгать. Но ты можешь сказать, что ты — жертва насилия. Это позволит тебе сохранить детей.
— Что?!
— Я не стал бы тревожить тебя разговором, но судьи, к которым попало ходатайство Стентона, могут явиться сюда очень скоро. Тебе нужно знать, чего ждать от них и как тебе защищаться, — сказал Гратур.
— Я не боюсь судей. Я не обязана им ничего объяснять! Я хочу видеть мужа! Он должен прийти ко мне!
— Стентон не станет встречаться с тобой. Он не хочет проблем.
— Я не верю! Не верю!
Гратур взял бокал со стола.
— Выпей, Альдис, — сказал он мне. — Это поможет тебе успокоиться.
Я оттолкнула его руку и расплескала напиток.
— Не буду! Не буду! — твердила я.
Мне было страшно. Амеда... Флоранс... Гратур... Раньше я все-таки верила им, а теперь поняла, что они мне готовят ловушку. Они собирались разлучить нас со Стентоном!
— Если они так решили, то смогут добиться своей цели! Стентон не знает, что я здесь... Что было в бокале? Лекарство? Яд?... Я беззащитна... — стучало в мозгу.
— Тише, тише, — твердил Гратур. — Альдис, нельзя же так. Ты не ребенок. Пойми...
Этот дружеский тон обманул бы любого, но я ему больше не верила. Выплеск эмоций лишил меня сил, захотелось спать. Гратур, видя, что я закрываю глаза, должен был бы уйти, но он сел в свое кресло. Мне было обидно и больно, что он так со мной обошелся. Мне очень хотелось остаться одной.
— Уходи, — прошептала я, но Гратур словно не слышал.
И вновь... Полуобморок? Сон?

...Подземелье, где я была с Рамманом, но его нет. И я знаю, что Рамман ко мне не вернется, хотя он и жив... Мрак... Бессилие... Страх... Не пронзительный ужас, а странно-тупая тревога. Все смутно, неясно, расплывчато...
И человек... Или нет! Это ящер из сказок Гокстеда, тот херпис, которым пугали нас в детстве... Нет, все-таки это Берольд! Но зачем он в моем сне? Мне кажется, он со мной рядом почти вечность...
Комната... Странный сосуд с золотистым сиянием...
— Больно не будет, не бойся... Я просто нажму здесь и здесь... Ты сама мне отдашь то, что нужно. Потом ты забудешь про все, что случилось с тобой в подземелье, а ей будет очень уютно в ее новом домике!... Да... Кровь Хранителя — редкая кровь древних Магов, и с ней опасно шутить... Твой отец может больше, чем нужно, он ищет тебя! Так иди в мир людей... А мне дай то, о чем я просил!
Была боль, была кровь... Было можно бы перетерпеть, но когда Берольд взял странный сгусток, который отторгло мое тело, и опустил в золотой сосуд, душу пронзил дикий ужас... Я вспомнила все, что случилось со мною в подземной пещере, но тут...
Волна боли пронзила меня, унося в неизвестность, ломая, стирая все то, что я только что вспомнила и поняла. Осталась одна только черная бездна... Я больше не помнила, не понимала, не знала о том, что на миг приоткрылось... Остались лишь боль и мой страх перед ней...

— Альдис! Альдис, очнись! Это просто дурной сон!
— Еще бы! Подземелье, сосуд... И какая-то кровь... Да она сумасшедшая, — жестко заметила женщина.
— Нет, она просто напугана тем, что пришлось пережить, — оборвал Гратур. — Лучше, Флоранс, выйди вон.
— Стентон прав, ей нельзя доверять детей.
— Как и тебе. Ты вообще не способна любить и сочувствовать...
— Ха! Этой шлюхе? — внезапно Флоранс поперхнулась и взвизгнула. — Не прикасайся ко мне!
Громко хлопнула дверь, тихо лязгнул засов.
— Извини, что впустил ее. Я полагал, что Флоранс помнит правила, но я ошибся, — сказал Гратур, вновь садясь в кресло.
— Я что-то кричала?
— Да, но я не понял почти ничего. Может быть, ты расскажешь мне, Альдис, где ты провела это время и что так пугает тебя? — спросил Гратур.
— Боль... Только боль... Я не знаю, откуда она возникает и что за ней скрыто, — ответила я. — Я стараюсь припомнить, что было, но я не могу...
Я ответила честно, хотя опасалась ловушки. Нелепая ссора с Флоранс могла быть просто трюком, которым Гратур хотел убедить в своей дружбе. Когда-то я всем доверяла, теперь же могла верить лишь одному человеку, которого не было рядом, с которым меня разлучили.
— Я все расскажу, когда Стентон придет сюда.
— Альдис, он никогда не придет. Сделав выбор, кузен не отступит. Ему нужна должность в Лонгрофте, карьера и светская жизнь. До побега он все же хотел удержать тебя рядом, теперь ты мешаешь ему.
Гратур ждал, что я отвечу, но я промолчала.
— Доверься мне, Альдис, позволь мне помочь тебе. Я знаю, что происходит, и я подскажу, как вести себя с судьями.
— Я не могу. Я не знаю, что было со мной, — равнодушно ответила я, но в душе была рада тому, что мне не в чем открыться ему.
— Жаль, что я отказала Флоранс в ее просьбе, когда ей хотелось узнать, кто такой этот Гратур. Тогда я ему доверяла... Напрасно! — пронеслось в голове.

Трое в светло-коричневых мантиях переступили порог моей комнаты. Мне было трудно поверить в реальность пришедших. Однако когда старший, вытащив лист, объявил, что они хотят выслушать правду и вынести свой приговор, мне пришлось убедиться, что это не шутка.
Хитрить мне совсем не хотелось. Я честно сказала о том, что меня просто выкрали, о необычной дороге к пещерам, о Раммане, о возвращении в замок.
— Примерно неделя? А где остальные тринадцать? — спросили меня.
Я не знала, что им отвечать.
— Ваша сказка не слишком забавна. Вас не было больше трех месяцев. Вы изменили супругу, о чем есть свидетельство. Вы отослали детей, чтобы вам было легче сбежать. Вы нарушили и долг жены, и долг матери. Вам полагается кара. Обитель Святого — прекрасное место для грешниц. Отныне поместье, доходы и замок — владения вашего мужа. Отныне вам запрещается видеть детей, дабы не подавать им примера беспутства. У вас есть пять дней, чтобы вы соблюли все формальности перед уходом в Обитель.
Сначала я им не поверила. Их приговор был нелеп, незаслужен, жесток.
— Если Стентон узнает об этом, он вас не простит. Вы еще пожалеете, что согласились нарушить закон ради тех, кто вам платит, — сказала я.
Старший из трех улыбнулся.
— Закон соблюден. Ваш муж вправе не соглашаться с решением. Он его может обжаловать и настоять, чтобы вас поселили в каком-нибудь дальнем имении. Только мужья провинившихся жен редко так поступают.

Когда они вышли, я тупо уставилась в стену. В один час лишиться свободы, детей и имущества...
— Я должна выбраться и найти Стентона. Он защитит меня, — думала я.
Через день я смогла убедиться в своей правоте. Старший снова пришел ко мне.
— Я понимаю, что вы побоялись сказать нам всю правду, — с ехидной улыбкой заметил он. — К счастью, вам все же хватило ума открыть мужу, что с вами случилось. Учтя обстоятельства, мы заменяем Обитель изгнанием. И, хотя брак сохранен быть не может, ваш бывший муж дозволяет вам жить в том поместье, где вы росли. Он сумел настоять, чтобы вам отменили Признание и разрешили общаться с детьми, пока им не исполнится по десять лет. А Очами Добра он избрал свою мать и кузена Гратура.
— Я не поняла ничего из того, что вы здесь говорили, — ответила я. — Что такое Признание, Очи, при чем здесь Гратур с Галидой...
— Я вам поясняю: Признание — знак совершенной, хотя и невольной измены. В поместье бы вам полагалось повсюду ходить в черном платье и темно-зеленом плаще, чтобы каждый мог сразу понять, что вы сделали. Очи Добра — это люди, чей долг наблюдать, чтобы вы не свершили повторной ошибки, заботиться о вашем нравственном облике. После падения трудно держаться стези добродетели. Их назначают из судей, однако ваш муж смог добиться особенной льготы. Поистине, и сам Святой не сумел бы быть к вам милосердней!
Наверно, он ждал, что я стану рыдать от восторга, а я начала хохотать. Этот фарс был настолько нелеп, что сдержать себя не было сил. Он ушел оскорбленным, а я уяснила одно: Стентон все же узнал, что я здесь, что меня обвиняют неведомо в чем, и вступился. Фло и Гратур не смогли ничего сделать! Мы с мужем уедем в поместье и будем там жить, несмотря на уловки врагов. Гратур смог провести его, чтобы быть рядом? Не страшно. Я все расскажу мужу, и он сумеет его осадить. Жаль, что Стентон ко мне не пришел сам, но, может, его не пускают?

Мы встретились через два дня. Я услышала знакомый голос и вышла в большой коридор. Вероятно, мой вид испугал мужа. Он побледнел, вздрогнул и отшатнулся.
— Ты все же пришел! — прошептала я.
— Мне говорили, что ты не встаешь, что ты очень слаба, — сказал Стентон, немного опомнившись.
— Да. Но когда я услышала твой голос, то поднялась. Я ждала тебя, Стентон, ждала, хотя мне говорили, что ты не придешь!
— Тебе нужно прилечь, отдохнуть. Все плохое уже позади. Я тебя провожу в твою комнату, — быстро сказал он. — Не нужно тебе выходить!
Мне хотелось обнять его, крепко прижаться, коснуться губами его золотистых кудрей, ощутить его нежность, поддержку, но Стентон не двигался. Он был какой-то чужой, отстраненный, и я ощутила неловкость.
— Ты словно не рад нашей встрече? — спросила я.
— Нет, я действительно рад, что с тобой все в порядке, — ответил он. — Я не подлец. Я не смог бы спокойно жить, зная, что ты очутилась в Обители. К счастью, у меня есть друзья. Они могут достаточно много.
— О чем ты?
— Не бойся, все будет законно. Поместье я записал на детей. Я сумел доказать, что Признание будет излишним. А мама с Гратуром не будут строги к тебе. Жаль, что все так получилось, но нужно смириться с разлукой. Судьба!
— Разве ты не поедешь со мной?
— Может быть, через год или два я заеду тебя навестить, а сейчас... Ты сама понимаешь, что если Властитель узнает об этой истории, то мне конец. Я надеюсь, огласки не будет. Судейские мне обещали молчать, как и эта Амеда. Флоранс мне не захочет вредить, как и мама. И Гратур... Надеюсь, что этот развод будет тайной. Для всех ты должна была срочно уехать в поместье к больной тетке, а твой гонец пал от рук некой шайки бандитов. Вот я и не знал, где искать тебя. А теперь моя мама как будто бы занемогла, и ты едешь с ней и с сыновьями. Все просто, достойно и мило! А там — как рассудит Святой.
— А не проще ли будет поехать в Лонгрофт вместе? — тут же спросила я.
— Я не подлец, но я и не герой, — оборвал меня Стентон. — Как я смогу жить с тобой, зная всю правду?
— Ты веришь, что я изменила тебе?
— Нет, не верю. Я знаю, что ты меня очень любила, но как мы сумеем жить дальше, когда между нами всегда будет третий? Насильник, который похитил тебя?
— Его не было, Стентон! Клянусь, ты единственный с кем я была!
Он поморщился.
— Хватит, не надо! Скажи еще, что тот ребенок был мой!
— Я не знаю ни про какого ребенка! Я помню лишь то, что сказала судейским!
Муж вновь побледнел. Он шагнул ко мне и, сжав плечо, зашептал:
— Это хуже, чем я полагал. Твоя сказочка, если поверить в нее, пахнет чарами. Лучше забудь обо всем, а не то “Служба Магии” сразу потащит в застенок!
Наверно, он был прав, но я не могла примириться с решением Стентона.
— Ты вправду хочешь оставить меня? После этих лет...
— Я не подлец, — повторил в третий раз Стентон. — Я помню, как ты не раз выручала меня. Я тебе благодарен за наших детей. И я сделал почти невозможное, чтобы тебе разрешили растить их. Ты просто не смеешь меня упрекать!
— Я и не упрекаю, — ответила я. — Я пытаюсь понять, почему ты так быстро забыл наши чувства. Карьера придворного в Лонгрофте стоит убитой любви?
Стентон сжал зубы.
— Дело совсем не в карьере. Я тебе объяснил, что мы просто не сможем быть вместе, а ты начинаешь опять!
— Хорошо. Я не стану тебя упрекать. Я поеду в поместье. Я буду там жить, — очень ровно ответила я, вызвав вздох облегчения.
— Я всегда знал, что ты редкая женщина, Альдис, и я благодарен тебе.
Что-то в этой немного фальшивой улыбке, в словах было очень знакомым. И я почему-то вдруг вспомнила день, когда Стентон сделал мне предложение. Он тогда тоже сказал что-то очень похожее.
— Словно замкнулось кольцо, — прошептала я, вдруг ощутив очень сильную тяжесть в груди.
— Что? — спросил Стентон.
— Да так, ничего. Прощай, Стентон.
— Прощай, — сказал он.
Возвратившись к себе, я опять прилегла.

... Темно-красный свет, вязкий, как будто кисель... Золотистый сосуд... И стук сердца... Он шел изнутри... Золотистая жидкость скрывала того, кто лежал в этой колбе, похо-жей на огромную каплю... И я начала понимать, что я вижу...
Вновь жуткая боль, пронизавшая мозг раскаленной стрелой... Боль, гасящая разум и память, которую просто не вынести... Боль...

— Альдис! Альдис! Не надо так сильно кричать. Я понимаю, тебе нелегко примириться с решением Стентона, но он всегда был таким. Ты давала, он брал, потому что так было удобно. Но он никогда не любил тебя, Альдис.
— Любил! Он любил меня!
— Ладно, любил. Как умел.
— Замолчи, Гратур!
— Ладно, как хочешь.
— Прости. Ты хороший друг, я благодарна тебе за поддержку. Мне снова нужна твоя помощь. Скажи, я смогла бы уехать с детьми?
— А куда?
— В Гальдорхейм, повидать отца с матерью.
— Думаю, да. Если взять неплохую охрану, то можно добраться туда. Пока я занимаюсь бумагами, ты можешь там погостить. Обещаю тебе затянуть оформление, чтобы ты успела вернуться в поместье еще до того, как Галида, мать Стентона, будет там. С ней надо быть осторожной!
— С Галидой? Она меня любит и вряд ли захочет хоть чем-нибудь мне навредить.
— Ты напрасно ей так доверяешь. Она — мать, и сын ей дороже всего.
— Если слушать тебя, так весь мир состоит из врагов, — отшутилась я, но шутка вышла печальной.
Гратур быстро нашел охранников, и я, взяв сыновей, поспешила в Гальдор.

цитата из: Tory на 14 октября 2014 года, 17:02:31

Мда, Альдис попала в то еще змеиное гнездо. И никак не поймет, кто действительно на ее стороне.
Очень интересно, эрэа Dolores(9). Захватывающе. Жду продолжения.
И спасибо вам!

Ну, семейка и впрямь выдающаяся ;D Эрэа Tory, пасибо за отзыв.

цитата из: Tany на 14 октября 2014 года, 20:35:33

Хорошо, что рядом будет Гратур :)

Глава 8.

Почему я стремилась увидеть отца? Я не просто скучала по Норту, я верила, что он поможет открыть тайну Раммана и объяснит мой пугающий сон. Он теперь снился мне уже каждую ночь, заставляя кричать. От чего? Что скрывалось в сосуде?

До Фирода мы добирались с купцами, которые очень легко разрешили отправиться с ними. Потом часть пути пришлось ехать с отрядом наемников “Службы”, который спешил в Агенор. Это было не лучшее время пути. Предводитель наемников вдруг озаботился целью поездки в Гальдор. Моя версия о совершенно нежданном наследстве, которое мне нужно срочно продать, не устроила.
— Значит, среди ваших близких есть вирды? — спросил он меня, словно бы уличая в каком-то проступке.
— Нет, это по линии мужа, — ответила я, не желая ему говорить правду. — Мы и не знали об этом, пока не явился посыльный от Человека Двора. (Я слыхала от деда, что именно так оказалась в Гальдоре моя мать.)
Однако ответ не устроил.
— В Гокстеде дела ведут женщины? И для чего брать детей? У вас есть разрешение “Службы” на эту поездку?...
Нежданный допрос утомил и смутил. Я была очень рада, когда мы расстались с отрядом.

В лесах Гальдорхейма я вновь ощутила себя дома. Несколько раз мы встречали бродяг, но они обходили нас. Недалеко от дороги, ведущей к дому-холму, мы столкнулись с разбойничьей шайкой, однако сражаться нам с ней не пришлось. Когда я назвала себя, то, к изумленью охранников, нам принесли извинения и отпустили. В ближайшей деревне я нашла Старшего и, попросив позаботиться о моих спутниках, пошла к отцу.
Норт был рад нам, а я поначалу не знала, как мне с ним держаться. Отец за прошедшие годы остался таким, каким я его помнила с детства. Мать впрямь постарела за время разлуки, а я рядом с ним была точно сестра. И мне стало мучительно больно, я вдруг поняла, что еще десять лет — и ей будет совсем плохо. Мало кто сможет понять, зачем он остается с ней.
— А ведь отец вправду может найти себе новую женщину, — вдруг пронеслось в голове.
Раньше я, вспоминая о доме, мечтала о встрече с отцом, совершенно не думая, что стало с матерью, а теперь я впервые подумала, как мы похожи.
— Ты очень нужна ей сейчас, — сказал Норт. — Погиб Даланд, твой брат, и ей трудно смириться с несчастьем.
И я обняла мать, и мы вместе плакали. Мать рассказала мне, как он сорвался с обрыва. Нелепая смерть...

Поначалу я все не решалась сказать, зачем я к ним приехала. Норт спросил сам, что случилось в Гокстеде.
— Я вдруг ощутил сильный страх за тебя. Ты исчезла. Обычно я мог в любой миг ощутить, где ты и что с тобой, а в тот день...
Я ему рассказала, что знала.
— Не слишком похоже на действия “Службы”, — заметил отец. — Этот Рамман, скорее всего, просто маг, избежавший ее сетей. Сон? Я не знаю, что думать. Я слышал, что “Служба” берет иногда у своих жертв часть органов, что порождают жизнь, но никогда не слыхал о зародышах, что могли выжить вне тела матери. Может быть, Рамман стремился проверить, возможно ли это.
— Не Рамман, а тот, второй.
— Значит, Берольд?
— Даже не знаю, — ответила я. — Иногда я считаю, что это был он, иногда — что мифический херпис... А после мне кажется, что я просто все это придумала.
— Кажется, я понимаю, что пугает тебя по ночам, — наконец сказал Норт. — И у нас два пути: или вспомнить в подробностях все, что стряслось в подземелье, использовав Скрытую Память, или, приняв мою версию этих событий, убрать твою боль.
— Что такое: “использовав Скрытую Память”? — спросила я.
— В нашей душе отпечатано все, что пришлось пережить. Но наш разум подчас не дает нам припомнить то, с чем мы столкнулись, особенно если ему помочь. Кто-то не хочет, чтобы ты вспомнила все, что случилось с тобой. Не случайно, едва тебе кажется, что ты уже поняла, что случилось, приходит боль и убивает память и понимание. Ты хочешь полностью знать, что случилось с тобой в подземелье?
— Я просто хочу убрать боль и опять стать счастливой, — ответила я.
— Это твой собственный выбор?
— Да.
Мне показалось, что Норт вздохнул с облегчением.
— Я не хочу, чтобы ты вновь страдала, — сказал он. — Похоже, Берольд или Рамман и впрямь попытались заставить тебя породить существо, наделенное Силой, но этот зародыш погиб. Сохранить его было нельзя.
— Ты уверен? — спросила я, вдруг осознав, что давно поняла, что случилось со мной в подземелье, и только ужасная боль не давала облечь понимание в связную речь. — Ты уверен, что этот сосуд не поможет ему возродиться?
Наверно, простой человек возмутился бы, что я настолько бесчувственна, что хочу смерти ребенку, которого я потеряла, но странный сосуд вызывал ужас. В нем не могло быть живого младенца, в нем мог быть лишь монстр. (Перед внутренним взором возник облик легендарного херписа.)
— Альдис, я вижу движение времени и могу точно сказать: существо из сосуда ничем не проявит себя в нашем веке, — сказал Норт. — Второе столетие тоже не связано с ним. Это значит: зародыша нет. Если в Скерлинге могут рождать детей в колбах, то в Гокстеде эта попытка бессмысленна. То, что не всплыло за два человеческих века, скорее все-го, не проявит себя никогда.
Я немного боялась обряда. Боялась, что боль возродится, а мне не хотелось страдать. Но все вышло легко и естественно. Взяв в руки нож с самоцветом, я вдруг ощутила тепло. Голубые лучи не дробились на пеструю радугу, а растекались ласкающей мягкой волной, вызывающей в памяти тихую гладь неподвижной реки в летний полдень.

...В реке отражались деревья, кустарник, трава. Их густая спокойная зелень гасила тревогу, внушала уверенность в завтрашнем дне. Год за годом они надевали зеленый наряд, год за годом сменяли его на багрец и сияние золота, чтобы потом сбросить... И река знала, что это совсем не опасно. Меняется время, меняется жизнь, но за мнимою смертью приходит опять возрождение. Так и душа... Нельзя вечно жить жалкой долей мгновения. Было — прошло, впереди еще столько прекрасного... Тот, кто его отвергает, цепляясь за боль, нарушает закон мироздания. Я это знала всегда... Всегда... И...

Словно легкая рябь пробежала, разрушив картину, сменив ее новым видением: алый багрец необычного света пещеры и золото влаги сосуда... Но я не боялась, я знала, что это уже не мое, что он пуст. А сияние камня в ноже чаровало, ведя за собой, помогала взмыть вверх, не жалея о том, что осталось внизу...

И страх исчез, сгинул, ушел вместе с болью, которой когда-то пронзало видение. Странный свет, странный сосуд и сияние стали обычной картинкой. Красивой, достаточно яркой и красочной, чтобы привлечь, но не больше. Вопросы ушли. Было — значит прошло!

Я была благодарна отцу за его помощь. Я бы хотела подольше побыть с ним, однако я помнила, что говорил Гратур. Мне нужно было вернуться в поместье еще до того, как там будет мать Стентона.
— Можешь отправить охранников и погостить здесь с детьми дольше, чем собиралась, — сказал Норт, когда я ему объяснила, почему тороплюсь. — Я за долю секунды отправлю вас с помощью перта, прохода в пространстве. Обычные люди не слишком-то любят такие проходы, но ты — моя дочь, и ты сможешь с ним справиться, как и твои малыши.
Я была очень рада его предложению. Здесь, в Гальдорхейме, мне было легко. На миг даже мелькнула мысль просто остаться, но я понимала, что рядом с отцом буду лишь его дочерью и не смогу жить так, как захочу. Да и мальчикам будет непросто меж вирдов. Гальдор — это замкнутый мир, где не место чужим, а мои сыновья родились в других землях.
Последние дни были очень счастливыми. Я повидалась с сестрой, навестив ее в замке. (Она вышла замуж за вирда, успела родить трех детей и гордилась своей новой жизнью.) Однако последний мой вечер в Гальдоре опять пробудил в сердце грусть.
Дети спали, и я пошла в лес. Мне хотелось еще раз вдохнуть его влажную свежесть, коснуться могучих стволов, посмотреть на закат... А когда я вернулась, я сразу увидела мать и отца. Они просто сидели на старом стволе, словно двое влюбленных. Отец что-то ей тихо шептал, прижимая к себе. И я вдруг поняла, ощутила, что им невозможно рас-статься. Неважно, что в темные волосы матери вкрался серебряный блеск седины, что у глаз появились морщинки, а он не стареет... (Хранители могут жить несколько сот лет, ничуть не меняясь. Проклятие? Дар?) Норт по-прежнему любит ее. Он ее никогда не оставит... И, глядя на них, я опять ощутила тоску.
— Почему я не встретила в жизни такого мужчину, каким был отец? Я любила, но Стентон... Он, видимо, тоже любил, но по-своему. И мы расстались, хотя он знал, что я ни в чем не виновна. Он струсил... Решил, что карьера важнее любви...
Когда я говорила с отцом, я сказала ему, что ничуть не жалею о том, что случилось, но я солгала. Я совсем не хотела остаться одна. В глубине души тлел огонек негасимой надежды: пройдет время, Стентон опомнится и возвратится к нам. Только теперь, увидав рядом мать и отца, я открыла, что муж никогда не вернется. Откуда я это узнала? Не знаю. Но только я вдруг поняла, что такой любви не было. Я отдавала, он брал.
— Ничего... Я сумею, смогу быть счастливой. Нелепо цепляться за старую боль, у меня хватит сил начать жить, не терзаясь догадками, что бы могло быть, не будь похищения, — твердо решила я.
— Папа, я очень люблю мою маму, — сказала я Норту, прощалась.
— Я знаю, — ответил отец.

Переход через перт оказался не слишком приятным. Линг громко рыдал, говоря, что “головка болит и животик”. Арум, стиснув зубки, молчал, хотя лоб малыша был покрыт ледяным потом. Мне было тошно и мучил озноб. Время словно замедлило бег. Я не раз пожалела, что мы не поехали самой обычной дорогой. Похоже, отец не знал, как переход меж мирами влияет на самых обычных людей. Или все-таки знал, но считал, что мы, как и он сам, нечувствительны к играм со временем?
Выйдя из перта, я так была счастлива, что позабыла о скором приезде свекрови.

Глава 9.

Галида, приехав в поместье, меня удивила. Обычно мы ладили с ней, но она в этот день оказалась не в духе. Сказав две-три фразы сквозь зубы, она удалилась к себе.
— Что такое с Галидой? — спросила я. — Очень устала в дороге?
— Она тебе скажет сама. И чем позже, тем лучше, — ответил Гратур.
Объяснение вышло простым и жестоким.
— Я знала, что ты ему вовсе не пара, — надменно сказала Галида. — Он — умный, красивый, воспитанный, а ты — простая деревенская девка, хотя и богатая. Если бы только не деньги! Ты очень умело поссорила Стентона с Ров, понимая, что если они разойдутся, то Стентону все же придется взять в жены тебя. А они так любили друг друга! Так долго мечтали о свадьбе! Я так сожалею об этой размолвке, сломавшей две жизни...
— Не поздно ли? — с легкой насмешкой спросила я. — И вы так честно клялись, что я вам как родная дочь. Так где же правда?
— А я и старалась тебя полюбить! Я надеялась, что ты хорошая девушка, хоть и дурно воспитана. Но я ошиблась. Свинья не оценит щербета, природа возьмет свое!
Дальше Галида сказала все, что она думает о моей внешности и моем вкусе, о грубых манерах, о странной родне. (Поначалу я думала, что она что-то узнала о Норте, однако слова относились к Инджильду, который, имея огромные связи, решил жить “в глуши”.)
— Хорошо еще, что ты не слишком рвалась на приемы, и нам не пришлось краснеть! — гордо сказала она на прощание.
— Галида — мать. Пока ты помогала ее сыну быть наверху, она честно любила тебя. Поняв, что ты мешаешь его продвижению — возненавидела, — сказал мне Гратур.
— Ну что ж... Если ей так удобно, пусть думает, что я последняя дрянь, — равнодушно ответила я. — Лишь бы только она не внушала моим сыновьям эти мысли.
— Галида — не лучшая бабушка. Вряд ли она будет нянчиться с внуками. А вот сплетни она разнесет, — усмехнулся Гратур.
— Пусть разносит. Соседи меня знают с детства, они не поверят, — ответила я, но мне было невесело.
“Стентон и Ров? Быть не может! Мы были всегда вместе, если бы там что-то было, то я бы заметила. Галида просто придумала эту историю, чтобы позлить меня,” — думала я, а в душе оставался какой-то противный осадок.
— Гратур, мне нужно повидать одну женщину. Мы с ней когда-то были очень дружны, но потом потеряли друг друга, — сказала я. — Я хочу съездить к ней.
— И ты желаешь, чтобы я проводил тебя?
— Нет, не желаю. Ведь мы с ней не виделись несколько лет и присутствие третьего...
— Вам помешает?
— Вот именно.
— Жаль, но придется смириться. Ведь Око не может покинуть свою подопечную, — с легкой насмешкой сказал Гратур. — Или ты предпочтешь взять Галиду?
— Не думала, что ты так рьяно начнешь исполнять “долг”, — с досадой ответила я. — Я считала, что это — пустая формальность!
Гратур мне ничего не ответил, однако в назначенный день он поехал в замок Вальдона, где жили Бефар и Ровена. Мне это совсем не понравилось. Я промолчала весь путь, но он словно не видел моей неприязни. По счастью, Гратур, познакомившись со всем семейством, оставил нас с Ров, предпочтя болтовне двух подруг разговоры с Бефаром о местной охоте.

Ровена была рада мне.
— Я скучала! Мне не хватало тебя, — повторяла она.
Было видно, что ей одиноко здесь.
— Бефар — хороший муж. Добрый, заботливый, любящий... Только уж слишком простой. Ему трудно понять, что есть что-то помимо хозяйства, пирушек, охоты. А я скучаю по Гокстеду, мне не хватает подруг. Наши праздники кажутся грубыми после того, что я видела. Но я не жалуюсь. Мне не хватило отваги устроить свою жизнь так, как я хотела. Я слишком боялась молвы, — улыбаясь, сказала она.
— Ты боялась молвы? — повторила я. — Но почему? Что такого могли про тебя рассказать?
— Про меня — ничего. Но тогда я была так глупа, что считала: малейшая сплетня о будущем муже пятнает мою честь. К тому же, узнав, в чем его обвиняют, я очень обиделась. А ты смогла одолеть эту глупую гордость, и счастливо жить.
— Ров, о чем ты? — спросила я, вдруг ощутив холодок.
— Я? О Стентоне. Но ты не бойся, я тебя не виню. Я действительно рада за вас.
— Ты любила его?
— Я была влюблена, мне казалось, что чувство взаимно. Когда мы приехали в Гокстед, он сразу же начал ухаживать: слал мне записки, цветы (я тебе говорила, что это моя тетя ставит букеты, желая, чтобы в комнате было красиво.) А потом как-то раз, когда мы с ним гуляли, он начал меня целовать, а потом попросил выйти замуж.
— И ты тогда мне ничего не сказала?
— Да. Стентон просил, чтобы это была наша тайна. Он видел, что ты увлеклась им, но он не хотел ссорить нас. А потом разразился скандал, и я очень обиделась, что он, говоря о любви, смел пойти к этой девке. Когда я уехала, Стентон писал мне, но я порвала его письма.
— Не может быть! Он ведь тогда уже сделал мне предложение...
— С горя... А я не смогла простить и вышла замуж за Бефара. После, немного опомнившись, я пожалела, однако уже было поздно хоть что-то менять. Я была даже рада, что он из всех девушек выбрал тебя, Альдис.
— А я не рада. Знай я тогда правду, сейчас я была бы счастливее, — тихо ответила я.
— Но ты с тем, кого любишь. И вы не расстанетесь!
— Уже расстались, — ответила я.
Изумленно взглянув на меня, Ров спросила:
— Но как? Почему?
Я сказала ей все. Но рассказ Ров не слишком понравился.
— Очень похоже на сказки, которые так любил Рэндалл, твой друг детства. Альдис, а ты ничего не придумала?
— Разве такое придумаешь?
— Даже не знаю... Мне очень жаль Стентона.
— Да? А меня? Меня не жаль? — вдруг вспылила я.
— Знаешь, в тебе что-то есть... Что-то странное... И оно было всегда. Как-то раз я ходила к гадалке. Она мне сказала, что все, что случается с нами, мы сами к себе привлекаем. И я верю ей. То, что было с тобой, не смогло бы случиться со мной или с кем-то другим!
— Замечательно! Значит, лишь я виновата в том, что меня выкрали ночью из замка и заперли в мрачном глухом подземелье? Лишь я виновата в том, что я дрожала от страха перед чем-то неведомым? Я погубила жизнь Стентона тем, что посмела вернуться живой непонятно откуда?
— Зачем ты так, Альдис?
— А как? Как еще я могу говорить?
Я обидела Ров своей резкостью, но она сделала все, чтобы не показать это мне.
— Мы с тобою подруги. Ты можешь ко мне приезжать в любой день, я всегда буду рада тебе, — с легкой грустью сказала Ровена, прощаясь.
— Спасибо, — ответила я, хотя знала, что вряд ли заеду еще.

— Гратур, он любил Ров, а женился на мне, вот откуда все беды, — сказала я, на-прочь забыв, что какие-то сутки назад я считала его врагом.
— Нет, не любил. Стентон искал жену с состоянием и из хорошей семьи. Ты или Ровена — не важно, вы обе ему подходили, хотя он, наверно, считал, что Ровена эффектнее смотрится в обществе. Он не сумел оценить твое чувство.
— Кто тебе дал право так рассуждать? Ты не смеешь его выставлять подлецом! Будь мой муж негодяй, он бы просто меня отослал, как положено, прямо в Обитель, лишив состояния и сыновей. А он сделал все, чтобы смягчить наказание!
Гратур с насмешкой взглянул на меня:
— Ты по-прежнему очень наивна, а Стентон таков, каков есть. Он из тех, для кого успех в обществе — все. Долг, мораль, честь, любовь — это только только крапленые карты в нечестной игре их семейки.
— А ты? Чем ты лучше? Ты можешь пожертвовать всем ради чувства? — спросила я с вызовом.
— Я поступаю всегда только так, как хочу. Для меня нет добра и нет зла. Есть желание, есть моя воля — и все, — иронично ответил мне Гратур.
— Тогда ты — еще больший мерзавец, чем мой бывший муж!
— Разумеется, — очень легко согласился Гратур.

Глава 10.

Большой сад пропах терпкой сладостью яблок. Они созревали в поместье Инджильда раньше, чем у соседей. Тяжелые ветви сгибались до самой земли. Я любила всегда это время, и часто сама помогала собирать урожай. Но на этот раз запах плодов растревожил в душе непонятное чувство.
— А может быть, вовсе не запах? И яблоки здесь не при чем? — приходило на ум.
Мне казалось, что мир должен был измениться. В последнее время душевный покой, обретенный в Гальдоре, ушел. Я не знала, что ждет меня. Радость? Беда? Неожиданность?
— Знаешь, ты мне всегда нравилась, Альдис. Жаль, что ты настолько серьезно относишься к жизни, — однажды сказал Гратур.
После приезда в поместье на время он словно забыл о своих притязаниях, но ненадолго. Он вел себя мягче, чем в городе, не приставал, но достаточно ясно давал мне понять, что отказа не примет.
Меня это очень смущало. Я просто не знала, как дальше держаться с ним. Раньше я честно могла отвечать, что люблю мужа, но теперь Стентон расстался со мной. Я не верила, что он вернется. И я не могла утверждать, что меня раздражает внимание Гратура.
Мой прежний опыт общения только мешал. Ни один из знакомых мужчин никогда не пытался со мною заигрывать.
— Мне уже двадцать четыре... Галида успела рассказать всем соседям, что я беспутная женщина, и они стали меня избегать... Так чего я боюсь? Почему я стараюсь под всяким предлогом отталкивать Гратура? Что я теряю, ответив на страсть? Я вольна поступать, как хочу... — размышляла я. — Гратур мне нравится... Так почему бы и нет?
Как-то во время прогулки по саду он обнял меня. Я не стала противиться. Было тепло, сладко пахло цветами, жужжали мохнатые пчелы, и мне захотелось любви, ласки... Разум на время умолк...
Но затмение было недолгим. Когда мы упали в стог сена, и он распустил корсаж платья, я остановила его.
— Пошутили — и хватит.
— Чего ты боишься? — спросил он меня.
— Ничего. Мы с тобой не подростки, а взрослые люди и нам нужно думать о том, что мы делаем.
— А для чего? Я хочу быть с тобой, и тебя тоже тянет ко мне, хотя ты и боишься признаться.
— Я мать двух детей.
— И поэтому ты собираешься похоронить себя заживо? Вряд ли они будут рады, увидев, как ты начинаешь ненавидеть весь мир, запрещающий жить тебе так, как ты хочешь.
— Неправда! Я не виню никого, я сама хочу жить так, чтобы открыто смотреть в глаза людям.
— И ты полагаешь, что, оттолкнув меня, ты совершишь подвиг? Не грех? — спросил он, продолжая меня целовать.
Его руки, ничуть не смущаясь, скользили под платьем, и ласка меня волновала. Хотелось забыть обо всем, подчиниться, отдать свое тело, позволив с ним делать все, что он захочет...
— Не надо... Нельзя так... Среди бела дня, в поле... А если кто-то увидит?... Нет... Нет!
Но когда он меня отпустил, я расстроилась. Он должен был настоять, убедить меня, что мы с ним вправе друг друга любить. Словно бы прочитав эту мысль, он опять наклонился ко мне.
— Все равно ты моя. Раньше, позже, но ты поймешь, Альдис, что нам с тобой по пу-ти... Я влюбился в тебя, когда только увидел. В тебе столько жизненной силы, что ты словно светишься... Я обожаю таких женщин!
Его рука вновь скользнула под платье.
— Какая красивая грудь... Твое тело...
— Хватит, не трогай... — шепнула я. — Нет, не сейчас...
Неизвестно, чем все бы закончилось, но громкий собачий лай вдруг напомнил, что где-то поблизости люди. Я резко его оттолкнула и села.
— Отдай мой шнурок от корсажа.
— Зачем? — спросил он.
— Ты действительно думаешь, что я так пойду в замок?
Он сразу заметил, что я начинаю сердиться, и отдал мне шнур.
— То, что было сейчас, это только начало. Сегодня я снова приду к тебе. Эта ночь — наша.
— Я запру дверь на засов...
— Запирай, я войду в окно.
— Окно будет закрыто...
Гратур улыбнулся:
— Со мной будет крупный алмаз, он разрежет любое стекло...
— Это шутка?
— Конечно. Ведь ты меня хочешь... Как я тебя... И ты потом будешь долго жалеть, если я не приду. И мы будем друг друга ласкать до утра... Ты узнаешь страсть, Альдис... Узнаешь, что значит мужчина, который действительно хочет тебя...
Он был прав, я хотела быть с ним, но стыдилась признать это.
— Ладно, посмотрим, — ответила я, поднимаясь с копны.

Я боялась, что люди, увидев нас вместе, поймут, что случилось, однако никто ничего не заметил. Мне очень хотелось пить, и я прошла в кухню. Через открытую дверь я услышала голос кухарки:
— ...и въехал на черном коне! А одет не по-нашему, весь в черных кожаных латах, с заклепками, и при мече и кинжале. А тощий-то! Щеки ввалились, рот — словно бесцветная щель, и глазища пылают огнем, как уголья в костре! Уж вроде бы и потемнели, а ветер подует, так сразу заходятся красным... Вот страх-то! Все тут же шарахнулись прочь... Он как зыркнет глазищами, как закричит: “Где исчадие зла?! Где ублюдки злодейки?!”
— Вот это ты врешь! Он спросил у всех: “Где моя мать?” — а когда она вышла к нему, вошел в замок, велев всем молчать, если мы хотим жить! — перебил ее тут же лакей, но кухарка ничуть не смутилась.
— Ну, значит, про госпожу и детей он спросил уже после того, как вошел!
— Сам он нечисть! — раздался взволнованный голос молодой судомойки, недавно допущенной в замок.
— Да нет, он всегда был такой. Даже в детстве его все боялись!
Едва я вошла, два лакея, кухарка и судомойка умолкли, с испугом взглянув на меня.
— Сколько вам говорить: в доме дети! — с досадой заметила я. — Малышам ни к чему слушать сказки про разную нечисть и сплетни про колдунов!
— Это вовсе не сплетни, а правда, — начала судомоечка, но на нее тут же цыкнули:
— Ну-ка, не спорь с госпожой!
— Я не сержусь на нее, — успокоила я слуг. (Совсем не хотелось, чтобы они нападали на эту наивную девушку.) — Просто думайте, что говорите. Ведь мальчики могут войти и услышать. И испугаться!
Потом я прошла к детям, и мы спустились в сад. Мальчики долго играли. Набегавшись, Адрит заснул у меня на руках. Отнести его в спальню мне было непросто, он был очень крупным ребенком.

Мои сыновья спали в комнате рядом с моей спальней. Нас разделяла лишь дверь. Я могла в любой миг зайти к мальчикам, если хотела проверить, как им спится. Переодев малыша, я его уложила в кроватку.
— Теперь раздевайся, мой ноги и тоже ложись, — улыбнулась я Лингу, который не слишком спешил в постель.
— Нет, я боюсь. Можно я буду спать у тебя?
— Ты уже большой мальчик, — ответила я, удивляясь нежданной причуде.
— Ну и что? Черный дядя сильнее меня!
— Черный дядя? — спросила я.
— Да. Я боюсь его. Вдруг он придет сюда?
“Мало я отругала прислугу! — со злостью подумала я. — Заморочили голову мальчику!”
— Твой черный дядя — обычная сказка, — сказала я сыну.
— Нет, он настоящий. Я видел его! — заупрямился Линг, надув губы.
Он часто капризничал, чтобы добиться того, чего хочет. Однако сегодня он не притворялся. Линг вправду боялся, он искренне верил тому, что сейчас говорил.
— Хорошо, хорошо. Умывайся и спи в моей комнате, — быстро ответила я.
“Может, это и к лучшему? Может, Святой подает знак, что я не должна поддаваться порыву, который меня занесет неизвестно куда? Я должна быть с детьми, поборов искушение... Видя, что Линг в моей комнате, Гратур не станет меня обнимать... Я смогу одолеть наваждение этого полдня,” — подумала я, но спокойствия не было. Я ощущала неясную горечь.
— Да ты и не любишь Гратура, тебя просто тянет к нему, — повторяла я, — а это грех. Тебе нравится, что он с тобой, что готов помогать, развлекать и ухаживать, но это чувство совсем не похоже на трепет, который в тебе вызывал Стентон... Но дверь придется открыть! Стук разбудит ребенка... А так, когда Гратур войдет, я ему объясню, почему Линг со мной. Он сумеет понять... Почему же мне так неспокойно?
Поверив, что я рядом с ним, Линг уснул сразу, так как устал. Я не стала ложиться, я просто сидела с ним рядом. Гратур не приходил...
Кашель Адрита был очень громким. Я помнила, как он без спроса три дня назад целый час провозился в холодном ключе, пока нянька болтала с подругой.
— Так жарко же! Все ребятишки на речке купаются... Я и подумала: там глубоко, а здесь мелко, пускай охладится, — пыталась она оправдаться, хотя сама знала, что ключ холоднее реки.
Я боялась за Адрита, но мальчик был бодр и весел. Мне стало казаться, что все обошлось. Но, похоже, купание даром ему не прошло.
Осторожно разжав руку Линга, я встала. Уже засыпая, он меня попросил, чтобы я не тушила свечу. Взяв подсвечник, я вышла в соседнюю комнату. Адрит спал, сбросив с себя одеяльце. Я тихо коснулась его лба, он не был горячим. Укрыв малыша, я хотела вернуться, как вдруг странный скрежет отвлек меня. Он исходил от окна. Кто-то резал стекло.
— ... я войду в окно. Со мной будет крупный алмаз, он разрежет любое стекло...
Разве Гратур не пошутил?
— Это просто нелепо: испортив стекло, влезть в окно, когда можно войти через дверь! — раздраженно подумала я. — Пусть он только войдет, я скажу ему все! Я скажу, что подобная выходка больше подходит ребенку, чем взрослому. Как я могу на него по-ложиться, когда он так глупо ведет себя? И для чего было лезть через детскую?
Эта мысль вдруг отрезвила меня. Даже если бы Гратур решил войти так, как он мне обещал, он не спутал бы окна. Он знал, где спят мальчики, значит...
— Грабитель? Ночной вор? А может...
Меня пронизала волна страха. Я не забыла, с чего начались мои беды. По счастью, когда Адрит уснул, я задернула шторы. Грабитель не видел свечу, он не знал, что я в комнате. Взяв сына на руки, я отнесла его к брату и, положив, на кровать, заперла дверь снаружи ключом. В ответ на его тихий лязг из соседней комнаты раздался отчетливый звон стекла. Тот, кто проник в замок, не собирался особо таиться.

цитата из: Tany на 27 октября 2014 года, 23:53:32

Вот и не верь сказкам... ;)

Ага! :)

цитата из: NNNika на 28 октября 2014 года, 21:26:25

Большое спасибо за продолжение. Очень интересно, хоть и жутковато.

Жутковато? Часть Альдис? ??? Интересно, что ты тогда скажешь про 2 других "дневника" :)

Надеясь, что замок выдержит, если бандит рискнет ломать дверь, я решила позвать слуг. Однако, шагнув в коридор, я наткнулась на Гратура.
— Гратур, там вор! В детской комнате! — быстро шепнула я, думая, что он сейчас созовет слуг.
— Один?
— Да, по-моему, только один.
— Любопытно, как он попал в замок... Ведь мост давно поднят?
— Неважно, скорее зови сюда нашу охрану, ведь там дети!
— Лучше не стоит спешить. Вряд ли это обычный грабитель... Бродягу не пустят на двор. Значит, здесь что-то скрыто, а тайны — опасная штука, — заметил Гратур. — Скажи, у тебя есть веревка?
— Нет.
— Значит, сними шнур со шторы и жди, когда я позову. Вряд ли этот ночной гость успеет понять, что к чему, когда я оглушу его.
— Что ты задумал?
— Увидишь. Зайдем к детям и закроем дверь на засов изнутри.
Гратур вошел в мою комнату и, взяв тяжелый стул, встал у двери. Неожиданно в еле заметную щель между дверью и косяком проскользнула полоска металла. Легко поднырнув под засов, она стала его поднимать. Я не думала, что засов можно открыть таким образом.
— Если бы Гратур пошел за охраной, то мне бы пришлось самой встретить грабителя, — думала я, наблюдая за узкой полоской.
Засов, тихо звякнув, скользнул вверх, и дверь отворилась. Мужчина шагнул за порог и... Свалился на пол.
— Ты убил его?
— Нет, я надеюсь, — ответил мне Гратур. — Ведь он нам нужен живым. Давай шнур, Альдис, и зажги свечи. Сейчас мы его свяжем и перетащим в детскую, чтобы не разбудить малышей. Нужно выяснить, кто его нанял.
— Кого?
— Его, керха. Этот наемный убийца не станет работать бесплатно, хотя... Дай свечу! Да... Не нравится мне униформа у нашего пленного.
В свете свечи я увидела странные черные латы из кожи, покрытой заклепками.
— Это же он! Тот, о ком говорила кухарка с лакеями! — вдруг пронеслось в голове. — “Черный дядя”, которого так испугался Линг! Значит, он вовсе не сказка, не вымысел?
— Это не просто убийца, — сказал Гратур. — Наш “черный друг” — из особых частей, выполняющих “волю Святого” при “Службе”.
— При “Службе Магии”?
— Да. Он из “черных фанатиков”, тех, что убивают ради безумной идеи. “Фанатик” охотно взойдет на костер, если сможет с собой прихватить того, в ком скрыта Сила, еще неподвластная “Службе”. Будь с ним осторожна!
Прежде, чем вытащить тело мужчины из моей комнаты, Гратур решил кое-что предпринять.
— Чтобы не разбудил малышей, — сказал он, запихнув керху в рот носовой платок. — Дай полотенце.
И я подчинилась. Мне нужно бы было спросить, когда Гратур успел догадался, что это не просто грабитель, а керх, и откуда он знает про “черных фанатиков” “Службы”, но мне сейчас было без разницы.
— Я жду тебя в детской, — сказал Гратур. — А ты пока разбуди Малену, твою няньку. Пусть побудет с детьми. Альдис, она не болтлива?
— Ты можешь ей верить, — ответила я.
Перекинув тело керха через плечо, Гратур поволок его в детскую. Нужно было идти за Маленой, но я пошла следом за Гратуром, осознавая, что после всего, что случилось, боюсь идти в комнату няни одна. Кажется, Гратур понял мой страх, так как, опустив тело керха на пол, торопливо шепнул мне: "Тогда побудь здесь," — и куда-то ушел.
Я осталась одна с черным пленником. Он был еще без сознания. Мне захотелось поближе увидеть его лицо. Я подняла свечу и...
— Рэндалл?! — имя само сорвалось с моих губ.
Не узнать его было нельзя, хотя мой давний друг похудел, возмужал и окреп. Стали глубже провалы глаз, жестче линии надбровных дуг, лоб покрылся морщинами, а на висках...
— Седина? Быть не может! Ему же нет и тридцати! Или все-таки есть? — размышляла я. — Вряд ли...
На миг я забыла, что Рэндалл опасен. Забыла, что он, оказавшись в моем замке, не пожелал мне открыться. Забыла, как он проник в комнату к детям, разрезав стекло, и открыл засов. Друг бы не стал так вести себя. Но я как будто вернулась назад, в свое детство. Я помнила, как он дарил мне пушистые пестрые перышки птиц, как носил землянику из леса... И как помогал искать Орби... И как горячо поддержал меня перед своим отъездом в Лонгрофт...
— Рэндалл! — снова окликнула я.
Он, наверно, услышал мой зов, потому что открыл глаза. Моя кухарка не солгала, они были как будто потухшие угли. Во взгляде совсем не осталось тепла и сочувствия, только холодная ненависть.
— Рэндалл, я Альдис. Ты помнишь меня?

Я надеялась, что он узнает меня, встрепенется, в глазах вспыхнет радость... Реши Рэндалл лишь притвориться, что все между нами как прежде, и я бы забыла наказ, развязала бы путы, но он не желал лгать. Во взгляде его черных глаз было лишь отвращение, гнев, сожаление, что он вынужден быть со мной рядом.
— Что стало с ним? Рэндалл и раньше был странным, но все-таки...

Гратур, войдя, испугал меня.
— Как пленник?
— Это же Рэндалл, мой старый... знакомый, — ответила я. (Сказать “друг” мне уже было трудно.)
— Малена пошла к детям, а мы узнаем, что старый знакомый искал в этой комнате.
— Он как зыркнет глазищами, как закричит: “Где исчадие зла?! Где ублюдки злодейки?!” — вдруг вспомнилось мне.
— Ты искал моих мальчиков? Но для чего? — обратилась я к Рэндаллу после того, как Гратур вытащил кляп.
— Семя Лайцерфа может обманом взойти среди пашен Святого. Блажен, кто его истребит, — равнодушно ответил мне Рэндалл. — Чем раньше, тем лучше.
— О ком это он говорит?
— О тебе и твоих детях, Альдис, — ответил Гратур. — Так ведь, Рэндалл?
— Добрах личин у Лайцерфа хватает, — таким же безжизненным тоном сказал Рэндалл.
— Это же бред! Рэндалл, помнишь, как ты защищал меня? Как угощал земляникой? Мы вместе росли, и ты видел, что я чту законы Святого, хожу в храм, живу так, как все.
— Кровь волчицы возьмет свое даже в стае собак. Переняв их повадки, она остается волчицей.
— Что я тебе сделала, Рэндалл? — спросила я. — Что заставляет тебя прибегать к аллегориям?
— Это обычный язык “черных”, — сразу ответил мне Гратур. — Скажи, Рэндалл, кто же тебе заплатил за убийство?
— Святой. Колдовской крови нет места в мире.
— Понятно...
— А мне — нет! — вмешалась я.
— Рэндалл узнал, чья ты дочь, — пояснил Гратур. — И он решил устранить тебя. Так?
— Но ведь дети Хранителей — это обычные люди, в них нет Силы! — снова вмешалась я.
— Совы рождают совят, а не лебедей. Сила Лайцерфа бывает сокрыта, но может проснуться в любой момент, — гордо ответил мне Рэндалл.
— Он самый обычный фанатик. Таким всюду чудится Магия, Лайцерф и Зло, — сказал Гратур, взглянув на него. — Рэндалл вряд ли изменится.
— Если я выживу, то уничтожу вас всех: эту ведьму, щенков и тебя. Для Отступника нет снисхождения.
— Вряд ли Отступник захочет ждать смерти, — сказал Гратур, вынув кинжал.
— Нет, не надо! Нельзя убивать безоружного! — крикнула я. — Нужно завтра собрать всех мужчин в замке и рассказать о ночном появлении. Пусть они сами решат, что им делать с ним.
— Это опасно, — ответил немедленно Гратур. — Керх “Службы” способен на все, а уж “черный фанатик”...
— Не надо! — опять повторила я. — Лучше пока запереть его здесь.

Глава 11.

Я не знала, что Рэндалл сумеет бежать до рассвета, разрезав веревки кусочком монеты...
— Я даже не знал про подобные штуки, — сказал Гратур, глядя на острый металл. — Я был должен убить его сразу. Теперь нам придется забыть про покой. “Черный” лгать не умеет и слов просто так не бросает. Поклявшись убить, он убьет.
— Рэндалл с детства был странным, — опять повторила я. — Когда он в первый раз услыхал, что я дочка Хранителя, он был готов растерзать меня... Кто бы подумал, что эта история вновь повторится?
— Любой, кто имел дело с “черными”.
— Скажи, почему он сказал: “Для Отступника нет снисхождения?”
— В юности я был допущен в Лонгрофте в один дом, — подумав, начал рассказ Гратур. — А сын хозяина был очень рьяным поклонником “Службы”, он знал о ней все. Там я и познакомился с керхами, с “черными”, а один раз был представлен и Жрице из “Службы”. Потом я был послан за Море, в военный поход. Там попал в плен, бежал, повидал очень многое... И, возвратившись назад, не скрывал ничего из того, что увидел. Однажды в трактире я встретился с тем, кто знакомил меня с иерархией “Службы”, и честно сказал, что не вижу особой беды в колдовстве, что намного страшнее бездумно считать злом все, что непонятно. Наутро ко мне подошел гонец “Службы” и вручил свиток, который приказывал мне прибыть в нужное место в такое-то время. Но я не пошел, потому что знал: это самый обычный арест, и я решил убежать. У реки я натолкнулся на тело бродяги, который недавно утоп. Я надел на него свой камзол, именной перстень и положил в карман свиток из “Службы”, а сам скрылся, взяв с собой деньги, которые были, часть вещей, и коня. Я надеялся: “Служба” поверит в мою смерть, но, видно, ошибся.
— Тогда-то ты и приехал? — спросила я.
— Да.
— Ничего не сказав ни Галиде, ни Стентону? Ты не боялся подвергнуть их жизни опасности?
— Нет. Те, кто платит за свой успех кровью других, не внушают мне жалости.
— В чем же ты их обвиняешь? — спросила я, вызвав усмешку у Гратура.
— Так, в пустячке. Только жалкий подлог, узаконенный властью грабеж и убийство. Всего ничего!
— Ты уверен в том, что говоришь?
— Абсолютно. Представь: молодой человек, полный пылких мечтаний и веры в добро и любовь, жил в поместье неподалеку от Гокстеда вместе с отцом. А родная сестрица отца жила в Гокстеде с сыном. Когда отец умер, в поместье к племяннику тут же примчалась его тетя. И привезла с собой милую девушку: нежную, робкую и вместе с тем очень пылкую. Юноша сразу влюбился, и девушка тут же ответила на его чувство. Другой бы, едва получив, что хотел, позабыл о красотке, а юный влюбленный спешит объявить о помолвке и будущей свадьбе. И тут ему вдруг доставляют приказ об отправке за Море, в поход.
Это странно! Во-первых, прямых наследников в поход не берут. Во-вторых, сам Властитель ему даровал разрешение не покидать континент, о чем есть надлежащий указ. Молодой человек мог свободно оспорить такой необычный призыв.
Но вмешалась невеста:
— Ты мой герой! Воин! Люблю тебя! Ты же прославишь свое имя?
Как же он мог отказать? Тетя тут же составила акт договора, в котором он все оставлял милой девушке, что будет ждать его, и наш герой-новобранец поплыл... Он не знал, что не он, а любимый сын тети Галиды по имени Стентон был должен отправиться в полк.
— Как же это могло получиться?
— Достаточно просто. Призыв из столицы сначала прибыл к наместнику Гокстеда. Он, вероятно, счел доводы тети Галиды довольно весомыми и заменил документ, вписав вместо сына племянника. Тетя ему обещала, что шума не будет, и Флоранс ей помогла. Они очень искусно смогли повести это дело, которое им принесло и поместье, и мирную жизнь драгоценному Стентону.
— А он... Он знал? — осторожно спросила я.
— Кое-что, хоть и не все. Флоранс вряд ли бы стала вдаваться в подробности сделки, принесшей им новый источник дохода. Она понимала: любовник не будет в восторге от этой измены.
— А разве у Фло кто-то был? — удивленно спросила я. — Флоранс нигде не бывала одна!
Гратур странно взглянул на меня.
— Ты не знала? Я думал... Еще не прошло и недели, как я обнаружил... Ужели за все эти годы?
Я долго не понимала его. Флоранс... Стентон... Догадка казалась безумной, но множество мелких деталей, казавшихся раньше неважными, вдруг обрели новый смысл.
— Флоранс думала, что он возьмет ее в жены, — сказал Гратур, — но получилось иначе. Когда ты исчезла, она была рада. Твое возвращение тоже устроило всех... Показанья Амеды пришлись очень кстати!
— И все-таки Стентон повел себя очень порядочно, — тихо сказала я.
— Да? Он не стал бы тебя защищать, если бы не боялся.
— Чего?
— Мне пришлось пригрозить ему тем, что со мной документы архива и старый призыв. Их достаточно выслать Властителю, чтобы закон пришел в действие. Тюрьма — не худшее место за этот подлог.
— И... Как Стентон повел себя? — тихо спросила я.
— Стентон давно понял, чем обернется огласка.
— Так вот что пугало Флоранс и Галиду, когда ты вернулся... Они опасались, что ты знаешь правду о том, как с тобой поступили, и сможешь ее доказать?
— Не со мной, а с другим человеком, который уже никогда не сумеет спросить, почему они так обошлись с ним. Он любил Флоранс, верил Галиде, и очень жалел, что уже не увидит их... Я не случайно сказал про убийство. Мы вместе сражались и оба попали в плен. Я выжил, он вскоре умер от ран... Перед смертью он очень просил меня, чтобы я разыскал Флоранс и рассказал ей, что стало с ним... Только мне что-то не нравилось в этой истории пылкой любви. Возвратившись, я поехал не к нежной невесте, а в главный походный архив, где и выяснил многие вещи.
— Так значит, когда ты явился в Гокстед, ты считал, что семью, поступившую так с твоим другом, не стоит жалеть?
— Я не думал о мести, ведь мне было нужно укрыться от “Службы”. Меня не заботило, что с ними станет потом.
— А тебя не пугало, что Фло и Галида поймут, что ты — вовсе не он?
— Внешне мы были в чем-то похожи. Один рост, один цвет волос, тип лица. И я знал почти все о неделе в поместье, а шрам изменил лицо. А семь лет, пролетевшие после разлуки? Я верил, что в жизни Флоранс Гратур был не единственным. Трудно упомнить всех, кого используешь!
— Как твое настоящее имя? — спросила я.
— Гратур. Забавно, да? Я думал, сходство имен тоже мне пригодится, реши Галида проверить рассказы о жизни в плену.
— Разве это возможно?
— Еще бы! У “Ордена Правды” за Морем свои люди.
— “Орден” когда-то не стал разбираться в смерти моего деда!
— Так как почуял, что здесь пахнет магией. А для чего им проблемы со “Службой”?
— Флоранс поняла, что ты вовсе не тот, за кого выдаешь себя... Я не поверила ей.
— И напрасно.
— Зачем ты мне все рассказал?
— Когда я в первый вечер увидел тебя, то ты сразу понравилась мне. Чисто внешне, как женщина. Мне было трудно поверить, что ты не похожа на Фло. Я решил прихлестнуть за тобой.
— Чтобы этим позлить и Галиду, и Стентона?
— Нет, чтобы просто развлечься.
— Спасибо за искренность!
— Позже я понял, что я хочу быть с тобой. Я знал, что я уведу тебя. Раньше, позже, но это случится.
— Я так легкомысленна?
— Нет, просто Стентон совсем не подходит тебе.
— Полагаешь, что мне нужен ты?
— Почему бы и нет? Когда я направлялся сюда, я хотел предложить тебе вместе уехать.
— Куда?
— Через Море. Наш Лонгрофт воюет с князьями прибрежных земель, но внутри континента есть цепь городов, до которых Властитель не сможет добраться. Когда я сбежал, я попал в один. Там живет древний народ. Их осталось не так много. Город еще заселен, но поместья в окрестностях брошены, и они рады пришельцам, готовым селиться там, чтобы вести оседлую жизнь. Внеси плату — и начинай все сначала. Там вовсе не Царство Блаженства, но можно спокойно прожить, не боясь “Службы Магии”. Ведь Рэндалл вряд ли отступит. Он будет ходить за тобою, пока не убьет.
— Но у меня дети, я не могу бросить их.
— Мы возьмем их с собой, они смогут найти свое место в том мире.
— А что скажет Стентон? Каким бы он ни был, но он их отец!
— Ты считаешь, что он сможет их уберечь? Защитить? Рэндалл вряд ли позволит им жить. Для него кровь Хранителя — черная кровь. Даже в третьем колене.
Гратур, несомненно, был прав.
— Но еще есть Гальдор. Если я с сыновьями уеду туда, то никто не вернет нас.
— Ты вправе уехать в Гальдор, — сказал Гратур. — И я поеду с тобой. Я не думаю, что среди вирдов ты сможешь найти человека, который поймет тебя. Ты прожила жизнь здесь. И перед тем, как уехать, нам нужно решить, что нам делать с поместьем. Оно по за-кону принадлежит твоим детям. Решайся — и я помогу незаметно продать его, чтобы и ты, и твои сыновья, выбрав новое место, могли там купить новый замок и новые земли, которых никто не оспорит.

Мы долго еще говорили. Уже занимался рассвет, когда Гратур ушел. Через три дня, подумав над тем, что он мне говорил, я решила уехать за Море. Во время визита к Ровене Вальдон намекнул, что он хочет купить все поместье. Два месяца мы незаметно готовились к сделке и путешествию, но на душе было смутно.
— Бежишь от стыда, от позора, — сказала Ровена.
Она не решилась сказать о нас правду Галиде, но холод, с которым она принимала меня, показал, что мы больше уже не подруги. Она осудила меня...

Я не знаю, что будет за Морем, но верю Гратуру. Верю: мы сможем достойно про-жить нашу жизнь. Я уверена — он меня любит, и он не оставит ни Линга, ни Адрита, даже когда у нас будут общие дети. Я знаю, что стану счастливой, но...
Ночью я видела сон: мы с Орбеккой гуляли по лугу. Орбекка, подруга, пропавшая без вести... Из-за меня... Я уже никогда не узнаю, что стало с ней.
Я не узнаю, кем был Рамман, этот подросток-старик. Не узнаю, как я оказалась в глухом подземелье и как возвратилась домой. Никогда не пойму, почему Берольд был так похож на мифических херписов наших преданий...
Что ж! Так решила Судьба! Я не стану терзаться догадками. Я БУДУ ЖИТЬ И ЛЮБИТЬ!

Написала я,
Альдис,
дочь Норта,
Хранителя из Гальдорхейма.

Конец первой части.

Часть 2.

Мемуары Раммана.

Пролог.

Иерархия — вещь очень важная. В “Службе Магии” Скерлинга керхом, наемным убийцей во имя Святого, способен стать самый простой человек, пожелавший отдать свою жизнь на борьбу с колдовством. А отряды ловцов и разведчиков, ищущих Силу среди обычных людей, может честно пополнить не только ребенок, взращенный в тиши ката-комб Агенора и Скерлинга, но и разумный гомункул из колбы.
И все же им, керхам, ловцам и разведчикам, как бы они ни пытались, вряд ли удаст-ся подняться выше Младших Подручных, помощников, что истребляют безумную погань, которая может прорваться в реальный мир из заточенья подземной Коры. Эти демоны, хоть и способны создать себе плоть, не владеют ни Силой, ни Знанием. Младший Подручный обязан уметь одолеть нежить, чтобы не дать ей заполнить физический мир.
Если люди неплохо относятся к Младшим Подручным, то в Скерлинге их презирают. В магическом мире Подручный — работник, не получающий за свой опасный труд даже продления жизни. (Добычу, в которой есть Сила, у них перехватит любой Истребитель, который захочет пополнить свой прежний запас.)
Жрицы и Мастера — это те, на ком держится власть “Службы Магии”. Жрицы способны сливать свою Силу в единый поток и сражаться с врагом, Мастера — подчинять себе тех, кто имеет реальную власть в людском мире, а так же воспитывать новых Владеющих Силой для Скерлинга. Мастер способен менять ход обычной истории. Именно Мастер из “Службы” диктует Властителю, как поступить, что решить, как построить политику Лонгрофта.
В глазах людей, неспособных владеть Силой, Мастер — хозяин их жизни, который решает, кого заключить в подземелье, кого сжечь, кому разрешить мирно жить. Люди верят, что Мастер сильней Истребителя. Им не понять, что земная власть для Истребителя не интересна, он вырос из рамок привычного общества. Мастер мечтает подняться на эту ступень, сменить мир на астрал, позволяющий им моделировать Жизнь. И неважно, что изредка для Истребителя нужно сойтись в поединке с волшебником, чтобы забрать его Силу и Знание. Главное — это возможность менять окружающий мир.
По легендам, особый долг Истребителя — битва с Лайцерфом, который способен пройти в человеческий мир. Если это случится, то все Мастера отдадут ему Силу и Жизнь. Но такие предания в “Службе” давно вызывают усмешку. Лайцерф — лишь легенда, которой Скерлинг пугает простых смертных, чтобы сберечь свою власть.
Если жизнь улыбнется, то Мастер может стать и Творцом. Истребитель — боец, а Творец создает Жизнь и Пищу для Скерлинга. Только Творец вхож в особые комнаты, где в колбах зреют гомункулы. Большая часть из них, вырастя, станет подпиткой для Мастеров, Истребителей, Жриц и Творца, горстка избранных сможет пополнить ряды низших кланов.
Реальные дети, рожденные Жрицами от Мастеров — это высшая раса, надежда для Скерлинга...

Глава 1.

Я помню, как я пришел в этот мир. Помню светлую комнату, тонкие простыни, очень холодную ванну, в которой меня искупали. Я помню особенный запах воды, такой терп-кий от горьких зеленых иголок, заваренных в ней. Помню руки Наставника, взявшего меня за ногу, как будто лягушку, и первый вопрос:
— Такой дохлый... И будет считаться одним из нас?
Очень хотелось его стукнуть пяткой в нос, но мое тело не подчинялось желаниям разума...
Любой ребенок из высшего клана подробно и четко расскажет о первых минутах прихода в реальный мир. Его память хранит каждый миг пережитого, чтобы в любой момент выбросить верный ответ на вопрос, продиктованный жизнью.
Не помню я лишь свою мать... Для умелой и опытной Жрицы негоже растрачивать Силу, пестуя младенца, ей нужно как можно скорее вернуть себе прежнюю форму, способность сражаться с противником.

Дальше картины из детства немного размыты. Я помню, что нянек нам, трем малышам, народившимся в Скерлинге от Мастеров, не положено... Будущий Мастер не вправе рассчитывать, что с ним будут играть и сюсюкать. Мы — высшая раса Земель, мы — опора для “Службы”, мы — цвет тайной Магии! Нас только трое: Тидар, Герт и я, Рамман.
Наш путь предрешен уже с первого часа рождения. Игры — для тех, кто не годен для Знания, мы же должны постичь все, что дают Мастера.
Уже с детства я знал, что, пройдя через путь Посвящения, сделаю все, чтобы стать Творцом Скерлинга. Меня не привлекали бои, хотя Силы во мне было больше, чем нужно для среднего Мастера. Думаю, кое-кто был бы непрочь откачать ее, прежде чем я повзрослею и научусь управляться с ней.
Но я, Герт, Тидар не могли стать добычей для взрослых “вампиров”. (Глупцы зовут так Мастеров, не умея понять: в мире магии может прожить только тот, кто успеет взять Силу еще до того, как сам станет добычей другого.) Нас трех берегли.
Мы росли вместе, зная, что выживут лишь двое. Это закон: из трех магов один дол-жен сгинуть, отдав свою Силу соперникам. А восемнадцать лет — это рубеж, за которым скрывается взрослая жизнь, и ты должен к нему подойти равным всем остальным Масте-рам.

Тидар был самым крепким из нас. Грубоватый, немного угрюмый мальчишка, не блещущий острым умом, но упрямством способный поспорить с любой длинноухой скотиной, всегда раздражал меня. Он поднимал большой груз, легче всех управлялся с оружием и мог обычным ударом сбить с ног даже взрослого. Мощь «волн», которые он по-рождал на уроках магических битв, разносила любые преграды. И он унижал меня, как только мог.
Тидар знал, что я лучше, умнее него. Я был самым способным из трех. Самым умным, спокойным, расчетливым. Герт и Тидар понимали, что я выше них, и стремились на мне отыграться. Для тонких натур нелегко выносить издевательства тех, кто грубее и проще, но я знал: придет день, когда эти двое заплатят за все.
— Жди! До восемнадцати лет! — издевался Тидар. — В Лабиринте попробуешь нам отомстить! — Лабиринтом у нас называли часть узких подземных ходов, где шло Посвящение. — Только живым ты оттуда не выйдешь. Любому известно, что отклонение от норм — обида Святому!
Я знал, на что он намекал. Полагали, что Мастером может быть только достаточно крупный мужчина.
— Ведь тело — сосуд Силы. Чем ваш сосуд будет крепче, объемнее, тем больше Мощи войдет в него, — часто внушал нам Наставник, косясь на меня.
Его явно смущал и мой маленький рост, и по-птичьи тонкие кости, и редкие рыжие волосы, что не хотели никак отрастать. Да и сами черты моего лица были другими, совсем не похожими на те, что здесь почитались за норму. Белесые узкие брови, прогиб между носом и лбом, характерный для многих людей, но постыдный для Мастера, и подбородок, который как будто был срезан, не раз вызывали насмешку.
— Родись ты лет двести назад, и твоя жизнь угасла бы раньше, чем ты научился ходить, — как-то бросил Наставник. — Тогда не давали жить детям-уродам, пусть даже рожденным от Жрицы и Мастера.
Эти слова оскорбили меня.
— У меня две руки, две ноги, нет горба. Я прекрасно владею своим телом, Силой и разумом, хоть я поменьше Тидара и Герта, — сказал я ему, постаравшись скрыть гнев. (Проявлять свои чувства для Мастера было позорным.)
Наставник лишь усмехнулся в ответ. Он не верил, что Сила способна держаться в моем хрупком теле. Ему было трудно смириться, что я не похож на других. Но потом он не мог не признать, что я очень способный ребенок.
Моим особым оружием в наших учебных боях всегда были не «петли», не «сети» и не «воронки». Привычный для Мастера “луч-меч” из свитой энергии тоже не слишком прельщал. Я, как Герт и Тидар, постигал все приемы, но мне помогал побеждать дар “особых заклятий”, который во мне проявился уже в пять-шесть лет. Слова сами ложились в особые гулкие строчки, слетавшие с губ и имевшие мощную власть. Я мог ими намного быстрее свалить врага и ввести в транс, чем обычным заклятием.

Нам было по десять лет, когда нас подвели к темной яме-ловушке, в которой сидели голодные хищные звери. По слухам, их всех отловили в лесах Гальдорхейма, а после при-везли через Фирод и Лонгрофт сюда. Нам сказали, что этих, на вид неуклюжих зверюг, не кормили три дня.
— Покажите, на что вы способны, — велел нам Наставник. — Идите к ним. Но без ножа, без дубины и без самострела. (Нас всех обучали владеть и обычным оружием, что-бы “не раскрывать свою Силу врагу раньше времени.”)
Первым туда пошел Герт. Этот стройный мальчишка с копной светло-русых кудрей и блестящим заносчивым взглядом, был самым строптивым из нас. Он единственный смел возражать Мастерам и не раз попадал в карцер, что не мешало ему, возвращаясь, опять приниматься за разные штучки. Я даже слегка сомневался, что он по рождению Мастер.
Физически Герт был слабее Тидара, хотя и умнее него. Он легко постигал ту науку, которую нам подносили, однако использовал магию очень стандартно, отнюдь не стремясь открыть что-нибудь новое. Когда Тидар пропадал на площадке, стремясь отточить мастерство боя, а я штудировал сборники разных магических практик, Герт тратил бес-ценное время, болтая с прислугой, слоняясь по саду, рисуя на стенах ограды какую-то дрянь.
Я знал, что Герт использует самый стандартный прием укрощения хищников и не ошибся. Герт вовсе не жаждал выдумывать что-то свое. Когда звери, рыча, попытались приблизиться, он отступил к земляной стенке и вскинул руки, поставив защитный барьер. Но держать его долго казалось опасным, поскольку запас личной Мощи пока еще был слишком мал. Понимая, что долго не выдержит, Герт сотворил “путы Силы”, которыми он овладел на последних занятиях. Несколько пассов — и хищники были не в силах пошевелить даже лапой.
— Прекрасно, — одобрил Наставник, а я усмехнулся банальности этого хода. — По-смотрим, что сможет Тидар.
Тидар сразу пустил “слепой вихрь”, напугавший зверей, а потом вынул“луч-меч”.
— Прием был не лучшим, — заметил Наставник. — Луч против зверей — слишком мощная трата энергии! Рамман, черед за тобой.
Я спустился вниз. Хищники, видно, устав от того, что уже испытали, не слишком спешили приблизиться. А я невольно представил, как их отловили в лесах. Я не думал, что звери способны помочь мне увидеть, что с ними случилось, но вдруг перенесся в глушь чащи... Я явственно чувствовал запах листвы, слышал шорох ветвей... Я стоял на тропинке, у самой ловушки, в которой был должен быть зверь. А еще я почувствовал, что для зверей вечный враг — человек... Враг исконный, пугающий, очень могучий!
Я понял, как должен себя повести, чтобы их подчинить. Я не стал посылать сгустки Мощи, я начал читать:

Я — человек — утвержденье ступени,
Камень холодный и жгучий. — О, Бог!

Я — человек — факел алый зарделся
в центре ладони, приподнятой в ночь.

Что это — звери сбежались и лают,
жутко шакалы, гиены ревут,
тронуть не смеют. — А в сердце завязь
плода от новых ступеней и пусть
страшно — не шторы, не занавес ночи —
тьма, но мой факел горит, и спален
мрак.

Опять, как молитву, чтоб вспомнить.
Я — Человек! — повторяю и в рост
я поднимаюсь и алое пламя
тьму прорывает, Я — огненный столб.
Я — человек — и по лестнице в праздник
сердца вхожу и мелодии дождь
льет — не потухнет зажженное пламя.

Я повторяю спокойно и честно,
глядя во тьму, что густеет опять,
Я — человек, Я — великая редкость.

О, я во тьме буду ярче сиять...

На четвертой строке заклинанья-стиха из моей руки всплыл алый лучик, который волной разошелся по контуру тела, создав вокруг яркий пылающий кокон-защиту. Теперь я и впрямь себя чувствовал факелом. Звери в испуге попятились, а мое сердце исполни-лось радости.
Я ожидал похвалы за такой нестандартный ход, за понимание внутренних страхов врага, но Наставник молчал.
— Ты же Мастер, ты маг, — наконец сказал он. — Называя себя человеком, ты губишь свою необычную Силу. Мне жаль, но сегодня лишь Герт безупречно исполнил задание.
Тидар покраснел от досады до самого кончика носа, а мне стало стыдно за промах. Наставник был прав, недостойно себя называть человеком...
— Я Мастер, я маг! — повторил я себе и поклялся, что я буду помнить об этом всегда.
Уже позже, когда мы всерьез принялись за “Историю Магии”, я обнаружил, что все Наделенные, жившие в Землях, стремились себя отделить от людей. Кому хочется слиться со стадом, пригодным к тяжелой работе и вряд ли способным облегчить свою беспросветную жизнь?

Примечание: автор стихов О. Питосина.

Глава 2.

Лет в тринадцать, когда с нами стали твориться какие-то странные вещи, наставник поведал нам, как продолжается род. Мы ни разу не видели женщин, но нам пояснили, в какую ловушку природа способна загнать тех глупцов, что стремятся до срока потешить свои страсти.
— Выплеск еще неокрепшей энергии может лишить Силы. Есть секты, что возвели энергетику страсти в религию, веря, что оргия может дать власть над стихиями. Это обман. Расплескав себя в плотском порыве, они привлекают к себе часть голодных бессмысленных сущностей. Те, напитавшись энергией, вновь и вновь требуют оргий, которые их насыщают. И люди становятся жалкой кормушкой для низших существ. Воздержание нам помогает скопить Мощь для будущих битв, — пояснил он нам. — Любой колдун, понимая закон Распыления Силы, способен использовать чары продажных красавиц, желая ослабить вас и победить. Ведьмы тоже легко подчиняют себе молодых глупцов с помощью ласки.
— Так значит, чем меньше в твоей жизни их, этих женщин, тем лучше? — спросил Тидар.
— Женщины — главный источник потери магической Силы, — спокойно заметил наставник.
— Но мы родились не из колб! — с неожиданным вызовом бросил Герт. (Он как будто нарочно стремился испробовать хлыст для ослушников.) — Наши родители...
— Мастер, постигнув свою Силу, может позволить себе утолить любопытство, испробовав плотскую страсть, но лишь низшие кланы способны цепляться за этот контакт, — равнодушно ответил наставник. Похоже, ему надоел разговор.
Мне понравился этот ответ, подчеркнувший, что мы не должны забывать о своем превосходстве. Я видел: Тидар был напуган рассказом, Герт слишком взволнован услышанным. А я, оставшись спокойным, опять показал, что я выше, разумнее этих двоих!

Прошло больше двух лет с той беседы, когда я, бродя у площадки Магических Битв, вдруг увидел взметнувшийся к небу “фонтан” Мощи. Герт и Тидар, как и я, не смогли бы создать такой выплеск.
— Какой-нибудь Мастер решил вспомнить, что он умеет? — пришло на ум. — Но почему здесь, у нас? Ведь Наставник не раз говорил, что у взрослых своя территория в Скерлинге...
Мне было трудно смирить любопытство. Когда жизнь расписана, все, что не входит в привычную схему, влечет. Осмотревшись вокруг, я решил, что сумею взобраться наверх по стене, окружавшей площадку. (Мы все поднимались по ней не один раз, стремясь показать свою ловкость.) Там, где прочный камень смыкался с блистающим куполом, шапкой накрывшим площадку, был выступ в ладонь шириной. Можно было, держась за него, очень долго смотреть, что творится за стенами, и оставаться невидимым. (Купол с площадки казался зеркальным, не пропускающим Силу и свет, а снаружи он был как стекло.)
Оказавшись у выступа, я взглянул вниз. Поначалу меня удивило, откуда взялась незнакомая группа ребят в непонятной одежде и странный Наставник.
— Гомункулы? Дети из катакомб Агенора? — гадал я, стараясь понять, почему их пустили сюда. (Для детей Мастеров унизительно общество жалких существ, не способных войти в высший круг.)
Став кружком, пять фигурок сомкнули ладони.
— А это еще что такое?! — подумал я. (Нам запрещалось касаться других Наделенных, сильнейший мог выкачать Силу и взять нашу жизнь.)
Я отчетливо видел, как стало вибрировать кольцо из замкнутых рук, как поток Силы начал пульсировать, перетекать по живой цепи. Ярче, стремительней, шире...
— Сжимайте! Плотней, жестче! — четко расслышал я голос Наставника. — Не расщепляйте его на лучи, слейте в жгут!
Слейте в жгут... Меня бросило в жар, я едва не сорвался вниз от этих слов. На площадке была группа Жриц. Молодые девчонки, одетые в легкие платья-туники, вели отработку совместных атак.
Во рту вдруг пересохло, а сердце запрыгало так, что я даже слегка испугался. Девчонки... Когда-то о них говорил нам Наставник, сегодня я вижу их сам! Я забыл, как я раньше гордился своим безразличием, как презирал Герта за интерес к “низкой теме”... Я не понимал, что со мной.
С высоты стены было нельзя рассмотреть лиц пяти юных Жриц, да и сами фигурки казались похожими, но я не мог оторвать взгляд. Они были чем-то чужим в нашем мире. Они взволновали и вызвали страх... А еще я нежданно почувствовал злость. Злость и зависть.
Девчонкам не нужно бояться подруг! Они знают: их Сила — в единстве. Они могут ссориться, делать друг другу какие-то пакости, но ни одна Жрица не уничтожит другую, поскольку, лишившись соседки, ослабит себя.
— Лея! — вторгся в мои мысли властный голос Наставницы, громко окликнувшей Жрицу, и это странное имя невольно вызвало дрожь. — Урок восемь, прием № 7.
Та, которая вышла из группы на центр площадки, с наружной стены показалась такой же, как все остальные. Стань Лея с другими, и я вряд ли бы смог узнать, кто из Жриц отозвался на имя. Однако она перед тем, как начать отработку урока, взглянула наверх. Почему-то мне вдруг показалось, что Лея меня видит, знает, что я здесь, и сердце на миг замерло. Я почувствовал, что она стала мне ближе других.

— Рамман, что ты там делаешь?
Возглас Герта застал врасплох, и я снова чуть не сорвался вниз.
— Смотрит не шевелясь, словно к нам на площадку забрел Истребитель! — с насмешкой заметил Тидар. — Что ты высмотрел, Рамман?
Лгать не было смысла.
— Там Жрицы, — ответил я. — Наши ровесницы.
— Кто?!
Тидар с Гертом взлетели на стену как будто на крыльях и сразу прильнули к стеклянному куполу.
— Ну... — протянул Герт какое-то время спустя. — Здесь не видно почти ничего. Не поймешь даже, как они выглядят.
— Так, как и мы, — жестко бросил Тидар. — Не пойму, что вы там всполошились!
— А сам? — отпарировал Герт. — Как уставился, так и не сводишь глаз...
— Я смотрю, что они делают. Нужно понять, как сражается враг, чтобы легче его одолеть, — покраснев, прошипел Тидар, гневно взглянув на нас.
— А разве Жрицы враги? — с непонятным ехидством спросил его Герт.
— Разумеется! Женщины — главный источник потери магической Силы, забыл?
Я давно замечал, что Тидар с Гертом больше не ладят друг с другом. Их спор из-за Жриц— лишний повод излить раздражение. Герт не впервые уже упрекал своего “друга” в трусости и лицемерии, а Тидар Герта в беспечности, в пренебрежении нормами Мастера.
— На этом можно сыграть, — пронеслось в голове. — Это мой шанс! До этого часа они досаждали мне вместе, теперь я попробую их столкнуть лбами!
На миг я забыл и про Жриц, и про Лею, которая так волновала минуту назад. Я боялся теперь пропустить хоть одну фразу спорщиков.
— А интересно, откуда они взялись, эти Жрицы?
— Явились на поиск чужой Силы. Нашей!
— Ага! Как узнали, что здесь есть Тидар, так все бросили и понеслись! — издевался Герт.

— Все трое — вниз! — прозвучал властный голос Наставника. Мы не заметили, ни когда он подошел, ни как долго за нами следил.
— Мы хотели узнать, как сражаются Жрицы, — набычившись и вновь краснея, сказал Тидар.
— Очень похвально. У вас теперь будет достаточно времени, чтобы освоить их методы, хоть и не все. Вы начнете учиться совместно.
— Зачем?
— Вам пора привыкать к тому, что в нашем мире не только мужчины, иначе любая колдунья легко уничтожит вас. Ясно?
— Понятно, — ответили мы.
— И без всяких там глупостей, а то закончите дни в Агеноре простыми ловцами, — добавил он. — Жрицы не так безобидны, как кажутся.

Первая встреча могла показаться довольно нейтральной. В положенный час, войдя в залу, мы сели в сторонке от группы Жриц, вынули свитки, чернила, набор перьев... Всем своим видом мы очень хотели внушить им, что нам все равно. Жрицы тоже как будто не видели нас. Но вряд кто-то усвоил тот первый совместный урок.
Уже после, немного привыкнув к соседкам, мы стали тихонько рассматривать их. Я, случайно поймав дерзкий девичий взгляд, отводил глаза, Герт строил жуткие рожи, а Тидар бесился и гневно сверкал взглядом. Жрицы тихонько хихикали, что-то шептали друг другу, а потом снова нахально смотрели на нас.
Впрочем, встречи не дали почти ничего. На занятиях мы не могли обменяться с соседками и парой слов. В перерывах Наставница Жриц очень зорко следила за тем, чтобы мы не общались. Однажды Герт так осмелел, что подбросил девчонкам записку, однако ее засекли и изъяли еще до того, как ближайшая Жрица успела туда заглянуть.
— И зачем их сюда привели, если даже нельзя говорить с ними? — долго потом возмущался Герт.
Дважды в неделю мы честно учились сражаться и отражать “нападения” Жриц. Не будь этих занятий, мы вряд ли узнали бы их имена, но Наставники нам говорили, кому с кем работать. Я помню, как замерло сердце, когда я впервые услышал раскатистый голос:
— Тидар — Лея.
Даже не зная, какая из девушек выйдет, я очень жалел, что Наставник назвал не мое имя.
В центр залы шагнула одна из Жриц. Она держалась спокойно и очень уверенно, словно уже не впервые сходилась в учебном бою с тем, кто должен стать Мастером. Во время лекций я ее видел не раз, но теперь я смотрел по-другому. Меня восхищало в ней все: и блеск черных огромных глаз, и очень смуглая, чуть загрубелая кожа, и длинные волосы, свитые черным жгутом...
Уже позже, пожив меж людей с сотню лет, я сумел уяснить, что моя тяга к Лее должна была вызвать насмешку. Как можно увлечься девицей, которой едва достаешь до плеча, и которая может поднять тебя, точно котенка? К тому же черты лица Леи казались достаточно грубыми, а темноватый пушок над губой мог вообще оттолкнуть многих юношей. Но для меня тогда было без разницы. Я ощущал Силу девушки, я восхищался спокойствием Леи... И я боялся ее.
Бой был очень коротким. Тидар откровенно робел, не решаясь коснуться противницы даже простейшим «бичом» Силы, злился и допускал кучу промахов. Лея достаточно быстро его загнала в угол.
— Жрица сливает в себе Силу всех пятерых, очень трудно ее одолеть, — проворчал Тидар Герту, вернувшись на место.
Я рад был, что он опозорился.

— Энергетика пола настолько мощна, что рождает немало легенд. Не решаясь при-знать это, люди придумали разные мифы, скрывавшие сущность процесса. Любовь, вер-ность, нежность, семья... Можно долго еще продолжать ряд бессмысленных слов, цель ко-торых хоть как-то регулировать выплески низшей энергии, — нудно твердил наш Наставник. — Другой пол — наш враг. Даже если нас свяжет великая цель, (служба Скерлингу), мы все равно не должны доверять Жрицам, а они нам.
Мы дружно строчили на свитках:
—“Страх”, “страсть” — производные от одного корня. Народы, не понимавшие этого, сгинули. Яркий пример: судьба воинов Ливггарда. Древний народ Синеглазых возвел человеческий миф поклонения женщине в культ, и бесследно погиб в волнах. А мы не раз сожалели о глупо утраченной Силе...
— Но почему? — не сдержавшись, спросил я. — Ведь наша задача — уничтожать Наделенных, не подчинившихся “Службе”?
— Конечно. Но Сила воинов Ливггарда сгинула, не напитав нас, — ответил Наставник.
Еще мы узнали, что “Служба”, ища колдунов, позволяет спокойно жить сектам, которые молятся Лайцерфу. Если там нет Наделенных, и “Службе” известны обряды, к которым они прибегают, то секту не трогают.
— Они вполне безобидны, поскольку не смыслят почти ничего в колдовстве. Так, живые кормушки для погани, жаждущей низшей энергии. А люди больше нас ценят, когда они есть, — пояснил нам Наставник, когда Герт спросил, почему этот культ существует. — Ни Знаний, ни Силы, один только гонор и глупости. А для Подручных — работа, реальный шанс показать, что мы вправду нужны людям.
— А херписы? — звонко спросила одна из Жриц, тут же краснея от собственной смелости. (Мы изучали легенды о херписах — странном народе мужчин-звероящеров, жадных до женщин.)
— Вымерли. Мы не встречали таких веков пять, шесть.
— А жаль! — вставил Герт. (С появлением девочек-Жриц он совсем распустился.)
— Об этих не стоит жалеть! — усмехнулся Наставник. — Взяв их Силу, не будешь знать, как потом жить и где искать женщин. Сгоришь через несколько лет.
— Гальдорхеймский Хранитель, он кто?
— Маг. Но он слишком близок обычному миру. Наверное, было бы можно забрать его Силу, но это опасно. В Гальдоре полно всякой нежити, там самый главный разлом Коры. Пусть лучше сам разбирается с поганью...
О гальдорхеймском Хранителе мы говорили достаточно долго. Меня поразило, что маг из Гальдора живет без богатства и власти.
— Хранитель женат, как простой человек? — удивленно спросила Наставника Лея. — Но разве такое возможно?
Я вздрогнул. Она задала тот вопрос, какой я собирался задать сам.
— Семья Наделенного — миф, символ. Глупо растрачивать Силу на пресную жизнь с простой особью. Он берет женщину в дом, но он с ней не живет. Может, несколько близких контактов, ведущих к рожденью детей, и не больше. Хватает того, что приходится долгие годы терпеть с собой рядом девицу, которая после рожденья детей превратится в бесформенный старый ком плоти, — с усмешкой заметил Наставник. — Завидная участь!
Хранитель Гальдора... Рассказ о нем очень задел меня. Чем? Тем, что маг способен жить вечно? (Хранитель совсем не стареет.) Конечно же, мы, Мастера — долгожители, но и срок жизни, и Сила во многом зависят от энергетики жертв. Без особенной “пищи”, чужой Силы, Мастер погибнет. Хранитель же не поглощает чужую Мощь. И он женат...
Я не знаю, как Герт и Тидар, а я сам не поверил тому, что сказал нам Наставник. Мысль, что можно жить с женщиной и не касаться ее, показалась нелепой. Хранитель, сумевший сберечь свою молодость, должен уметь восстанавливать Силу каким-то особенным способом. А тот, кто знает о нем, себе может позволить немало...
Когда я заснул, мне приснился дом-холм. И я сам был Хранителем из Гальдорхейма. А Лея была моей женщиной... Сон меня очень смутил, пробудив тоску. После него я не мог заснуть несколько дней, задаваясь вопросом: “Ужели такое возможно?” — однако ответ не нашел.

цитата из: Tany на 13 ноября 2014 года, 18:06:30

Рамман вряд ли сумеет избежать страсти, вероятно, научится ценить дружбу, но пока что очень неприятный парнишка ;)

Посмотрим :)

цитата из: NNNika на 13 ноября 2014 года, 23:29:25

А уж Наставник - гнус просто, и наставления его гадкие!

В "Службе" других не держат :(

Глава 3.

— Интересно, они обсуждают нас? — как-то спросил Герт.
Хотя он и не назвал Жриц, мы сразу поняли, кто занимал его мысли.
— Еще бы. И громко смеются, — отрезал Тидар. — Понимают, что некто желает узнать их поближе, и ржут.
Откровенная грубость Тидара ничуть не смутила, Герт лишь усмехнулся в ответ.
— А еще больше их забавляет, что кто-то безумно боится девчонок!
— Забыл, чему учит Наставник?
— Ему лишь бы нас привязать на аркан, чтобы легче потом направлять, куда хочет. Пугает, пугает, а сам? Между прочим, я видел, как он себя держит с Наставницей девочек...
— Как?! — я не смог удержать свой вопрос, хотя и сомневался, что Герт пожелает ответить.
— А так! Они после занятий, наверно, сражаются не на площадке, а ...
— Хватит! Подобные речи роняют достоинство Мастера, — жестко обрезал Тидар.
— Тише вы, — прервал я разговор, слыша чьи-то шаги.
— Герт, к Наставнику, — четко раздался приказ.
“Вновь отправил записку, и снова попался!” — подумал я, глядя вслед Герту.
Я раньше его презирал за развязность и леность, теперь же почувствовал зависть. Герт делал то, что он хотел. Я не смог бы так явно идти на конфликт из-за прихоти, зная, что я попадусь. Впрочем, так ли важны были эти девчонки для Герта? Быть может, он лишь искал повод столкнуться с Наставником? Он словно бы получал удовольствие от их конфликтов...

— А знаешь, Тидар, Герт ведь делает это нарочно, стараясь тебя разозлить, — очень тихо сказал я, едва дверь закрылась.
— Зачем?
— Да ведь ты самый сильный из нас, в тебе много особой энергии.
— Ну?
— А ты помнишь, что сильное чувство всегда вызывает ее выброс? Вот Герт и хочет тебя подтолкнуть к этим выплескам Силы...
Сначала Тидар не поверил, потом вдруг напрягся:
— И что?
— А то самое! Кажется, Герт научился ее подбирать. И еще он мечтает о диске, о праве стать Истребителем. А ведь в одном поколении двум Истребителям вряд ли быть!
— Бред, — с равнодушной усмешкой ответил Тидар, но я видел, как сузились вдруг зрачки глаз.
— А я хочу быть Творцом, растить в колбах гомункулов. Диск мне совсем ни к чему, — продолжал я довольно небрежно.
— До этого надо дожить. Пережить Посвящение, — тихо промолвил Тидар.
— И дожить, сохранив свою Силу, — добавил я.
Он ничего не сказал мне в ответ, но я знал его мысли. Защитный кокон, который воссоздал Тидар, подсказал: он поверил моим словам. Пусть он не любит меня, но и Герту он больше не верит. Нежданный конфликт из-за девочек-Жриц, разделивший их, станет оружием против обоих. Тидар уже видит соперника в Герте. В решающий миг Посвящения он, выбирая меж нами, захочет расправиться именно с Гертом.
— Теперь мне пора заручиться поддержкой другого, — подумал я.

Герт возвратился понурый. Когда он отправился в сад, я пошел следом.
— Снова записка? — спросил я его. — От нее толку мало. Найдут и отнимут еще до того, как девчонки прочтут. Ведь за ними надзор строже нашего.
Герт промолчал.
— Знаешь, я поначалу хотел тоже им написать, но боялся... Боялся, что Жрицы меня осмеют, ведь они не такие, как мы. А еще... Мне в последнее время... Мне снятся сны...
Голос предательски дрогнул. Когда я дурачил Тидара, я знал, почему лгу, чего добиваюсь. Сейчас же заветная цель отступила, я даже как будто забыл, для чего завел весь разговор. Мне действительно очень хотелось знать, что скажет Герт.
— И мне тоже... И я не могу ничего с собой сделать, — забыв о старинной вражде, сказал Герт. — Знаешь, Рамман, зачем-то Наставнику нужно, чтобы мы ненавидели Жриц. И друг друга, — сказал Герт, и я ощутил, что он прав.
— Может, они боятся, что мы, забыв страх, перестанем им подчиняться? — спросил я.
— Наверно.
— Скажи, а что ты написал в той записке девчонкам?
— Что я хочу с кем-нибудь встретиться.
— А с кем из Жриц ты хотел бы встречаться? — спросил я, невольно представив сверкающий взгляд черных глаз Леи.
— С той, что посмеет прийти в сад.
— Мне кажется, я смогу это устроить, — внезапно сказал я, подумав, что лучшей ловушки для Герта уже не придумать.
— Как?
— Через стихи-заклинания. Ночью, когда Тидар крепко заснет, я пойду в сад и буду читать свой призыв “на три дня”. (Так зовется любое заклятие с конкретным сроком воздействия.)
— Разве стихи-заклинания действуют на расстоянии? — быстро спросил Герт.
— Не знаю. Но, думаю, да.
Предлагая прибегнуть к такому приему, я знал, что рискую. Герт мог, согласившись для виду, потом доложить обо всем Жрице или Наставнику. И все же я не хотел отступать. Что меня подтолкнуло на этот шаг? Жесткий расчет? Понимание, что если Герт согласится, то будет в моей власти? Или возможная встреча была так важна, что я даже забыл свою главную цель? Шанс увидеться с Леей и влек, и пугал... Я вряд ли рискнул бы использовать эту возможность без Герта.
— Я тоже пойду ночью в сад, — вдруг сказал Герт. — Хочу слышать, что ты читаешь.
— А если Тидар, пробудившись средь ночи, заметит, что нас нет?
— Когда он уснет, можно будет прибегнуть к заклятию Пут, — голос Герта внезапно стал хриплым. — Вернувшись, мы снимем его.
— Хорошо, мы попробуем это проделать.
— Когда?
— Хоть сегодня. Но только реши, кого ты будешь ждать. Когда я завершу стих-заклятье, ты трижды вырежешь нужное имя: на камне, на дерне, на дереве.
— Значит, прием обращения к Силе Коры? — спросил Герт.
— Да, почти, только текст у нас будет особым, не тем, что давал нам Наставник. Надеюсь, что он не заметит наш опыт...
— А если заметит, мы скажем, что просто учились использовать Силу Коры, — шепнул Герт.
Возвращаясь назад, мы боялись: Тидар почувствует, что мы задумали. К счастью, он был гимнастическом зале, а после, вернувшись, засел за работу над свитком. Тидар был из нас самым сильным. Он с ходу усваивал каждый прием как магических, так и физических битв, а вот память его подводила. Над тем, что нам с Гертом давалось само собой, он должен был потрудиться.

Глава 4.

— Заснул! — сказал Герт, поднимаясь с кровати. — Давай, начинай.
— Нет, заклятие Пут за тобой. Две попытки воздействия Силой в один день вряд ли пройдут без следа, и Наставник поймет все.
По правде, я не был уверен в том, что говорил, но Герт должен был стать соучастником в этой затее. Проделай я все один, и он легко смог потом бы во всем обвинить лишь меня.
Герт не стал возражать и прочел заклинание Пут. Потом мы с ним открыли окно и спустились в сад. Пробираясь к ограде, отделяющий наше жилье от учебных площадок, я чувствовал страх. Я не знал, что пугает сильнее: возможность столкнуться с Наставником? То, что заклятие-стих не подействует? Или возможный успех?
Когда мы добрались до стены, я хотел одного: возвратиться назад, не творя никаких заклинаний, оставить все так, как всегда. Но я знал, что Герт мне не простит мою трусость. Еще года три, а потом — Посвящение. Из Лабиринта вернутся лишь двое из трех. Для того, чтобы выжить, я должен внушить и Тидару, и Герту, что я не опасен, что я нужен им... Очень нужен!

— Скажи, ты решил, кого из пяти Жриц призовешь? — спросил я севшим голосом.
Если бы Герт сказал: “Лею”, — то я бы ему отказал. Я сказал бы, что сам хочу видеть ее и не стану ему уступать. Это был бы хороший предлог отказаться от нашей затеи.
— Сибилу, — сказал Герт. — А ты?
— Лею...
— А не Валер?
Я легко понял логику Герта. Во время занятий Сибила, зеленоглазая девушка с пышным хвостом светло-русых волос, находилась в цепи между Леей с Валер. И, не зная, насколько дружны меж собой Жрицы, мы полагали, что те, кто стоит рядом, ближе друг другу, чем дальние.
— Может, Валер? — повторил он, опять посмотрев на меня. — Валер больше подходит тебе, она все-таки меньше, чем Лея.
Я вспыхнул. Намек на мой рост оскорбил, вновь напомнив насмешки, которыми Герт и Тидар осыпали меня с ранних лет.
— Вызывай тогда сам! Хоть Сибил, хоть Валер, хоть их всех пятерых! — прошипел я в ответ. — А я просто вернусь в спальню!
— Ладно, не злись. Я совсем не хотел обижать тебя, Рамман, — шепнул Герт. — Я так...
Осмотревшись, мы выбрали дерево. Ловко надрезав ножом кусок темной коры, Герт его отогнул так, что было легко написать имена, а потом вернуть кору на место, скрыв тайную запись. А с камнем пришлось повозиться. Мы выбрали самый большой, чтобы он излучал очень мощно вибрации нужных имен. Повернуть его вверх боком, скрытым в земле, было тяжко. А дерн снялся сам, обнажив почву.
— Все, начинай, — наконец шепнул Герт.
Было видно, что он тоже трусит, хотя и стремится держаться уверенно.
— Думай, кого ты хотел бы увидеть, — сказал я. — Так, как на занятиях мысленной связи... Старайся представить Сибилу с собой рядом, здесь. Сконцентрируйся и воссоздай ее образ-двойник. Поверь, что ваша встреча назначена очень давно...
Говоря это Герту, я сам не знал, что стану делать, как звать Жриц, но чувствовал: строки заклятья придут ко мне сами собой. Странный гул в голове говорил, что они где-то рядом. Их ритм уже ясен, мне нужно лишь выстроить, нужно облечь в слова Силу, направить ее точно в цель.

Как отказать себе в желаньи
не ждать?
Но вновь из темноты
застывшей,
словно одурманенной,
туманный силуэт... Не ты ль ?

И ловит ухо чутко звуки
шагов...
И я смотрю в стекло,
в застывшую до солнца муку...
Не ждать... Не ждать...
Не все ль равно ?

Но чувств молитва по октавам
гуляет и свистит опять...
Мотив призывный и желанный...
Я жду... Нельзя не ждать!
Не ждать!
(Автор стихов: О. Питосина)

Вынув палочку угля, Герт быстро писал на коре имена и Сибилы, и Леи. Потом куском мела нанес их на камень. В земле нам пришлось выскребать буквы.
— Все, закрываем! — сказал он, закончив.
Я видел, что руки у Герта дрожат. Когда мы заливали смолой срез на дереве, он пролил часть на кору. Вместе мы привалили большой камень. А дерн рассыпался...
— Вот, доигрались! — со злостью подумал я.
Мы уложили куски на места.
— Может быть, не заметят? — с надеждой спросил Герт.
— Надеюсь, — ответил я.
— А дальше что? Ждать три дня?
— Или девять. А может, двенадцать. Ты помнишь, что срок “на три дня” иногда изменяется?
— Помню. Я как-то об этом забыл, выполняя задание, и наш Наставник мне задал хорошую взбучку за нетерпение...
— Вот и терпи!
Мы боялись, что утром нас вызовут и отчитают, однако никто ничего не заметил.
— Как странно! Наставник способен отметить ничтожную шалость, малейший просчет, а тут все сошло с рук... Может быть, они ждут, чтобы мы пришли в нужное время к стене, и с позором ославить нас? — думал я.
Герта терзали те же сомнения. Если бы это проделал один из нас, он бы ни за что не пошел к стене, но нам казалось позорным вот так отступить, проявив свою слабость. Через три дня мы опять прочитали Тидару заклятие Пут и пошли в сад...

— Они не придут, — сказал Герт, осмотревшись вокруг.— Подождем второй срок!
Я не знал, сожалею об этом или искренне рад.
— Подождем.
Шорох ветки заставил нас вздрогнуть.
— Ты слышал? — спросил я у Герта.
— Да... Там, у стены.
— Подойдем?
Я надеялся, что он откажется, но Герт кивнул:
— Подойдем.
Они были у самых кустов... То, что мы не увидели их сразу, очень легко объяснялось. Любой Наделенный обязан уметь отводить глаза. Мы с Гертом так волновались, что просто забыли об этом приеме.
— Так значит... Вы здесь?... Вы пришли? — неожиданно ломким баском спросил Герт.
— Мы смогли воспринять заклинание. Нам захотелось узнать, кто рискнул это сделать, — ответила с вызовом Лея.
— Смотрите, мы здесь, — бросил Герт, постаравшись всем видом им показать, что его эта встреча совсем не волнует.
— А ты посылал нам записки, — сказала Сибила. — За это тебя наказали...
— А нас потом целых три дня донимали беседами, — фыркнула Лея. — Внушали, что вам нельзя верить ни в чем!
Я молчал. Говорить что-то не было сил. К счастью, Герт говорил за двоих. Жрицы фыркали и отпускали ответные шуточки. Их разговор шел вокруг наших общих занятий, ошибок и глупости их главной Жрицы, забавных просчетов подружек...
Потом я узнал, что такие беседы ведутся в людском мире между детьми девяти-десяти лет. В мечтах я все видел не так, но попробуй держать себя как супер-Мастер, когда две девчонки хихикают над каждым словом! К тому же, едва Герт хотел подойти ближе, чем на две тени, Сибила вскинула руку и бросила молнию-стрелку.
— Стой там, где стоял! — приказала она.
Ей хотелось быть властной, но голос подвел, выдав страх. (Несомненно, курс лекций сыграл свою роль, приучив видеть в нас врагов.)
— Ладно, пора уходить, а то завтра не встанем, — сказала нам Лея, когда Герт, уже исчерпав весь запас остроумия, сник.
— Вы... Придете еще? — спросил я в первый раз за всю встречу.
Они удивленно взглянули, как будто бы только сейчас обнаружив, что я тоже здесь.
— Ладно, через три дня. В этом месте и в это же время! — ответила Лея.
Они ушли, а мы остались стоять...

Теперь дважды в неделю мы тайно видели девочек. Вскоре они перестали дичиться настолько, что стали нам разрешать подходить к себе. Герт как-то так расхрабрился, что дернул Сибилу за пышный хвост длинных волос, а я стал кидать в Лею пестрые шарики релли, кустарника, что рос поблизости. Это настолько взбесило ее, что она нарвала горсть колючек и, напрочь забыв об опасности “плотских контактов”, засунула их мне за шиворот. Я был в восторге.
— А вот Сибила не так смела, — с чувством досады сказал мне Герт, и я почувствовал, что я, ребенок-уродец, как звал меня Мастер, его обошел.
Он завидовал мне!

цитата из: Tany на 17 ноября 2014 года, 17:54:48

Бедные дети. Магия магией, но быть нормальным человеческим детенышем много интереснее :)

Естественно! ;D

цитата из: NNNika на 17 ноября 2014 года, 23:56:35

Самое ужасное мальчики росли зная, что им придется уничтожить соученика, или самому быть уничтоженным.Девочкам было немного легче.

Там свои заморочки скорее всего. Тоже отнюдь не сахар. "Служба" на нормальых людей не рассчитана.

Глава 5.

Неожиданно все изменилось. Наставник, призвав нас к себе, объявил, что нам нужно покинуть привычное место занятий. Нас всех допускали к знакомству с искусством элиты, и я попросился в лаборатории.
— Ты упускаешь свой шанс, — удивленно сказал мне Наставник. — Ведь диск Истребителя — это мечта Мастеров.
— А моя мечта — колбы, создание Жизни, — ответил я с вызовом. — Я сам со временем стану Творцом!
— Что же, очень похвально, — кивнул мне Наставник. — Ведь до Посвящения будущий Мастер обязан решить, к чему станет стремиться, сумев выжить. Ради этого мы и знакомим вас с теми, кто входит в Совет Избранных Скерлинга.
Новость нас так поразила, что мы с Гертом даже на время забыли про девушек-Жриц.

Моя встреча с Творцом вышла очень обыденной. Я думал, как расскажу о своей мечте, как он одобрит мой выбор, как станет меня посвящать в свои тайны... Увы! Мой приход его мало задел. Творец даже не счел своим долгом спросить мое имя. Когда я вошел, он вообще сделал вид, что не видит меня. Лишь закончив разбор хрупких палочек из хрусталя, он взглянул в мою сторону.
— Следуй за мной, — сказал он. — И возьми поднос.
Сердце мое учащенно забилось, когда я поднял темный поднос, на котором лежали коробки и гора выбранных палочек. Я нес его как святыню.
Мы шли очень долго. Когда наконец Творец встал у высокой двери, крытой листами бронзы, и вынул большой ключ, я почувствовал, что задыхаюсь. Я знал, что скрыто за ней.
Войдя внутрь, Творец принял поднос и поставил на стол, а я встал у двери, боясь что-нибудь сделать не так. Темнота... И два цвета: багровый и желтый, вот все, что я смог различить в первый миг. Но глаза Наделенного быстро свыкаются с тьмой, начиная легко различать то, что скрыто от взгляда обычных людей. Творец явственно чувствовал, что я в смятении, но не спешил успокоить. Как будто забыв обо мне, он прошел в дальний угол, достал с полки несколько склянок, какой-то особый прибор, два хрустальных стекла...
Повернувшись спиной, Творец начал возиться со склянками. Он опустил одну палочку в длинный флакон и извлек из него каплю жидкости. Я плохо видел, что он делал, и подошел ближе. Это ему не понравилось.
— Сядь и смотри, — сказал он ровным тоном, кивнув в угол. — Может, потом пригодится.
Я сел, сожалея об этом приказе. (В углу было видно еще хуже, чем с того места, где я стоял.) Вскоре, поняв, что вряд ли смогу уловить, чем здесь занят Творец, я решил осмотреться... Обида исчезла, сменившись внутренним трепетом.
Сеть витых трубок, похожих на нити большой паутины, сплетались в искусную сеть, на которой висели грушевидные колбы, похожие на оболочки жуков, ставших жертвой коварного хищника. Часть “оболочек” была пустой, мертвой, а остальные лучились густым жирным золотом. Мерный, неслышный стук шел изнутри, заставляя блестящую гладь покрываться морщинками алого цвета.
— Как будто бы трещинки! Или прожилки, мелькнувшие вдруг через кожу! — подумалось мне.
После, уже день за днем посещая лабораторию, я постепенно начал усваивать, как обращаться с загадочной сетью сосудов. Я видел, как Творец к ним подходил, как творил заклинания, как прикасался хрустальною палочкой к стенкам. Я понял, как связаны трубки с живым существом внутри колб, я усвоил, как нужно за ними ухаживать, как создавать каплю Жизни, что станет со временем теплым комком живой плоти...
Однажды Творец, обходя “паутину” с кристаллом в руке, отделил провода от одной из колб, и золотой свет потух.
— Для чего? — спросил я.
— Опыт был неудачным, — ответил Творец, опрокинув потухший сосуд в металлический ящик. — У зародыша не было Силы.
Он не жаждал меня приобщить к своим знаниям, хотя, вроде бы, и ничего не скрывал. Я узнал, из чего составляют раствор для гомункулов, как их растят, сохраняют живы-ми. Пришел день, когда я решил, что я тоже смогу создать “плод”. И я честно его попросил разрешить мне взрастить Существо.
Творец мне отказал.
— Ты пока не прошел Посвящение, Рамман, и я не могу допустить тебя к тайному Знанию, — прямо сказал он мне.
— Но я усвоил все!
— Нет. Ты познал нашу технику, но не постиг один важный момент, без которого нет Силы. Если ты с честью пройдешь Посвящение, то ты со временем сможешь узнать и его.
Я был с Творцом целых три года. И я не только запомнил в подробностях, как происходит “зачатие”, и как готовить растворы для поддержания жизни гомункулов. Тайно я изучил, из чего состоят сами колбы и “сеть” трубок. Я был уверен: случись что-то с лабораторией, и я смогу воссоздать все устройство. Забыв, как опасна беспечность, как много зависит от воли Наставника, я возомнил, что я буду Творцом.

Моя новая встреча с Тидаром и Гертом была неожиданной. Мне было трудно поверить, что нас вновь свели вместе. Оба они изменились. Тидар совершенно замкнулся в себе, не желая общаться ни с кем. Герт отнюдь не спешил мне напомнить о наших совместных прогулках к ограде, где нас ждали Лея с Сибилой. Теперь мы встречались не так уж и часто. Совместную спальню сменили отдельные комнаты, где каждый мог заниматься своим делом.

Я не могу объяснить, почему через несколько дней вновь пошел в сад в условное время. Надеяться, что через три года Лея придет, было глупо. Увидев две тени, я был изумлен. Они не замечали меня, пока я не окликнул их...
Герт и Сибила не думали, что кто-то им помешает, однако мое появление их удивило не так сильно, как я подумал.
— А Леи нет. Она не знала, что ты вернулся, — сказала Сибила.
Меня поразило, насколько свободней теперь она стала держаться. От прежних ужимок уже не осталось следа. А вот Герта приход мой смутил.
— Я не думал, что ты вспоминаешь об этой истории, — прямо сказал он мне после ухода Сибилы.
— Но сам-то пошел, — с чуть заметной насмешкой сказал я ему.
— Мне казалось, что девушки мало волнуют Творцов.
Слова Герта польстили. К тому же меж нами опять была общая тайна, мы вновь были связаны...

Лея пришла через день. Она, как и Сибила, держалась как взрослая Жрица. Ни Герт, ни Сибила теперь не горели желанием быть рядом с нами, они очень быстро ушли. Правда, встреча один на один не пугала меня. Я теперь стал держаться намного уверенней.
В наш первый вечер мы с ней говорили о том, что узнали за время разлуки. Лее явно понравилось слушать о жизни Творца.
— Это лучше, чем быть Истребителем, — сразу сказала она.
Через несколько встреч я впервые ее обнял. Сам я вряд ли рискнул бы, но Лея меня подтолкнула. “Случайные” взгляды, улыбки, прикосновения рук растопили неловкость. Тогда я не знал, что для Леи подобные вещи — обычный урок, закрепление правил. Ведь Жрица должна не только сражаться, ей нужно уметь приручить постороннего, кем бы он ни был. Не важно, насколько он нравится ей, лишь бы нужный “объект” был пленен ее чарами.
Впрочем, винить Лею было нелепо. Она не была влюблена, но я был первым юношей, что потянулся к ней. И нам обоим безумно хотелось узнать, что дает нам взаимная ласка.
Все было невинно, хотя мы считали, что делаем что-то особое. Мы целовались, она разрешала себя обнимать, не противилась, если рука сквозь одежду касалась груди... Но нарушить привычный запрет, разрешить себе больше, казалось нам слишком опасным.
Хотя говорить о том, что происходит на этих свиданиях, между собой мы считали зазорным, я мог бы поклясться, что Герт и Сибила вряд ли ушли дальше нас. Поученья Наставника крепко врезались в память. Разрушить свою жизнь, поддавшись порыву, казалось нелепым. К тому же любая из Жриц могла вмиг осадить наглеца, потерявшего самоконтроль.
Через много лет, я, размышляя о том, как могло получиться, что нас не застали ни разу, решил, что Наставники знали о встречах. Они, на словах запрещая, на деле отнюдь не стремились препятствовать им, понимая, что яд в малых дозах бывает лекарством, которое позже поможет нам выжить...

— Так значит, гомункулы — дети погибших волшебников? — как-то спросила меня Лея, отодвигаясь.
Момент был не самым удачным, сейчас мне совсем не хотелось о них вспоминать. Но я чувствовал: этот вопрос занимал Лею очень давно, она несколько раз возвращалась к нему. Я рассчитывал, что, перейдя к поцелуям, она позабудет о нем, как бывало не раз. Но сегодня она проявила строптивость. Почувствовав, что назревает возможная ссора, я сдался.
— Да, можно сказать так. Всех тех, кто потом должен стать “пищей”, часто растят из частей тел убитых. Особых частей.
— Понимаю, — кивнула она. — А других, кто войдет в клан разведчиков или ловцов?
— Я не знаю. Творец говорил, что способный гомункул сумеет остаться в живых и найти свое место, но я сомневаюсь.
— И я. “Пища” — это лишь “пища”, она не способна сражаться. Да и настоящих детей слишком мало... Откуда тогда получаются все остальные? Не может быть, чтобы Творец не сказал тебе этого! — снова прильнув, горячо зашептала она.
— Он говорил, что разведчики, как и ловцы, набираются из уруз-чад, малышей Агенора, в которых есть Сила. На то и нужны катакомбы под этим городом.
— Да? А Подручные у Истребителей?
— Думаю, тоже.
— А я полагаю, Подручные — дети Жриц и Мастеров!
Говоря это, Лея слегка побледнела, как будто открыла мне что-то действительно важное. Она, наверно, ждала, что я ахну, но я рассмеялся.
— Нет, Лея, их дети — мы. Нас и растят ведь иначе, чем всех, потому что мы все Мастера, а потом Истребители или Творцы. Или Жрицы. Рожденные — высший клан Скерлинга.
— Да! Те, кто вправду рожден! — видя, что я не понял, она продолжала, обняв меня. — А еще есть группа тех, кто пришел в мир из колб, но родился из клеток живущих здесь!
— Как ты узнала? — спросил я, хотя меня мало заботила эта догадка.
— Случайно. Наставница как-то обмолвилась: именно так пополняют ряды Жриц и младших Подручных, когда не хватает детей.
— Ну и что? — я не видел, к чему она клонит, к тому же большой вырез легкой туники казался куда интереснее домыслов.
— Только представь, Рамман: много детей одной крови из колб, тайный клан внутри “Службы”, которые слушают только свою мать... Они получают достаточно “пищи” и Знаний, растут, поднимаются выше обычных Подручных, потом обретают реальную власть... Мастера, Истребители... Вовсе не воля Святого ведет их по жизни, а тайная цель! Поднимаясь все выше, они занимают у нас ключевые посты, а потом проникают в Совет Избранных Скерлинга... И вытесняют оттуда всех остальных!
То, о чем говорила мне Лея, казалось бессмысленным, но ее щеки пылали, а голос дрожал от волнения. Мне не хотелось ее огорчать, объясняя, как глупо на это рассчитывать.
— Да, интересно, — кивнул я, стараясь попасть в тон. — Но как это сделать?
— Ведь ты же Творец! Ты создашь этот новый клан!
— Я?! — слова обескуражили. — Где я найду эту Жрицу, которая даст развести в колбах “новый клан”? Где я достану такого Мастера, что пожелает помочь? Чем закончится эта попытка? Ведь если узнают...
Она не дала мне закончить:
— Ведь ты же не просто Творец. Ты мужчина, ты Мастер. Я — женщина, Жрица. И мы сбережем нашу тайну.
— Но до Посвящения...
— Кто говорит, что нам нужно все сделать сейчас? Ты пройдешь Посвящение, и я стану твоей первой Жрицей. А после, когда ты докажешь, что можешь уже быть Творцом, мы проделаем то, что задумали... Ты представляешь, что ждет нас?

...я стану твоей первой Жрицей... Из всех ее слов я воспринял лишь эти. Они показались мне главными. Я возомнил, что ее рассуждения были прикрытием. Лея стеснялась открыто сказать, что ей хочется быть моей, и ей пришлось сочинить “новый клан”.
Я тогда перепутал наживку с крючком, я не знал, как бывает сильно честолюбие Жриц...

Глава 6.

Время шло, близился день Посвящения. Мы знали, что он для одного из нас станет последним. Когда наш Наставник сказал, что наутро нам нужно явиться к воротам, ведущим в центральную часть, где живут Мастера, мы все поняли, что час пробил.
Наставник повел нас на площадь. На узком помосте, обтянутом тканью, стоял человек. Он торжественно нам объявил, что уже через сутки Совет будет рад поприветствовать тех, кто пройдет Посвящение, и пожелал нам удачи.
Потом нас троих провели к подземелью. У входа меня отделили от спутников. Я не заметил, когда и куда ушли Герт и Тидар, а меня проводили к тяжелой двери из базальта. Наставник нажал выступ, одна плита отвалилась, открыв колесо, прикрепленное к толстым веревкам. Наставник, вращая его, поднял дверь. Закрепив колесо крюком так, чтобы дверь не обрушилась, он предложил мне войти.
Темнота не мешала мне видеть. В пещере были скалистые темные стены и небольшой саркофаг.
— Ты сейчас на пороге своей новой жизни, — бесстрастно сказал мне Наставник. — Ты должен сам сделать свой выбор. Пройдя через смерть, научиться брать Силу и Жизнь.
Я послушно лег в этот холодный гроб, и он закрыл саркофаг. Рядом тлела лампада. Я знал, что как только лампада погаснет, наступит мрак. Черный базальт саркофага блокировал Силу, лишая особых способностей. Холод уже начал сковывать тело. До слуха донесся невидимый хор голосов. Заунывный мотив усыплял.
— А что, если это ловушка? Ко мне подойдут, когда я буду спать, и убьют? — про-мелькнула ужасная мысль и, напрягшись, я попробовал выйти из тела, взмыв вверх... (Этот способ был должен мне дать шанс увидеть врага до того, как он сможет ко мне по-дойти.) Но базальт не позволил. В глухом саркофаге я был простым пленником. А время шло...
Я не знал, что случилось, когда моя Сила преодолела базальт, растворила темницу, позволив взлететь... Постепенно пространство раскрылось, вдали засияла звезда. Блеск пяти лучей звал за собой, заставляя забыть о тех страхах, что мучили душу. Лучи разбивались на семицветную радугу и устремлялись ввысь... Полный покой охватил тело. Холод ушел. Я заснул...

Инстинкт мне подсказал, что сдвигается крышка, и я не успею поставить Защиту. Однако когда я увидел того, кто ее отодвинул, то даже не знал, что сказать.
Аромат незнакомых трав и поразил, и смутил, как и сам вид вошедшей. Она не была Жрицей, тело ее вряд ли было знакомо с приемами битв. Слишком тонкая талия, слишком тяжелые бедра и слишком уж пышная грудь... В ней всего было слишком... Прозрачная ткань, прикрывавшая тело вошедшей, совсем не скрывала его. Я отчетливо видел и темный кармин ее острых сосков, и курчавый пушок между бедер. В ней не было Силы, но в ней крылось нечто опасное... Кожа вошедшей была удивительно темной, а длинные волосы — словно блестящее золото. Меня смутил ее томно-бесстыдный взгляд, и я почувствовал страх.
—“Страх”... И “страсть” — производные от одного корня, — вспомнился голос Наставника.
Все то, чему он учил, ожило в моей памяти. Я понял: женщина — враг, она хочет меня погубить, забрать Силу, которая мне так нужна, чтобы выжить к концу Испытания. Я подобрался и гневно взглянул на нее.
Когда женщина мне протянула блестящую чашу с каким-то тягучим напитком, я попросту выбил ее. Глядя, как эти желтые капле ползут по стене, я старался не думать о той, что стоит со мной рядом, хотя одуряющий запах трав, что исходил от нее, прямо бил в ноздри.
Словно поняв, что творится со мной, незнакомка коснулась рукой моего плеча, и я отпрянул.
— Уйди!
Почему-то я думал, что женщина что-нибудь скажет в ответ, но она только молча приблизилась и обняла. Эта ласка ожгла огнем. Если бы я не знал Лею, я мог бы не совладать с собой. Но краткий срок, проведенный с ней рядом, меня приучил контролировать чувственность.
— Нет... Не хочу... Она мне и не нравится! Кожа ее слишком темная, а взгляд безумный... Вообще не хочу ее видеть... — внушал я себе, безуспешно стараясь разжать руки женщины. — Я хочу быть только с Леей. Она обещала мне... Лея будет моей первой Жрицей...
Я даже не понял, когда успокоился и перестал дрожать. Искус исчез, уступив место вере, что я вправе сам выбирать, как вести себя с ней. Незнакомка, как будто почувствовав это, ушла в дальний угол, и что-то проделала, после чего обернулась ко мне. У нее в руках снова была чаша, полная странным вином.
— Я сказал же, что я не хочу!
Не спуская с меня глаз, она отпила сама... Что-то в ней вдруг изменилось. Исчезла томная плавность движений, стало быстрее дыхание, взгляд запылал огнем... Я и не понял, как женщина вновь оказалась со мной рядом. Она уже не ждала, она знала, чего хочет. Она вела себя так, как положено той, кто стремится тебя погубить.
— Убирайся! Пошла вон! Уйди!— закричал я, стараясь ее оторвать от себя, понимая, что долго не выдержу этот напор. — Уходи! Я тебе не позволю забрать мою жизнь! Убирайся! Пошла!
Она словно не слышала, и я ударил ее. Незнакомка отпрянула, а я почувствовал, что нашел выход. Пощечина вдруг пробудила в душе небывалый восторг. Я теперь знал, что делать...
— Дрянь! Ведьма! — твердил я, хлеща по лицу эту женщину.
Каждый удар добавлял мне решимости. Я ощущал свою власть над другим существом, я впервые мог сам решать, как обойтись с ним...
Должно быть, у дальней стены была дверь. Я не видел ее, но пришедшая знала, куда скрыться. Я лишь на миг отступил, а когда шагнул к женщине, то натолкнулся на камень.
— Ушла... — отрешенно подумал я. — Скрылась... Победа за мной!
Теперь я был спокоен и очень уверен в себе. Непонятная дрема, обьявшая тело, пока я лежал в саркофаге, исчезла, и я жаждал схватки за Силу. Неважно, что жертвою должен был стать тот, с кем я вместе рос!
Дверь открылась. За ней был ход, и я вступил в лабиринт. Блокировка не позволяла понять, близко ли Наделенные Силой, за каждым углом ожидала победа! А может, и смерть...

цитата из: NNNika на 25 ноября 2014 года, 20:51:01

:o :o :o Жесткая сцена! :o :o :o
С нетерпением жду продолжения.

Да? Посмотрим, что будет дальше :)

Этот длинный нескладный мальчишка меня испугал. Он был мне не знаком. Странный подросток стоял, ожидая невесть чего. В нем была Сила, но он не знал, как с нею быть. Он смотрел так испуганно, что мне вдруг стало неловко. Одно дело — взять жизнь, спасая свою, и другое: вот так, просто, выпить энергию мальчика, что подвернулся случайно.
Возможно, столкнись мы еще до того, как я лег в саркофаг, я не стал бы его трогать, сделав вид, что не заметил. Однако смущение быстро исчезло, я почувствовал странный азарт. Мне понравилось, что он в моей власти, как и та женщина... Что мне решать, как с ним быть... И вообще, оставлять его было опасно! Лабиринт не случайно подставил его...
Прочитав, что я думаю, мальчик прижался к стене.
— Нет, не трогай меня!
В этом жалком призыве был страх. Упоение собственной Силой наполнило сердце. Мне вдруг захотелось чуть-чуть поиграть с ним, проверить, что он может сделать, и я шагнул к мальчику...
Шорох отвлек. Он заставил меня обернуться. В проходе, почти за спиной, появился еще один юноша. Он тоже был незнаком мне, хотя и держался намного уверенней первого.
Юноши были совсем не похожи. Запуганный взгляд, совершенно обритый затылок, сутулые плечи, неловкость, с которой держал себя первый из них, выдавали гомункула, “пищу” для избранных.
— Их обучать — лишний риск, —- вспомнил я слова Жрицы, Наставницы девочек. (Цикл занятий о жизни гомункулов в Скерлинге вела она.)
Второй был совершенно другим, перепутать их было нельзя. И осанка, и эта расчетливость плавных движений, и гордый взгляд... Мы повстречались впервые, но я сразу понял: мы оба прошли одну школу Наставника. Этот, второй, несомненно, был будущим Мастером.
— Но как же так? Нас ведь в Скерлинге трое! — в смятении думал я, просто не веря глазам.
Новый будущий Мастер заметил меня и застыл. Он смотрел то на первого мальчика, то на меня, и пытался понять, кто мы, и как попали сюда. Я почувствовал, что он шокирован так же, как я.
Потом мы позабыли про третьего. Нас стало двое, один из которых не смел жить. Уроки Наставника были усвоены твердо, мы начали бой. Не учебный, а истинный... Петли, воронки, щиты... Мы сражались отчаянно, но ни один не мог взять верх.
Я даже не понял, когда ощутил, что уже выдыхаюсь. Я чувствовал, что энергетика этого юноши много мощнее моей. Он был крепче, чем я, и он мог генерировать Силу быстрее...
— Стихи-заклинания, вот что поможет мне, — летучей мышью вспорхнула мысль.
Но строчки просто не шли. Почему? Это было впервые и вызвало острый прилив страха. Я должен был что-то сделать, любой ценой вызвать прилив вдохновения. Я знал, что только так справлюсь с противником и...
Я проделал то, что могло стать для меня концом: перенаправил часть Силы в мозг. Вспышка почти ослепила меня, и я начал вещать. Что? Не помню. Впервые я просто не слышал того, что творил. Но я знал, что я прав. И швырял... И швырял заклинания...
Они нашли свою цель! Неожиданно враг закачался, упал на колени и замер... И я по-тянулся к нему, воссоздав сеть из Щупалец!
— В первый раз...
Я знал, учил, что последует дальше, но даже представить не мог, что случится со мной. Что-то мощным потоком пошло внутрь, ломая, крутя, разрывая на части. Потом пришло чувство, как будто во мне зазвенела струна, натянулась в последний раз и, издавая мучительный стон, разлетелась кусками... Мне стало так страшно, что я не мог даже кри-чать, а потом все исчезло, оставив во мне странный звон пустоты.
Я знал, что я обрел столь желанную Мастеру Силу. И чувствовал, что заплатил за нее чем-то жизненно важным, о чем умолчал мой Наставник. Что я потерял много больше, чем смог обрести.
Опустившись на пол подземелья, я даже не мог встать... Хотелось завыть волком и разнести все вокруг, чтобы выбросить то, что вобрал... Но я знал, что подобный поступок бессмыслен, утраты уже не вернуть. Порвалось что-то, что помогало мне жить в этом мире. Теперь я был сам по себе, а мир — сам. Он меня отвергал, не давал больше радости...
Я встал и тихо побрел вперед. Мальчик отпрянул, но я не смотрел на него. Мне он стал безразличен, я вовсе не жаждал забрать его Силу. Я сам не знал, что я хочу...

Я не понял, как я оказался в большой зале. Я был настолько подавлен тем, что испытал, что не сразу понял, кто наполняет ее. Два десятка юношей, моих ровесников или чуть старше, бродили по зале в сопровожденье Наставников. (Я в первый раз видел их.) Едва я вышел в центр, прозвенел колокольчик, и юноши взяли меня в плотный круг.
— Ты откуда? — спросил один.
— Из Лабиринта.
— Понятно. Тебя зовут Рамман, и ты проходил Посвящение?
— Да, — удивленно ответил я.
— Так расскажи нам все, что было там, в подземелье.
— Оставьте меня, — сказал я, не желая сейчас ни о чем говорить. Даже то, что нас в Скерлинге было не трое, как я полагал, не заботило.
— Это еще почему? — с неприкрытой насмешкой спросил говоривший.
— Да он полагает, что выше нас всех! — с откровенной издевкой добавил другой.
— Этот дохлый цыпленок себя мнит героем! Ну как же, прошел Лабиринт! — гром-ко выкрикнул кто-то, и все зашлись хохотом.
— Да он вообще ни на что не годится! Забрал себе Силу, а справиться с ней не сумел!
— А как подло забрал! Не в открытом бою, а дрянными стишками, как самый убогий колдун!
— И вообще он не Мастер, не место ему среди нас!
Поначалу их злобные выкрики не достигали сознания, но постепенно в груди закипел гнев.
— Да кто вы такие?! Кто вам разрешил так со мной обращаться?! Да я...
Я не думал, что сделаю это, но видеть их наглые рожи, терпеть оскорбления не было сил. Я свил Мощь в тугой жгут и хлестнул им по мерзкой толпе.
— Вы! Убожества! Мразь! Вы еще пожалеете!
Раньше бы я не посмел так вести себя, но в Лабиринте я словно забыл, как постыдно для Мастера вдруг потерять свою выдержку. Я знал, насколько я лучше других, но старался скрывать это, чтобы не вызвать агрессию Герта с Тидаром. Мне нравилось, что я могу управлять ими тайно. Теперь же толпа обнаглевших юнцов, унижавших меня, пробудила мои настоящие чувства. Уже миновав Лабиринт, я не мог примириться с таким отношением.
Юноши, видно, не ждали отпора, они отшатнулись в испуге. Один, из передних рядов, не успел защититься и рухнул на пол залы, а я почувствовал, что могу всем отомстить.
— Хватит, Рамман!
Однако вмешательство старших, Наставников, не охладило мой пыл. Я прошел Посвящение с честью, меня ждала слава, почет, уважение, а они не осадили насмешников. Так почему же я должен их слушаться?
— Хватит!
Тугая петля, захлестнув меня, плотно скрутила мое тело в кокон.
— Достаточно, Рамман, — сурово сказал мой Наставник.
— А он-то откуда здесь взялся? — мелькнула последняя мысль перед тем, как я рухнул в какую-то бездну...

Очнувшись, я помнил все. И Лабиринт, и нелепую стычку, и путы... Попробовав пошевелиться, я понял, что снова свободен от страшной петли.
Оглядевшись, я понял, что был в своей комнате. Но еще больше меня удивило, что рядом с кроватью стоит Герт. Наверно, я должен бы был испугаться, однако, оставшись в живых после стычки, не верил, что кто-то способен убить меня. Если толпа не взяла мою Силу и жизнь, значит, я нужен им.
— Как ты здесь оказался? — спросил я у Герта.
— Зашел посмотреть, что с тобой. Знаешь, ты молодец! Я ведь тоже прошел этот круг унижений... Я думал, что я никогда не стерплю оскорблений, а тут...
— У тебя был достаточный опыт, тебе было легче, — ответил я Герту. — Ты смел спорить даже с Наставником.
— Опыт... — с грубой насмешкой, не свойственной раньше, промолвил Герт. — Да я молчал, как овца, когда эта толпа обзывала меня! Я настолько был вымотан, что не посмел отвечать. Я считал, что они вправе так обращаться со мной... Глупо, правда?
Было трудно представить, что Герт, больше всех нарушавший приказы, так низко пал, но я поверил. Я всегда знал, что Герт вряд ли чего-то достигнет...
— Насмешки — последний этап Посвящения, — вдруг сказал Герт. — Очень скоро объявят, что нас ожидает... Во всяком случае, мы — Мастера.
“Да, конечно. Но я Мастер Скерлинга, а тебя ждет другой город. И еще хорошо, если это Лонгрофт!” — пронеслось в голове, но Герт, к счастью, не смог уловить мою мысль.
— А Тидар? — спросил я.
— Я не видел его, — сказал Герт. — В Лабиринте я столкнулся с другим...
— Как и я. Но Тидара здесь нет...
— Вероятно, Тидар не прошел даже первый этап, — вздохнул Герт. — Ты же помнишь, как он презирал Жриц? А сам заводился от самых обычных вещей... Он себя ненавидел за то, что не мог укротить свои страсти и очень боялся им дать хоть какой-нибудь выход...
— Откуда ты знаешь?
— Да это всегда было видно, — ответил Герт. — Думаю, встретив ту женщину, он не сумел совладать с собой и... В общем, он потерял Силу...
— Может, и так, — согласился я. — А ты сам? Как ты ее осадил? (Мне хотелось узнать, как Герт смог разрешить ситуацию.)
— Просто поставил Заслон, — сказал Герт. — В ней ведь не было Силы, она не могла сквозь него подойти ко мне.
“Снова ошибка! — сказал бы Наставник, услышав его. — Наделенный не должен использовать Мощь, не исчерпав других средств воздействия.”
Я убедился, что я вел себя в Лабиринте умнее и правильней Герта.
— А вот с гомункулом было сложнее... — продолжил Герт. — Трудно напасть на то-го, кто не может сражаться с тобой! Я считал, что способен на это, но там, в Лабиринте, мне вдруг стало гадко... И стыдно... Он был таким жалким, беспомощным... К счастью, нас там было трое.
— Ты взял Силу мальчика?
— Нет, мне хватило другого... Я думал, что просто не выживу.
— Я тоже.
— Я бы не стал терпеть выходки этой нахальной толпы, если бы не считал, что они справедливы... Я чувствовал, что совершил нечто страшное... Я сам искал наказания... Да, я слабее, чем ты!
Герт, конечно же, мне не сказал этих слов, но я слышал их за каждой фразой, читал в каждом взгляде, движении, вздохе. Открытость, с которой держал себя Герт, подтверждала, что он понимает свою незавидную участь. Он чувствует, знает, что я ему нужен. Ведь если сможет добиться моей дружбы, то проще будет заставить считаться с собой остальных молодых Мастеров.

Наш Наставник явился под вечер. С ним вместе вошли еще двое. В шкатулке, которую он внес, должны были быть наши диски. Они не годились для боя, как Диск Истребителя, но позволяли усиливать мощность заклятий, а так же давали возможность подать другим нужный Сигнал, независимо от расстояния. Час получения диска для Мастера был очень важен.
Мы встали, Наставник торжественно отпер шкатулку... На желтом атласе темнел диск. Один!
— Для меня! — пронеслось в голове.
Я почувствовал: вот он, мой миг торжества! Сердце резко забилось, как птица в плетеном силке... Тело сразу покрылось мурашками... Кровь, заструившись по жилам, волной прилила к голове, затуманив взгляд...
— Герт, — громко начал Наставник, беря в руки диск. — Я вручаю тебе этот знак принадлежности к высшему клану. Отныне твое место в Скерлинге меж Мастеров не посмеет оспорить никто. Ты достойно прошел Посвящение и стал одним из нас.
Герт, побледнев, осторожно взял диск. Я решил, что ослышался.
— Может, Наставник напутал?!... А может, атлас — лишь прокладка, которой прикрыт другой диск?!... Но тогда почему он не снимет его? Почему тянет время? Зачем?!
Когда Мастер закрыл крышку, я, не сдержавшись, шагнул к нему.
— Рамман, твой диск тебя ждет в Агеноре, — заметив движение, жестко сказал мне Наставник. — С рассветом ты тронешься в путь.
Я не верил ушам. Агенор! Место ссылки для тех, кто нарушил свод правил Святого!
— Ты очень умен и сумеешь достойно воспитывать тех, кто обрел Силу, но не имел счастья с раннего детства постигнуть великую мудрость служения воле Святого...
— За что?! За что, Мастер? — спросил я, впервые назвав его так. — Почему вы со мной так обходитесь?
Может быть, было умнее смолчать, но шок был слишком сильным. Мечтать стать Творцом, а взамен получить катакомбы! Рутинный, безрадостный труд обработки детей, что пополнят отряды ловцов и разведчиков...
— Третий этап Посвящения, — ровно ответил Наставник, — И нарушение всех правил.
— Правил? Каких?!
— Самых главных, которые Мастер обязан постичь сам. Тогда, в состоянии шока ты всем показал, что скрывалось за праведным видом, — сурово сказал он. — Презрение к всеобщей воле. Готовность себя отделить от других. Нежелание нам подчиниться. Агрессия. Неуважение к старшим.
— Но я все же Мастер?— спросил я, не слишком надеясь услышать желанный ответ.
— Да. Пока еще — да. Агенор дает шанс сохранить твои навыки, Знания, Силу.

...Пока еще — да...
Я был так поражен, что не понял тогда скрытый смысл этой фразы. Я знал лишь одно: что меня вдруг унизили и безвозвратно лишили всего, что считалось моим. Я терял город, где я всегда жил, где я мог бы войти в Совет Избранных. Я терял доступ к хранилищам Знаний, к лабораториям Силы, которые так нужны, чтобы подняться над теми, кто был пока равен тебе. А еще навсегда я терял шанс рождать жизнь из колб, быть Творцом!
— Кто создаст перт? — спросил я. (Привычка всегда подчиняться Наставнику все же взяла верх над гневом. К тому же я очень устал за прошедший день.)
— Перт ни к чему. Ты поедешь как самый простой человек. На коне. Захватив с собой деньги.
Я понял, что это часть наказания. Всю свою жизнь я провел в стенах нашего сада, не зная даже родного мне Скерлинга. Путь по обычной дороге, на лошади, встречи с людьми... Это было весьма унизительно.
— Рамман, когда ты войдешь в Агенор, ты поедешь в Круг, где живут все Наделенные Силой и передашь Мастерам катакомб важный свиток. Они очень быстро обучат тебя, как работать и жить в Агеноре.
Когда он ушел, я почувствовал, что не хочу находиться здесь даже последнюю ночь. Мне претил и сам город, и Мастер-Наставник, и Герт, получивший свой диск. Мне казалось, что он презирает меня.

Я отправился в сад. Для чего? Сам не знаю. Я очень хотел видеть Лею, хотя знал: она не придет. Зачем ей нужен Мастер, который уйдет в Агенор?
Лея все же пришла.
— Я не думала, что все закончится именно так, — отрешенно сказала она, вертя в пальцах травинку. — Мне очень жаль, Рамман. Не нужно меня обнимать, все теперь в прошлом.
Я понимал, что она не могла относиться ко мне так, как раньше, но мне было трудно смириться.
— Так мы расстаемся навек? — спросил я Жрицу.
— Может, и нет. Стань Творцом, поднимись в Совет Избранных, и я — твоя! Если ты всем докажешь, что стоит считаться с тобой, я вернусь
— Поклянись, что ты сдержишь свое слово, — тихо сказал я ей.
— Что же... Клянусь моей Службой Святому и будущим Жрицы, — ответила Лея.
Она понимала, что клятва ее ни к чему не обяжет. Не то, что подняться в Совет, даже просто вернуться назад в Скерлинг из катакомб Агенора нельзя. Но тогда я не думал об этом, я верил, что впрямь нужен Лее.
— Клянусь, что я стану Творцом. Я добьюсь, чтобы Скерлинг признал меня. Мастер-Наставник еще пожалеет о том, что сослал меня, — твердо сказал я ей.
— Верю и жду! — улыбнулась она на прощание.

...”Верю и жду!”...
Лишь потом я узнал, что слова были просто уставною формулой.
— Жрица должна вызывать интерес к себе и постоянно поддерживать в сердце поклонника веру, что он нужен ей. Пока он верит, он в ее власти, — прочел я спустя много лет.

цитата из: Tany на 04 декабря 2014 года, 18:16:20

Рамман свое получил. ;) Возможно, теперь он сумеет хоть что-то понять...

Скоро узнаем :)

Глава 7.

Мой путь в Агенор оказался довольно спокойным, никто не пытался задеть меня. Люди каким-то чутьем понимали, что я Мастер и опасались ко мне подходить. Только раз в небольшой деревеньке меня попросили изгнать “злого шумного духа”, который мешал жить.
Вообще-то я должен был им отказать, посоветовав выслать гонца в “Службу Магии”, чтобы прислали Подручного. Но я решил сам отправить в Кору эту сущность. Мне было приятно, как люди возносят меня за такой пустячок. Мне понравилась их благодарность. Тот трепет, с которым они возносили меня, льстил. Я вдруг ощутил, что я вовсе непрочь стать кумиром толпы, исполняющей каждый приказ своего повелителя, и понял, что я хочу получить от Судьбы.
Отсылая меня, мой Наставник считал, что путь только один: в Агенор, но восторг ошалевшей деревни навел на опасную мысль.
Гальдорхейм... Замки вирдов совсем не влекли меня, как и леса, а вот дом-холм Хранителя часто тревожил покой. Я еще не забыл странный сон, что однажды привиделся мне. В Агеноре я был бы одним из толпы Мастеров, обреченных возиться с детьми, пестовать пополнение для низших кланов. В Гальдоре, став Сменой Хранителя, я бы обрел совершенно реальную власть над телами и душами вирдов.

Проехав Фирод, я почувствовал, что вскоре что-то случится. Лесной перекресток дорог был таким же, как все остальные, которые мне попадались. Однако “стрела” из булыжников, как и сама надпись: “Там Агенор,” — подсказали, что эта развилка — последняя, дальше дороги расходятся.
Если до этой минуты мечты о Гальдоре казались пустячной игрой ума, легкой дорожной забавой, то здесь я почувствовал, что должен сделать последний, решающий шаг. Агенор — это путь, где известен твой каждый день. Ты ничего не изменишь, но там о тебе позаботятся. Там ты найдешь круг людей близких взглядов, с которыми ты говоришь на одном языке. Даже враг в Агеноре не страшен. Ты знаешь, как он нападет, чего будет хо-теть от тебя, и как ты защитишься. Размеренность... Четкий порядок... Закон... Три заветные слова для всех Мастеров в родном Скерлинге! И в Агеноре...
Гальдор, о котором тебе ничего не известно, где ты должен сам просчитать каждый шаг... Где никто не поможет тебе найти хлеб и ночлег. Где живет незнакомый Хранитель, которому, может быть, вовсе не нужен соперник, мечтающий стать его Сменой. И мне предстоит сделать выбор, который решит мою жизнь.
Я спустился с коня и присел на большой серый камень, лежавший поблизости. Сняв суму, вынул письмо, а вернее, футляр из листового золота. Он открывался легко, но я знал: на футляре — заклятие. Если я вскрою его и прочту, в Агеноре узнают об этом. Я вновь допущу нарушение правил, опять навлеку на себя неприятности. Но просто так вручить свиток старейшему из Мастеров тоже было рискованно. Ведь неизвестно, что им написал мой Наставник!

Противная черная птица, внезапно слетевшая с ветки, казалась обычной, хотя и довольно большой. Я не видел подобных пернатых, но знал, что в Гальдоре хватает диковинок. Будь ее клюв и глаза цвета крови, я вспомнил бы крашей, мифических птиц Гальдорхейма, сулящих несчастье. Однако большой круглый глаз, обращенный ко мне, был зелено-коричневым, словно пожухлый лист. Странная птица с большим любопытством смотрела на тонкий блестящий футляр, не решаясь ко мне подойти.
— Кш-ш-ш! Кш-ш-ш!
Я замахнулся рукой. Птица взмыла, но вместо того, чтобы снова усесться на ветку, вдруг ринулась прямо ко мне. Я не ждал нападения и не успел понять, что нужно птице. Я только почувствовал ветер от крыльев... Блестящий футляр оказался в ее клюве прежде, чем я это понял.
— Эй ты, отдай! Дай сюда! — закричал я, швыряя вслед птице комки земли. — Стой! Стой, крылатая дрянь!
Я бы мог бросить вслед улетающей птице заклятие Пут, но оно не пришло мне на ум. Я как будто забыл, что я был Наделенным, преследуя черный комок жестких перьев. Потом, убедившись, что я не поймаю его, я присел на лесную корягу, решив отдышаться. Я мог бы вернуться к развилке, где был конь...
— Зачем? Чтобы мчаться теперь в Агенор и искать оправдание сделанной глупости? Ехать без свитка бессмысленно! Значит, Гальдор... И я — новый Хранитель... — мелькнуло в мозгу обжигающей молнией, и по спине пробежал холодок.
Одно дело мечтать и другое — начать добиваться поставленной цели. Я даже не знал, где искать знаменитый дом-холм, про который не раз слышал, но уже должен был действовать. Из всех известных мне практик я выбрал магический Зов. Я надеялся, что Зов услышит Хранитель.
— А кто поручится, что он пожелает ответить? — шепнул гадкий внутренний голос, но я пригасил его.
Мне было страшно, но я не хотел отступать. Выбрав гладкий высокий пригорок и поделив его мысленно четким крестом, я стал в центре и тщательно выполнил то, чему долго учился. Ответ не пришел. Я, наверно, раз шесть или семь повторил заклинание. Безрезультатно. Я очень устал, пот уже градом тек по лицу.
— Нужно что-то такое, что было бы мало известно Хранителю и пробудило его интерес, — промелькнуло в мозгу. И я начал читать...
Что? Не помню сам. Я знал, что в силах сплести заклинание, и что оно будет действенным, но уже больше не мог контролировать тексты заклятий. Они выпадали из памяти.
Кончив читать, я замолк, напряженно стараясь почувствовать отклик. Вибрацию воздуха вряд ли бы смог ощутить человек, но любой Наделенный бы понял: поблизости мягко открылся перт.
Я ждал чего-то подобного, а теперь вдруг испугался. Наставник внушал, что Гальдор — это место, где прячутся маги, приговоренные “Службой”.
— А если пришел не Хранитель, а маг? Если он, уловив Зов, решил подпитаться моей Силой? — с ужасом думал я. (После работы над Зовом уже было трудно принять бой.)
Я ждал, затаившись, однако никто не шел.
— Значит, открывший перт ждет, когда я подойду к нему сам, — понял я.
Это был самый жуткий момент из всего, пережитого за день. Я знал, что назад пути нет, но шагнуть в неизвестность мне было совсем нелегко. Мой страх все нарастал. Он сковал тело жуткими путами, парализуя движения. Но это не были чары противника, ужас пришел изнутри.
Я как будто почувствовал, что встречу нечто, к чему не готов. В краткий миг озарения я ощутил, что готов отдать все, чтобы только вернуться назад, на дорогу, и ехать себе в Агенор, где меня ждут. И пусть птица вырвала свиток... Пусть я стану полным посмешищем и понесу наказание... Там, в катакомбах, я снова найду себя... Это мое назначение, мой путь!

Потом я увидел его, человека, стоявшего возле деревьев. Возможно, цвет темной одежды сливался с корой дромма, может, здесь крылись какие-то чары, но я обнаружил его позже, чем полагал. Незнакомец, конечно, успел рассмотреть меня и незаметно прочесть мои мысли.
— Не бойся, я тот, кого ты призывал, — сказал он, не сводя с меня взгляд.
— Ты гальдорский Хранитель? — спросил я, хотя понимал, что вопрос глуп.
Я сразу узнал и нож-крест с камнем ярко-зеленого цвета, и странно-текучий свет глаз. Эта смесь голубого с зеленым, когда один цвет переходит в другой, удивляла, хотя я прекрасно запомнил часть лекции, где наш Наставник подробно описывал данный эффект.
Я подумал, что зелень усилил каштановый цвет прямых длинных волос и коричневый цвет одеяния. Но меня как-то смутило, что этот Хранитель казался не то, чтобы старым, но слишком уж зрелым. (Любой долгожитель старался не выглядеть старше обычных тридцатилетних мужчин, а ему я бы дал почти все пятьдесят.)
— Я прожил уже восемь веков, — уловив мою мысль, сказал он. — И не слишком стремлюсь молодиться.
— Я... Рамман, — представился я, полагая, что этот Хранитель оценит мой жест. (Открыть имя — открыть о себе очень многое.)
— Видар, — назвался он, словно не видя вреда в откровенности. — А ты, Рамман, из “Службы” Скерлинга. (Видар не спрашивал, он утверждал.) — Скажи, что же ты делаешь здесь, в Гальдорхейме?
— Ищу тебя, Видар.
— Зачем?
— Я изгнанник, мне нет места в Скерлинге. А для отверженных дом — Гальдорхейм. Я позвал тебя, так как не знаю, к кому обратиться за помощью.
— Ты ищешь это? — спросил Видар, вынув из складок одежды знакомый футляр. — Я случайно заметил у птицы блестящую трубочку и попросил ее дать мне находку.
Наверно, он ждал мой ответ, но я тупо молчал.
— Я прочел свиток, так как не знал, для кого он, — сказал Видар. — Здесь говорится, что ты должен быть в Агеноре. Зачем тебе нужен Гальдор, если ты можешь жить среди тех, кто тебе близок?
— Я опасаюсь, что это простая ловушка, — с трудом разжав губы, ответил я Видару.
— Нет. В свитке лишь один пласт информации, ты можешь сам убедиться.
Я взял футляр. Свиток был вскрыт, но читать его мне расхотелось.
— Всю жизнь я мечтал разыскать тебя, Видар, и стать... — я запнулся. — Хочу, чтобы ты обучил меня тайнам Хранителей!
— А зачем, Рамман? — спросил меня Видар. — Ведь ты вырос в Скерлинге и для тебя наше Знание будет бессмысленным. Здесь, в Гальдорхейме, ты сможешь стать только знахарем, что облегчает страдания людям, не требуя с них ничего. А я слышал, что для Наделенного из “Службы Магии” эта судьба хуже смерти.
“Он, как и Творец, не желает учить меня, так как боится соперника. Но я смогу настоять на своем, доказать, что я нужен ему! — пронеслось в голове. — Пробьет час, когда Видар поймет, что его Смена...”
— Скоро придет, — уловив мою мысль, сказал Видар. — Но это не ты, Рамман. Сменой Хранителя может быть лишь пятилетний ребенок, пришедший из леса.
— В глазах долгожителей и восемнадцать лет — раннее детство. Мой возраст как раз равен пяти годам человеческой жизни, — ответил я с вызовом. — Если ты даже прогонишь меня, я вернусь. Буду, как верный пес, ночевать у порога твоего холма-дома, буду незримой тенью! И я докажу, что я тот, кто тебе нужен.
— Рамман, тебе лучше будет уехать. Насильно прогнать я тебя не могу, но мой долг объяснить: я не лгу, говоря, что в Гальдоре тебе делать нечего. Если, нарушив приказ Мастеров, ты останешься здесь, то и вправду станешь отверженным. Ты потеряешь все то, чем сейчас дорожишь. Потеряешь свою Силу, свой долгий век... А взамен ничего не получишь. Придет день, когда ты начнешь проклинать и меня, и себя за свое неразумие.
— Я не могу ехать, ведь свиток вскрыт, — сказал я.
— Я поставлю на нем Знак Хранителя. “Служба” не любит меня, но тебя не накажут за то, что я сделал.
Да, если бы я мог поверить, что он говорил правду! Но я как будто ослеп. Я не верил, что Видар желает мне блага. Начни он меня уговаривать остаться с ним в Гальдорхейме, и я бы скорее решился уехать. Но все рассуждения о моем будущем знахаря мне говорили одно: Видар просто боится соперника. Он хочет лишь запугать меня, чтобы потом не делить со мной власть и могущество.
— Я остаюсь в Гальдорхейме, — упрямо ответил я. — И буду рядом с тобой.
— Это твой выбор?
— Да. Только мой. Выбор.
— Ладно, идем. Может, Жизнь не случайно тебя привела сюда...

Перт, перенесший нас к дому-холму, отличался от наших. Наверное, что-то в раскладе его Силы было иным, чем у тех Мастеров, что учили нас в Скерлинге.
Я огляделся вокруг с любопытством. (Дом-холм — не простое жилище.) Однако поляна напомнила самый обычный крестьянский двор. Три куска полотна, на которых сушились какие-то травы... Скамейка... Дурацкие грядки... А пара домашних птиц с красными клювами просто сразила меня, как и крупный пес, что зарычал при моем приближении... (Мастер из Скерлинга не потерпел бы подобных существ с собой рядом.)
Меж дроммов (название этих деревьев мне стало известно позднее) на толстой веревке сушилось белье. У большого корыта стояла высокая стройная женщина. Пестрый платок, покрывающий русые волосы, выцвел, а платье, в сравнении с легкой одеждой Жриц, было нелепым и старым. Лицо незнакомки казалось под стать платью. Кожа уже начала увядать, в глазах не было властного блеска, а светлые брови, на мой вкус, могли бы испортить любую.
— Прислуга Хранителя, — сразу решил я, взглянув на нее. — Деревенская дура, которой за счастье хоть как-то помочь Наделенному.
— Ава, к нам гость, — сказал Видар стирающей женщине. — Рамман, из “Службы Магии”. А это Ава. Сейчас мы живем с ней вдвоем, наши дети разъехались.
Ава, оставив корыто, без тени смущения или вины за свой жалкий вид, с ясной улыбкой взглянула мне прямо в глаза.
— Я тебе рада, Рамман.
И мне стало жутко. Я в первый раз понял, что может меня ожидать в Гальдорхейме. Дурацкие грядки, ничтожные птицы, корыта, белье и нахальная баба, которая мнит, что равна мне во всем...
— Может, все же вернешься назад, в Агенор? — спросил Видар.
— Да-да! Я вернусь! — захотелось мне крикнуть в ответ, но нелепая гордость сковала уста.
“А что, если Видар подстроил все, чтобы меня запугать и прогнать? Разве станет Хранитель терпеть день за днем низкий быт, примитивную женщину-прачку, нахального пса? Как он сможет тогда менять Мир? — обожгла мысль. — А Сила, способная вынести этот кошмар, не исчезнув? Чем он пополняет ее, отвергая привычную Мастеру “пищу”? Уйти? Отступить? Потерять шанс постигнуть подобную Мощь — непростительно! ”
— Я остаюсь, — бросил я, глядя прямо на Видара.
Он лишь вздохнул.

цитата из: Tany на 13 декабря 2014 года, 18:23:13

Слишком часто, увы, приходилось сталкиваться с такими, мнящими себя пупом земли, на работе. В младших классах делают из ребенка отличника и любимчика, а приходит в пятый класс готовая дрянь, презирающая одноклассников и всех, кто кажется слабее его. И приходится курощать. Хороший, действенный метод, именуемый в народе "фейс оф тейбл", фигурально, естественно. ;D Некоторые быстро умнеют, а бывает, так и остаются неприятной заносчивой сволочью. Красавец, медалист, а дрянь дрянью. >:(

Да, такое есть, и это очень печально >:(

Время шло. Я старался привыкнуть к Гальдору, освоить людские обычаи и научиться тому, что потом бы могло пригодиться, однако мне было несладко. Бывали часы, когда я проклинал и Гальдор, и людей, проживающих в нем, и Хранителя.
Видар во мне вызывал очень странное чувство. Он был первым, да и последним, кто стал проявлять интерес к моей жизни. Наставник учил, как сражаться, Творец позволял наблюдать за работой, а Видар стремился узнать, что я думаю, к чему стремлюсь, что ценю в этой жизни. Но я не спешил открываться, не веря ему до конца. Было слишком уж странным и подозрительным, что Наделенный, растрачивал Силу на жалких людишек и женщину, бывшую рядом...
Когда я впервые открыл, что Хранитель и Ава не просто живут под одной крышей, я испытал шок и чувство брезгливости. Видар достоин был Жрицы, а вовсе не женщины, чей жалкий век меньше сотни лет, что отцветает уже в сорок...
Мне было трудно понять, почему Видар с ней до сих пор, почему он часами готов слушать разные глупости об урожае, соленьях, о жизни в деревне. Хранитель ничуть не стеснялся ее обнимать, а мне было мучительно тошно смотреть, как он носится с этим ничтожеством! И сама Ава всегда принимала как должное эту любовь, хотя ей можно было понять, что ее место вовсе не здесь, что пора бы уйти, дать Хранителю шанс поискать себе что-то получше!
Возможно, я легче воспринял бы Аву, не будь Видар так к ней привязан. Его непонятное чувство бесило меня. Мне казалось, что он, Наделенный, был должен общаться лишь с теми, кто равен ему.

Где-то через полгода, холодной гальдорской зимой, я почувствовал: со мной творится неладное. Я стал слабеть, терять Силу.
— Я этого ждал, — сказал Видар. — Когда ты пришел в Гальдорхейм, я почувствовал, что ты, как все Мастера, можешь жить лишь за счет чужой Мощи.
— И что теперь делать? — спросил я.
— Ты можешь начать поиск жертв, попадая все больше в зависимость от чужой Силы, а можешь начать просто жить.
— Как? — спросил я, не веря тому, что услышал.
— Хранители знают, как можно закрыть отток Силы вовне. Ты не сможешь тогда забирать Мощь других, но зато сохранишь в себе то, что имеешь. Решайся, — сказал Видар.
— Я, согласившись на это, легко стану жертвой любого волшебника, что забредет в Гальдорхейм.
— Нет, не станешь, — ответил Хранитель. — Любой, пожелавший укрыться здесь, должен оставить в покое других Наделенных.
— А те, кого шлет в Гальдор “Служба”?
Впервые Видар помедлил с ответом.
— Мы с ними не любим друг друга, но нет и открытой вражды. “Служба Магии” вряд ли захочет вмешаться в дела Гальдорхейма.
Я понял, что должен смириться с его предложением, пока не стало совсем поздно.
— Как-то я взял себе Силу и жизнь постороннего, и это было ужасно, — сказал я Хранителю.
Я не лгал Видару. Но, отрекаясь от вечного способа Скерлинга, я полагал, что смогу убедить его мне приоткрыть секрет, как Видар сам пополняет энергию.

После обряда, который провел Видар, я сделал вид, что смирился с моим превраще-нием. А через несколько дней, словно бы невзначай, спросил:
— Видар, а как же ты сам пополняешь энергию? Где ты берешь свою Силу?
— У самых обычных людей, — сказал он. — Когда я им помогаю, я трачу часть Силы. И радость, любовь, благодарность людей возвращают вдвойне то, что я отдаю.
Он обидел меня. Очень сильно обидел! Скажи Видар прямо, что он не желает делиться секретом, и я бы его понял. Но эта приторно-сладкая ложь об источнике Силы вызвала лишь тошноту.
— Лицемер! — обозленно подумал я, укрыв Защитой свои чувства. — Ты еще будешь жалеть, что пытался меня одурачить...
— И Ветер, и Солнце... Трава, снег, дожди, воздух тоже несут в себе Мощь. Они рады отдать ее каждому, кто может взять, и я им благодарен за Дар, — сказал Видар спустя день.
Уловка была хуже первой. Я вновь убедился: Хранитель не хочет открыть тайну. Словно стремясь довести меня, Видар завел речь о Смене, о мальчике.
— Этот ребенок придет очень скоро. Я жду его так давно...
— Он уже здесь, — усмехнувшись, ответил я, вновь намекая на то, что наследник Хранителя — я.
— Нет, Рамман, ты провозвестник. И я благодарен тебе за твое появление. Одна из наших легенд говорит: перед Сменой Хранителя в дом-холм войдет Наделенный, который, по мнению многих, способен занять это место. Ты здесь, Рамман. Значит, придет и малыш.

Глава 8.

Шел третий год моей жизни в Гальдоре, когда я, отправившись в лес, натолкнулся на этого мага. Сначала я даже не понял, кто он. Незнакомец лежал на земле. Без сознания. Темно-рыжие волосы были в грязи, словно кто-то возил незнакомца по мокрой земле. Синий плащ на спине пропитался насквозь кровью. С первого взгляда я понял, что рана была от меча. Будь мужчина простым человеком, он после такого удара бы умер, однако в нем теплилась жизнь.
Я не знал, что мне делать: пройти мимо или помочь ему. В Скерлинге встречу сочли бы удачной, (когда жертва ранена, проще взять Силу) однако блок Видара не позволял мне использовать эту “находку”.
— Пройти, сделав вид, что я просто не вижу его? — пронеслось в голове. — Но Хранитель, узнав о случившемся, вряд ли одобрит...
Мужчина слегка шелохнулся, заставив меня отшатнуться.
— Малыш... Помоги мне... Не бойся меня... — отдалось в голове.
Обращение было не самым приятным, однако вполне допустимым. Мои двадцать лет могли быть лишь одной сотой долей его долгой жизни.
— А кто ты такой? — спросил я.
— Стронг, изгнанник... Кто-то напал на меня сзади. Я не заметил беды, не успел защититься...
“Стронг — это название редкого вида гальдорских кустарников, и маг не может носить это имя. Опасность!” — мгновенно сработал мозг.
— Я позову к вам Хранителя, Видара, он вам поможет, — сказал я мужчине.
— Не нужно. Уж если боишься меня, то пошли сюда не Наделенного, а человека, который сумеет помочь.
— Почему?
— Не хочу быть обязанным магу, который сильнее меня, — прохрипел незнакомец. — Тем более этому.
— Ладно, пришлю человека, — ответил я, не приближаясь.
— Я очень слаб... Я не смогу навредить тебе, если и захочу, — отдалось в голове. — Не бросай меня. Мы с тобой равные. Мне будет так тяжело одному среди глупых людей, неспособных понять и почувствовать смысл этой жизни...
Мое сердце дрогнуло, и я не стал звать крестьян, не любивших чужих. Стронг сказал мне то, что я напрасно стремился услышать от Видара. Опытный маг, признающий меня равным, знающий, что я достоин особого места... Мы с ним одинаково видели мир, понимали особую роль, отведенную нам самой жизнью. И я подошел к Стронгу.

Он не солгал. Ни когда я его перевязывал, ни когда вел к шалашу, что сложил из ветвей, Стронг не трогал моей Силы, чтобы прийти в себя.
— Я не из “Службы”, — сказал он. — Я сам по себе.
На занятиях в Скерлинге нам объясняли, что каждый волшебник стремится себя “подпитать” за чужой счет, однако три года в Гальдоре давно подорвали наивную веру в уроки Наставника.
— Может быть, Стронг и не лжет. Он не стал открывать настоящее имя, поскольку не знает меня и боится, — подумал я после того, как расстался с ним.
И, возвратившись в дом-холм, я не стал говорить ничего о моей лесной встрече, но раз в два-три дня навещал Стронга. Он поправлялся достаточно быстро и рад был меня видеть. Стронг рассказал, что бежал в Гальдорхейм из Фирода.
— Моя мать входила в особую Черную секту, и с раннего детства я был приобщен к колдовству, — говорил мне Стронг.
Множество мелких деталей меня убеждали, что он не лгал. Стронг очень много рассказывал об их укрытиях, о тайных службах, о том, как они уходили от явных врагов.
Скоро я понял: Стронг был из тех колдунов, на которых извечно охотилась “Служба”. Привыкнув к тому, что его отвергают и люди, и “Служба Магии”, Стронг не хотел верить в то, что гальдорхеймский Хранитель способен помочь ему.
— Твой Видар — маг, признаваемый “Службой”. А значит, он так же опасен, как все Мастера. Ты напрасно ему веришь, Рамман, — внушал он мне. — Видар, как раньше Наставник, стремится использовать то, что ты можешь ему дать. Неважно, как именно. Ты ведь не больше, чем просто игрушка в его руках, хоть и не ведаешь этого.
Начни в первый день Стронг с таких разговоров, и я бы уже не пошел к нему. Но он сначала открылся мне сам, потом начал расспрашивать, как я попал в Гальдорхейм, на конкретных примерах моей прошлой жизни сумел показать, как Наставник использовал нас, добиваясь своих целей... Стронг мне внушил, что он мой лучший друг и советчик, и только потом, постепенно, стал мне “открывать глаза”.
— Рамман, Гальдор не для нас! Здесь ты станешь никем, растеряешь всю Силу, и будешь жить только подачками Видара. Он никогда не позволит тебе стать преемником! Он понимает: ты слишком умен для него... А в Фироде тебя ждет успех, поклонение, власть и богатство. Мы сможем себе подчинить очень многих. Пробьет час, когда мы с тобой отомстим “Службе Магии”!
Не было дня, чтобы Стронг не пытался внушить мне желанную мысль, согревавшую душу. Мне льстило, что он доверяет мне. Больше всего подкупало, что маг не пытался воздействовать чарами.
— Я уважаю тебя, Рамман. Равный не станет ломать волю равного... Но тебе нужно решить, с кем ты! Сделай свой выбор, — однажды сказал мне Стронг. — Ты меня спас. Теперь я здоров, и я хочу возвратиться в Фирод. Ты со мной?
— Я не знаю, — ответил я Стронгу.
Картины, которые он рисовал, были много желаннее, чем путь Хранителя. Стронг доказал мне свою дружбу, и он оценил меня лучше, вернее, чем Видар. Я верил ему, но...
Пытаясь понять, что же мне не дает безоглядно пойти вслед за Стронгом, я думал, что это мой тайный страх, с детства внушенный Наставником. Я всегда знал: они, колдуны Черных сект, вероломны и очень опасны.
— Мы можем позволить наивным глупцам поиграть в волшебство. Извлекая из недр Коры разную погань, они верят, что поднялись выше всех остальных. Для нас это не страшно. А вот Наделенный, возглавивший секту, опасен, — твердил нам Наставник, и эти слова вошли в кровь...

цитата из: Tany на 21 декабря 2014 года, 18:52:02

Вот и ~~эр Штанцлер~~ еще один негодяй нарисовался ;-v

Он самый. И искренне жаждет внимания ;)

цитата из: NNNika на 22 декабря 2014 года, 19:45:32

Цитата:

— У самых обычных людей, — сказал он. — Когда я им помогаю, я трачу часть Силы. И радость, любовь, благодарность людей возвращают вдвойне то, что я отдаю.

— И Ветер, и Солнце... Трава, снег, дожди, воздух тоже несут в себе Мощь. Они рады отдать ее каждому, кто может взять, и я им благодарен за Дар, — сказал Видар спустя день.

Цитата:

Он обидел меня. Очень сильно обидел! Скажи Видар прямо, что он не желает делиться секретом, и я бы его понял. Но эта приторно-сладкая ложь об источнике Силы вызвала лишь тошноту

;-v Несчастное искалеченное существо!

Цитата:

— Рамман, Гальдор не для нас! Здесь ты станешь никем, растеряешь всю Силу, и будешь жить только подачками Видара. Он никогда не позволит тебе стать преемником! Он понимает: ты слишком умен для него... А в Фироде тебя ждет успех, поклонение, власть и богатство. Мы сможем себе подчинить очень многих. Пробьет час, когда мы с тобой отомстим “Службе Магии”!

На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь, и делай с ним что хош!

Золотые слова!

Неизвестно, как долго бы я колебался, не подтолкни меня случай. Однажды, вернувшись от Стронга, я замер на месте. У дома-холма рядом с Видаром был незнакомый мальчишка примерно пяти-шести лет. Я не мог рассмотреть лицо мальчика, но сердце вдруг пропустило удар. Так, не зная всего, что случилось, мы чувствуем полный крах.
Видар смотрел на ребенка так, как никогда не смотрел на меня, а еще... А еще я увидел на шее ребенка нож-крест. Видар мне никогда не давал прикоснуться к ножу.
Я пошел к ним, хотя ноги стали как ватные. Видар, заметив меня, улыбнулся, как будто не видя, в каком я смятении.
— Рамман, он вышел ко мне прямо из лесу. Я сразу понял...
Но я не расслышал, что Видар еще говорил. Я смотрел на ребенка, который своим появлением разом разбил мою жизнь. Поначалу я даже подумал, что это сын Видара, а “приход Смены” — лишь трюк для наивных глупцов. Разве может у двух совершенно чу-жих людей быть одинаковый взгляд? Дело было не в цвете глаз, (у малыша голубой перекрыл собой зелень) а в их выражении.
Лишь присмотревшись, я понял, что сходство обманчиво. Черты ребенка, при том, что они до конца не оформились, были более резкими, а удлиненный овал лица уже, чем у Хранителя. Волосы мальчика были намного светлее коротких каштановых прядей Видара и завивались кудряшками. Мальчик спокойно взглянул на меня, и мне стало не слишком уютно.
— Я — Норт, — сказал он, словно имя могло объяснить мне хоть что-то.
— Откуда ты взялся здесь, Норт?
Но ребенок не счел нужным мне отвечать.
— Норт не помнит, откуда он. Просто в назначенный срок он пришел сюда, чтобы я мог передать ему все, что умею, — сказал Видар.
В эту минуту я понял, что я здесь никто. Пока не было Норта, Хранитель общался со мной, а теперь я уже стал не нужен. Я почувствовал гнев. Повстречай я мальчишку один, я ему не позволил бы встретиться с Видаром, а теперь было уже поздно. Если бы я и сумел уничтожить его, Видар понял бы, кто виноват в происшедшем.
— Стронг прав! Я был жалкой игрушкой Хранителя. Он поманил меня, пообещал свою дружбу и бросил, когда пришел Норт, — пронеслось в голове.
Я почувствовал, что ненавижу Хранителя так же, как раньше Наставника. Он посулил не успех, а внимание, помощь и отнял их, чтобы отдать сопляку, у которого сходный цвет глаз... “Ничего, Видар, ты пожалеешь, что так обошелся со мной, — думал я, глядя, как они вместе отходят. — По счастью, есть Стронг!”

— Я решил, что уйду с тобой, — сразу сказал я волшебнику, и Стронг велел мне собраться и ждать у развилки.
— Не нужно Хранителю знать, что с тобой кто-то был. Если вдруг в Гальдорхейм забредет Истребитель, Хранитель ему может выдать меня, — сказал Стронг.
Я согласно кивнул, не пытаясь с ним спорить, хотя был не слишком уверен, что он прав.

Стронг не захотел создать перт.
— Нужно быть осторожными, чтобы не вызвать сюда Мастеров, — сказал он. — “Служба Магии” всюду.
Его опасения мне показались нелепыми, но я ему подчинился. Мы шли лесом несколько дней. По дороге я очень подробно расспрашивал, как мы сумеем в Фироде найти его секту.
— Ведь ты говорил, что вас всех разогнали?
— Не всех. “Службе Магии” нужен был я, остальных они трогать не стали. Приехав в Фирод, мы найдем “Речных рыб”, один милый трактир, и Вирата поможет нам выйти на всех остальных.
— Кто такая Вирата?
— Известная старая ведьма. Надеюсь, что ты с ней поладишь.
— Ты думаешь? А если секта сменила убежище?
— Я знаю, как их найти...
И Стронг начал описывать, как нам придется искать и к кому обращаться. Такая открытость смущала.
— Пусть Видар сказал, что поставил блок, и я уже не могу забрать Силу другого, но правда ли это? Как Стронг не боится, что я уничтожу его, а потом пойду сам? Неужели он так доверяет мне? — думал я с сильным смущением.
Мы удалялись все дальше от дома-холма, где жил Видар.
— Еще один день, и мы выйдем из этох лесов, — сказал Стронг. — Фирод близко.
Под вечер он мне предложил отдохнуть и помыться в небольшом озерке.
— Заодно постираем одежду. Нельзя идти в город такими бродягами. Да и твои талисманы нам лучше убрать, — предложил Стронг, имея в виду деревянный овал из коры дромма.
Видар его подарил мне еще в первый год моей жизни в Гальдоре. Значок на коре, нарисованный охрой, не мог помочь в битве, он был просто знаком Защиты, нейтрализующим чуждую магию. Я согласился.

Уже постирав всю одежду, развесив ее на кустах, я хотел искупаться, когда был сбит с ног неожиданно резким ударом невидимой плети. Он был так внезапен, что я не успел разобраться, откуда он. К счастью, удар, опрокинув меня, сбросил в озеро, и я нырнул вглубь. (Вода защищала от Силы напавшего.) Когда я вынырнул, чтобы набрать воздух, щупальце-луч попытался обвить мои плечи и вытащить, но я успел ускользнуть раньше, чем он коснулся меня.
Стронг стоял у куста, вскинув руки в магическом знаке петли. Он не верил, что я ускользну, знал, что мне не поможет никто. Он не смел напасть раньше, когда я не слишком-то верил ему, когда он был еще слаб. К тому же дом-холм, находившийся рядом с его шалашом, пугал Стронга. Он знал, что Хранитель способен вмешаться. Теперь же, у самой границы Фирода, бояться ему было некого.
— И поделом! Меньше верь колдунам, — пронеслось в голове, когда я плыл под толщей воды. (Мастера не приучены плавать, однако в Гальдоре пришлось научиться и этому.)
Я знал, что, вынырнув, стану отличной мишенью для Стронга. Похоже, что он не умел плавать, так как иначе давно бы уже прыгнул в воду и попытался меня утопить или вытащить. (Он был физически крепче меня, захлебнувшись, я не смог бы ему воспроти-виться.)
Зная, что мне очень долго придется сидеть под водой, я подплыл к редким зарослям темных растений с пустым хрупким стеблем. (Я видел не раз, как мальчишки при помощи этих стеблей очень долго могли оставаться под толщей воды.) Сломив трубку, я полагал, что спасусь. Стронг подумает, что я утоп, и уйдет.
Но едва конец трубки поднялся над озером, как на поверхность воды стали сыпаться странные блестки. Они почти сразу сплелись в змею и, извиваясь, заскользили по глади воды в мою сторону. Я не успел понять, что это, как с новым вдохом грудь наполнилась жидким огнем, разрывающим легкие, и я едва не лишился сознания. Даже не помню, как я всплыл и как добирался до берега.
Стронг не спешил. Он, наверно, считал, что теперь я уже ни на что не гожусь. Но уроки, которые я прошел в Скерлинге, было непросто забыть. Мастер, даже не думая, знает, что делать... Маг был удивлен, получив отпор после того, что проделал. Стронг понял, что он не может меня до конца подчинить себе. Но защищаться мне было непросто. Я чувствовал, что я слабею намного быстрее, чем он...

Воздух словно сгустился и яркий пунцовый овал в человеческий рост завибрировал чуть в стороне от нас.
— Перт! Это Мастер из Скерлинга! — резким ударом хлыста ожгла мысль.
По оттенкам цветов я умел различать, кто открыл перт. Голубовато-зеленый — привычная гамма Хранителя, темно-багровый — обычный цвет колдуна, одержимого Лайцерфом, желтый — цвет Наделенного, что сам постиг Силу, а алый цвет — это цвет “Службы” Скерлинга.
— Мастер! — опять пронеслось в голове, когда перт приоткрылся.
Я знал: этот третий противник, неведомо как оказавшийся здесь, был опасен не только для Стронга. Нарушив приказ, я и сам теперь был вне закона. И все-таки Мастер, шагнувший из перта, давал мне шанс выжить.
— Пока они будут бороться, я скроюсь, — подумал я, но не успел.
Мастер снял с шеи диск и швырнул его в Стронга еще до того, как волшебник успел обернуться к нему. Стронг упал. Прежде, чем он поднялся, пучок алых щупалец взмыл и оплел его так, что он просто не мог шелохнуться. Пришелец пошел к нему... Стал рядом... Резко склонился... И что-то в нем показалось до боли знакомым...
Вообще-то любой Наделенный был должен испытывать страх, наблюдая, как Мастер “съедает” свою жертву, так как он знал, что сам может стать “пищей”. Но я не боялся. Я вовсе не чувствовал жалости к Стронгу, я торжествовал. Что бы после меня ни ждало, в этот миг я опять был одним из великого войска Святого, который смотрел на расправу с чудовищем. Этот обряд “поглощения” был торжеством справедливости! Я позабыл, что пришелец, покончив со Стронгом, займется и мной...

— Я не сделаю этого, Рамман, хотя мне приказано было убить тебя, — просто сказал Герт, садясь со мной рядом на ствол.
— То есть как?
— Когда ты не приехал на место, был отдан приказ разыскать тебя и уничтожить. Однако зонд не помог, а нестись в Гальдорхейм не особо хотели. Потом они поняли, что ты теперь у Хранителя.
— Да? Это как?
— Их навел твой колдун. Они быстро его уловили, поскольку он был в Гальдорхейме один, без поддержки Хранителя, а после вышли к тебе. Они знали, что он не рискнет напасть, если поблизости Видар. Но все Мастера понимали: когда-нибудь он нападет на тебя. Раньше... Позже... Неважно! И мне поручили расправиться с тем из вас, кто сможет выжить, забрав Силу.
— Да? — повторил я, не зная, насколько мне можно поверить ему. — Колдун мертв, а я жив. Почему же ты мне говоришь, что не тронешь меня? Ослушание — тяжкий грех!
— Я не хочу убивать тебя, Рамман. Пока ты жив, я могу верить, что Скерлинг не властен над всеми...
Слова удивили меня, я не понял, о чем он.
— Я много бы дал, чтобы снова вернуться в то время, когда Испытание было простым миражом. — сказал Герт. — Я жалею, что я не погиб тогда вместо Тидара... Когда я узнал, что ты скрылся в Гальдоре, то я тебе позавидовал.
— Герт сумасшедший! — мелькнуло в мозгу. — Мастер просто не может так думать!
— Когда я впервые взял “пищу”, я понял, что я перестал быть собой. Чем я больше беру, тем я больше завишу от тех, кто дает ее. И каждый раз, убивая, теряю себя... Я утратил способность смеяться. Я больше уже не могу получать удовольствие от света солнца, прохлады... Теперь я могу быть с любой Жрицей, но не хочу... Если бы я поверил, что вынужден жить так для дела Святого, то я примирился бы... Но наша служба Святому — лишь миф, а реальность: борьба за “еду” и за власть. И чем дальше — тем хуже. Я чувствую, что становлюсь, как другие... Сейчас я стремлюсь выбирать, с кем сражаться, брать те жертвы, что вправду служат Лайцерфу, но знаю: пробьет час, когда мне все станет без разницы... Я не хочу пережить его!
— Точно, свихнулся! — с досадой подумал я.
Встреча со Стронгом открыла мне, как я был глуп. Если бы было можно, то я бы сейчас отдал все, чтобы мы поменялись местами. Пусть Герт оставался бы здесь, ну а я... Я охотно бы вновь возвратился на службу Святому. И я бы обрел шанс брать Силу... И жить подряд много веков... Я постиг, что такие слова как любовь, дружба, помощь — обман, побрякушки для разных наивных глупцов. Я недавно и сам был из них, а теперь, потеряв все, прозрел.
— Как же ты сообщишь Мастерам, что меня отпустил? — спросил я Герта.
— А я не стану об этом им говорить. Я расскажу, как схватился с волшебником, как взял его Силу, и покажу потом твой амулет. В “Службе” знают про этот подарок Хранителя, они решат, что колдун разобрался с тобой раньше, чем я с ним. Только в Гальдоре тебе оставаться нельзя!
— Почему?
— Если в “Службе” поймут, что ты жив, то сюда пришлют нового Мастера или Истребителя.
— Где же мне жить? — спросил я.
— Там, где горы. Базальт не дает уловить Силу.
— Ладно, спасибо за помощь, — сказал я.

Когда Герт ушел, я припомнил, как Стронг мне рассказывал, где искать секту в Фироде.
— Ну что ж... Доберусь и один, — сказал я сам себе, поднимаясь.
После боя со Стронгом “красивая жизнь”, о которой он мне говорил, потеряла свою привлекательность. Я понял, что он мне лгал про Фирод, уловив мои тайные грезы, но выхода не было. Черная секта? Приманка в ловушке, которую Стронг мне готовил? А может, реальная группа поклонников Лайцерфа? Кроме Фирода, где мне можно спрятаться, некуда больше пойти...

Глава 9.

Я добрался до Фирода позже, чем думал, по счастью, не встретив в дороге ни одного Наделенного. Стронг говорил, что нам нужен трактир с черной лаковой вывеской, где на-рисована кружка и две серебристые рыбины. Я сомневался, что этот трактир существует, однако спросил у прохожего, как мне найти “Речных рыб”. Я готов был услышать, что в городе нет никаких “Рыб” и был изумлен, когда мне пояснили, как лучше добраться туда.
Сам трактир удивил меня. Я полагал, что увижу одну из харчевен, подобных тем, что попадались мне раньше, но только грязнее, мрачнее и гаже. Пол будет заплеван, столы перевернуты, воздух насквозь продымлен... Но сам дом мне понравился. Он был не новым, однако добротным. На крыше лежал ровный слой черепицы, крыльцо было вымыто, окна блестели прозрачной слюдой. (Здесь, в Фироде, ее мог купить человек и со средним достатком, богатые ставили в окна пластины из хрусталя.)
Еще раз осмотревшись вокруг, я опять усомнился в правдивости слов Стронга. Клумба вполне симпатичных цветов, чьи побеги уже оплелись вокруг нитей, натянутых рядом со ставнями и сруб колодца, расписанный пестрым узором, совсем не вязались с рассказом о тайном притоне поклонников Лайцерфа.
Я толкнул дверь и вошел внутрь трактира. Там был идеальный порядок. Столы, скамьи, пол... Если б я взял платок и провел им по гладкой поверхности дерева, то он остался бы чистым...
Я помнил, как Стронг говорил о старухе-хозяйке, однако у стойки стояла красивая девушка лет двадцати. Прядь густых темно-рыжих волос выбивалась на лоб из-под белой косынки, отделанной красной оборкой. Такие же красные полосы ярким узором украсили фартук, надетый как будто минуту назад. Было трудно представить, как можно, весь день разнося суп и пиво, остаться такой аккуратной и чистенькой...
Девушка, встретив мой взгляд, улыбнулась в ответ. Не нахально, без вызова или игривости, свойственных многим хозяйкам харчевен. И я вдруг подумал, что ей здесь не место.
— Могу предложить вам обед из трех или пяти блюд, — певучим и низким голосом громко сказала она. — Если вы захотите остаться, у нас есть свободные комнаты.
И было ясно: она предлагает лишь то, о чем вам говорит, и не больше.
— Мне нужно увидеть Вирату, — сказал я, уже понимая, что здесь такой нет.
— Я Вирата, — ответила девушка, глядя мне прямо в лицо. Этот взгляд карих глаз, почему-то напомнивших темные спелые ягоды, чем-то смущал, как и нежная матовость розовой кожи без тени загара.
“Я Вирата,” — опять повторила она.
— Вы не та, кто мне нужен, — со вздохом ответил я, чувствуя: Стронг обманул. Он провел меня, точно ребенка. Он мне описал совершенно реальный трактир, где бывал, на-звал имя хозяйки... Вот только про секту она никогда не слыхала!
— Не та? Почему?
— Друг советовал мне обратиться к старухе, а вы...
— Вероятно, ваш друг знал мою мать. Ее тоже звали Вирата. Она умерла. Уже больше трех месяцев я управляюсь одна.
Я запомнил из лекций Наставника: дочь, по людскому обычаю, не меньше года должна быть во всем черном после такого события, но наряд девушки мало похож был на траур.
Присев на скамейку, Вирата спросила меня:
— Что еще говорил вам ваш друг? Где вы встретились с ним?
— В Гальдорхейме, — ответил я. — Его ранили, я его вылечил. Мы направлялись в Фирод, но в дороге...
— Он стал жертвой Мастера?
Я вздрогнул. В девушке не было Силы, она не могла читать мысли. И если она так сказала, то кое-что знала о Стронге.
— Да, он погиб, — ровно ответил я.
— Как?
— Мы с ним были на озере, когда возник чужой перт. Я купался, а он стоял. Мастер ударил его диском в спину, и я не успел помочь...
— Мастер не тронул тебя?
— Не заметил. Он смотрел лишь на Стронга, все вышло за долю секунды. Когда он вцепился в него, я нырнул, потому что был много слабее, чем Мастер. Я знал, что я не одолею его.
— Почему он тебя не нашел?
— Вода — это хороший блок. Мастер не смог ощутить мою Силу, — сказал я Вирате.
— А как ты дышал?
— Через стебель растения.
Я бы мог и вообще промолчать, но я чувствовал, что этой девушке и вправду что-то известно. Она знала, что значит “перт”, понимала, о чем идет речь, когда я говорил ей о Силе. Она знала Стронга!
— Так значит, Седд мертв... Очень жаль, — равнодушие тона не слишком вязалось со смыслом слов девушки. — Он был мне братом...
— Стронг мне говорил, — начал я, называя его прежним именем, — что здесь, в Фироде, есть секта поклонников Лайцерфа, где я найду и поддержку, и помощь.
— От секты почти ничего не осталось. Так, горстка подростков, которые сами не знают, чего хотят. С теми, кто смыслил хоть что-то, расправилась “Служба”, — сказала Вирата. — Но я помогу тебе, ведь Наделенный всегда нужен. Я покажу тебе, где раньше прятался Седд, а потом познакомлю со всеми.
Спокойствие девушки нравилось мне. Позже я не раз слышал, как люди ее называли бессердечной, бесчувственной, но я ценил ее ум и уменье Вираты смирить неразумные всплески страстей.
— То, что было, прошло, — говорила она мне не раз и не два. — Мертвых — смерти, живи настоящим!
Пойми я, что в ней алогичных порывов не меньше, чем в тех глупых самках, которые только и знают, что клохчут над собственным выводком, и я бы с ней не связался. Но я был слепцом!

Жилье Седда было обычной пещерой. Вирата его прибрала, обустроила и принесла мне все, что было нужно.
— Еду будешь брать раз в три дня у ручья, что в овраге, — сказала она. — Там же можешь оставить одежду и простыни, я постираю. Бумагу с чернилами трать осторожно, у нас покупать их помногу опасно, возникнут вопросы.
Из книг я почти ничего не нашел, кроме “Сборника черных заклятий”, две трети которых была полным бредом, способным скорее смешить, чем менять эту жизнь.
Через пару недель я впервые попал к ним на шабаш и был в полном шоке. Я в первый раз видел такую растрату энергии. Без всякой цели, без смысла, без понимания... Девять подростков, собравшись на склоне горы, поначалу почти час орали какую-то чушь, воздымая вверх руки со сжатыми пальцами. (Видимо, кто-то внушил им, что это особый обряд.) Потом один из них вынес в круг некую чашу с напитком... И вдруг часть девиц, сорвав платья, уселись верхом на палки.
— Они что, совсем? — спросил я у Вираты. (Она была рядом, однако отнюдь не стремилась в толпу.) — Неужели им кажется, что палки — кони?
— Подумаешь! В прошлый раз кто-то привел к нам на шабаш козла, и они поклонялись ему.
— Это как?
— Целовали под хвост.
— Для чего?! — ахнул я.
— Чтобы стать ближе к Черному Духу.
— Вы что тут, с ума посходили? — не выдержал я.
— Я — еще нет, — с насмешкой сказала Вирата. — А эти... Они пока сами не знают, чего хотят. Им бы “чего-то такого, чего-то того!” Очень скоро совсем надерутся и будут устраивать “кучу малу”.
Я сначала не понял, о чем идет речь, но когда начался свальный грех, я ужаснулся глупости этого сброда. Хотя ни в одном из них не было Силы, они воссоздали Фонтан. Очень сильный поток самых низших энергий, взметнувшись над ними, создал столб огромной пульсации.
— Это живая кормушка для нечисти! — выдохнул я. — Наделенный не может взять их Мощь, она слишком грязная. А вот для Низших, живущих в Коре, это очень желанное блюдо.
— Все верно, — кивнула Вирата. — Когда собиралась вся нечисть, Седд брал одного из тех Низших, что к нам приходили, и подчинял себе с помощью Силы, веля исполнять свои прихоти. Ты тоже можешь так сделать.
— Нет, я не хочу! — почти выкрикнул я. — Мне не нужно таких слуг.
— Не хочешь — не надо, — ответила девушка. — Ты уже понял, что в секте своя иерархия, как в “Службе Магии”? Эти придурки, которые мнят, что они Посвященные, только приманка. Из тех, кто постиг правду, лишь я осталась свободной, а всех остальных взяли. А Укротителем сущностей был только Седд... Он погиб. “Служба Магии” очень не любит таких, как он.
— Любит. Еще как! Как Духи Коры любят сборище этих кретинов, — со злостью ответил я.
Может, кому-то покажется странным, что я не стремился использовать шанс, слившись с дикой толпой, испытать на себе этот пласт отношений, но сцена вызвала только брезгливость. Картина была неприглядной: толпа одуревших, бессмысленных тел, столб энергии, что истощал запас сил, унося с собой жизнь и здоровье безумцев, и плотный круг полупрозрачной, почти что невидимой мрази, глотающей, жрущей, вбирающей этот Фонтан. Меня чуть не стошнило.
Вирата спокойно смотрела на жуткое сборище. Она не видела ни столб энергии, ни гадких духов.
— Забавное зрелище? — снова спросила она, кивнув в сторону потных тел.
— Это тебя развлекает?
— Смешит. Любопытно смотреть, как знакомые люди становятся полными свиньями.
— А ты сама? — спросил я. — Ты хоть раз принимала участие в этом?
— Сама? Очень нужно! — скривилась Вирата. — Ведь я сестра Седда и мне ни к чему опускаться на самое дно.
Я с тревогой смотрел на нее. Чистота и спокойствие, так поразившие при первой встрече с Виратой, исчезли. Усмешка, дрожь голоса, нервный пылающий взгляд выдавали ее возбуждение.
— Ведьма... Обычная ведьма! Без Силы, без личного Духа, но все-таки ведьма! — подумал я. — Не забывай это, Рамман! Не дай провести себя!

Как-то Вирата ко мне привела одного из болванов, которых я видел тогда на холме.
— Это... Мне надо... Ну, эликсир... Такой, чтобы: раз-раз — и готово, она с тобой! — хрипло сказал он, взглянув на меня.
Я отправил кретина подальше, сказав, что не стану ему помогать, но Вирата совсем не пришла в восторг.
— Или ты должен принять наши правила, или иди куда хочешь, — сказала она, и пришлось подчиниться.
Теперь моя жизнь превратилась в сплошной кошмар. Тот Агенор, что когда-то пугал меня и оскорблял, представлялся утерянным раем, а жизнь в Гальдорхейме — счастливейшим временем. Скерлинг я себе запретил вспоминать.
Судьба мне поднесла горький плод. Я готовился к жизни Творца, посвященного в тайну рождения Силы, а стал колдуном. Колдуном мелким, жалким, беспомощным. Я “заряжал” приворотные зелья, дурацкие мази, иголки, за деньги предсказывал, как пойдет жизнь, насылал “порчу” и помогал “важным людям” достичь нужной цели. Я знал, что совсем опустился, стал полным ничтожеством. И, пробуждаясь с рассветом, я чувствовал, что новый день ничего не несет. Он, как ловкий воришка, крадет Силу и мастерство, обретенные некогда в Скерлинге, и я уже не сумею вернуть их обратно.
Я очень боялся того, что творилось со мной. Я знал, что становлюсь простым смертным, чей век очень краток, и скоро начну стареть. (Блок, установленный Видаром, мог сохранить мою Силу, однако не мог продлить жизнь.) В двадцать два года мысли о смерти не слишком тревожат людей, но я знал, что теряю возможность бессмертия.
— Будьте вы прокляты! Все! — повторял я, не в силах смириться с открытием.
Я проклинал Мастеров, обещавших мне власть и бессмертие, а потом ловко отнявших их. Я ненавидел Хранителя, что забрал жалкий шанс жить чужой Силой, отнятой у магов. Мечтал отыграться на Норте, мальчишке, пришедшем из леса в дом-холм и занявшем мое место... А еще я проклинал Стронга-Седда, обманом завлекшего в мерзкую секту, которую мне приходилось тащить, чтобы выжить!

Из всей секты я мог терпеть лишь Вирату. Вирата казалась неглупой и знавшей свое настоящее место. В Фироде она постаралась создать мне нормальную жизнь. Она мало могла дать, но я знал: пока она рядом, в пещере всегда будет чисто и мне не придется раздумывать, что надеть, где взять еду. Поначалу я думал, что это ловушка, обманный ход с целью меня провести, но Вирата, похоже, ценила меня по достоинству. За год я так к ней привык, что не мыслил, как смог бы прожить без ее непрестанных забот.
Я был мягок и вежлив с Виратой, поскольку общаться с ней было приятнее, чем с остальными. Мне нравилось, как она выглядит, как одевается, как говорит. И к тому же я помнил: прислуга должна любить Мастера так, чтобы ради него быть способной пожертвовать всем.
Я не знал, когда в первый раз понял, чего она хочет. (Вирата держалась достаточно скромно.) Попробуй она повести себя так, как красавица из подземелья, и я бы отверг ее, но эта ведьма умела не быть навязчивой... И пришел день, когда я, не надеясь на лучшую жизнь, снизошел до нее. Любопытство, желание знать, что толкает мужчин в этот омут страстей, привели меня к ней. Я знал, что не влюблен, но сошелся с Виратой...
Я думал, она будет счастлива, но она восприняла нашу связь совершенно спокойно, как будто давно знала: так и должно быть. И это унизило. Я устыдился порыва, толкнувшего к ней, но потом примирился с нежданной любовницей. Связь развлекала, внося что-то новое в серую жизнь.
Я не сравнивал эту игру с чувством к Лее. Влечение к ведьме казалось лишь тенью влюбленности в Жрицу. Ведь Лея была равной мне, а Вирата всего лишь служанкой. Достаточно умной, опрятной, заботливой. Даже красивой. И я примирился. Я даже стал думать, что это не самая худшая ведьма, с которой могла бы свести меня жизнь.

Глава 10.

— Рамман, скоро ты станешь отцом...
Я сначала не понял, потом не поверил Вирате. (Уж слишком обычно сказала она мне об этом.) Я думал, что это дурацкая шутка, однако усмешка Вираты открыла: она не лгала.
— Я не думал, что женщина вроде тебя уподобится самке крольчихи, — ответил я ей.
Я считал, что Вирата поймет, что младенец не нужен мне. (Ведьмы прекрасно умеют вытравливать плод.) Но уже через несколько месяцев я уяснил, что она не желает меня слушать, и ужаснулся. Ребенок был самым вещественным знаком того, как я пал.
— Сын, рожденный от ведьмы! Обычным, физическим способом! — с ужасом думал я. (Эта мысль стала кошмаром.)
Вирата же, словно решив, что теперь я не денусь уже никуда, позабыла ту пропасть, что нас разделяла, и целыми днями торчала в пещере.
Я мог бы стерпеть ее общество, будь она прежней Виратой: спокойной, циничной, немного насмешливой, в меру игривой хорошенькой женщиной. Но ее тело уже безобразно раздулось, на коже лица проступили какие-то пятна... А главное, ведьма забыла, как нужно вести себя, стала капризной, плаксивой и вздорной. Ее настоящая суть, так заботливо скрытая раньше фальшивою маской рассудка, раскрылась теперь в полной мере... Но я все терпел, потому что мне некуда было идти!
Когда этот младенец явился на свет, ведьма словно лишилась рассудка, и я не знал, как быть. Бессильный червяк, не способный пока даже сдвинуться с места, был мне отвратителен. (Дети из колб в мастерской Творца были совсем не такими.) Когда я смотрел, как Вирата его кормит, мне было тошно... А хуже всего было то, что в ублюдке жила Сила!
Я не рискнул бы так сделать, будь ведьма чуть-чуть поумнее. Вирата должна была просто уйти с этим выродком и не тревожить меня, но ей было приятно меня доводить. Писк младенца и груды пеленок сводили с ума...
— Забирай его и убирайся! — велел я ей в первый же день, и она закатила мне дикую сцену.
— Тогда уйду я! — устав слушать, ответил я ей, и в ответ раздалось:
— Убирайся, куда пожелаешь!
Она знала, что говорит, я не мог уйти. Кроме пещеры, мне было негде укрыться. Вирата же, словно почувствовав власть надо мной, продолжала меня унижать. Она больше уже не пыталась наладить мой быт, посвящая все время уродцу в пеленках. Когда я решил вразумить ее, вновь разразился скандал. Я не мог больше слушать визг и дал ей пару пощечин. Она не одумалась.
— Тронешь еще раз — убью! — прошипела она дикой кошкой. — Сдам Мастеру!
— И кто заменит меня в вашей секте? — с издевкой спросил я ее. — Ты? Один из “кормушки”?
— Не бойся, замена найдется!
И я проследил взгляд Вираты, скользнувший по зыбке с младенцем.

В ту ночь я не спал. Я уже осознал, что стал жертвой расчетливой, гнусной интриги. Проклятая ведьма добилась поставленной цели, она получила ребенка, в котором есть Сила, и я стал не нужен. Я только мешал. Когда через город проедет отряд “Службы Магии” или какой-нибудь Мастер, она меня выдаст с большим удовольствием, чтобы расчистить дорогу ублюдку, которого сделала.
Этот младенец смертельно опасен! Когда, повзрослев, он начнет постигать мир, Вирата научит его вызывать низших Духов, а может, и Лайцерфа. Без него секта — обычное сборище наглых балбесов, а с ним — настоящий притон колдовства, неподвластного нравственным нормам.
Я сам никогда не нарушу великую волю Святого. Мое волшебство, хоть и портит жизнь неким людишкам, не даст секте власти, поскольку я Мастер и знаю, чего им нельзя позволять. А мальчишка, когда подрастет, сотворит Святой ведает что! Он не знает великих Законов, он отдан Лайцерфу уже в час рождения.
Я, оставаясь в Фироде, могу усмирить дураков, что по глупости могут случайно понять больше, чем им дозволено. А сын Вираты не станет мешать этой мерзкой “кормушке”. Он сам поведет их к запретной черте и толкнет за нее! Я купился на мнимую ласку, помог сотворить монстра... Значит, мой долг уничтожить его до того, как он сможет занять мое место под солнцем!

Поднявшись с кровати, я тихо прошел к зыбке. Глядя на круглое личико в груде оборок, я вновь ощутил отвращение и... Непонятное чувство какой-то брезгливой, но странно мучительной жалости вдруг шевельнулось в груди.
— Он твой сын! Твоя кровь! Как ты можешь его отвергать! — как-то раз прокричала Вирата во время скандала, швырнув в меня кружкой. — Ты просто чудовище!
Даже не знаю, зачем я вдруг вспомнил про ту безобразную сцену. Не только слова, но лицо этой ведьмы, заснувшей в углу на подстилке, вдруг встало в ночной тьме. Я снова увидел пылающий взгляд, побелевшие щеки, бороздки размазанных слез на когда-то красивом лице.
— Настоящая ведьма не плачет, — внушал нам Наставник. — Она только делает вид.
Вероятно, меня поразили тогда ее слезы, бежавшие бурным потоком. Вирата стирала их грязной пеленкой, попавшей ей под руку. Видимо, странный контраст поведения ведьмы с параграфом “Правил”, изученных в Скерлинге, меня заставил так ясно запомнить слова.
Я, наверное, долго мог так простоять, но младенец чихнул, завозился, как будто почувствовав что-то...
— Сейчас заревет! — пронеслось в голове. — И разбудит мать... Снова начнутся упреки, вопросы, зачем я встал. Ведьма отнюдь не глупа, она быстро почует угрозу ублюдку... У самки какой-то звериный инстинкт! Она чует, когда ему что-то грозит.
Сверток пискнул, как будто котенок.
— Сейчас! Или он, или ты... Один должен быть мертв... Двум владеющим Силой нет места в Фироде, — подумал я.
Мне показалось, что время замедлило бег, когда я, сунув руку под ворох пеленок, сжал хрупкую шейку. Я даже не помню, услышал я хруст позвонков или просто почувствовал, как вдруг, забившись, обмякло упругое теплое тельце.
— Ну вот... Теперь можно спокойно жить дальше, — подумал я.
Руки совсем не тряслись. Тошноты тоже не было. Там, в Лабиринте, мне было намного страшнее и хуже. Я знал, что я не взял себе Силу младенца. Я просто исполнил свой долг, уничтожив противника “Службы”. Неважно, что сам я теперь ее враг. Это наш спор. Один на один. Третий лишний.
Вернувшись к кровати, я лег. Я не думал, что скажет Вирата. Меня не пугал ее гнев. Я знал, что я легко могу справиться с ней. Наделенный и ведьма без Силы, без чар и без личного Духа... Смешно!
К сожалению, я ошибался...

Инстинкт подсказал, что я должен встать. Ведьма стояла у зыбки. Она не кричала, не билась в истерике и не трясла сынка.
— Хороший знак, — промелькнуло в мозгу. (Я не понял, что значит ее состояние.)
— Это сделал ты, Рамман, — сказала Вирата, взглянув на меня. Глаза женщины были сухими и мертвыми.
— Да. Я исполнил свой долг, — сказал я. Почему-то смолчать было трудно.
— Ну что же... Я думала, ты не такой, как Седд, как остальной сброд из секты... Ведь ты поначалу меня понимал, ты был ласков со мной... Я надеялась, что мы поладим... — она говорила размеренно, тихо, без пафоса. — Я ошибалась... Вы все, Наделенные, нелюди... Но я верну тебе долг...
Я умел читать мысли, однако не мог уловить ничего. Это было достаточно странным. (В Вирате не было Силы, она не владела Защитами.) Помня ее необузданный нрав, проявившийся после рождения сына, я думал, что ведьма припрятала нож и сейчас попытает-ся броситься и заколоть меня. Я знал, что очень легко отшвырну ее с помощью Силы, ко-торой владел. Применить ее в этой пещере казалось вполне безопасным.
Однако Вирата не сдвинулась с места. Она подняла руки вверх в знаке Вызова и начала говорить:
— Призываю в свидетели силы Огня, Вод, Земли, Ветра, что в этот час я, Вирата, те-бя проклинаю на веки веков, Рамман. Ты не найдешь ни покоя, ни счастья на этой земле. В час, когда ты решишь, что достиг своей цели, ты все потеряешь. Ты будешь завидовать мне, потерявшей ребенка, поскольку твоя мука будет намного ужаснее... Каждый, рожденный тобой, будет жаждать твоих мук... Как ты убил сына, так я убиваю любовь в сердцах всех, кого ты породишь. До седьмого колена! И дети, и внуки, и правнуки... Род страшных монстров, чудовищ, которых никто не полюбит на этой земле... Да свершится проклятие!
Если бы кто-то сказал, что случится потом, я ему не поверил бы. Я бы боялся про-клятия, будь в ней искра Силы. Я бы мог поостеречься, будь ведьма обычною женщиной, знающей лишь понаслышке о магии. Я помнил: если простой человек вдруг теряет задачу, с которой шел в мир, энергетика долгих лет жизни, дарованной волей Святого, должна быть потрачена перед физической смертью. И если простой человек в этот миг проклина-ет кого-то, то Мощь заклинания не отразить. Будь ты хоть Истребитель, хоть главный Творец из Совета Избранных Скерлинга, ты обречен...
Знать, что этот момент наступил, я не мог. Кто поверит, что мертвый ребенок был важен для ведьмы? Конечно, он нужен был ей для общения с Духами, но ведь Вирата могла бы найти Наделенного и вновь родить. Раньше, позже... Какая ей разница? И когда странный, почти что невидимый контур, похожий на облако, взмыл над ее головой, отделяясь от тела, я даже не понял, что это такое. И только когда он завис надо мной, я почув-ствовал, что это значит. Желая его отшвырнуть, я собрал свою Силу и...

Обломки скал, щебня, песка погребли и Вирату, и тело младенца. На месте пещеры теперь был лишь темный провал, переполненный кучей камней. Я не знал, смог ли я уничтожить Проклятие, что устремилось ко мне, но убежище было разбито. Я стал беззащитен. Любой Наделенный теперь мог легко ощутить и найти меня.
— Нужно создать перт и быстро исчезнуть, уйти туда, где я сумею укрыться, — подумал я, чувствуя страх. — Слишком много потрачено Силы... Такой всплеск почувствуют все, кто способен его воспринять. Но куда идти?
Я помнил: кроме Фирода, лишь в Гокстеде есть подходящие скалы, которые могут скрыть Силу. Когда-то там жил народ херписов, но он давно уже вымер, а в скалах теперь колдуны.
— Если это такая же Черная секта, как здесь, то бояться мне нечего. Я смогу им доказать, что я нужен им. Только бы верно создать отраженный перт и успеть выйти! — решил я.
Когда Наделенному нужно уйти и запутать следы, он использует этот прием, посылая перт к выбранной точке пространства, которая может его преломить и послать дальше. Цель отраженного перта: внушить, что создатель покинул перт в выбранной точке, когда он летит дальше. Я, зная этот прием, собирался внушить всем, кто станет искать меня, что ушел за Море, сам же хотел и впрямь выйти в намеченной точке, отправив в пространство пустой перт. (Я раньше ни разу не слышал, что кто-то из магов использовал этот прием в таком виде, обратном его назначению.)
Я знал, что очень рискую. Какая-то доля секунды — и я могу просто упасть в никуда, распылиться, как зернышко меж жерновов. Но придумывать что-то другое уже было некогда. Сила была на исходе, в любой момент рядом со мной мог возникнуть чужой перт... Вздохнув, я собрался и начал творить заклинание.
— Скалы Гокстеда!
Перт странно вибрировал... Раньше он нес меня плавно, легко и стремительно, а сейчас я ощущал себя так, словно прыгнул в подводный бурун и он тащит меня в никуда...

Глава 11.

— Поднимайся!
Пинок под ребро был довольно чувствительным. Я предпочел бы другой способ, чтобы очнуться, но выбора не было.
— Эй, мы к тебе обращаемся, мразь!
Приоткрыв глаза, я не поверил тому, что увидел. Пять наглых калек, окруживших меня, были мало похожи на нищих с дороги. Горбы, костыли, бородавки на сморщенных лицах сближали их с побирушками. А вот мечи, сапоги и плащи из сукна не могли просто так попасть к нищим, они наводили на мысль о разбойничьей шайке. Камзолы со вставками яркой парчи и отделкой из бархата лишь подтверждали догадку.
Гляда на банду калек, я почувствовал страх. Я вдруг понял, что я лишился магической Силы. Крушение тайной пещеры в Фироде и перт измотали, до дна осушив весь запас моей Мощи. Я больше не мог защищаться. Ухмылочки мерзких уродов и злобные взгляды отнюдь не сулили добра.
— Поднимайся, болван!
Хотя я и не мог защитить себя с помощью Силы, я чувствовал, что Наделенный среди пятерых лишь один. Темнокожий горбун с косой белых, давно поседевших, волос, был у них самым главным. Сойдись мы с ним на поединке еще до того, как я разом утратил Мощь, я одолел бы его. Но сейчас я не мог ничего.
Пришлось встать. Когда эти уроды погнали меня в Скалы, я догадался, что это гокстедская секта. И я пожалел, что явился к ним.
Узкая щель, куда эти бандиты меня затолкнули, на вид не отличалась от всех остальных, но за ней был большой коридор. Идя с ними, я ощутил, что мой страх нарастает. Проход, по которому мы шли вперед, разветвлялся на части. Задумай разбойники скрыться, покинув меня, и я умер бы здесь. Выбрать правильный путь среди множества очень похожих ходов было трудно.
Мы шли очень долго, и я, наконец, понял, что буду жить. Если бы эта банда уродов хотела убить меня, то они бы давно это сделали.

Зала-пещера, в которой мы вдруг оказались, меня удивила. Она утопала во мраке, а несколько черных свечей освещало большой барельеф. Впрочем, с тем же успехом я мог бы назвать его броской мозаикой из драгоценных камней, покрывавших фигуру чудовища ярким сверкающим панцирем. Мощные лапы и длинное тело с хвостом подошло бы дракону из старых легенд.
Монстр стоял во весь рост, вскинув лапы и выпустив когти. Лицо, в чем-то сходное с нашим, казалось довольно уродливым. Челюсти резко торчали вперед, глаза были расставлены в стороны, а приоткрытые зубы могли испугать не на шутку. Такой звероящер казался на редкость зловещим.
— А ну, поклонись господину! — вдруг рявкнул один из уродов и резко толкнул меня вниз.
Я упал.
— На колени! Вставай на колени и громко скажи: “О Лайцерф-повелитель! Я славлю тебя! Поклоняюсь тебе! И клянусь, что я твой раб!” — велел мне один из уродов.
“Дурной, отупевший кретин, не способный понять, кому он поклоняется! Это совсем не Лайцерф, это херпис,” — со злостью подумал я, но повторил, что они приказали.
Я знал, что ничем не рискую, восславив Врага, потому что такое смешение культов — бессмыслица. Текст — это ключ к Силе, что изменяет мир. Но прорываться к утраченной магии херписов с помощью служб в честь Лайцерфа почти то же самое, что открывать замок дома ключом от шкатулки.
— Какой умный! — с жесткой издевкой сказал темнокожий горбун, прочитавший мою мысль.
Другие, похоже, не поняли, что он имел ввиду, и загалдели:
— А Мастер восславил Лайцерфа!
— Еще бы! Он ведь хочет жить!
— Хочет жить! — повторил низкорослый сморчок (рядом с ним я мог быть образцом красоты) и зашелся презрительным хохотом.
— Но я не Мастер! Я точно такой же, как вы, я колдун. Я был в в секте у Седда, в Фироде. Потом бежал к вам, — крикнул я. — Я колдун!
— Нам плевать на Фирод! — громко фыркнул хромой долговязый урод. — Ты наш пленник, и мы принесем тебя в жертву! Лайцерфу угодны владевшие Силой. Ведь так, Фраммер?
Он обратился к седому, и я понял: этот горбун один может решить, что со мной делать.
— В жертву сойдет и простой человек, — начал я, обращаясь к нему одному и стараясь не выдать свой страх, ледяным комом сжавший желудок. — Вам стоит лишь подождать на дороге прохожего. А я вам нужен живым!
— Для чего? — спросил Фраммер.
— Ты знаешь, что ваши обряды почти ничего не дают. Я тебя научу управлять Силой и получать все, чего ты захочешь. Заклятье, молитва, проклятие... Каждое слово, которое ты изречешь, принесет результат.
— Я и так получаю достаточно, — с наглой усмешкой ответил горбун.
— Я тебя научу, как сразиться с любым Наделенным и одолеть его. Маг, Мастер, сам Истребитель из Скерлинга... Ты победишь их всех!
Я видел: Фраммер колеблется. Он не решался принять предложение, так как боялся меня, понимая, каким я был раньше, пока не лишился своей Силы.
— Если ты мне навредишь, остальные убьют тебя, — с легкой угрозой сказал он мне.
— Как я могу навредить, если я потерял мою Силу? К тому же ты можешь читать мои мысли, — ответил я Фраммеру.
Я не солгал горбуну. Я готов был открыть ему все, что когда-то умел, и хотел одного: просто выжить, любой ценой.

Фраммер поверил мне. Он запретил остальным убивать меня, но и признать равным не пожелал. Меня заперли в дальней пещере, где было множество крупных пластин из не то обожженной, не то пересушенной глины, покрытых сотнями знаков. (Я в первый раз видел такие.) Мастера никогда бы не сделали этого, так как они понимали: любой язык можно понять. Десять лет или сотня — без разницы для долгожителя, а незнакомая магия очень опасна. Но Фраммер читал по складам на родном языке и представить не мог, что я буду умнее него!
Поселившись в пещере, я начал учить недоумка простейшим вещам. Он не мог рассчитать, сколько Силы разумно вложить в заклинание или магический знак, иногда осушая до дна свой исток и лишаясь сознания. Я показал, как использовать минимум, а достигать своей цели намного быстрее. Я так же открыл ему часть боевых практик Скерлинга.
Я понимал, что я жив, пока нужен, и был осторожен. Уча горбуна, я старался внушить: овладение Силой — процесс очень долгий и сложный, а сам лихорадочно ждал, когда снова верну свою Мощь и разделаюсь с ними. А время текло и текло...

Колдун начал мне верить. О том, чтобы я стал обычной жертвой для Лайцерфа, речь уже больше не шла. Фраммер стал допускать меня к многим обрядам, творимым в пещерах. Хотя я сам в них не участвовал, но часто мог подсказать, как из мерзкой толпы низших духов Коры выбрать тех, кого проще всего укротить. И пришел час, когда я рискнул попросить разрешение расшифровать плиты, чтобы пополнить запас своих Знаний. Я очень боялся, что Фраммер поймет, как я жажду понять язык херписов, и заподозрит неладное. Но горбун был слишком глуп, чтобы сразу почуять ловушку. Он мне разрешил.
Когда я, взяв пергамент, списал на него все значки, разделив их на группы, я понял, что это совсем не иероглифы, как показалось сначала, а некий простой алфавит. Сделав это открытие, я испытал вспышку радости. Ведь куда проще иметь дело с четкой системой букв, чем с незнакомыми знаками, где закорючка на сложном рисунке способна менять смысл целого текста. Однако я рано поздравил себя. Понять текст, не имея аналога ни на одном языке из тех, что я учил, невозможно!
Я несколько лет разбирал кучи старых таблиц, пока вдруг не наткнулся на семь плиток глины. Одна сторона их была разрисована теми же знаками, что остальные, а вот на другой... Я достаточно слабо знал древний язык Земель. (Мы изучали его, говоря о Гальдоре.) Но вспомнить я кое-что смог. Разобрав куски текста, я начал сличать их с рисунка-ми, очень надеясь, что это поможет. Года шли и шли...
Я давно ощущал, что старею. Я видел, как резко меняется облик пятерки поклонников Лайцерфа. Из нас один только Фраммер пока оставался таким, каким я его помнил, и это пугало. Не раз размышляя о том, что со мной стало, я полагал, что проклятье Вираты лишило меня Силы и унесло с собой молодость. Но я не мог примириться, я верил, что я одолею его.

Язык херписов был мной усвоен неплохо. Я смог обнаружить старинный текст, где говорилось о многих сокровищах, скрытых в далеких пещерах. Я тайно проверил их все, обнаружив такие богатства, которые людям не снились. Часть этих сокровищ я честно отдал колдунам, о других умолчал, понимая, что камни еще пригодятся. Открытие мне помогло, Фраммер стал относиться ко мне лучше, чем поначалу. Потом я наткнулся на серию странных рисунков.
- Гимнастика херписов? Или приемы каких-то особенных битв? — думал я, разбирая таблицы на плитах.
Поняв старый текст, я не сразу поверил, что правильно все перевел. Упражнения были должны повернуть время вспять, возвратить юность и пробудить Силу в тех, кто утратил ее! Прежде, чем начинать, я подробно исследовал эти пластины, стремясь убедиться, что не упустил ничего. Ведь любая небрежность способна не только сгубить весь эффект от занятий, но и погубить Наделенного. Я помнил: смена энергии тела, к которой ведут упражнения, очень опасна!
Желая избегнуть ненужных вопросов, я все рассказал колдуну, предложив испытать этот цикл на самом себе.
— Это мой выбор, — сказал я ему, как когда-то Хранителю. — Риску подвергнусь я сам, тебе это ничем не грозит. Если практики ящеров будут губительны, значит, на то была воля Судьбы. — (Говорить о Святом я не мог, а ссылаться на Лайцерфа мне не хотелось.) — Но если я вдруг обрету что-то ценное, то, как всегда, поделюсь с тобой. Ты тоже сможет использовать Знание херписов, Фраммер!
Колдун, уже привыкнув мне верить, не стал спорить даже для вида.
Сначала мне было несладко, потом совсем худо. Меня то бросало в жар, то я лишался возможности двигаться, есть, говорить... Иногда я лежал пластом целыми днями... Но я ни на день не прервал упражнений. Я знал: перерыв — это смерть, это полный распад энергетики. В каждой таблице особая надпись гласила:

— Однажды начав, не бросай! Если ты сомневаешься, что сможешь выдержать, то позабудь эти практики, так как назад пути нет. Прекратив заниматься, ты просто убьешь себя.

Фраммер и вправду боялся, что я умру, так как успел привязаться ко мне. Он не раз предлагал бросить опыты и пожалеть себя, но я держался. Настал день, когда от меня пошел просто чудовищный запах, и все колдуны перестали общаться со мной. Они лишь дважды в день приносили мне несколько ведер воды. (Приказ Фраммера.)
— Он разлагается прямо у нас на глазах! — уловил я вдруг мысль одного колдуна, уносившего грязную воду.
Меня обдало волной сладкого жара. Сомнения, что отравляли в последнее время мою жизнь, лишая надежды, исчезли. Я понял, что не зря терпел эти муки. Моя Сила вновь возвращалась, даря шанс вернуть себе все, что мной было утрачено!
— Ведьма не может лишить Наделенного Силы и долголетия! — зовом фанфар зазвучало в мозгу.
Я почувствовал, что не боюсь ничего. Я опять победил. Я сумел уничтожить проклятие, что угнетало меня. Я всегда был сильнее Вираты. Она отравила мне пару десятков лет, но я вернул свое! Поняв это, я вновь испытал небывалый подъем. Жизнь манила своими дарами, суля небывалую власть, о которой я так давно грезил.
— Спасибо вам, херписы-ящеры, — тихо шептал я, не в силах с собой совладать. — Вы вернете мне молодость и долголетие, и вы подарите мне целый Мир! Придет час, когда люди поймут, в чьих руках их Судьба. Что там люди... Весь Скерлинг поймет, кого он потерял, но уже будет поздно!
Я вправду уверовал: все будет именно так. Результат был прекрасен, я начал меняться почти на глазах. Мое тело окрепло, а вечно короткие рыжие волосы, ставшие полуседыми, вдруг начали бурно расти. Я почувствовал бодрость, уверенность, жажду физических действий.

Настал день, когда, придя к Фраммеру, я попросил разрешения принять участие в оргии с местными ведьмами. Эти девицы были обычными шлюхами, но полагали, что связь с колдунами им дарит способность менять жизнь.
Я видел, что просьба его удивила. За все время, что я здесь жил, я ни разу ни с кем не связался. (Мой опыт знакомства с Виратой убил все желания.)
— А ты не зря себя мучил, — заметил горбун с грубоватой насмешкой. — Любой согласится терпеть неудобства, чтобы потом развлекаться!
Я внутренне лишь усмехнулся над грязными мыслями Фраммера. Я мог легко обойтись без девиц, но последняя часть упражнений была невозможна без оргий. Для тех, кто хотел возвратить свою молодость, нужен был полный отказ от физических ласк, от желаний, которые связаны с ними. Энергия, данная плоти для продолжения рода, должна была стать той подпиткой, которая даст телу шанс вечно жить. Но разумный запрет не годился.
— Решившись на это, вам нужно испробовать все, что дает тело. Нужно пресытиться так, чтобы женщины не вызывали эмоций. Вообще никаких. Страсть, желание, гнев, любопытство и отвращение к женщине равно губительны для тех, кто встанет на путь вечной жизни, — прочел я на плитке из глины.
Я должен был все испытать и забыть. На таблицах был четко расписан порядок общения и все этапы.
Сначала я вместе с другими включился в слепой хоровод развлечений и “служб” низшим духам. Девицам я нравился больше других колдунов. (Вероятно, инстинкт говорил им, что я много выше их всех.) Проклиная, Вирата грозила, что тот, кто рожден от меня, и погубит мою жизнь. Но шлюхи совсем не хотели детей. Перед оргией эти девицы старательно пили особый напиток, предотвращавший зачатие. Я мог спокойно идти к цели и не бояться последствий.
Когда я прошел через все, что сумел породить развращенный мозг этих девиц, я почувствовал, что мне нет дела до них. Я открыл, что лишь только когда ты не можешь испробовать что-то, ты тянешься к этому. А испытав, ощущаешь одну только скуку. Моя связь с Виратой была слишком пресной. Она не смогла исчерпать весь запас любопытства, внутри где-то тлел интерес. А теперь я познал все и мог утверждать, что уже ничего не хочу.

Оставался последний этап. Он был должен пополнить запас моей жизненной силы настолько, что я возвратил бы себе свою молодость. Я должен был взять энергию ведьм, не оставив им даже крупицы, вобрать в себя тайный огонь, порождающий жизнь.
Я знал, как приманить свою первую жертву. Из пестрой толпы потаскушек я выбрал одну молодую девчонку, недавно пришедшую в секту. За несколько месяцев девка еще не успела растратить себя.
— Мне недавно был вещий сон, — как-то сказал я “избраннице”. — Ко мне явился Лайцерф и велел приобщить одного из участников секты к обряду, который дает Силу. Мой выбор пал на тебя.
Она сразу поверила мне. Глядя, как заблестели глазенки у дурочки, я убедился, что сделал правильный ход.
— Не говори никому о том, что я открыл тебе. Просто в положенный срок приходи. Но не в Скалы, а в заросли, что у подножья.
— Зачем?
— Призывать самого Господина в пещерах рискованно. Может случиться обвал, — сказал я. — Это Духи его свиты могут являться к нам.
Ведьмочка сразу кивнула, как будто боясь, что я передумаю. И через несколько дней я впервые за долгие годы покинул пещеру. Спуститься к подножию скал было просто. Девчонка ждала в кустах, как я велел. На миг я пожалел ее. Мне захотелось использовать строки заклятий, которые сами ко мне приходили. Они бы могли усыпить ее разум, не дав осознать, что я сделаю с ней. Но слова не шли, я разучился творить.
— Ничего, этот дар возвратится ко мне вместе с юностью, — тихо сказал я, пытаясь унять неприятную дрожь, охватившую тело.
Я жадно смотрел на девчонку. Она была в самой поре, когда силы еще не растрачены. Крепкое тело, здоровый румянец, способность работать с зари до зари... Было трудно представить, что эта крестьяночка может входить в секту Фраммера.
— Как и Вирата! — невольно пришло мне на ум.
Мысль, случайно мелькнув, потушила нелепую вспышку бессмысленной жалости.
Девка, услышав, как я приближаюсь, сама повернулась навстречу.
— Идем, — приказал я ей, и она сразу кивнула.
Найти уголок, где никто не увидит нас, было легко.
— Раздевайся, — велел я ей.
Ведьма хихикнула. Она не раз отдавалась участникам секты, включая меня, и не видела в этом беды. Девке было забавно, она полагала, что нравится мне. А меня к ней толкала не похоть, а жажда живительной, мощной энергии. Только войдя в ее тело, я смог бы за счет характерных движений вобрать в себя то, что хотел.
Страсть без разума и без контроля взрывает твою энергетику и распыляет заветный запас, низводя нас до уровня глупых скотов. Но те, кто сохраняет контроль над собой, может в самый последний момент не выплескивать то, что набрал, а втянуть, пополняя запас свежей силы за счет своей жертвы. Чем больше ты сможешь забрать, тем скорее вернешь себе молодость. И совершенно неважно, что женщина просто погибнет, лишившись энергии, данной Судьбой на всю жизнь...
Главным чувством, которое я испытал, обнимая девицу, был страх, что она поймет, что происходит, и сможет мне воспрепятствовать. То, как она извивалась, на миг навело на безумную мысль: потаскушка сама знает, как пополнять запас жизненной силы, и хочет опустошить меня.
Когда девица, устав, запросила пощады, я понял, что я победил. Страсть девчонки сменилась усталостью и безразличием, а потом душу наполнил тупой страх. Еще не умея понять, чего я добиваюсь, девчонка нутром ощутила тень смерти, крадущейся к ней. А я чувствовал гордость при мысли, как будут потом ломать головы, кто же убил ведьму. (Херписы действуют силой, инкубы — ложью, а Наделенные не прибегают к подобным вещам, беря Силу у равных.)
Я даже не понял, когда ощутил, что добился поставленной цели. Девица еще оставалась жива, но я знал, что она не протянет до вечера.
— Нужно бы спрятать ее, — пронеслось в голове. — Не хотелось бы, чтобы она рассказала о том, что я с ней сотворил.
Я отнес ведьму в самую гущу кустов и засыпал листвой.
— Здесь никто не найдет ее, — подумал я. — А самой разгрести листья и доползти до дороги ей просто не хватит сил.
Я собирался уйти, но неясное чувство держало меня рядом с девкой, пока она не перестала дышать. То, что я испытал, было странным, не слишком привычным. Простые слова не могли передать моего состояния. Гордость? Довольство собой? Ликование? Вряд ли... Скорее уверенность, что я теперь сам хозяин своей жизни и не обязан считаться ни с кем.

С того дня я открыл счет своим жертвам... Девки из секты, крестьянки, забредшие к Скалам, дочь мельника, что заблудилась...
— Тебе их не жаль? — как-то раз спросил Фраммер. (Когда он узнал, почему исчезают девицы, то впал в гнев, но я успокоил его, пояснив, к чему это ведет.)
Такой глупый вопрос удивил.
— Разве важно, как ты достигаешь поставленной цели? — спросил я у Фраммера. — Главное, что я могу увеличить свой век.
После пятой девицы я понял, что я молодею. Исчезла сеть мерзких морщин, покрывавших лицо, и набор бородавок, возникших на коже за годы, которые я жил в пещере. Я чувствовал, что становлюсь прежним Рамманом и возвращаю себе то, что я потерял.

— Истребитель в Гокстеде!
Когда я услышал такое, то даже не сразу поверил.
— А чего ты ожидал, Рамман? — злобно спросил Фраммер. — После того, что ты начал творить, он не мог не явиться сюда. Мы же знаем, что все твои “игры” вне скал завершались одним: смертью женщин.
— Как будто ты сам не слал порчу и гибель, — с досадой ответил я.
— Слал! Но за деньги, по чьей-нибудь просьбе. И так, чтобы все полагали, что это простая болезнь! Но с десяток баб, высохших в несколько дней — перебор. Тут любой глупец вспомнит инкубов и херписов, и призовет Истребителя.
— Вряд ли. Скорее всего, здесь Подручный, — ответил я. — И не спеши откупаться моей головой. Если я буду схвачен, то ты тоже вряд ли спасешься. Любой Наделенный для них — это “пища”.
— Спасибо тебе за совет! — раздраженно сказал Фраммер.
— Мы проведем “Службу Магии”.
— Как?
— Призовем из Коры дух инкуба, дадим ему тело мужчины, и выпустим прямо к Подручному. Думаю, что он поверит, что нашел убийцу.
Мой план оказался удачным. Подручный, убив тело, сразу загнал дух в Кору и уехал. Один только я знал, как сильно нам всем повезло. Будь на месте Подручного Мастер, я вряд ли бы смог провести его.

Глава 12.

— А ты умеешь добиться того, чего хочешь, — уже через несколько дней сказал Фраммер, узнав, что Подручный уехал. — И выглядишь много моложе, чем раньше. Вряд ли тебе кто-то даст больше, чем двадцать пять...
Я почувствовал зависть в словах. Фраммер тоже хотел повторить мой путь, чтобы вернуть себе молодость.
— Каждый способен на это, вот только...
— Что — только? — спросил он у меня.
— Ты видел, как долго я шел к превращению, как тяжело мне далось это все. Был момент, когда я даже думал, что я умираю... К тому же ты сам говорил, как опасно привлечь к нам внимание “Службы”. Без женщин ты не повернешь время вспять!
— Рамман, хочешь сберечь свой секрет для себя? — с долей легкой угрозы спросил Фраммер.
— Нет. Не хочу, чтобы ты уничтожил меня, если что-то пойдет не так!
— Мы будем делать все вместе. Вряд ли мне повредит то, что не повредило тебе. И я буду вполне осторожен, — ответил мне Фраммер.
Я понял, что я победил. Фраммер был мне не нужен, пришло время стать самому во главе горной секты. Я очень охотно ему показал плиты и объяснил весь порядок. Я сам делал с ним упражнения. Но я “забыл” подчеркнуть, как опасно прервать цикл занятий. Я знал, что горбун не способен упорно идти к цели и сам погубит себя. Так и вышло. Когда Фраммер понял, что он умирает, то он объявил, что я стану преемником, и колдуны согласились.

Как раз в это время я вдруг обнаружил в пещерах одно необычное место. Во время обычного шабаша я понял, что стена залы, где мы всегда проводили свои службы Лайцерфу, стала блокировать Силу. При Фраммере этого не было! Ни колдуны, ни я сам, не могли понять, что с ней случилось. Загадка нежданно погибшей стены взволновала меня. (Пока в камне есть жизнь, он вибрирует и сохраняет в себе информацию об окружающем мире.) Я не знал, что погубило могучий базальт, и чем может грозить нам стена.
Я решил осмотреть ее заново и нашел узкий проход, больше схожий с норой, чем с воротами. Он появился недавно! И я, отвалив кусок глыбы, скрывавшей дыру, заглянул в этот мертвый тоннель. То, что я обнаружил, не слишком понравилось. Целое плато камней, потерявших свою крепость, больше похожих на старый слежавшийся слой песка... Шаг, движение, звук разрушали их. Любой: колдун, Наделенный, простой человек, оказавшийся там, рисковали уже не вернуться назад. Каждый мог провалиться в щель или попасть под обвал.
Я решил, что умнее всего прикрыть вход в дыру камнем и просто забыть о нем. Мертвое плато ничем не грозило.

Созвав к себе колдунов, я велел им привлечь в секту группу подростков. Я видел: четыре тупых старика не годятся для долго лелеемых планов. Я твердо решил превратить эту жалкую секту в оплот против “Службы”.
Я начал учить молодежь дисциплине и Магии, но вскоре понял, что лишь трачу время. Они не хотели бороться, им был нужен сиюминутный эффект. Деньги, выпивка, женщины... Жажда потешить свое самолюбие... Власть над соседом... И страх, не дающий шагнуть за пределы своей деревеньки!
Я дал им все то, что они так хотели, взамен приказав принести мне в пещеры с десяток детей трех-пяти лет. Я думал, что выращу новых людей, ядро секты... Скоро пришлось притащить сюда и двух крестьянок, которые стали ухаживать за этим выводком. (Я не мог сам их кормить, одевать, умывать.) Я учил сопляков, как им жить и что делать, они поклонялись мне...
Я получил девять преданных слуг. (Три ребенка не выжили.) Они были готовы исполнить любой мой приказ, но они не могли бросить вызов ни одному Наделенному. Я послал их в людской мир, чтобы девять созданий освоились в нем, помогли мне найти все, что нужно. Владея азами внушения, эти ребята добыли себе деньги и обрели власть в Гокстеде. Но этого было мне мало.
— Нужны Наделенные! — думал я, каждый раз глядя на этот “отряд”, навещавший меня в нужный срок для обрядов во славу Лайцерфа. (Не слишком-то веря в него, я решил, что ребятам нужно божество.)

Я не помню, когда мне впервые пришла мысль создать детей в колбах, как в Скерлинге. Но воссоздать сеть Творца было трудно. Уже девять преданных слуг передали своим детям тайну пещер и покинули мир, а я лишь собирал (не без помощи древних сокровищ) все, что было нужно для первого опыта.
Потом я выбрал пещеру и начал монтировать сеть для создания жизни. И вот пробил час!
Я решил для начала проверить, насколько работает сеть, и способны ли колбы создать жизнь. Объект для попытки я выловил там же, где раньше. (На ближней дороге.) Один из моих слуг-мужчин дал мне семя... Я помню бессмысленный ужас в глазах своей пленницы... Помню жаркий, мучительный трепет, когда я иглой опускал ее клетки в сосуды... Я вновь стал подростком, который мечтает и ждет чуда. Я обрел то, о чем даже боялся подумать. Я сам стал Творцом, порождающим жизнь. Я поверил, что я совершаю вели-кое дело, что мне открывается новая грань мироздания... Как я любил эти капельки жизни! Как жаждал открыть им дорогу в наш мир, одарить их заботой. Мое сердце ныло от нежности к этим беспомощным крохам... Когда я касался хрустальных сосудов, я даже боялся дышать! Через месяц зародыши сдохли.
Когда я увидел, как тухнут одна за другой драгоценные колбы, я чуть не лишился рассудка. Я плакал, кричал, проклинал неизвестно кого. Я пытался продлить жизнь зародышей с помощью собственной Силы. Потом, ощутив бесполезность попытки, готов был разрушить проклятую сеть трубок, что не смогла поддержать жизнь гомункулов.
На моем месте другой отступил бы, но я не желал уступать! После пятой попытки я понял, что лучше не гнаться пока за количеством. Я переделал всю сеть, упростив ее, как только можно. Теперь я оставил лишь три грушевидные колбы. Творец, у которого я обучался уходу, не раз намекал, что он скрыл от меня одну тайну. Подумав, я твердо решил, что раскрою ее через практику Транса, которую мы изучали. Любой Мастер знает, что после большого поста, отключив свой рассудок, он может добиться ответа на важный вопрос. На четвертом пласте Мыслеформ — информация обо всех тайнах земель. Этот пласт воплощает любую мысль, и он хранит в себе образы, чувства, мечты, порожденные третьим пластом, где живут люди. Часть из них сразу нисходит в людской мир, другая уходит наверх, в Зазеркалье, а часть сохраняется в тонких пластах. Нужно только суметь подключиться к ним, чтобы добыть это знание. И очень важно войти в нужный пласт. Сбой, разрыв, перекос — и ответ будет ложным. Однако я верил, что справлюсь.
Я долго готовился к выходу в пласт Мыслеформ, а ответ пришел раньше, чем я ожидал. И он был проще, чем я рассчитывал.

— Творец из Скерлинга скрыл, что гомункулов можно родить, лишь отдав им часть Силы в момент сотворения капли!

Я долго работал над колбами прежде, чем начал искать обьект новой попытки. Теперь я был очень спокоен. Ни страх новой жертвы, всегда раздражавший меня, ни волнение, ни предвкушение чуда уже не могли помешать мне использовать то, что открылось. Уже погрузив клетки в колбы, я честно прочел заклинание Жизненной Силы, которым любой Наделенный способен помочь тем, кто может погибнуть.
— Не лучшая трата энергии, но иногда это нужно проделать для общего блага, — учил нас Наставник, когда пояснял, как нам нужно уметь управлять теми, кто наделен в человеческом мире реальною властью.
Я бы предпочел поддержать эти клетки своим заклинанием, но дар исчез. Теперь, как и в тот день, когда я попал в Скалы, я вновь задавался вопросом, что его погубило. Проклятье Вираты? Всплеск Силы, ушедшей на взрыв и стремительный перт? И опять, как и раньше, не видел ответ. Упражнения херписов, как и откачка энергии женщин вернули мне юность и Силу, однако они не смогли возвратить навык мощных стихов, отличавших меня от других. Он угас. Навсегда?
Золотой свет трех колб согревал душу... Глядя на сеть, я любовно ухаживал за новой Жизнью, которую создал. Боясь потерять ее, я каждый день два-три раза читал заклинание. Я знал, что трачу энергию и начинаю слабеть, но не думал об этом, хотя сомневался, что ряд упражнений вернет мне ее.
Забирать силы женщин я больше не мог. Этот способ набора был временным. Ведь, повернув время вспять, я был должен отречься не только от плотских контактов, но даже от мыслей об этом особом источнике жизненной мощи. Желание, как и конкретный сброс семени, сразу пробили бы кокон энергии, выпустив Силу из тела, разрушив меня, уничтожив, сгубив.
Когда три сердца стали стучать, возвещая, что дети-гомункулы живы, я был счастлив. После того, как я смог различить их тела, я уверовал, что победил... К дню рождения первых детей мои слуги уже отыскали кормилиц, которые были должны взрастить этих детей до того, как я их заберу к себе. (Я не хотел нянчить глупых младенцев, чей разум еще не проснулся.) И все же, когда их забрали, я вдруг ощутил пустоту. Чтобы скрасить свою жизнь, я начал опять заниматься, пытаясь вернуть себе Силу, которую я отдал, чтобы взрастить трех гомункулов. Только поняв, что вернул себе то, что утратил, я вновь привел колбы в порядок и выправил сеть... Но идти на дорогу еще до того, как узнаю, кого породил, не хотелось. Я должен был знать, чем младенцы из колб превосходят обычных людей...

— Будет лучше их просто убить, — доложили мне. — Это не люди и не животные. Они боятся всего. Невозможно чему-нибудь их обучить, кроме самых простых вещей.

Я, не поверив, велел мне доставить гомункулов. И, убедившись, что все так и есть, я решил их оставить в пещере. (Мне было их жаль убивать, потому что я слишком уж много потратил на них, и они были самыми первыми в длинной цепочке подобных детей.) Эти чучела стали прислуживать мне: убираться, готовить, стирать. Я, смирившись с открытием, даже доволен был слугами. Они вообще не могли говорить, не пытались со мной спорить и бунтовать, не мешали работать.
Я вновь поймал женщину, вывел еще трех существ... Они были такими же, как предыдущие! Пять или шесть поколений трусливых гомункулов... Я начал их ненавидеть!
— Зачем тратить Силу на этих кретинов! — не раз приходило на ум.
Я уже не стремился беречь и лелеять зародыши, я оставлял их почти без присмотра, но колбы упорно рождали трусливых уродцев, не годных почти ни на что!
Я не знал, когда понял: их страх — отражение ужаса женщин, из клеток которых я и создаю существа! Это паника, страх неизвестного и нестерпимая боль (Я их не убивал, извлекая из тел все то, что было нужно для опыта) и порождали структуру рассудка созданий, где ужас “съедал” все обычные чувства. Открытие обескуражило.
— Может, я брал не тех женщин? Крестьянкам вообще не понять, что им выпала честь породить новый клан сверхсуществ! Лучше выбрать кого-то из секты, — решил я, готовясь прибегнуть к одной из попыток.
Подумав, я отдал приказ прийти в Скалы одной из ведьм. Эта красивая женщина мне показалась вполне подходящей. Я точно не помнил, была она внучкой, а может, и правнучкой первых детей, приведенных ко мне в Скалы. (Я потерял счет годам, они мало меня волновали.) В ней не было Силы для боя, однако уже было нечто опасное. Она могла менять жизнь, создавать приворотные зелья, слать порчу, устраивать бури... Короче, владела стандартным запасом тех навыков, что полагались колдунье по мнению многих людей. Я не знаю, как так получилось, но дети и внуки, и правнуки тех девяти, кого я обучил, обретали все больше могущества над тонким планом, не обладая зачатками Силы.
И я объяснил этой ведьме, какая ей выпала честь. Но она оказалась ничтожеством, ей не хотелось страдать за идею. Пришлось ее просто скрутить, как и всех остальных.
Привязав ее к креслу, я понял, что все-таки я не ошибся. Она не дрожала, не плакала и не молила о жалости. Как и Вирата, она проклинала меня. Я физически чувствовал мощный поток ее гнева и боли, но это мне нравилось. Ее атака не пробивала Защиту и не могла мне ничем повредить.
— Она вряд ли родит трусов! — думал я, вновь наполняя мои драгоценные колбы. — Цепочка убожеств прервется, дав место достойным созданиям, преданным мне.
Ведьма все же меня провела! Ни один из гомункулов не смог дожить до трех лет. Мне пришлось умертвить их. Агрессия ведьмы вошла в них еще до рождения. Эти младенцы, еще не имея зубов, уже ранили в кровь грудь кормилиц. Мне их возвратили еще до того, как они научились ходить. Их боялись не только обычные люди! Мой клан колдунов не мог вынести этих детей. И я сам понял, что должен их уничтожить еще до того, как они подрастут. Они были смертельно опасны!
И я разуверился, что справлюсь. Сила Творца сохраняла жизнь в колбах, но разум гомункулов гас до того, как они повзрослеют. Попытка брать клетки у женщин, лишенных сознания, так же закончилась крахом. Создания не появились на свет. Моей Силы для них было мало, они не хотели жить.
— Что же я должен понять, чтобы вырастить то, что мне нужно? — раздумывал я.

Глава 13.

Сон был странным. Уже само место, где он охватил меня, очень смущало.
— Заснуть в зале херписа? Без медитации? После простой символической жертвы? — раздумывал я.
За прошедшие годы я начал чтить этот погибший народ, подаривший мне вечную жизнь. Понимая, что службы Лайцерфа, которые здесь проводили, вряд ли годятся для ящеров, я попытался включить в них и часть ритуалов, описанных в старых табличках. Сначала мне нравилась эта игра, потом мне показалось, что я пробудил непонятную Силу в пещерах, однако догадка не подтвердилась.
Читая таблички, я долго мечтал, что народ звероящеров даст мне ключи к постижению новых просторов, но, кроме продления века, не получил ничего. Позабытая магия херписов так и осталась загадочной тайной, сокрытой от разума.
— Сон? Грезы? Или подсказка, что я отступаю от правил, которым решил подчинить свою жизнь?
Я не мог дать ответ на вопросы, смутившие дух.

Золотая скала... Ярко-красное солнце... Водопад цвета жухлой осенней листвы... И тропа... Необычное желтое небо, которого нет в нашем мире... И гибкая ящерка...
Она казалась не больше ладони с крутой высоты, где я был. Ее цепкие лапки легко позволяли взбираться по гладкой поверхности камня... Она поднялась на один из уступов, легла и вдруг стала расти...
Темно-алые бусины выпуклых глаз... (Я ни разу не видел такого наивно-бесстыдного взгляда.) Большой рот... Округлые щечки... Корона со множеством длинных блестящих зубцов, окружавшая странное личико... Тонкий змеиный язык с двойным жалом, скользнув изо рта, прикоснулся к короткому носику... Спрятался, словно дразня... (До его появления лик незнакомки казался вполне человеческим.)
Хрупкое тельце ребенка, еще без намека на женские формы, прогнулось игривой дугой, серебрясь в золотистых лучах... (Чешуя отражала свет.)
— На, посмотри! — словно бы приглашала она. — Посмотри, как я греюсь на солнышке, и подойди! Поиграй со мной, маг!
Я отпрянул... Хотя непонятная девочка-ящерка была ребенком, я чувствовал в ней скрытый зов. Существо взволновало намного сильнее, чем наши обычные женщины. Даже мое чувство к Лее, которое я считал истинным, вдруг показалось никчемным и тусклым.
— Да что со мной?! Я запретил себе думать о женщинах. Я знаю, чем все закончится, если я вдруг оступлюсь, — повторял я себе, отступая назад.

— Плохой сон, — решил я, вспоминая свои чувства. Практика херписов, давшая мне шанс вернуться назад, в свою молодость — штука опасная. В ней, без сомнения, скрыта ловушка. Мой сон — подтверждение этому. Ящерка — способ сломать меня, чтобы за-брать мою Силу и жизнь, уничтожить меня!
Я решил, что открыл тайну херписов: они позволили мне прикоснуться к их магии, чтобы я сам стал их “пищей”, отдав им энергию, взятую у простых женщин. Хотя народ сгинул, их Мощь еще сохранилась в пещерах, рождая видения и пожирая других.
— Может быть, и гомункулы из колб такие, поскольку воссозданы здесь? — думал я.

Скала... Солнце... Тропа... Сон опять повторился... А ящерка вдруг подросла. Глаза стали как темные вишенки и удлинились, а взгляд... В нем теперь появилась смущенная робость, застенчивость, томность... Прозрачные веки, которыми ящерка их прикрывала, могли взволновать даже камень. Их трепет уже обещал очень многое...
Ее тело стало почти человеческим, а чешуя была словно блестящий наряд, обтянувший худую фигурку. Стыдливо прикрыв рукой полупрозрачную грудь без единой чешуйки, она распласталась на камне...
— Такая же погань, как ведьмы, которых я раньше встречал, — пронеслось в голове. — Как ее обозвать, эту ящерку? Херпа? Херпинья? Я ведь никогда не слыхал про таких...
Неожиданно я ощутил, что я к ней подошел ближе, чем собирался.
— Взгляни, маг, как я хороша! Неужели тебя не влечет ко мне? — робко спрашивал темно-вишневый глазок полуящерки. — Ты мне так нравишься... Ну, подойди еще ближе...
— Нет, я не хочу! Не хочу, чтобы ты сожрала меня, Херпа! Запомни: здесь ты ничего не получишь!
Ее язычок с двумя жалами, резко метнувшись меж сомкнутых губ, задрожал, дразня и издеваясь.
— Какой нехороший волшебник...

— Еще один сон — и я труп, — отирая холодный пот, с ужасом думал я.
Это видение девушки-Херпы разбередило инстинкты, которые я презирал, от которых отрекся.
— Пещеры возьмут свое! Они разрушат меня! — повторял я, пытаясь прогнать образ девушки-ящерки.

— Нужно поймать ее, как остальных. И использовать клетки для новых гомункулов, — мне показалось, что это подумал не я, а другой. — Тебе нужно или убить ее, или использовать...

Мысль была дикой. Я знал, что она, полуящерка — призрак, а не существо из реального мира.
— Как можно поймать пустоту? — промелькнула взбешенная мысль. — Призрак — это лишь призрак. Его не посадишь на цепь, не скуешь заклинанием и не убьешь. Ты бессилен ему отомстить за свое унижение, и все же...

Мы опять встретились. Женщина-ящерка мирно лежала на выступе, грея на солнце блестящую спинку. Услышав шаги, она медленно вскинула голову и, опираясь локтями о камень, взглянула вбок.
— Ты только сон, — сказал я этой гибкой серебряной херпе. — Во сне я могу с то-бой сделать все, что захочу. Если ты не покинешь меня, я тебя задушу. Или просто сожгу заклинанием. Или разрежу на мелкие части и суну их в колбы. Понятно?
Она не понимала. Увидев, что я приближаюсь к ней, Херпа перекатилась на бок и, упершись ладонью в скалу, села. В ней ничего не осталось от девушки, что робко ждет первой ласки. Глаза ее стали теперь совсем черными. Она так жадно смотрела, что я ощутил страх. Впервые охотник стал жертвой, готовой бежать...
Впрочем, нет. Те крестьянки, которых я брал, были в ужасе, я же не знал, чего больше хочу: скрыться или остаться.
— Убью! Убью нечисть! — огнем опалило мозг, и я шагнул, ища горло сверкающей твари. — Во сне я могу все!
Я думал, что руки сожмут пустоту, но почувствовал жар живой кожи, нагретой неведомым солнцем. (Лицо, горло, грудь этой ящерки были открытыми, без чешуи, покрывавшей ее тело до самых пят.) То, что было потом, вспоминалось, как сладкий кошмар. Херпа резко отпрянула и, опрокинувшись навзничь, лозой обвила мое тело. Я должен был вырваться, встать, но не мог. Я вошел в нее прежде, чем понял, что делаю. Бешеный ритм, взятый ею, не дал осознать, что со мной происходит, я просто лишился контроля над чувствами.
Выплеск был очень силен. Я знал, что с ним ушла моя жизнь, но не мог изменить ничего. Я узрел лицо Смерти... Оно было очень знакомым.
— Вирата! — невольно слетело с губ полузабытое имя.
Мне вдруг показалось, что ящерка очень похожа на ведьму, погибшую в Гокстеде. Я позабыл о ней очень давно. Почему же теперь мне привиделось это лицо? Лицо, ставшее символом смерти, проклятия?

— Каждый, рожденный тобой, будет жаждать твоих мук... Как ты убил сына, так я убиваю любовь в сердцах всех, кого ты породишь. До седьмого колена! И дети, и внуки, и правнуки... Род страшных монстров, чудовищ, которых никто не полюбит на этой земле...

— Очень горький финал, — приходя в себя, думал я. — Вот что бывает с болванами, если они прибегают к чужой, незнакомой им магии, веря, что это спасение...
Я был уверен, что я постарел, поседел и стал полной развалиной после объятий с видением. Но мое тело по-прежнему было достаточно сильным.
Уже через месяц я думать забыл про свой сон, полагая, что это последний искус для тех, кто постигает особые практики херписов. (После объятий с блистающей херпой я больше уже не хотел и не мог ничего.) С новой силой я принялся за свои колбы, уверовав, что получу результат.

... Взрыв, потрясший пещеру, буквально швырнул меня на пол. Вскочив, я помчался к гомункулам. Сеть была целой, но колбы разбиты на сотни осколков. Особая жидкость, кровь, множество мелких стекляшек усеяли пол.
— Как такое могло получиться? — подумал я, с ужасом глядя на странный разгром.
Легкий шорох в углу испугал. Я не знал, кого я ждал увидеть, когда обернулся, но блеск чешуи поразил. Моя женщина-ящерка, стоя в углу, поднимала прозрачный сосуд с темным сгустком, отторгнутым телом.

— Возьми! Он заменит их всех!

Я шагнул к стене, но пальцы ткнулись в скалу. Призрак сгинул.
— Мерещится, — тихо вздохнул я и вздрогнул.
Мой взгляд натолкнулся на чашу. Кровавый зародыш лежал в ней, как ядрышко в тонкой скорлупке. И я мог его уничтожить, а мог поместить в колбу, чтобы узнать, во что он сформируется.
— Если гомункул дозреет, то в нем будет Сила, которая так мне нужна. Сила херписов и Мастеров... Такой шанс выпадает нечасто, — подумал я, глядя на сгусток. — Но в нем моя кровь...
Я не мог позабыть о Вирате и гневном проклятье, которое ведьма швырнула мне в час своей смерти:

— Рожденный тобой будет жаждать твоих мук!

Я помнил, что именно эти слова померещились мне, когда я обнимал херпу-ящерку.
— Но разве может гомункул считаться рожденным? Он создан моей властью, я для него — сам Творец, а не особь, которую он называет отцом. Или все-таки особь?
Когда я смотрел на ребенка Вираты, я знал, что младенец — соперник, в котором скрывается Зло. Если мне бы пришлось повторить то, что я сделал, я бы не медлил. Но странный кровавый комок в чаше не был ребенком, он был мягкой глиной, которую можно лепить по своей воле. Он был ничем, и я мог даровать ему жизнь или смерть.
— Это не человек и не маг... И не херпис... Тот сгусток из чаши — лишь глина, живой реактив Силы, материал для заветной работы... — внушал я себе, а секунды текли.
Я терял драгоценное время, не смея решить, что мне сделать с зародышем.
— Ладно, посмотрим, как ты сформируешься, ящер, — сказал я себе наконец, поднимая сосуд.
Когда я помещал сгусток в колбу, я чуть не разбил ее. Руки вдруг стали дрожать, а дыхание оборвалось. В грудь холодной волной хлынул страх. Я не знал, что пугает меня. То, что я слишком медлил и жалкий зародыш уже мертв? То, что я посмел сохранить ему жизнь?
Тот период, пока он зрел в колбе, был страшным. За всю мою жизнь я не мучился так. Были и дни, и часы, когда я был готов, схватив первый попавшийся камень, разбить золотистый сосуд. А иногда я не спал две-три ночи, боясь, что гомункул угаснет, пока меня нет рядом.
Странный младенец и впрямь стал проклятием. Я ненавидел его, и я страстно желал знать, каким он родится. Боялся особенной Силы, которая в нем, и мечтал, как он мне подчинит весь мир. Я готов был денно и нощно учить его магии, и просыпался в холодном поту от одной мысли, что он меня превзойдет.
— Херпис? Маг? Человек? — вопрошал я сосуд, словно он мог открыть мне, кого он взрастит, перед тем, как отторгнет готовое тельце.

Я понял, что я ненавижу младенца еще до того, как он вышел на свет. Родись он в срок, и я бы бесился не так сильно. Но распроклятый гомункул сидел в колбе целых четырнадцать месяцев! Когда я понял, что он не желает ко мне выходить, я почувствовал страх. Человеку и магу не нужен такой срок. В сосуде зрел херпис!
Сквозь плотные стенки, покрытые желтым блестящим раствором, мне было не вид-но, каков он, но я легко мог воссоздать мерзкий облик: лицо человека, когтистые лапы, бугристая кожа с чешуйками, гадкий пупырчатый хвост... И при мысли, что некогда я обнимал звероящерку, меня тошнило. Теперь я был просто не в силах понять, как пошел на такое, как смог породить существо в колбе.
Миг, когда свет вдруг потух, а сосуд начал трескаться, вызвал во мне ужас. (Прежние дети ни разу еще не ломали его стенок.) Плод, раскрошив хрусталь, выскользнул на пол...
Я даже не знал, что почувствовал, глядя на мальчика. В проклятой колбе, был самый обычный гомункул! В два раза крупнее других, но с руками, ногами и гладкой, как будто бы отполированной, кожей. Хвоста, чешуи и когтей на нем не было. Правда, глаза существа были слишком уж выпуклы, нос срезан, рот широк, но я сам был не красавец. Встречались черты и похуже!
Я поднял мальчишку из лужи с осколками колбы. Обычно к рождению новых гомункулов одна из ведьм моей секты всегда была рядом. Она принимала младенцев, купала, кормила из соски и отвозила в деревню к одной из кормилиц, которым неважно, кого им доверили.
— Лишь бы исправно платили! — таков был девиз женщин, взявших к себе существа.
Для младенца от херпы я выбрал кормилицу сам. Я, не зная, когда и каким он родится, нашел одну грубую бабу. Сказав, что в богатой семье завели себе редкого зверя, младенцы которого жрут молоко женщин, я предложил взять ей монстра-детеныша года на два-три. Другая могла бы спросить, не опасно ли это чудовище, и не кощунством ли будет вскормить существо неизвестной породы, когда “Служба Магии” борется с нечистью. Но я умел выбирать! Узнав, сколько я ей заплачу за “зверюшку”, она согласилась на все.
А теперь я не знал, как мне быть. Тот мальчишка, который противно орал, не похож был на монстра. Сдай я его той самой бабе, она сразу бы поняла, что здесь дело нечисто. Одно дело — зверь, а другое — младенец, который похож на других, но в котором скрывается «нечто». Ему нет названия, но оно может проснуться в любой момент. Кроме корысти в душе этой темной крестьянки жил страх. Она, как и другие, боялась волшебников, магов и “злых колдунов, живших в скалах.” (Я знал, что о нас говорят люди.) Но и оста-вить гомункула рядом с собой я не мог.
Я отвез его в дальний поселок Гокстеда и сдал первой встречной крестьянке, имевшей младенца, который сосал грудь. Ухоженный дом, огород с кучей ровненьких грядок и пять ее старших детей вызывали доверие.
— Этот ребенок рожден в результате насилия над одной девушкой. Она из важной семьи. Ее отец, не желая огласки, велел мне спрятать младенца, — сказал я крестьянке. — Они будут щедро платить вам, пока не найдут благовидный предлог забрать мальчика в город. Хотя молодая мамаша не хочет и слышать о нем, дед надеется, что они смогут помочь малышу.
Я использовал эту легенду, поскольку не знал, каким вырастет крупный гомункул. Она объяснила бы многие странности “ящера”.
— А как зовут малыша? — вдруг спросила крестьянка.
Я даже опешил. Пока я придумывал глупую сказочку, я позабыл выбрать имя. Для сгустка из колбы оно было лишним. Потом он был звероящером, херписом и существом. “Его имя должно быть привычным и звучным, — мелькнуло в мозгу. — И оно не должно быть похожим на имена колдунов.
— Как зовут малыша? — повторила крестьянка.
И я ей назвал совершенно обычное имя, которое часто встречалось в Гокстеде:
— Берольд.

Глава 14.

Возвращаясь назад, я едва не столкнулся с ним, но интуиция не подвела. Прежде чем я увидел фигуру, одетую в серый большой балахон и почувствовал, что в скалах кто-то чужой, я поставил одну из Защит, “невидимку”.
Сначала я думал, что это один из Подручных, явившихся к скалам по вызову местных. (Хотя я в последнее время ничем не вредил людям, кто-то мог вызвать его для борьбы с мелкой нечистью, что покидала Кору после шабашей.) Но темный диск на шнурке, сжатый твердой рукой незнакомца, открыл правду: в Гокстед пришел Истребитель, который искал вход в пещеры. Зачем? Я не знал.
— Может, “Служба” схватила кого-то из секты, и он рассказал про убежище, где я скрываюсь? — ожгла, как удар хлыста, страшная мысль.
За прошедшие годы, среди колдунов, я утратил способность сражаться с противни-ком-магом.
— Сойтись в поединке с врагом-Истребителем — верная смерть! — лихорадочно думал я, не представляя, что делать и куда бежать. (“Невидимка” могла ослабеть в любой миг и раскрыть меня.)
Темный диск вдруг шелохнулся в руке Истребителя, резко накренился и повел к щели в скале, за которой скрывался проход внутрь пещер.
— Если он попадет в коридор, он найдет и алтарь, и рисунки, и груды таблиц... А потом обнаружит гомункулов-слуг и пещеру, в которой я вырастил их. И тогда он обшарит здесь все! Он разыщет меня и убьет...
Эти мысли неслись как стремительный бурный поток, разбивающий все, не дающий пловцу передышки. Но я ведь не даром так долго корпел над таблицами херписов!
Я не пошел внутрь скал, я поднялся наверх. Я протиснулся в узкий проход, позволявший проникнуть в одну из пещер, не имеющих выхода внутрь. Гора крупных обломков внутри помогла заложить этот лаз. Человек или зверь не сумел бы проникнуть ко мне. Истребитель нашел бы меня через диск, если бы я сидел и дрожал, ожидая его. Но старинная практика херписов, мне позволяла, войдя в транс, замедлить процессы в моем теле и погрузиться в сон, сходный со смертью. В таком состоянии он, Истребитель, не смог бы почуять меня.
— На какой срок мне нужно остаться бесчувственным трупом? На месяц? На три? — пронеслось в голове.
Я не знал, но тянуть, дожидаясь прихода врага, было страшно. Я начал читать заклинание Мертвого кокона и погрузился во тьму...
Я не помню, как долго блуждал между жизнью и смертью, что именно видел, но только, очнувшись, не мог очень долго прийти в себя. Я позабыл, кто я, как я попал сюда и для чего. Мои ногти теперь отрасли, закрутившись в спирали, а волосы и борода покрывали меня до колен... Когда я, обломав эти мерзкие когти, разгреб проход, то поначалу едва не ослеп от лучей солнца.
Память потом прояснилась, я вспомнил, кем был и зачем я скрывался. Вернувшись в пещеры спустя семь лет, я не нашел там гомункулов, созданных мной. (Истребитель убил их.) Он так же сломал все, что смог, но до тайной пещеры, где я создал сеть, он пройти не сумел.
За год я вновь вернул себе часть Силы с помощью практик, нашел всех, кто раньше служил мне и создал несколько новых гомункулов-трусов для службы, которых отдал колдунам. О Берольде я все это время старался не думать.
— Скорее всего, он потерян. А может, погиб. Кому нужно держать при себе сопляка, за которого больше не платят? — внушал я себе, вспоминая о нем.
Я не знал, что с ним стало. Не знал, хочу или боюсь вновь увидеть его. Но однажды я взял кошелек с серебром и поехал в деревню, где я его бросил.
Въезжая во двор, я почти что желал, чтобы эта крестьянка сказала мне:
— Его здесь нет. Он погиб. Утонул... А, быть может, свалился в овраг и сломал шею...
Или:
— Он просто сбежал. Сбежал очень давно...
Или:
— Мне наплевать, что с ним стало. Вы мне не платили, и я его выгнала...
Но Берольд был жив.
— Я даже не требую платы. Прошу об одном: заберите его, и как можно скорее, — сказала крестьянка. — Пока не случилось беды.
За прошедшие девять лет женщина стала другой. Она очень состарилась и ослабела. Я отдал ей деньги и попросил привести мне Берольда.
Не знаю, что я испытал, посмотрев на него. Может быть, я считал, что за годы, которые он провел здесь, звероящер начнет проступать через облик ребенка. Однако мальчишка был точно таким же, как все. Только выглядел старше ровесников. И еще в нем было что-то такое, чего я не мог передать. При нормальном физическом облике этот мальчишка внушал окружающим страх. Все семейство крестьянки боялось его, как и жители этой деревни. А я понял, что не хочу забирать его. Будь он чудовищем, я бы воспринял Берольда как редкого зверя, которого нужно использовать. Но человеческий облик пугал и отталкивал. Я вдруг почувствовал, понял, что это мой сын, и он может исполнить проклятие ведьмы.
— Свести его в лес и убить! — пронеслось в голове.
Берольд вздрогнул.
— А он — Наделенный, — подумал я, чувствуя, как удушающий страх пополз в разные стороны от сопляка. Он его постарался прикрыть, но я понял: мальчишка, читая мои мысли, тоже боится меня.

— Страх — хороший рычаг управления, — раньше учил нас Наставник. — Кто бо-ится тебя, тот в твоей власти.

— Жаль просто так уничтожить Берольда. Такой экземпляр Силы! — думал я, глядя на мальчика.
“Следуй за мной,” — приказал я ему.
— Хорошо, — согласился Берольд.
— Хорошо... Это слово оставь для других! Мне ты должен всегда отвечать: “Как велите, Наставник!” Запомнил?
Мальчишка, кивнув, повторил. Добираясь до скал, я купил по дороге хорошую плеть. Ящер должен был знать свое место и твердо усвоить: проступок влечет наказание.

Первое время я даже жалел, что забрал звероящера. Он оказался строптивым мальчишкой, хотя и способным. Однако я брался за плеть каждый день и сумел приучить его слушаться.
Я приобрел для занятий с Берольдом ряд новых приборов, стремясь овладеть его Силой, направить ее должным образом. Кроме того, я нашел для него человека, который су-мел научить сопляка, как вести себя в обществе. Я не хотел оставлять звероящера в темных пещерах, он нужен был мне в человеческом мире.
Когда ящер чуть обтесался, я отдал его колдуну своей секты, который владел землей. Он должен был научиться держать себя в обществе, чтобы потом занять должное место. Представив Берольда как сына далекой родни, колдун ввел его в гокстедский круг.
Чисто внешне Берольд был таким, как и все, но природа брала свое. Люди каким-то чутьем ощущали, что он — звероящер, и в страхе шарахались прочь. Я не думал, что их интуиция может быть так сильна.

Два раза в год я его забирал к себе, чтобы проверить, как ящер учится магии. Хуже всего обстояли дела со Слиянием. Этот прием позволяет Наставнику на расстоянии войти в контакт с подчиненным, чье тело становится в нужный момент оболочкой, дающей возможность увидеть, почувствовать и сообщить то, что он пожелает. (Среди колдунов ни один не годился для этого опыта.)
Я полагал, что Берольд, проживая в людском мире, станет моими глазами, ушами и голосом. Он мне позволит, не покидая пещер, наблюдать за тем, что происходит в Гокстеде, Лонгрофте, а может, и Скерлинге, не раскрывая себя.
Риск попасться, конечно же, был, но не слишком большой. Зная жизнь высших кланов, я смог сделать несколько хитрых ловушек для Мастеров из Лонгрофта, поставив их перед пугающим выбором: или опала и смерть, или помощь моим колдунам и Берольду.
Я думал, что в этой борьбе звероящер поддержит меня, но Берольд заупрямился. И дело было не в принципах! Просто сопляк не хотел подчиняться мне. Внешне смирившись, он до сих пор не желал допускать меня в свой разум, а для Слияния нужен полнейший контакт.
Звероящер меня удивлял и пугал. Искра разума если и тлела в нем, то подавлялась инстинктом. В нем странно смешались звериная злоба, готовность напасть, разорвать, подчинить, и слюнявая приторность. Он то кидался волчонком, то пробовал ластиться, словно дворовый пес.

цитата из: NNNika на 16 января 2015 года, 14:48:14

Жутковатым существом получился Бертольд, но все-таки его жаль - уж такой папенька ему достался! Интересно возникнет ли вновь в повествовании мама-звероящерка?

Папенька действительно эксклюзивный. Что до мамы, то на вопрос: "Появится ли она?" каждый читатель отвечает для себя сам. С ней вообще ситуация сложная, загадочная и непонятная ;D

Когда Берольду исполнилось тринадцать лет, я заметил, что он привез в скалы какую-то книжицу. Я бы, наверно, не стал и смотреть на нее, если бы звероящер не прятал так тщательно эти листы.
— А вдруг херпис сумел раздобыть сборник редких магических практик, неведомых мне? — поневоле подумал я, видя, как он, вздрогнув, в пятый раз прячет книжонку.
Я мог бы потребовать книгу, однако не стал. Злобный взгляд странно выпуклых глаз подсказал, что мальчишка способен ослушаться, а мне совсем не хотелось использовать плеть, не поняв, чем он может ответить. Однажды Берольд, неизвестно откуда узнав прием Пут, попытался его применить. Я достойно его наказал. Звероящер потом выл почти целый день, умоляя простить его.
Вечером, зная, что херпис в пещере Камней, я вошел в его комнату. Книжка была под подушкой. Вообще-то я чувствовал, что это должен быть или дешевый набор заклинаний для тех, кто не смыслит в волшбе, или яркий альбомчик похабных рисунков, которых полно на лотках у торговцев подобным товаром.
Однако, взглянув на обложку, я был ошарашен. Смазливое личико с глупой улыбкой и кучей блестящих кудряшек, умильно взиравшее с яркой обложки, и жуткая морда с клыками сказали, что в книжке одна из слюнявых историй, которые так популярны среди дураков. Не умея понять, для чего им дана эта жизнь, не имея возможности думать о чем-то другом, кроме хлеба и жалких грошей, эти люди, читая подобную дрянь, отключаются от своих бед. Они искренне верят всему, что написано в пестрых книжонках.
— Вот «это» читает Берольд? — изумленно подумал я. (Мне было трудно представить, что херпис, в котором есть Сила, способен увлечься лубком.)
Завитые блестящие буквы обложки, покрытые слоем сусального золота, броско гласили: “Монстр и Херувимчик. История редкой любви.” Я не стал читать сказку, я лишь просмотрел часть листов.
Рассказ о “беззаветной и редкий любви Херувимчика к доброму Монстру” был попросту глуп. Меня чуть не стошнило от приторной смеси соплей и слащавых сентенций.
— Мой ящер читает такой бред? Несчастный Берольд... Эта кара похуже моей плети, — вдруг пронеслось в голове, когда я убирал глупый опус на прежнее место.

Однако чем дольше я думал над мерзкой книжонкой, тем больше испытывал гнев. Что-то в сказке задело меня, оскорбив в лучших чувствах. Будь книжка о том, как девица, которую за красоту стали звать Херувимчиком, встретив чудовище, вдруг испытала прилив мощной страсти к уроду, который сумел пробудить в ней дремавший инстинкт, я бы понял. Я сам, встретив херпу, как будто лишился рассудка. Потом я не мог вспоминать нашу краткую связь, не почувствовав, что я противен себе самому, но когда-то я все же желал эту мерзкую тварь в чешуе!
Любви нет, есть лишь голый инстинкт, иногда подчиняющий разум. Попытка украсить животное чувство гирляндами пошлых цветов-слов, скрывающих суть, показалась бы жалкой, не будь идиотов, считавших, что так и должно быть. При мысли, что мой звероящер действительно верит в возможность подобной истории, я испытал прилив бешенства.
— Потратить столько лет на того, кто способен купиться на жалкую сказку? — твердил я себе, чтобы как-то суметь оправдать алогичную вспышку. — С такими задатками херпис легко станет жертвой любой девки... Он позабудет, зачем я его создал, чтобы остаться с той, в ком он увидит лицо Херувимчика... Именно это и бесит меня! Да, конечно же, это...
Однако слова не могли передать чувство, что я испытывал. Разум давал объяснение гневу, но что-то внутри продолжало жечь странно-холодным огнем. Я хотел одного: изорвать в клочья эту книжонку, взять плеть и отделать гомункула так, чтобы херпис забыл обо всем...
Но я знал, что подобным поступком усилил бы веру Берольда в историю Монстра. Гомункул, увидев мой гнев, еще больше бы начал цепляться за мерзкую сказку. Берольд был неглуп, он уже понимал: только то, что действительно важно, способно будить во мне сильные чувства. Открыв звероящеру, как я задет, я его подтолкнул бы уверовать в то, что история Монстра правдива. И я усмирил гнев, заставил себя побороть ярость, переполнявшую душу.

Взяв книжку, я пошел в пещеру Камней. Ящер был там. Увидев, что я несу, он подобрался.
— Чудесная сказка, не так ли? — с издевкой спросил я его.
Звероящер молчал. Было видно, что он готов броситься, но не решается.
— А почему из всех сказок ты выбрал ее? Тебе нравится Монстр? Ты считаешь, что вы с ним похожи? Ты ждешь Херувимчика, чтобы стать Принцем? — продолжил я.
Херпис рванулся вперед и попробовал выхватить книжку, но я, ожидая какой-нибудь выходки, сразу поставил Барьер. Берольд, въехав в него, отлетел и упал. Я не трогал его, но мне было приятно увидеть, что ящер, упав, прикусил губу так, что пошла кровь.
— Скажи мне, Берольд, как давно ты брал зеркало в руки? — с нежнейшей улыбкой спросил я его. — У тебя нет клыков, нет рогов, нет когтей... Даже нет чешуи! По людским меркам ты не урод. Но любой, кто подходит к тебе, убегает в испуге. Ведь так? Они чувствуют, что в тебе скрыто такое, чего им не вынести. Ты звероящер, Берольд! Херпис! А любой знает, что ящер не может любить. Он не может быть добрым. Он должен убить, пожрать ту, что посмеет приблизиться! И Херувимчик почувствует это еще до того, как поймет, что пугает ее. Ты не Монстр. Помни это, Берольд! Не пытайся ломать себя, чтобы избегнуть пути, на который ты встал от рождения. Херпис не ждет, он берет себе все, что желает. Красавицы — просто добыча, не больше. Придет день, когда ты поймешь это. Можешь забрать свою книжку, она не нужна мне. Она безнадежно глупа и нелепа. История Монстра не может помочь тебе, так как ты херпис, Берольд!
Я швырнул ему книжку и вышел. Я знал, что Берольд не поверит мне. Сила воздействия слов была слишком слаба, чтобы в миг перестроить сознание ящера. Но и забыть то, что я говорил, он не сможет.
— Как жаль, что мой дар заклинаний исчез. Мне тогда не пришлось бы внушать ему то, что понятно любому, — подумал я.
Гнев постепенно утих. Я знал, что мой урок не пройдет без следа. Раньше, позже, но ящер поймет, кто он, и перестанет метаться. Почувствовав, что не способен собой управлять, он решит добровольно принять роль, которую я отвожу ему в собственных планах...

Я выслал Берольда из скал в тот же день. Через полгода он, возвратившись ко мне, не привез ничего. За то время, которое он провел в скалах, гомункул достаточно много дерзил, но учился прилежно.
— Он хочет меня превзойти, а потом отомстить, — понял я.
Схожесть мыслей Берольда с моими, когда я уехал из Скерлинга, не испугала. Гомункул был слишком зависим от секты и от меня самого. Он привык, что его опекают, дают деньги и водят в общество. Тот, кто не знал, как живет низший клан, может думать, что там приживется. (Ошибка, которая и погубила мою жизнь.) Однако Берольд рос в деревне, где был откровенным изгоем. Он вряд ли захочет рискнуть возвратиться туда!
Раздражало одно: звероящер опять избегал подготовки к Слиянию. А без нее он не мог быть полезным. Открыто сказать, для чего я стремлюсь подчинить его разум, казалось опасным. Внушения, что он не может собой управлять и способен наделать ошибок, Берольд слушал молча. Я мог бы поклясться, что он пропускает их мимо ушей, но надеялся, что семена дадут всходы. И я не ошибся!

цитата из: NNNika на 19 января 2015 года, 20:42:44

Долорес, спасибо за новую главу, очень интересную и, во многом, неожиданную.
Бертольд, увлекшийся любовным романом, показался мне очень очень трогательным. Такая зая - хочет быть добрым и любимым. А вот папаша ужасно примитивен, не человек (маг), а какой-то огрызок (а может и окурок ;-v). Он напомнил мне продукт воспитания одной глупой как пробка, но кичащейся своим "здравым смыслом" мамашки, который заявил К. Чуковскому : "Акулов не бывает!" Конечно ребенок - двухлетка совсем совсем не безнадежен. А вот с Рамманом все очень грустно. ;-v

Сильно заинтересовали фотографии к спектаклю, так хотелось бы почитать о работе над ним ::) ::) ::) ::) ::) Может стоит открыть новую тему: "Театральное "?

От такого папы, как Рамман, всего можно ждать :(

Ну, тему открывать явно не стоит. Я даже не знаю, что там писать. А вот отдельные фотографии, напрямую связанные с описанными событиями, мне выложить захотелось :)

Гомункулу было пятнадцать. Промучившись с ним, как всегда, две недели, я выслал его в Лонгрофт, где звероящер жил самый последний год. (Деньги и драгоценности херписов, что были в скалах, давали возможность Берольду и опекуну-колдуну жить в столице.) Тогда, отсылая Берольда, я вовсе не думал, что скоро увижу его.
Через три месяца, вдруг получив Сигнал от колдуна, я действительно был удивлен. В свитке, что оказался в расщелине скал, (я учил колдунов посылать письма на расстояние) мне сообщили, что ящера нужно припрятать, пока не уляжется крупный скандал.
Опекун, прибыв в Гокстед с Берольдом, подробно мне рассказал, что случилось в Лонгрофте.
Придворные часто бывали в каком-то трактире, где танцевала девица. Была ли она грациознее всех остальных или чуть посмазливее, только подростки ватагой ходили смотреть на нее. А она, понимая свою власть, могла надерзить, осмеять при всех или слегка приласкать.
Звероящер в последнее время торчал в том трактире почти беспрерывно. Однако плясунья отнюдь не спешила его выделять. Несмотря на подарки, которыми он осыпал ее, эта красотка его презирала. Однажды, при всех, она так осмеяла Берольда, что он убежал. А еще через несколько дней тело этой плясуньи нашли в переулке. Ее задушили. Руками.
В Лонгрофте хватало злодейств, но убийство танцовщицы вызвало шум. Говорили, что кто-то пошел в “Орден Правды”.
— Ты думаешь, это Берольд придушил девку? — прямо спросил я.
— Конечно. В ту ночь он вернулся под утро. И был так напуган, что сам мне признался. Я мог бы его отослать в тот же день, но надеялся: все обойдется. Когда же услышал про “Орден”, то больше не стал рисковать.
— Хорошо. Ты повел себя мудро, — одобрил я. — Теперь отправляйся назад. Когда шум вокруг девки утихнет, доложишь мне.
Он ушел сразу, а я пошел к херпису. Ящер сидел в своей комнате. Он был каким-то потухшим, напуганным, странно покорным. От прежней строптивости не было даже следа.
— Доигрался? — спросил я Берольда.
Он вздрогнул и крепко вцепился в скамью, на которой сидел, опустив глаза в пол.
— Продолжай в том же духе: насилуй, души, а потом покаянно рыдай над разбитой судьбой! — с неприкрытой издевкой добавил я. — Ящер и есть звероящер. Ничтожество, тварь без рассудка, которая не управляет собой.
Раньше херпис бы вряд ли стерпел эту отповедь. Он бы в ответ зашипел, заворчал, попытался хоть как-то ответить. Теперь он молчал. Он считал, что я прав. И я понял: гомункул — в моей власти. Глупость, которую он совершил, ужаснула Берольда настолько, что херпис готов подчиниться любой каре.
— Ты не способен собой управлять, — продолжал я. — Когда меня нет с тобой рядом, ты делаешь страшные вещи. Ты создан убийцей, Берольд. Твоя кровь древних херписов будет толкать тебя снова и снова выслеживать жертвы! Таков твой удел. Ты не в силах его изменить. Два-три года назад ты рыдал над слащавою книжкой, теперь убил ту, что понравилась. И это только начало, Берольд!
Губы ящера стали дрожать, и я вдруг с отвращением понял, что он начнет плакать. “Что может быть гаже уродливой смеси животных порывов и этох слюнявых рыданий!” — брезгливо подумал я, глядя на ящера.
— Я знал, что этим закончится и предлагал тебе выход. Мой разум способен смирить твой жестокий инстинкт. Подчинившись мне, дав мне возможность следить сквозь тебя за людьми, ты нашел бы спасение. Я укротил бы порывы твоей неразумной души, устремленной к убийству. Я смог бы помочь тебе. Но ты отверг мою помощь.
Гомункул впервые за вечер взглянул на меня. Не могу описать эту странную смесь покаяния, страха и глупой надежды. Он был совершенно открыт. Тот барьер, что мешал мне войти в его разум, исчез.

— Наконец-то! — огнем опалило меня. — Пришел час!

— Ответь мне, Берольд, ты хотел бы покончить со страхами, с чувством вины, с ожиданием новых злодейств? — спросил я звероящера.
— Да, — очень тихо тветил гомункул.
— Скажи: “Да, Наставник!” — велел я ему, как когда-то.
И он повторил:
— Да, Наставник.
И я понял, что победил!

Обучение дальше пошло очень быстро. Берольд, перестав закрываться, за несколько месяцев стал моим верным орудием. Я мог в любую минуту, связавшись с ним, видеть и слышать все то, что творится вокруг. И никто не знал, что не противный подросток, а Маг наблюдает за ними, используя то, что узнал. Не Берольд, а я, Рамман, подчас говорил с власть имущими и поражал их своей дальновидностью, редким умом и умением знать, чем закончится важное дело.
Я создал ему три лица. Звероящер теперь мог предстать и подростком, которым он был, и мужчиной, и слабым больным стариком. Люди даже не знали, что это одно существо, полагая: в богатом поместье под Лонгрофтом давно живет старый дед со своим сыном и юным внуком. То, что они трое носят одно имя, тоже казалось нормальным. (В столице встречалось и семь поколений, где первых детей называли всегда одинаково, в честь деда, прадеда и остальных предков, звавшихся так.)
Я не слишком хотел погружаться в проблемы Берольда. Поняв, что могу управлять им, я стал оставлять звероящера чаще и чаще. Теперь он уже не нуждался во мне. Я, как и пообещал, очень быстро покончил со страхами ящера, с чувством вины, с ожиданием новых злодейств, внушив херпису, что его воля — закон для других, и он вправе вести себя так, как желает. Достаточно только найти благовидный предлог или дать денег, чтобы проступок не влек наказания.

— Сделал — умей скрыть!

Гомункул усвоил девиз. Давний случай с плясуньей казался теперь звероящеру просто смешным. Берольд начал гордиться тем, что он был херписом. Та неприязнь, с какой люди к нему относились, теперь забавляла гомункула. Он был доволен, когда мог унизить их. Ящеру нравилось втаптывать в грязь тех, кого почитали достойными.
— Да, я чудовище! Но вы не лучше меня! Вы пытаетесь быть благородными? Да? И надолго вас хватит? — как будто бы спрашивал ящер, глумясь.
Его игры меня утомляли. Маг должен быть выше подобных страстей. То, что ящер был мстительным, лишь подтверждало, что он существо низшей расы, не видящей собственной цели.
А годы шли... И пробил день, когда я понял, что я ошибся в Берольде, ему не стать верным соратником. Он всегда будет слугой, одержимым страстями. Кровь херписов — низкая кровь. Слишком много в ней скрыто страстей и инстинктов. Берольд не способен понять, как прекрасен холодный очищенный разум, подобный блестящей стреле, прорезающей звездную высь.

Глава 14.

Я давно размышлял, почему херпис был не таким, как другие гомункулы в колбах, и выделил три обстоятельства:
1) В жилах Берольда текла моя кровь, кровь волшебника с мощной магической Силой.
2) Он был зачат самым обычным, физическим способом. В теле чешуйчатой женщины-херпы.
3) Мать мне отдала добровольно свой плод.
То, что не нравилось мне в звероящере, было наследием херпы. Возникни Берольд в теле Жрицы, и он стал бы лучшим созданием в мире!
Открытие было внезапным, как молния. Я понял, что открыл, как создать тех, в ком живет настоящая Мошь. Просто нужен зародыш от той, кто способна стать Жрицей. Зародыш от Наделенной, который она мне отдаст добровольно, пленившись той властью, которая ждет существо.
Но где взять Наделенную? Жрица из “Службы”, рожденная в Скерлинге, просто не станет со мной говорить. Даже если похитить ее, она будет бороться за Силу, которая скрыта во мне. Для нее колдун — враг.
Те из ведьм, в ком сокрыта хотя бы искра Силы, вряд ли способны понять, что я им предложу. Для них жизнь — это лишь череда развлечений без цели и смысла, а магия — способ добиться конкретных вещей.
Поразмыслив, я понял, что лучше всего для меня подошла бы девчонка из самой обычной семьи, но с задатками Силы. Я смог бы внушить ей все, что пожелаю, пока она вырастет. Но где такую найти? В Агеноре, где “Служба” ведет постоянный отбор, забирая любого, кто чем-то отличен от всех, в катакомбы? В Лонгрофте, где Жрицы и Мастера могут делать все, что захотят? Или, может, а Гокстеде, где местные сами готовы убить того, кто им покажется связанным с магией?
— Трудно... Но все же придется! Придется искать малыша с искрой Силы. Ведь это единственный шанс воссоздать Наделенных, — решил я со вздохом. — Пусть этим займется Берольд. Он бывает повсюду, он сможет почувствовать Мощь, если встретит ее...
Я связался с гомункулом и передал свой приказ. Я не думал, как ящер воспримет мою волю, так как Орудие просто не может ослушаться. И Берольд тоже не думал, зачем нужен этот ребенок. Он честно на несколько раз обошел все лачуги Лонгрофта, проехал в Фирод, возвратился в Гокстед... Я использовал тело гомункула множество раз, чтобы выяснить, ищет ли он Наделенных так, как я велел, и был должен признать: звероящер исполнил все в точности. Но не нашел никого. Я был должен признать: Наделенных младенцев, пропущенных “Службой” пока еще нет.
Спустя несколько лет я опять приказал искать нужных детей, и Берольд повторил прежний путь. Потом было еще три-четыре бесплодных попытки. Настал день, когда я был должен признать, что напрасно мечтал...
Мне все стало без разницы. Я потерял интерес к своим планам, не думал о секте, забросил таблицы и камни, хранившие магию херписов. Даже Берольд перестал занимать меня. Я обращался к гомункулу реже и реже, отнюдь не стремясь контролировать ящера и узнавать, что творится вокруг.
За прошедшие годы Берольд изменился. Уже возмужав, он открыл, что его привлекает обычная власть. Ящер мог бы попасть в руки “Службы”, однако умело ее избегал, ощущая каким-то звериным чутьем, где таится опасность. Он был вхож к Властителю, но не стремился являться на пышных приемах. Я знал, что в Лонгрофте Берольд может многое. Это меня не заботило. То, как упорно гомункул цеплялся за социум, лишь подтверждало: как маг он не годен уже ни на что.
В силу давней привычки Берольд навещал меня два раза в год, чтобы дать отчет и получить наставления. Встречи давно уже стали простым ритуалом, однако ни ящер, ни я не пытались нарушить его.

цитата из: NNNika на 28 января 2015 года, 22:19:45

Печально, хоть и предсказуемо, что Бертольд стал таки орудием Раммана.

Цитата:

Не Берольд, а я, Рамман, подчас говорил с власть имущими и поражал их своей дальновидностью, редким умом и умением знать, чем закончится важное дело.

А кроме того дивной скромностью!

Рамман и скромность? Впервые слышу ;D

В этот день Берольд должен был приехать в скалы. Я вовсе не жаждал его видеть, но когда понял, что ящер не появился в положенный срок, испытал раздражение. Неподчинение херписа мне показалось дурным знаком.
— Где он шатается? — гневно подумал я.
Раньше, за миг до того, как связаться с Берольдом, я слал ему Знак, поясняющий, что я вхожу в его тело. Однако сегодня я счел это лишним. Я должен был знать, почему звероящер нарушил обычай.
Слияние было мгновенным. Берольд не успел осознать, что случилось, а я уже был там, где ящер. Застань я гомункула в Лонгрофте, рядом с Властителем, или пойми, что случилась беда, я бы мог примириться с его ослушанием. Но Берольд был в большой зале, среди толпы важных гостей.
Хотя я полторы сотни лет провел в Скалах, я сразу же понял, что это не лонгрофтский Двор. Звероящер поехал развлечься в одно из гокстедских поместий. (Как видно, он встретил хозяина этого замка в Лонгрофте, и тот пригласил его.)
— Значит, гомункул находит друзей? — изумленно подумал я, глядя, как ящер беседует с тучным мужчиной, одетым в атласный камзол, шитый золотом.
Я не знал, что оскорбило меня больше: наглость гомункула, смевшего не появиться в пещерах, или уверенность ящера, что он обрел место в мире людей. На мгновение мне захотелось взорвать изнутри череп херписа, чтобы гомункул не смел нарушать мою волю, но я удержал гнев. Убив звероящера, я бы утратил больше, чем приобрел. Лишь глупец разнесет драгоценный прибор, зная, что не найдет себе новый!
— Берольд, отправляйся в пещеры. Я жду... — собирался сказать я гомункулу, но неожиданно замер. Еще не успев осознать, что увидел, я вдруг ощутил странный холод в груди.
Взгляд, бесцельно скользя по толпе, зацепил трех девчонок, стоявших в сторонке. Как видно, им было тоскливо на празднике.
— Искорка Силы в одной из них? — сразу подумал я и отвел взгляд. ( Мне совсем не хотелось, чтобы люди заметили мой интерес к небольшой группе.)
Берольд напрягся всем телом, стараясь исполнить приказ, уловить слабый ток Мощи. Безрезультатно!
— Не то! — раздраженно подумал я. — Что же тогда поразило меня?
Звероящер, почувствовав мой интерес, отошел за колонну. (Оттуда мне было удобней смотреть, оставаясь невидимым.) Одна из девушек впрямь привлекала внимание многих мужчин в зале. Эта блондинка могла бы считаться красавицей, но меня мало заботил физический облик.
— Не то! — вновь мелькнуло в мозгу, когда я посмотрел на другую и вздрогнул, не веря глазам.
Я не смог бы ее описать, потому что мой взгляд впился в шею девчонки. Широкую синюю бархотку крепко держала искусная брошь.
Я давно позабыл про Гальдор, про Хранителя и про магический нож-крест, который он носит. То, что украшение девочки, вплоть до мельчайших деталей, его повторяло, вряд ли могло быть случайностью. Правда, ее голубой камень, вставленный в брошку, ка-зался обычным, но это меня не смутило. “Догадка должна подтвердиться,” — подумал я и спросил ящера:
— Кто эти девушки?
— Внучка Инджильда, хозяина замка, с подругами, — сразу ответил Берольд.
— Вот хороший предлог завести разговор, — решил я и направил Берольда к девчонкам. (Гомункул послушно исполнил команду.)
— Позвольте спросить, кто из вас внучка Инджильда? — начал я, хоть и считал, что хозяйка поместья — блондинка. (Во время Слияния с ящером я терял дар проникать в мысли тех, кто был рядом.)
— Я, Альдис, — ответила девочка с бархоткой дрогнувшим голосом.
Я в первый раз оторвался от броши и посмотрел ей в лицо. Раньше я четко видел предметы вокруг, но сейчас что-то вдруг изменилось. Лицо расплылось, черты стерлись... Я смог уловить, что девчонка — брюнетка. Высокая, смуглая и черноглазая... Как и вто-рая подружка, стоявшая рядом со светловолосой красавицей. Я понял, что я могу различить этих девочек только по росту и по одежде.
— Берольд! Берольд, что происходит? — воззвал я к гомункулу.
— Что-то с глазами! Я больше не вижу почти ничего! — прозвучал еле слышный ответ. (Ящер был перепуган сильнее меня.)
“Все понятно! Одна из Защит, охраняющих дочку Хранителя, — понял я. — Эта девчонка лишь кажется точно такой, как другие.”
Я вновь посмотрел на девчонку и вдруг обнаружил, что Альдис с подругами нет в зале. Они ушли, пока я размышлял.
— Новый знак, что в ней есть скрытая Сила, — подумал я. — Альдис почуяла что-то неладное и испугалась.
Я нашел тройку девочек в маленькой комнатке. Набрав сластей, они тихо о чем-то шушукались. Едва заметив Берольда, девчонки умолкли. Однако они понимали, как нужно вести себя в обществе взрослого и отвечали достойно. Когда одна из подружек сказала про “герб” отца Альдис, опять подтвердив справедливость догадки, хозяйка так вздрогнула, что я решил отступить. Я совсем не хотел пугать Альдис, ведь мне было нужно, чтобы она доверяла мне.
— Дочка Видара... — подумал я в странном смятении, выйдя из комнаты, а в груди вдруг потеплело.
Из всех, кого я встречал, только Видар, гальдорхеймский Хранитель, будил в душе некое чувство. Я помнил, как он относился ко мне, хотя знал: я совсем не гожусь для той роли, которую некогда выбрал по собственной глупости. Даже приход сопляка пяти лет, отобравшего его любовь, не сумел пробудить во мне ненависть. Все это было настолько давно, что я просто забыл букет чувств, пробужденных во мне Нортом. Слишком давно. Полторы сотни лет назад...
— Значит, в Гальдоре уже не Видар! Гальдорхеймский Хранитель теперь Норт, тот самый мальчишка из леса. И Альдис — его дочь, — подумал я.
Я полагал, что давно разучился испытывать сильные чувства, однако теперь понял, что ошибался. В Гальдоре считали, что дети и внуки Хранителей — это обычные люди без проблеска Силы. Однако я верил, что Сила в них не исчезает, она только спит. Сама Альдис не знает, что скрыто в ней, но ее дети уже могут быть Наделенными. Сила Храни-телей! Если девчонка достанется мне, я смогу породить поколение Магов, способных сме-сти “Службу” и покорить себе мир...
Я был так потрясен, что не смог удержать связь с рассудком Берольда. Слияние сразу распалось, вернув меня в Скалы.
— Не страшно. Берольд совсем рядом. И дочка Хранителя тоже, — решил я.
Однако на то, чтобы вновь зацепить звероящера, ушло немало минут, словно что-то мешало Слиянию.
— Сила! В ней скрытая Сила! Она и мешает! — твердил я себе в упоенье, пытаясь пробиться к Берольду.
Мой херпис попрежнему был в зале. Гомункул бы мог и пойти следом за внучкой Инджильда, зная, как мне важно знать о ней все, но Берольд предпочел оставаться среди остальных гостей.
— Хватит бездельничать! Лучше ступай и найди эту девочку, Альдис, — велел я ему.
Ящер, зная, что спорить бессмысленно, вышел из залы. Он долго искал Альдис, но я его не винил. В чужом замке, среди незнакомых людей, проявлять Силу очень рискован-но. Встретив девчонку у плотно закрытой двери, ящер что-то спросил у нее. Я бы мог сам вести разговор, но сейчас мне казалось намного важнее понять, как устроена дымка Защиты, скрывавшая девочку.
— Что хранит Альдис: Сила отца или нечто, сокрытое в ней самой? — вновь пронеслось в голове. (Я был должен понять это прежде, чем я заберу ее в Скалы.)
Я очень надеялся, что Берольд сможет отвлечь ее прежде, чем девочка что-то почувствует или поймет, но она начала вдруг кричать. Кто ее испугал? Звероящер? Я сам?
Но раздумывать было уже поздно, так как с ней рядом возник ее дед. Я не слушал, что он говорил звероящеру, но понял, что старик может испортить мой план. (Дед готов был на все ради внучки.)
— Убей его! — дал я приказ звероящеру.
Берольд шагнул вперед и, сделав вид, что запнулся, толкнул старика. Для девчонки и гостя, который пришел на крик, все показалось естественным. Они не знали, что в теле любого есть несколько точек, коснувшись которых, легко оборвать жизнь. Инджильд целый вечер еще будет весел и бодр, но в него вошла Смерть. Она вцепится в жертву спустя время, никто не сможет понять, кто убил старика...
— А теперь покинь дом. Отправляйся ко мне, — приказал я Берольду, и херпис не спорил.
Я знал, что он скоро прибудет ко мне, но совсем не хотел ждать.

Связавшись с Берольдом еще до того, как он подъехал к скалам, я выяснил, что старичок и один из гостей собирались вести тяжбу за часть земель. План родился мгновенно. Достав чистый лист и перо, я составил набросок записки для Альдис, в которой ее приглашал в одно место. Оно было людным, но я полагал, что сумею использовать магию, чтобы в назначенный час все ушли прочь. (Я ей обещал помощь против Вальдона, мужчины, с которым заспорил ее дед.) Ища способ вызвать доверие девушки, я постарался поймать мысли тех, кто был близок к ней, но подобраться к ним было непросто. (Берольд был в пути и не мог мне помочь оказаться в кругу близких Альдис.) Измучившись и потеряв целый вечер, я смог уловить лишь какой-то обрывок про некий “зеленый костюм для охоты и шелковый шарф Альдис” (Видно, одна из служанок учила другую, как нужно укладывать вещи.)

— Наденьте зеленый костюм для охоты и камни, которые вам подарил Инджильд. И приезжайте одна, — дописал я в записке. — Неведомый Друг.

В этот вечер, впервые за многие годы, я снова пошел на дорогу. Мне нужен был мальчик семи-восьми лет, чтобы он передал письмо Альдис, не пробудив подозрений. Я мог бы отправить к ребенку Берольда, но я не хотел рисковать. (Херпис слишком заметен, и он не внушает доверия.) Мальчик нашелся достаточно быстро. Увидев монету, он пообещал сделать все, что угодно, и слово сдержал.
Возвратившись в пещеру, я стал думать, как сделать так, чтобы Альдис, попав в подземелье, поверила мне, сочла другом, открылась, дав мне шанс внушить ей все, что я хотел. План возник очень быстро. Я, как и Берольд, мог менять внешний вид.

... Некий юноша, в детстве похищенный ящером, долгие годы живет в подземелье. Он нежен, доверчив и жаждет найти того, кто понимал бы его... Он не верит глазам, встретив девушку, он перепуган, и все-таки рад ей. Он вовсе не будет навязчивым! Альдис сама подойдет к нему, чтобы скрасить свое заключение... Берольд время от времени будет входить к ним, пугая несчастную девушку, чтобы она не забыла, кто друг, а кто враг.
При помощи странных приборов “друг” Альдис сумеет развить редкий Дар, скрытый в девушке... Он постепенно внушит ей, что общий ребенок с особенной Силой, которого он взрастит в колбе, избавит их от звероящера. Альдис нельзя рожать, так как Берольд, обнаружив беременность, просто убьет ее...

Эта легенда казалась вполне подходящей. Конечно, не слишком приятно возиться с капризной девчонкой, но цель того стоила.
— Кровь! Кровь Хранителя и Наделенного, слитая в новом гомункуле! — вновь повторял я себе, задыхаясь от странного трепета.

— В час, когда солнце коснется вершины разбитого дуба, который дети зовут Великаном, ты должен быть неподалеку. Увидев черноволосую всадницу в ярко-зеленом костюме и бархотке с брошью-кинжалом, ты сразу сотворишь заклинание Сна. Подождешь, пока девушка больше не сможет держаться в седле, и подъедешь. Ты должен ее привезти сюда, в скалы. И помни: она должна думать, что похититель — ты, а я твой пленник. Такой, как она.
— Да, Наставник, — ответил Берольд.
Когда ящер уехал, я пошел к зеркалу. (Оно служило для магии, а не для глупостей.) Я всегда был слишком худ, и теперь это было мне на руку. Тело менять не пришлось, черты тоже. Я изменил лишь само восприятие внешнего облика, сблизил его с человеческим. Мне показалось, что вышло неплохо. Слегка подводил только взгляд. Было трудно укрыть потаенную мудрость веков, отраженную в нем. Глаза честно внушали любому, что их обладатель — могучий маг. Но я добился иллюзии робости и простодушия. Когда Берольд привез пленницу, я был готов ее встретить достойно.

Глава 15.

Не думал, что буду писать это... За три недели надежды развеялись прахом. Девица, которую мне привезли, оказалась совсем не такой, как я думал... Но все по порядку!
Когда херпис мне сообщил, что она у себя, в дальней комнате, что я отвел для нее, я почувствовал, что сердце бьется быстрее.
— Ступай, ты свободен. Неделю ты можешь не появляться в пещерах, — сказал я Берольду.
— Совсем? — хмыкнул херпис. — А где мне прикажете жить?
Звероящер был прав. Приезжая ко мне, он всегда торчал здесь. (Праздник в замке Инджильда был первым выходом ящера в “свет” рядом с тайным убежищем.)
— Ладно, останься. В пещерах достаточно места. Но только не смей попадаться ей раньше того, как я сам позову тебя.
— Воля Наставника свята, — с почти неприкрытым сарказмом сказал звероящер, склонившись.
Развязный тон ящера, еле прикрытый ложною маской смирения, должен был мне подсказать, что с гомункулом что-то не так. Но я был слишком занят девчонкой и собственным планом, в котором она была главной фигурой. Я сделал вид, что я не вижу того, как Берольд распустился.
— Ступай, — повторил я ему.
Херпис вышел, а я стал ждать встречи с девчонкой.

Она спала долго. Я даже уже начал нервничать. Я приказал существам, что служили мне в этой пещере, поставить к постели поднос с едой, чтобы девчонка увидела, что она здесь не одна. Я полагал, что, проснувшись, Альдис станет искать, кто принес его, и очень скоро войдет ко мне. Я решил встретить ее знаком против видений, известным в любой деревушке. (Он ей подсказал бы, что я ее принял за дух и напуган не меньше нее.)
Сильный грохот, который донесся из комнаты Альдис, слегка испугал. Берольд, редко используя магию, мог вложить в Сон больше Силы, чем нужно, а это давало побочный эффект. (Человек, сохраняя достаточно ясный рассудок, не мог управлять своим телом.)
— Безмозглая тварь! — обругал я Берольда.
Я знал, что мой гнев не пройдет без следа. (Посыл был слишком мощным, он бил хуже плети.) Однако мне было неважно, как это воспримет Берольд, меня больше тревожила Альдис. И я не стал ждать. Я сам, первым, бросился к ней.

Узкий медный поднос был в углу, а осколки тарелок рассыпались по полу. Пятна и множество крупных потеков на стенке могли пояснить, как девица расправилась с первым моим подношением. Сама она, сжав в руке то, что некогда было хрустальным графином, стояла в углу.
— Подойди-подойди! Будешь знать, с кем связался! — взбешенно сверкая глазами, шипела она.
Было трудно представить, что дочка Хранителя может себя повести как скандальная ведьма, но Альдис держалась именно так.
— Ну, иди сюда! Ты! Похититель!
Я явственно видел пылающий бешенством взгляд, развалившийся узел пронзительно-черных волос и кирпичный румянец на смуглых щеках. Ее визг резал слух, а активность держалась на низших инстинктах. Я чувствовал бешенство, страх, кучу грязных догадок, банальных в своей простоте, и отчаянье на той бессмысленной грани, когда безразлично, что будет потом. Словом, эта девчонка была тошнотворно обычной. Такой же, как те ведьмы, что порождали созданья без разума. Я, глядя ей в лицо, вдруг ощутил, что во мне, не родившись, уже что-то умерло. Я повернулся и вышел из комнаты.
— Силы в ней нет! — пронеслось в голове. — Или она запрятана так глубоко, что ее не добудешь!
Я был совершенно разбит и уже ничего не хотел.
— Новый опыт создания жалких существ... Для чего? — думал я.
Но смириться с открытием было непросто.
— Начав, лучше сделать все, что ты хотел, чем забросить, а после жалеть, — повторял я себе, чтобы как-то смириться с открытием.
К счастью, Альдис не слишком рвалась со мной встретиться. Сутки она провела в своей комнате, дав мне возможность решить, как вести себя дальше.

Когда я вошел к ней, она сидела в углу.
— Ты, наверно, голодная? — тихо спросил я, стараясь казаться достаточно робким. — Я мог бы тебе принести что-нибудь. Правда, здесь почти нет настоящей еды...
— Обойдусь, — грубовато ответила Альдис.
— Не бойся его. Он вообще-то не злой, — продолжал я.
— Кто — он? — раздраженно спросила она.
— Он, хозяин пещер. Он похитил меня в восемь лет и принес сюда. С той поры я не видел людей.
Я рассчитывал, что этой сказкой смогу пробудить интерес Альдис, но она словно не слышала. После припадка внезапного буйства она потеряла желание жить.
Восемь дней она не прикасалась к еде. Лишь совсем ослабев, Альдис вспомнила, что она все же жива и должна есть. Та пища, которую я предлагал ей, должна была в ней хоть на миг пробудить Силу, но еда лишь усыпила девчонку.
Я вызвал Берольда, считая, что ящер ее испугает. Его появление вправду встряхнуло ее, пробудив взрыв агрессии. “Слишком банально! — подумал я. — На звероящера так реагируют многие.”
Я показал Альдис комнаты, где постигал тайны магии, но она не поняла, что к чему. Разноцветный магнит, пробуждающий в людях способность хоть как-то менять мир, не смог мне помочь. Альдис просто не видела радуг, и ей стало скучно. Я тоже не знал, куда деться с тоски. Эта дурочка, в силу нелепой ошибки рожденная в доме Хранителя, просто бесила меня. Я уже понимал, какой груз сам взвалил на себя. Скандалистка была не способна представить хоть что-то. Ее не заботила магия. Власть тоже не волновала девчонку. Когда я завел разговор о гомункулах, она решила, что я сумасшедший. К тому же, считая, что я — жалкий пленник, девчонка взяла снисходительный тон, а потом стала мне откровенно дерзить. Я не вынес бы этого, будь она рядом со мной постоянно, но Альдис не слишком ценила беседы. Одиночество нравилось ей больше, чем мое общество.

Не одиночество! Я был глупцом, полагая, что эта девчонка сидит в своей комнате. Она встречалась с Берольдом.
— Зачем?! Зачем, Альдис? — спросил я ее, с трудом спрятав свое раздражение.
Она могла промолчать, но ответила:
— Ты примирился с пещерами, я же хочу возвратиться назад, к людям. Я собираюсь внушить монстру, что он мне нравится, и подчинить его. Понял?
Я вздрогнул. Девчонка сморозила глупость, но слово, которым она окрестила Берольда, напомнило о старой сказочке. “Херпис есть херпис. Своими ужимками дурочка может разбередить вожделение ящера. — думал я. — Это совсем ни к чему.”
— Если тронешь ее — пожалеешь, — сказал я Берольду. — Запомни, что мне не нужна твоя кровь в моих новых гомункулах. Хочешь развлечься — иди на дорогу, вылавливай там потаскушек, а Альдис не трогай!
Берольд посмотрел на меня, словно я сказал глупость, однако ответил:
— Учту.
Я считал, что внушения будет довольно, однако по-прежнему был неспокоен. Представить, что ящер нарушит приказ, я не мог, но дурацкая книжечка в яркой обложке опять и опять возникала в мозгу. Я отчетливо видел изгиб завитушек названия и позолоту, по-крывшую их. Видел сладкую рожицу в желтых кудряшках и глупую морду чудовища. Я даже помнил, как смазалась краска в углу разноцветной обложки, как будто бы кто-то нажал на него пальцем прежде, чем высохла краска.
— А вдруг? Вдруг дурацкая книжка не лжет, и история вновь повторится? — пришло мне на ум.
Я не верил в способность Берольда привлечь Альдис, но я боялся того, что они, эти двое, способны друг друга понять. Равнодушие девушки к чарам и интерес к звероящеру, скрытый за маской расчета, не нравились мне.

цитата из: NNNika на 06 февраля 2015 года, 20:44:02

Замечательное продолжение! Такой вырисовался интересный треугольник. Молодец Орбекка (это ведь она?)! Мне нравится ее активная позиция. С нетерпением жду развития событий.

Да, это Орбекка. И она действительно очень активна :)

— Знаешь, Альдис, Берольд не способен любить. Он же херпис.
— Откуда ты знаешь? — спросила девчонка.
— Взгляни на рисунки на стенах, на сеть потаенных ходов, на пещеры. Все это — наследие херписов. А Берольд здесь обитает давно. И потом, его внешность... Он чем-то похож на чудовищ, которые здесь нарисованы.
Я смог ее испугать. Альдис знала предания и представляла, чем ей угрожает общение с ящером. Но мои планы, которыми я поделился, не вдохновляли ее. Поначалу она усмотрела в них просто попытку добиться ее благосклонности. После, поняв, что она не волнует меня, Альдис вдруг разозлилась.
— Послушай, тебе здесь не жить, — поняв, что бесполезно пытаться увлечь ее гордым полетом фантазии, начал я. — Херпис похитил тебя не случайно. Он знал, чья ты дочь!
— Знал и думал взять выкуп? — с насмешкой спросила девчонка.
— Зачем ему деньги, когда ты сама — драгоценность.
— Да ну?
— Он боится пока причинить тебе вред. Ему нужно не раз убедиться, что твой отец так и не понял, куда ты исчезла. Хранитель Гальдора — опасный противник.
— Кто-кто?
Было видно, что Альдис не притворяется. Эта девчонка и впрямь не могла понять, что я такое плету.
— Ты не знала? Берольд понял, кто ты, увидев кинжал-брошь, и выкрал тебя.
— Ерунда! — отрубила она.
— Я немного волшебник. Подчас я могу уловить его мысли. Я знаю, что херпис замучит тебя, убедившись, что это ничем не грозит ему.
— Раньше ты пел по-другому.
— Я раньше не знал, кто ты, Альдис. Теперь же, случайно узнав...
— Слушай, Рамман, ты мне надоел! — вдруг вспылила она. — Знал, не знал! Ничего ты не знаешь! Не знаешь того, что я вовсе не Альдис! Не знаешь, что херпис, как ты называешь его, это знал! Он нас видел обеих, и вряд ли бы смог перепутать. Когда он привез меня в Скалы, то знал, кто я.
— Знал? — повторил я за ней, не совсем веря в то, что услышал, но чувствуя, что это правда.
Признание глупой девчонки негаданно все объяснило. Хотя я не понял, как вышло, что пленница в нужное время подъехала к дубу в наряде подруги, с ее брошью в виде кинжала, я был убежден, что девчонка не лжет.
— Как попала к тебе эта брошь? — спросил я, допуская, что цвет платья девушек мог и случайно совпасть.
— Альдис мне показала письмо. Ей хотелось поехать, но Инджильд был так плох, что Альдис боялась оставить его. И я ей предложила сыграть ее роль, — простодушно сказала девчонка.
— Так ты... Кто ты?
— Орби. Орбекка, — ответила девушка, словно считая, что имя мне все объяснит.
— Почему же ты раньше молчала? — спросил я ее. — Почему не призналась?
— А ради чего? Берольд, как ты его называешь, всегда знал, кто я. Если он почему-то решил сообщить, что я Альдис, то честно сказать, кто я, было опасно. Он мог разозлиться. А ты ничего не решаешь здесь. Так для чего называться?
Я был совершенно взбешен. Я играл роль, я тратил свое драгоценное время на эту девчонку, такую, как все остальные. А дочка Хранителя даже не знала, что ей уготовано!
— Ящер заплатит за это! — со злостью подумал я.
Орби отпрянула, словно не веря глазам.
— Рамман, что происходит? — с испугом спросила она, но мне не было дела, что думает девка.
Я и не взглянул на нее, когда вышел.

— Берольд, кого ты мне привез?
— Кого вы приказали, Наставник.
— Ты лжешь. Эта девка уже рассказала мне правду.
— Какую? — спросил звероящер.
— Ее зовут Орби, а вовсе не Альдис!
Берольд обреченно вздохнул.
— А откуда мне знать, кто из этих девчонок вам нужен? Вы мне приказали поехать в условное место и выкрасть там девушку. Она должна быть одета в зеленый наряд, у нее должна быть темно-синяя бархотка с брошью-кинжалом. Я выполнил этот приказ.
— Ты же слышал, что я называл ее Альдис, — с угрозой сказал я.
— И что? Вы не раз мне внушали, что херпис не сможет понять ваши планы. Вы мне не сказали, чего добиваетесь. Может быть, вам было нужно, чтобы девушка верила, что вы не знаете, кто она? Не мне вникать в ваши мудрые замыслы!
Он отвечал так покорно и вкрадчиво, что я не мог разобрать: говорит звероящер мне правду или ломает комедию, лжет, добиваясь своей, неизвестной мне цели. Нахальная морда Берольда лучилась почтением, а я давно не заглядывал херпису в душу. Теперь же, решив уловить, что скрывает слащавая маска почтения, я ощутил, что не в силах улавливать тайные мысли Берольда.
Почувствуй я, что он прибегнул к одной из Защит, я бы понял, что ящер меня обманул совершенно сознательно. Но я не мог уловить, что Берольд закрывается с помощью магии. Он был открыт, а я все же не мог уловить, что задумал мой херпис.
— Избавься от этой девчонки, — велел я Берольду.
— Она вам совсем не нужна? — спросил ящер.
— Совсем.
— Тогда вы, может быть, отдадите ее мне? — спросил звероящер, и я ощутил стран-ный спазм в груди.
Я вдруг понял: Орбекка стоит у входа в пещеру и слышит каждое слово. А ящер не чувствует, что она рядом.
— Ты что, очень хочешь нарушить приказ? — с неприкрытой издевкой спросил я Берольда. — Тебе надоели крестьянки, и ты выбрал именно эту девчонку?
— Допустим.
— И что ты с ней сделаешь? Будешь резвиться, как истинный херпис, пока она смо-жет дышать под тобой? Или это особое чувство? Любовь? И ты, в первый раз кончив, не станешь терзать ее дальше, а просто придушишь? Во имя великой любви? Как плясунью из Лонгрофта? А, звероящер?
Берольд подобрался. Я видел, что мне удалось раздразнить его. Темно-багровая вспышка, мелькнувшая в выпуклых круглых глазах, показала, что херпис взбешен. Но ме-ня не заботило, что он почувствовал в эту минуту. Моя речь была предназначена Орби, стоявшей у входа. Я очень надеялся, что она слышала каждое слово и видела, как изменился Берольд. Поведение ящера лишь подтвердило бы дурочке, что я сказал правду.
Взрыв... Это слово точнее всего отражало тот всплеск неподдельного ужаса, что хлынул вдруг из прохода в пещеру.
— Услышала. И поняла все, как надо, — подумал я.
Эта девчонка должна была верить тому, что услышала. Видя мой истинный облик, открывшийся из-под личины, она уловила, что вся ее жизнь в подземелье была миражом. Тот мирок, что она создала в своей глупой головке, рассыпался прахом, открыв правду. Орби уже не могла верить в то, что успела усвоить за время, которое здесь провела.
Волна страха была такой мощной, что ящер почувствовал всплеск. Не успев до конца понять, что происходит, он ринулся к выходу. Я пошел следом.
Орбекка стояла, прижавшись спиною к стене. Большой камень, который она подняла у пещеры, мог лишь насмешить, но девчонка, похоже, считала, что это оружие.
— Вы, оба! Не подходите ко мне! Или я... Я...
Наверное, даже девицы, которых я брал для гомункулов, не были так перепуганы. Страх был единственным чувством, оставшимся в этом тупом существе.
Берольд замер на миг, а потом шагнул к ней. Изо всех сил швырнув в него камень, девчонка с пронзительным заячьим визгом метнулась в проход. Ящер ринулся следом. Я мог бы узнать, чем закончится гонка, но мне стало скучно. Я знал: глупой сказки о Монстре не будет. В пещере есть херпис, который стремится к добыче, и жертва. Я сам выхо-дил на такую охоту. Я знал, что нельзя любить эту громко визжащую плоть, не способную даже понять, что творится. Она может быть лишь добычей. Привычная скучная схема...

Я думал, что ящер вернется уже через пару часов, но прошло больше суток с момента, как херпис с Орбеккой ушли в коридор.
— Где Берольд? Почему он сюда не идет? — раздраженно спросил я себя, поняв, что в цепи моих домыслов некий сбой.
Я попытался позвать его, но ящер не откликался. Я понял, что я не могу обнаружить его.
— Свойство херписа или отказ от контакта? — с тревогой спросил себя я.
Звероящер пришел ко мне сам.
— Где ты шлялся?!
— В пещерах. Я сбился с дороги. Забрел туда, где еще не был, — ответил Берольд.
— Что с девчонкой?
— Она умерла. Сорвалась в пропасть. Я не сумел ее вытащить.
— Жаль, — равнодушно ответил я, чувствуя странную радость. — Ну ладно, полу-чишь другую игрушку.
— Конечно, — ответил мне ящер.
И я ощутил, что совсем успокоился. В тоне Берольда не слышалось гнева, обиды, протеста. Он принял смерть Орби как должное. Глупые домыслы о его тяге к девчонке рассеялись, словно туман под лучами палящего солнца реальности.
— Я херпис. Я звероящер, — поймав мою мысль, с нехорошей усмешкой заметил Берольд.

цитата из: NNNika на 10 февраля 2015 года, 20:34:14

Цитата:

— А ради чего? Берольд, как ты его называешь, всегда знал, кто я. Если он почему-то решил сообщить, что я Альдис, то честно сказать, кто я, было опасно. Он мог разозлиться. А ты ничего не решаешь здесь. Так для чего называться?

Шукшин как-то назвал такое поведение припадком дурной откровенности...

Цитата:

— Что с девчонкой?
— Она умерла. Сорвалась в пропасть. Я не сумел ее вытащить.

Я надеюсь, врет?

НУ, Орби девочка прямая. Что думает, то и говорит.
А почему врет?

цитата из: Tany на 10 февраля 2015 года, 20:56:07

Похоже, что врет ;)

После таких комментариев чувствую себя изощренной садисткой ;D

Глава 16.

Я решил найти Альдис без помощи ящера. Хотя Берольд клялся, что не нарочно привез мне Орбекку, я больше не верил ему. Я рассчитывал с помощью шара узнать, где сейчас дочь Хранителя, но хрусталь был темен. Это немного смутило. Я знал: шар не может найти человека, который покинул Гокстед, но поместье, в котором жила эта девочка, было поблизости.
— Снова Защита? — подумал я, вспомнив, что так и не смог рассмотреть лицо Альдис, хотя Берольд мог показать мне любого, кто был рядом с ним, даже в Лонгрофте или Фироде.
Решив не спешить, я попробовал вызвать видение замка. При помощи шара я смог осмотреть в нем все комнаты. Девочки не было.
— Может быть, Альдис гостит у одной из подруг? — пришла мысль.
Чтобы выяснить это, я должен был слышать, о чем говорят в замке Альдис, но шар лишь показывал. (Я потерял старый навык ловить сквозь него звук речей.) Это было не лучшим открытием.
— Признак того, что я вновь начинаю стареть, — пронеслось в голове, пока я безуспешно пытался услышать, о чем говорят слуги Альдис.
Убрав шар, я начал искать другой путь. Вода в чаше, которую я научился использовать, пока я жил в Гальдорхейме, молчала, как горный хрусталь шара. Лишь Луч, пробивший пространство, позволил на миг прикоснуться к последним событиям, что сберегла Память замка. (Булыжники стен собирают и прочно хранят информацию о всех событиях, что происходят поблизости. Нужно лишь только уметь получить ее.)
— Альдис уехала. В Лонгрофт, — пришел мне ответ через Луч.
Я был должен услышать еще что-то, но Луч исчез.
— Лонгрофт, — вновь повторил я название. — Что ей там делать? Искать жениха?
Я не знал, но почувствовал, что должен ехать за ней. Я не мог отказаться от замысла, когда желанный объект с Силой найден.
— Лонгрофт...
Кое-кто из допущенных в секту давно жил в столице. Я мог бы легко найти там укрытие и начать поиск. Однако непросто решиться покинуть пещеры! Я просто забыл, как живут люди, город пугал меня.

Я колебался достаточно долго, но все же решился. Отправившись в Лонгрофт верхом, как простой путешественник, я рисковал меньше, чем прибегая к обычному способу магов. Мой перт бы мгновенно привлек Истребителя, но повстречать Наделенного, следуя главной дорогой, навряд ли возможно. Волшебники прячутся, а Мастера не шатаются попусту. В Лонгрофте было намного опаснее, чем на дорогах, однако в столице хватало вполне подходящих Убежищ.
— Мой погреб для вин подойдет вам не хуже пещеры, Наставник, — внушал мне Финнер, приглашая не раз и не два навестить его.
Этот Финнер занимал важный пост при Дворе у Властителя Лонгрофта. Благообразный старик с выразительным взглядом больших черных глаз, не утративших блеск и пронзительность даже на склоне лет, с первого взгляда внушал уважение. Он был довольно суров, мудр и сдержан. Властитель ценил его, так как Финнер мимоходом мог дать очень дельный совет, разрешить безнадежный конфликт и помочь в два-три дня раздобыть информацию о нужных людях. Финнер не любил пустозвонства, рискованных шуток, распутства. Придворные даже боялись “достойного старца”, способного гневной тирадой ответить любому, кто в чем-то нарушил неписаный кодекс морали Финнера.
Никто не знал, что эта праведность старца, внушавшая трепет — лишь маска, прикрывшая истинный лик. Финнер с раннего детства был в секте. Однако его богом был не Лайцерф, а земная власть. Ради нее Финнер продал бы душу любому, кто мог ее дать. Обладая зачатками Силы, он быстро освоил те практики, что позволяли ему управлять человеческим разумом и подчинять себе нужных людей.
Финнер мог бы развить Силу, но побоялся утратить свое положение в обществе. Чтобы подняться наверх, он использовал маску фанатика. Рьяно поклоняясь Святому, клеймя “грехи мира” и славя “великую “Службу””, он смог уберечься во время облав.
Я-то знал, что Финнер презирает любую горячую веру. Как все остальные, Финнер приезжал ко мне в Скалы для наших обрядов, однако он видел в них лишь инструмент для своих тайных целей. И все же я знал, что Финнер никогда не предаст меня.
Здесь дело было не в принципах. С помощью магии, через Берольда, который жил в Лонгрофте, я наблюдал за людьми и знал многие тайны своих “подопечных”. Опасные тайны. Властитель карал и за меньший проступок, чем те, что они совершали, стремясь получить свой кусок на роскошном пиру жизни Лонгрофта. “Праведный старец” не раз и не два предавал господина, ведя с ним двойную игру. А привычная маска подчас утомляла Финнера, толкая искать развлечений в клоаках Лонгрофтского дна. Посмей Финнер меня выдать “Службе”, и он бы взошел на костер за мной следом. Как член секты, маг и предатель. Финнер хорошо понимал, чем рискует и был верен мне.
Я явился к нему, не послав предварительной весточки, но Финнер, если и был удивлен, хорошо это скрыл. Приказав слугам мне приготовить горячую ванну и сытный обед, он им тут же сказал, что уже через час я покину его дом.
— Посланец привез мне письмо, — сказал он своим людям.
Я знал, что посыл, данный им, зафиксирует в памяти слуг информацию о гонце, что “вручил свиток хозяину, вымылся, плотно поел и уехал.” Они повторят это и под присягой Властителю, и в “Службе Магии”, если их спросят о том, что случилось сегодня.
Обещанный погреб немного пугал меня, но Финнер был не так глуп, чтобы мне предложить место рядом с бочонками пива. В одной из стен был потайной вход в другую пещеру, она и служила Убежищем.
Эта пещерка была совсем маленькой. Узкое ложе вдоль самой большой стены, вполне годилось для сна. Стул и столик давали возможность писать и обедать. Меня удивили ковры, покрывавшие комнатку.
— Кажется, гости бывают здесь часто? — спросил я Финнера.
— Я сам провожу много времени в этом Убежище. Ведь заниматься магией в доме рискованно. В стенах есть два тайника для приборов.
— Наивно считать, что ковры скроют их, — усмехнулся я.
— Ковры — защита от холода. Я не могу сделать печь в этой комнатке, так как дым выдаст укрытие.
Финнер был прав.
— В Скалах много теплее, чем здесь, — согласился я.
Финнер не стал звать служанок, он сам застелил мне постель.
— Я смогу заходить к вам, Наставник, раз в день. А вернее, среди ночи, когда все спят. Не хочу прибегать каждый раз к нашим практикам, чтобы обманывать слуг. Волшебство не проходит бесследно, — сказал он мне. — Ведь ваш приезд — это знак. Я уже собирался отправиться в Скалы до срока, желая увидеть вас.
— И для чего? — равнодушно спросил я Финнера, хотя сердце вдруг пропустило удар.

Ни один из сектантов не смел беспокоить меня по своим делам. Если Финнер собирался приехать, то в Лонгрофте что-то случилось. Конечно, Финнер не мог знать про мою Альдис и план создания новых гомункулов с Силой Хранителей, но сбой привычной системы общения между сектантами был дурным знаком. Опасность, грозившая тем, кто жил в Лонгрофте, могла и помешать моим замыслам.
— Я услышал о них, этих клирах, три года назад, но не принял всерьез проповедника, — начал Финнер.
Я не сразу поверил ушам, а потом испытал прилив гнева. Финнер, без сомнения, к старости стал слабоумным. Решить ехать в Скалы с известием о новой секте? Он верил, что некие клиры способны меня испугать?
— Опять новая секта в столице? И что? — ровным тоном спросил я, стараясь не дать волю ярости, вдруг обуявшей меня. (После долгого сна я заметил, что бурные выплески чувств забирали часть Силы, а я не хотел ослабеть до того, как найду Альдис в Лонгрофте.)
— Не просто секта, — сказал Финнер, словно не чувствуя, что со мной. — Клиры отнюдь не стремятся отвергнуть привычную веру в Святого. Они признают те законы, которые он передал людям.
— И в чем отличие их культа от общепринятой веры? — спросил я, стараясь проверить, насколько владею собой и как долго смогу слушать старческий бред слабоумного труса.
— Лишь в том, что они отвергают и Силу, и Магию в любом обличье, считая их порождением Лайцерфа.
— Мне-то что до этих клиров? — зевнул я, сумев укротить порыв гнева, и чувствуя, что устал.
— Клиры опасны, Наставник. Опаснее церкви Святого, опаснее “Службы”, — сказал Финнер.
— Чем? Ты сказал, что они чтут законы Святого, противные тем, кто вступил на наш путь. Неужели ты веришь, Финнер, что их проповедь “добра и блага” способна исправить людей?
— Одна проповедь? Вряд ли. А вот совершенно реальная помощь... — заметил Финнер. — Клиры могут помочь и советом, и делом. Они дают бедным еду и одежду, богатым — протекцию или совет, как добиться желаемой цели. Они принимают любого, кто хочет “служить справедливому делу Святого”.
— Как мило! — опять зевнул я, потянувшись.
Финнер должен был бы понять, что я очень устал и хочу лечь, однако он даже не встал с табурета.
— Наставник, ты знаешь, какая у них власть? — спросил он, нарушив все правила секты Скал. — Клиры за несколько лет сотворили то, что мы пытались создать почти целую жизнь. Эти клиры разбили Лонгрофт на квадраты. Они разделили дома горожан меж собой и обходят их в поисках новых сторонников. Секта растет с каждым днем. “Служба Магии” смотрит сквозь пальцы на клиров, не видя опасности, но если кто и сумеет разрушить оплот их могущества, так это клиры!
— Ну да! Поклоняясь Святому. Блюдя все законы, любимые “Службой”. Отвергнув и Силу, и Знание, — резко ответил я, чувствуя, что закипаю опять.
— Именно! — вдруг побледнев, заявил Финнер. — Клиры потушат любую энергию, если она не похожа на поле их секты.
— Не понял.
— Любой Истребитель, волшебник, колдун, попав к клирам, мгновенно лишается Силы. Не важно, кому она служит: поклоннику Лайцерфа, Мастеру или Хранителю! Едва попав на сбор клиров, любой Наделенный теряет способность использовать Мощь или Магию.
— Да? Любопытно, — заметил я, в первый раз вдруг ощутив интерес к болтовне старика.
— Сами клиры не могут менять мир, они почитают грехом трансформацию тонкого плана. Их цель — лишить всех Наделенных могущества, сделать простыми людьми.
— Благородная цель, — усмехнулся я.
— Разве? Не слишком. Для клиров любой Наделенный — опасный враг.
— Как и для “Службы”, — подвел я итог.
— Не совсем. Клиры не поведут на костер, но посмевший отвергнуть их веру, становится полным изгоем. Никто не продаст ему пищу, никто не допустит под кров. Потушив Силу, клиры способны себе подчинить колдуна и душою и телом. Да что колдуна! “Кто не с нами, тот против!”
— Обычный девиз “Службы Магии”. Это знакомо, — кивнул я.
— Проклятая “Служба” дает много больше свободы. Она понимает, что ей нужен враг и дает нам шанс выжить и жить. Мастера не способны стереть все различия в мыслях людей. Истребляя, они сохраняют свою власть. А клиры стремятся себе уподобить любо-го. Дай им волю, и не останется ни одного, кто посмел бы иначе смотреть на мир, чем они.
— Чушь, — равнодушно сказал я Финнеру.
Однако рассказ взволновал. “Если кто-то и сможет лишить “Службу Магии” власти, так именно клиры. Мне стоит взглянуть на них,” — думал я.
— Мне бы хотелось узнать, как они тушат Силу, понять их воздействие, — просто сказал я Финнеру. — Возможно, что клиры не так сильны, как ты считаешь.
— Я видел, что стало с одним Наделенным, попавшим к ним, — сразу ответил Финнер. — Я хотел привезти его в Скалы, но он, испугавшись костра, пожелал пойти к клирам. Теперь он лишь кукла, лишенная Силы и воли.
Слова не смутили меня. Я рос в Скерлинге, я знал достаточно много о методах “Службы”.
— Будь клиры настолько опасны, как мне говорит Финнер, их бы убрали, — подумал я.
Я приказал принести мне хрустальный шар для наблюдения и “Сетку времени”. Я знал, как “Служба” ведет поиск Силы и открыл своим приближенным, как вычислить время проверочных зондов, которыми все Мастера вели поиск.. Моя “Сетка” нам позволяла работать с шарами в часы между зондами, чтобы никто не почувствовал нас. Поначалу, лет сто пятьдесят назад, часть начинающих все же попалась, однако теперь моя “Сетка” работала без всяких сбоев.
Финнер почти сразу исполнил приказ. (Шар и “Сетка” хранились в его тайнике.) Когда он ушел, я погрузился в расчетную схему для зондов. Наутро я знал, когда можно искать дочь Хранителя в Лонгрофте, не привлекая к себе Мастеров.

цитата из: NNNika на 13 февраля 2015 года, 21:39:22

Шикарнейшее объяснение! Спасибо, Долорес. (http://s.rimg.info/bb8182c284c32d99c6c6db2a56d0d0e7.gif) (http://smayliki.ru/smilie-28153287.html)

;)

Поиск был очень долгим, и он не принес результата. Проверив при помощи шара весь Лонгрофт, я понял, что Альдис нет в городе или она входит в секту, пугавшую Финнера. Как я связал эту девушку с клирами? В Лонгрофте я обнаружил семь “пятен”, которые шар не мог мне показать. А когда я спросил у Финнера, что с шаром, он сразу ответил:
— Наставник, я вам говорил: клиры могут блокировать магию. “Пятна” — места их собраний, куда Наделенный не может проникнуть при помощи Силы и чар.
“Если Альдис в Лонгрофте, и я не нашел ее, значит, она среди тех, кто сокрыт в этих “пятнах”,” — решил я. (Догадка казалась разумной.)
— Финнер, я хочу видеть клиров, — сказал я однажды ему.
Финнер словно бы ждал этих слов.
— Я могу вам устроить случайную встречу, Наставник, — ответил он. — Но будьте бдительны, не позволяйте им вас затянуть на собрание чуждой вам секты. Два или три клира бессильны, десяток опасен.
Я сделал вид, что согласился с ним. Когда Финнер передал, что он сводит меня в один дом, где хозяева связаны с клирами, я был готов к встрече.
Выбрав по “Сетке” условный час, я пришел в нужный дом. К счастью, он был на окраине Лонгрофта. Я опасался, что место довольно открытое, но в доме был подвал-погреб. Финнер уверял, что хозяин не выдаст нас “Службе”, хотя и поймет, что я из Наделенных.
Два клира пришли позже нас. Я покорно прослушал их проповедь о Святом и самой истинной вере и взял пять предложенных свитков. В течении месяца я видел клиров несколько раз. Они не торопили меня, не пытались насильно тянуть на собор, как они звали свое место встреч. Можно было подумать, что клиры от чистого сердца сочувствуют мне, Наделенному.
— Я из Гокстеда, — сказал я пришедшим, в очередной раз встретив их. — Я слыхал, что среди вас сейчас одна девушка, Альдис. Она прибыла в Лонгрофт где-то полгода назад.
— У нас несколько девушек, прибывших в Лонгрофт из наших провинций, — с улыбкой ответил мне клир. —Я не знаю, о ком из них речь.
— Альдис шестнадцать лет и она провела свое детство в поместье под Гокстедом. У нее длинные черные волосы, она высокая, смуглая... Я был знаком с ее дедом, и мне бы хотелось, чтобы именно Альдис ввела меня в круг клиров, — прямо сказал я.
Я думал, что клир не ответит, однако он вновь улыбнулся.
— Я знаю, о ком из сестер идет речь. К сожалению, девушка с нами недавно. Ей, как и вам, нужен духовный надзор.
Я уже знал, что клиры дают новоприбывшим Старшего, чтобы он им не давал “оступиться в ту бездну, откуда они поднялись.”
— Я совсем не прошу, чтобы Альдис вела меня дальше. Я просто хочу с нею встретиться. Мне будет легче прийти на собор, если девушка будет со мной, — солгал я. (В мои планы совсем не входило идти туда.)
Клир ничего не ответил. Однако уже через несколько дней в дом пришла... Альдис? Я не мог в этом поклясться. Ей было шестнадцать. Она была очень высокой и смуглой. Она знала Гокстед. Но ей не хотелось со мной говорить о своем прошлом. Девушка словно бы и соглашалась со мной, когда я начинал вспоминать о поместье, в котором она жила, и словно не понимала, о чем речь.
— Поймите, моя настоящая жизнь началась только в Лонгрофте, в новой семье, — говорила она, называя семьей секту клиров.
Любую беседу она почти сразу сводила на новую веру и праведность секты.
— Она? Не она? — безнадежно гадал я, не в силах прочесть мысли девушки. (Клиры не знали Защит, но их разум был плотно закрыт от меня непонятной завесой.)
Не в силах понять, кто она, я решился пойти на собор, чтобы дать Альдис знак моей веры. Я думал, что после собора смогу убедить ее вместе со мной возвратиться в Гокстед “ обращать души в праведность”. (Формула клиров мучительно резала слух, нарушая все правила грамотной речи, однако идея как будто понравилась девушке.) Я полагал, что смогу сберечь Силу, закрывшись от клиров.
В назначенный день я явился на место собора. Я думал, что дом будет если не новым, то все же большим и богатым. Дощатые стены, земляной, прочно утоптанный пол, деревянные лавки смутили.
— Мирские богатства не ценятся клирами, — мягко сказала мне девушка.
Я усмехнулся, припомнив, кто был в этой секте. (Финнер говорил, что к ним ходят известные люди, владевшие многими землями.)
В зале уже собрались очень многие. (Я не знал, кто эти люди.) Рассевшись на скамьях, они равнодушно смотрели в пол, словно не видя друг друга.
— Они не знакомы? — спросил я у девушки.
— Нет. Просто мы до молебна стремимся молчать, опасаясь нарушить Покров, распростертый Святым над его домом.
— Что будет после молебна?
— Беседа со Старшим о темных местах Святой Книги. Потом отчет Братьев о том, что они сотворили во имя Святого.
— Когда ты представишь меня своим Братьям?
— Зачем? — удивленно спросила меня Альдис. — Ведь представляют лишь тех, кто окреп в нашей вере настолько, что хочет пройти Посвящение.
Эти слова показались залогом моей безопасности. Я не хотел становиться одним из них, я хотел лишь увезти Альдис в Скалы.
На центр жалкой комнаты вышел мужчина. Все встали. Взяв в руки какую-то книгу, он начал читать нараспев. Остальные за ним повторяли. И, глядя на них, я вдруг вспомнил про пестреньких птиц у Финнера.
— Они повторяют за мной почти все, — сказал он мне, решив показать как-то ночью свой замок. (Собрание клиров напомнило стаю из клетки.)
Я вскоре устал. Хрипловатый хор был монотонным и нудным. Он мог усыпить. Он не нес ни крупицы магической Силы. Когда он умолк, я не сразу сумел понять, что я здесь делаю и как попал на собор. Я не чувствовал, что изменился. Я был прежним.
Вторая часть была хуже, чем первая, но я сумел продержаться. Финал походил на отчет о работе гонцов: где бывали, кому передали и что принесли.
— И Финнер полагает, что эти зануды опасны? — с трудом подавив подступавший зевок, вновь подумал я.
Когда собор завершился, я даже не сразу поверил.

Мы с девушкой вышли из дома. Я так устал от тягомотных речей, что не слишком хотел говорить.
— Как я рада, сестра Марион, вновь увидеть вас и убедиться, что вы с нами, — вдруг прозвучал рядом чей-то размеренный голос, заставив меня обернуться.
— Святой не покинет того, кто идет к нему, — тихо ответила Альдис, потупив глаза.
“Марион?” — это имя заставило вздрогнуть.
— Сестра, — обратился я к той, кого мне представляли как Альдис. — Я вижу, эта достойная женщина, что обратилась к вам, и помогла вам найти вашу веру? Позвольте мне с ней побеседовать, чтобы познать глубину ее мудрости.
Я ожидал, что моя просьба будет отвергнута, но Марион-Альдис, кротко кивнув, отошла.
Я умел разговаривать. Делая вид, что меня занимает сама вера клиров, я смог навести разговор на мою “проводницу на трудной стезе правды.”
— Да, Марион лишь недавно прошла Посвящение. Она из Гокстеда. Имя? Нет, мы не меняем имен, данных нам от рождения.

— Ты Марион! — гневно бросил я девушке в этот же день. — Ты лгала мне, когда называла себя Альдис!
Я ожидал, что девица хотя бы смутится, однако она улыбнулась, потупив взгляд.
— Разве Святому так важно, кто именно сможет пролить свет в заблудшую душу? Ведь имя — лишь звук, не несущий в себе ничего кроме пошлой людской суеты.
— Мне нужна была именно Альдис. Ведь я пришел к клирам, поверив, что ты — она.
— Повод не важен, важно завершение. Каждый, нашедший алмаз чистой веры там, где ожидал разыскать побрякушку страстей, да восславит Святого.
— Ну что же, сестра Марион, я действительно рад. И мое предложение в силе. Ты мне обещала поехать в Гокстед открывать душам свет. Я считал, что для этой работы назначена Альдис, но ты убедила меня, что я был слеп, — со скрытой угрозой сказал я девице.
Я знал, как ужасно для тех, кто молился Святому, дать жизнь существам в колбах. (Это считалось кощунством для тех, в ком не тлела искра Силы.) Мне не нужны были слуги, однако при мысли, как я раздеру эту лживую мразь, я почувствовал если не радость, то чувство покоя.
— Святой предназначил нам разный путь, — с нежной улыбкой ответила девка.
“Святой, но не я,” — захотел я ответить ей, но промолчал. Этот промах подсказывал, что клирам лучше не верить.
— Соборы! Я был на одном и остался таким, как и раньше, — подумал я. — Если ходить постоянно, то я смогу выяснить, где настоящая Альдис.

Вернувшись к Финнеру, я взялся за шар. План был прост. Отыскав через светлый хрусталь главарей клиров и Марион, попытаться услышать, о чем они там говорят. Я готов был поклясться, что эта девица расскажет, как я разозлился, узнав про обман. Я был твердо уверен, что шар возьмет тех, кто мне нужен. (Хотя он не мог показать мне собор клиров, он легко брал одиночек.)
Усевшись за столик и вынув хрусталь, я взглянул на него. Шар блестел при свече как кусок льда. Я мысленно четко представил лицо Марион и послал его в центр блистающей глади. Я ждал, когда шар замутится, однако он был совершенно прозрачен.
— В чем дело? Она не одна? — раздраженно подумал я. — Рядом с моей самозванкой с десяток тупиц-клиров? Ладно, пока посмотрю, где Финнер. (Его не было в замке, когда я вернулся.)
Свеча догорала, хрусталь отражал лишь мое лицо.
— Что происходит? — подумал я, вдруг ощутив липкий страх. — Что со мной?

— Клиры тушат любую энергию, если она не похожа на поле их секты... Едва попав на собор клиров, любой Наделенный теряет способность использовать Мощь или Магию, — вспомнил я голос Финнера, и бледность, покрывшую его лицо.

— Невозможно! Я знал бы, что я потерял Силу! Как после взрыва в пещере...
Поверить тому, что открылось, я просто не мог. Альдис, колбы, гомункулы и моя секта утратили смысл. Для чего мне нужно было это, когда я лишился себя самого? Так нелепо, так глупо?
— А если все это ловушка? — ожгла вновь ужасная мысль. — Вдруг Финнер захотел уничтожить меня, чтобы встать самому во главе моей секты, а клиры — орудие для его планов?
Теперь конура, где я жил, не казалась надежным убежищем, я видел в ней мышеловку.
— Назад, в Скалы! Там я хозяин, никто не достанет меня, — повторял я себе.
Мне хватило ума скрыть мой страх от Финнера. Когда все уснули, я просто сбежал, прихватив плащ, коня и кошелек.
— Я, как Наставник, не должен ему ничего, — решил я.
Всю дорогу до Скал я почти не спал. В каждом прохожем я видел грабителя или убийцу, желавшего мне смерти. Скрип двери, стук сапог и резкий грохот пивной кружки, брошенной в угол таверны, пугали меня до холодного пота. Без Силы я был беззащитен и слаб как младенец.
В одном из трактиров, столкнувшись нос к носу с разведчиком “Службы” я чуть не лишился сознания. (Он не заметил меня, не сумел ощутить мою Силу.) Я даже не знал, плакать мне после этого или восславить Святого. И все-таки я возвратился!
Добравшись до милых пещер, я был счастлив так, как никогда. Каждый камень казался настолько родным, что я чуть не лишился рассудка.
— Мое царство здесь, — повторял я, вдыхая сырой запах плесени. — Сила вернется ко мне.

цитата из: NNNika на 23 февраля 2015 года, 22:19:33

Как мило и просто провели и облапошили мудрого и грозного наставника!

Цитата:

— Мое царство здесь, — повторял я, вдыхая сырой запах плесени. — Сила вернется ко мне.

И что, таки вернется? (http://s18.rimg.info/2b818d5af62f4787939aa22d332e9307.gif) (http://smayliki.ru/smilie-1094648871.html)

Раммана облапошить нетрудно ;D

Глава 17.

Было много труднее, чем в первый раз. Собор клиров мне повредил больше, чем я рассчитывал, я не сумел возвратить себе все, что утратил. Я мог смотреть в шар, мог воздействовать мыслью на тех, кто был рядом со мной, мог творить заклинания. Но я не смог бы столкнуться с разведчиком или другим колдуном. Я утратил связь с теми, кто был за пределами Скал. Я окончательно уподобился тем, чьим Наставником был. Финнер не ошибался, когда говорил об опасности клиров.
Теперь сохранять секту мне было опасно. Мои “колдуны” очень быстро смекнули бы, кем я стал, и перестали бы мне подчиняться. Они могли даже убить. Я не хотел рисковать. Я решил затвориться в пещерах и с помощью практик вернуть себе то, что утратил. Крупицами Силы порвав «нити» между сектантами, я перекрыл им невидимый доступ к пещерам. Один только херпис, Берольд, не сумел расцепиться со мной. Когда я попытался отринуть его, я не смог. Наш контакт, создаваемый долгие годы помимо желания ящера, был слишком прочным. Разбить его не удалось.
— Ничего. Звероящер не жаждет общения. Он будет рад, если я перестану его вызывать, — решил я. — Мне не стоит общаться с Берольдом, пока я слабее него. Вот когда я верну Силу...
Эта надежда осталась бесплодной мечтой. За три года упорной работы в пещерах я понял, что я потерял все, что мог. Старый метод откачки энергии не подходил мне. (Возврат к плотской жизни бы просто убил.)
— Значит, это конец, — понял я, но смириться не смог.
“В мире есть что-то, что сохранит мою жизнь! Что поможет мне!” — словно молитву, твердил я.
И случай помог.

Рывок был слишком мощным. Он смог бы меня разбудить, даже если я спал бы. Я сразу же понял, что херпис стремится разбить нашу связь. Случись это в начале контакта, я понял бы этот бессмысленный бунт. Но сорваться теперь, когда я сам хотел отойти от Берольда, казалось не слишком разумным.
— Зачем? — пронеслось в голове.
Не успев еще толком понять, что задумал Берольд, я привычным усилием воли вошел в поле ящера и ощутил его страх. Он стремился скрыть то, что увидел.

Огромная площадь в Гокстеде... Толпа... Акробаты-актеры...

Взгляд ящера быстро метался, как будто не в силах вцепиться во что-то конкретное. Но я почувствовал, что поразило его. Эта стертость видений запомнилась мне навсегда. Среди множества лиц разношерстной толпы лишь одно оставалось размытым, мгновенно фиксируя взгляд.
— Альдис!
Я был уверен, что это она. Та, которую я безнадежно искал эти годы.
— Берольд, отзовись!
Ящер тупо молчал, подтверждая, что он не желает помочь мне ее отыскать.
— Ничего, — усмехнулся я.
Я потерял на соборе свою Силу, зато приобрел странный дар без Защит укрывать свои мысли. Берольд не почувствовал, что я задумал, стараясь сберечь наш контакт.
Лица двух мужчин рядом с девчонкой казались достаточно ясными. Я мог поклясться, что в силах послать эти образы тем, кому нужно.
— Найдя их, я выйду на девушку, — сразу решил я и вышел из ящера. (Берольд мог думать все, что он захочет.)
Я очень устал, но был должен проделать еще кое-что. Я связался с одним из участников секты. Карм был самым сильным из тех, кто жил в Гокстеде. Я опасался его больше, чем остальных, но не мог выбирать. Его Сила была как могучий магнит, за который я мог зацепиться. Контакт вышел слабым, но все же довольно отчетливым.
— Карм, ты найдешь двух мужчин, — передал я ему, — и узнаешь про некую женщину...
Я опасался, что Карм воспротивится, но он исполнил задание. Я понял, что не ошибся. Девчонку, привлекшую взгляд, звали Альдис. Она была замужем за одним из тех мужчин, у нее было двое детей. “Как летит для людей время!” — думал я, слушая этот отчет.
— Мне нужна эта женщина. Выкради Альдис и привези в Скалы, — дал я приказ Карму, еще не зная, как он исполнит его.

Все вышло лучше, чем я полагал. Это сильно смутило меня. Подсознательно я ожидал, что опять будет срыв. Когда Карм положил на пол женское тело в плаще, я почувствовал, что ждал другого.
— Скажи, как ты выкрал ее?
— Очень просто, она оказалась одна в замке. Ночью я проник в ее комнату и усыпил нашу пленницу. А потом я ее вынес из замка и привез в Скалы.
Мне не понравился этот рассказ. Было трудно поверить, что Карм так легко смог исполнить мое поручение.
Плащ, покрывающий пленницу, не позволял рассмотреть ее, и я совсем не спешил его снять. Я боялся. Теперь, когда Альдис попала в пещеры, я вдруг усомнился, что это она. Две ошибки учили, что мне нужно быть осторожным. Я чувствовал, что я устал ожидать долгожданное чудо, и я не вынесу новой оплошности.
— Карм, отнеси эту женщину к ходу, которым идет новичок, пожелавший познать колдовство, — приказал я ему.
Не желая напрасно растрачивать время, я твердо решил перед встречей испытать свою пленницу. Тот коридор, по которому я собирался направить ее, был опасен. “Тоннель привидений”, как звали его колдуны, мог свести с ума тех, кто не знал, как вести себя. Вой, скрежет, гул голосов, живших в этом тоннеле, был так древен, что ни один, живший в Скалах, не мог объяснить, как он создан. Защита могла усмирить его, как и приемы практической магии, но человек без способностей был обречен.
Вход-воронка, которой кончался тоннель, вела в бездну. Заметить железную лестницу было не так-то легко. После стресса в тоннеле не каждый бы смог рассмотреть ее, как и дыру в стене. Тот, кто сумел бы так сделать, достоин был встречи со мной. (Третий, самый последний отрезок пути, был вполне безопасен.)
— Та женщина, что доберется ко мне сквозь тоннель и колодец-воронку, достойна особенной встречи. Не так уж и важно, как будут звать ту, что войдет живой в залу, где я буду ждать ее, — думал я, глядя вслед Карму.
Вернувшись к себе, я сумел изменить внешность. (Остатков Силы хватало на то, чтобы я смог держать новый облик достаточно долго.) Я помнил, как нужно вести себя с пленницей, чтобы она не боялась меня. Та ошибка, которую я допустил с этой дурочкой Орби, уже не грозила, Берольда со мной рядом не было.
Чтобы не слишком скучать, я взял пару таблиц из хранилища...

цитата из: NNNika на 26 февраля 2015 года, 21:56:49

Вот Альдис и в пещере. С нетерпением жду продолжения.

Продолжение ;D

Шорох, отвлекший меня, был совсем тихим, но я услышал его.
— Начинай, — приказал я себе и взглянул на вошедшую.
Я знал, что должен сыграть изумление и страх, однако наигрывать мне не пришлось. Пальцы сами сложились в знак против неведомых чар, напускаемых ведьмами. Шок, пережитый мной, был слишком сильным. Я даже отпрянул, не в силах понять, как Она оказалась здесь.
В темном проходе, сжимая в руке догорающий факел, стояла она, Лея, полузабытая Жрица из Скерлинга.
— Лея! — воскликнул я мысленно, но Жрица не шелохнулась.
За время разлуки она повзрослела, но блеск черных глаз был по-прежнему ярок, а смоль прямых жестких волос безнадежно темна. Ее легкое платье-туника теперь превра-тилось в лохмотья, однако осанка осталась такой же надменной, как в годы, когда мы встречались в саду.
— Уйди, призрак, тебе здесь не место, — сказал я видению, чувствуя, что я теряю контроль над реальностью. — Я не боюсь тебя, дух.
— Я не дух, я обычная женщина, — просто ответила Лея.
— Женщин здесь не бывает.
Я даже не понял, как смог ей сказать эту фразу, которую я заготовил, и начал читать заклинание против видений. Клянусь Святым, я не играл, я был вправду напуган увиденным. Я ощущал что-то странное. Встретившись с Леей, я словно бы стал тем мальчишкой, каким был когда-то. Давно позабытые чувства внезапно наполнили грудь, причиняя боль и ужасая. И сладко маня обещанием некоей тайны.
— Нет, я не хочу! Не хочу!
Я не выкрикнул этого вслух, но отчаянный всплеск чувств разбил непонятные чары. Принять незнакомку за Лею мог только слепец. Они были совсем не похожи. Вернее, все сходство сводилось к высокому росту, загару и черному цвету волос.
Орби и Марион... Если я попытался бы их описать, то слова были бы те же самые. Но эти девки во мне не смогли пробудить память прошлого. Так почему облик этой неведомой женщины чуть не лишил меня разума?

— Кто ты? Как ты здесь оказалась?
— Не знаю. Меня принесли в подземелье, и я, найдя факел, пошла. И пришла.
— Точно так же, как я...

Говоря очевидную ложь, я поверил на миг, что все именно так. Почему-то мне впрямь захотелось на время стать тем неразумным мальчишкой, которого я сочинил. Я хотел, чтобы женщина верила мне. Ни одна из ведьм с помощью чар не смогла бы достигнуть того, что она сотворила со мной, появившись здесь.
Странное чувство, огнем опалившее грудь, вовсе не было страстью. Я знал, что совсем не хочу обладать незнакомкой. И знал, что она мне нужна. Что я ждал ее всю мою жизнь.
Незнакомка спросила меня про гомункулов-слуг. Я ей что-то ответил. Я очень боялся, что женщина сможет понять, что со мной, и использовать власть, обретенную ей надо мной.

— Как твое имя? — спросил я ее, полагая, что знание сможет помочь мне.
— Меня зовут Альдис.

Я был прав. Ответ мне помог вспомнить, что я задумал. Я вспомнил, как долго искал ее и как, боясь ошибиться, велел отнести Альдис в дальний Тоннель привидений. Теперь я готов был поклясться, что это и впрямь дочь Хранителя. Как же иначе я мог объяснить все те странности, что происходят со мной рядом с Альдис?
Я твердо решил повести себя так, как планировал. Я объяснил Альдис, что ее ждет в подземелье, потом предложил еду.

— Я до сих пор не пойму, то ли это грибы, то ли это улитки, — вздохнул я, взяв вил-ку, хотя хорошо знал воздействие этих растений, способных ввести в транс.

Орбекка достаточно долго швыряла тарелки о стену, но я верил, что Альдис так не поступит.

Я сумел уловить подходящий момент, и мы оба вошли в состояние транса в один миг. Я очень хотел ей раскрыть тайны магии и повести за собой, чтобы Сила, дремавшая в Альдис, смогла пробудиться и слиться с моей. Я летел вместе с ней по запретным мирам. Я хотел подчинить ее и пробудить в душе Альдис тягу к запретному. Я должен был отделить ее от прежних ценностей, дать ей понять, как пуста была старая жизнь и как важно отречься от прошлого.
— Альдис, пойми, есть лишь то, что сейчас! — крикнул я и...
Слова полетели с моих губ... Звенящие строки, способные преобразовывать мир... В первый раз после взрыва Убежища, после убийства младенца и смерти Вираты... И с ними я вновь обрел власть. Я узнал, я почувствовал, что душе Альдис теперь суждено стать моей. Нет такой Силы, что одолеет заклятия, данные мне моим Даром. Я вновь среди первых!
Я чувствовал, что горю, словно в огне. Я готов был рыдать от восторга. Я был благодарен тому, кто вернул меня к жизни...

Выход из транса был трудным. Впервые я так распустился, утратив контроль. Альдис было еще хуже, но я сумел успокоить ее. Она вовсе не жаждала вновь испытать то, что ей приоткрылось, однако уже не боялась меня. Это было хорошим знамением. Я был уверен, что я нашел ту, что нужна мне. Но Силу, сокрытую в ней, нужно было суметь пробудить, чтобы все завершилось достойно. Решив не пугать свою пленницу слишком стремительным натиском, я вышел.
Я ощущал необычный подъем, знал, что я могу все. И я был благодарен ей, Альдис, вошедшей в мою жизнь. То, что я увидел в ней Лею, казалось отнюдь не случайным.

— Представь, Рамман: много детей одной крови из колб... И они обретают реальную власть... Мастера, Истребители... Вовсе не воля Святого ведет их по жизни, а тайная цель! Поднимаясь все выше, они занимают у нас ключевые посты... Ты Творец! Ты создашь этот новый клан... Ты мужчина, ты Мастер. Я — женщина, Жрица...

Казалось почти нереальным, что я через сотни лет вспомнил об этих словах. И теперь мне казалось, что вовсе не Лея сказала их мне, а она, дочь Хранителя, Альдис. И в Скалы ее привела не моя воля. Внутренний поиск того, кто позволил бы ей обрести мечту жизни, свел Альдис со мной. И не важно, что я не могу любить так, как считается принятым в мире людей. Той, что жаждет создать новый клан, ни к чему ритуальные действия.
— Я помогу тебе, Альдис, вернуть Силу и обрести то, к чему ты стремишься, — шептал я, пытаясь унять дрожь, пронзавшую тело при мысли о будущем.

Вскоре Альдис решила взглянуть на другие пещеры, но я не пустил ее в те, где стояли скульптуры, боясь испугать раньше времени. (Женщины Гокстеда вряд ли оценят наследие вымерших херписов.) Я показал ей свою спальню, библиотеку, пещеру с камнями, а так же те комнаты, где занимался развитием Силы.

— Ты хочешь узнать, чем я здесь занимаюсь? — спросил я у Альдис, хотя уже знал, что она жаждет этого.
— Не откажусь, — согласилась она, постаравшись скрыть свой интерес.

Мой ответ лишний раз подчеркнул, что я вовсе ее не хочу принуждать к постижению магии. Она свободна решать, как себя повести.

— Если ты вдруг испугаешься, то можешь встать и уйти.

Но она не боялась. Я взял ее дух и повел за собой в верхний пласт мыслеформ, позволяющий магам менять жизнь. Я ей открывал то, что было укрыто от разума Альдис под слоем докучных догм и глупых правил людской жизни. Жизни, имеющей горький конец. Смертной жизни. Я должен был в ней пробудить первозданный протест против рабства бессмысленной плоти, подверженной смерти, гнев против земного конца. Осознав свою смертность, почувствовав всю безысходность конца, дочь Хранителя бы оценила, как сладко живому бессмертие... И мой порыв зазвенел в строках властных стихов.

Воздействие их оказалось сильнее, чем я полагал. Альдис чуть не лишилась сознания. Я успокоил ее, как умел, но меня удивили слова, что ей вовсе не нравится голос, ведущий ее за собой.

— Он ведет за собой, но не любит меня. Он вообще не способен любить.
— В твоем мире любовь так важна? — спросил я, удивляясь желанию Альдис цепляться за мишуру, прикрывавшую истину.

Я попытался открыть ей, какая судьба ожидает ее, как близко исполнение тайной мечты.

— Альдис, хочешь жить вечно? — спросил я ее. — Чтобы видеть и знать. И презреть горечь смерти?...
— Пусть все будет так, как ты мне предлагаешь, — ответила Альдис к концу разговора. — Мне трудно смириться, что я могу жить всегда. Но, может, после я и оценю этот дар. Не пытайся меня торопить...

Я смотрел на нее, с трудом веря тому, что услышал. Она не могла думать так!
Альдис, видимо, что-то почувствовав, вновь повернулась ко мне. Свет от факела, что стоял рядом с ней, вдруг встрепенулся и огненным бликом скользнул по ее волосам. Смоль окрасилась рыжим оттенком...
— Вирата! — огнем опалило мой мозг.
Эта ведьма была совсем рядом. Я мог протянуть руку и прикоснуться к ней. Она стояла, с испугом смотря на меня, но совсем не желая мириться с моей волей...

— Знаешь, мне хочется ближе узнать необычную магию камня, — с улыбкой сказала Вирата. — Я женщина, и переливы дорогих самоцветов мне ближе, чем пыль свитков и путь Луча. Ты не против?

Я думал, что сердце пробьет мою грудь и кровавым комком рухнет на пол, у ног ведьмы. Но факел вспыхнул опять и прогнал наваждение.
— Бред... Морок... — думал я, чувствуя, что прихожу в себя. — Альдис совсем не похожа на рыжую ведьму... Вирата была небольшой, хрупкой и светлокожей... Зачем же она вновь привиделась мне?
Сердце вновь пропустило удар. Я почувствовал медленный жар, затопляющий разум.
— Мне был вещий знак! В Альдис есть то, что я ненавидел в Вирате. Она, как и ведьма, не хочет понять, как ценны власть и разум без тени порывов. Но Альдис уже очень скоро поймет это. Альдис достойна судьбы, что я ей уготовил. Она уничтожит в себе ведьму и станет именно той, кого я безнадежно искал...

цитата из: NNNika на 28 февраля 2015 года, 13:15:48

Большое спасибо за чрезвычайно интересное продолжение!

Цитата:

Я готов был рыдать от восторга. Я был благодарен тому, кто вернул меня к жизни...

Что само по себе самое большое чудо - Рамманушка и благодарность! ;)

Рада, что нравится :)

Звон, раздавшийся вдруг в голове, прогнал грезы. Я понял, что кто-то вошел в Скалы.
— Мастер? Навряд ли... Но кто из сектантов посмел заявиться ко мне, не почувствовав Зов, не спросив дозволения? — гневно подумал я.
— Это Берольд, — почти сразу пришел мне ответ. — Я был должен на время укрыться. Похоже, в Лонгрофте почуяли, что я отнюдь не простой человек. Ты же мне не откажешь в Убежище?
Наглость Берольда, посмевшего так говорить, изумила. Он словно забыл, как он должен ко мне обращаться. Однако я не мог упрекнуть звероящера, так как сейчас я был много слабее него.
— Ты мог спрятаться в доме Финнера, — сказал я Берольду.
— Не мог. Это было бы слишком рискованно. “Служба” в последнее время совсем озверела. Они рыщут всюду, ничуть не стесняясь обыскивать даже дома приближенных Властителя.
Новость была не из лучших. Я сразу подумал, что это облава на клиров. Должно быть, до “Службы” дошло, чем грозит необычная секта.
— Езжай в Гокстед. Там есть немало людей, верных мне, — посоветовал я звероящеру.
— Нет, в Скалах будет надежнее, — с наглой усмешкой ответил Берольд.
Я почувствовал, что, споря с ним, не смогу настоять на своем, и решил сделать вид, что он смог убедить меня.
— Ладно, останься. Но помни, что я запрещаю тебе появляться там, где буду я. Да и пленнице не нужно знать, что ты здесь.
Я совсем не хотел говорить ему об Альдис, но знал, что херпис почует ее много раньше, чем встретит.
— Как скажешь, Наставник, — небрежно ответил Берольд, словно бы потеряв интерес к разговору.
Однако уловка не обманула меня, я почувствовал, что херпис что-то задумал.
Уже через день, когда Альдис пошла в ту пещеру, где мягко сияли каменья, я вдруг обнаружил Берольда у смотрового окна. Разноцветный витраж из камней был подобен зеркальному куполу Скерлинга. Он позволял наблюдать за вошедшим в пещеру, оставшись невидимым.
Ящер не знал, что я рядом, когда смотрел, чем занимается Альдис. Я сразу же понял, что Альдис пыталась поближе взглянуть на один из камней в самом верхнем ряду. Эти камни при свете огня были желтыми, а в темноте начинали светиться зеленым. Как видно, заметив эффект, Альдис твердо решила проверить догадку. Она взобралась на валун и, вцепившись рукой в верхний выступ стены, подняла факел вверх. Стоять было неловко, и Альдис прижалась к скале. Ее тело на фоне камней, украшающих стену, казалось совсем черным.
— Словно пятно... Или тень... Тень невидимой ящерки... — вдруг пронеслось в голове.
И мне стало мучительно трудно дышать. Я готов был поклясться, что вижу на тени четыре упругие лапки, прилипшие к камню, отчетливый контур хвоста и зубцы от коронки. И трепет двух жал язычка, что скользнул между сомкнутых губ. Мой горячечный бред, мой кошмар...
— Херпа!
Я не сказал это вслух, а лишь только подумал. Я был убежден, что она где-то рядом. Взглянув на Берольда, я понял, что прав. Прижимаясь к окну, он смотрел на тень и не скрывал своих чувств. Только херпа могла пробудить эту жуткую смесь из пугающей злобы и похоти. Я сам прошел через это, я знал, что способна будить эта погань в душе.
— Убирайся, она не твоя, — зарычал я, забыв, что нас могут услышать.
— Тебе не нужна моя кровь в твоих новых гомункулах? — с жесткой усмешкой спросил звероящер. — Нужна только чистая кровь Наделенной, которую ты искал все это время... Ведь так? Но откуда ты знаешь, что в ней, в твоей Альдис, живет Сила?
— Ты забываешься, херпис!
— Возможно. Но то, что она дочь Хранителя, мало что значит. Ведь Сила отнюдь не всегда переходит с частицею крови. Быть может, не стоит так рьяно мечтать о другом сверхслуге?
И я понял, чего опасается херпис. Берольд не хотел уступать свое место тому, кто был должен родиться от Альдис.
— Не стоит так нервничать, ящер, — ответил я, чувствуя, что вновь обрел свою власть. — Я совсем не стремлюсь убить Альдис, как всех остальных. Может статься, что мне нужна вовсе не кровь этой женщины. Я ее долго искал и теперь не хочу потерять.
— Почему же, Наставник?
— В ней слиты в единое все, кто хоть что-нибудь значил в моей жизни, — ответил я ящеру.
Я знал, что это достаточно пошло звучит, но не мог подобрать других слов. Я был искренен и знал, что ящер почувствует это. Внуши я Берольду, что он ошибается, и я бы смог получить драгоценное время, в котором нуждался.
— Ты видишь в ней всех женщин, значивших что-то в твоей судьбе? — словно охрипнув, спросил звероящер. — Не так ли, Наставник?
— Да, именно так.
Берольд странно взглянул на меня, а потом закатился пронзительным лающим смехом.
— Ты, спятил Берольд?
— Я? Да нет. Я припомнил одну сказку... Сказку, которую можно найти у любого торговца лубочными книжками. Но ты ее не читал! Ты вообще никогда не любил сказок. Правда, Наставник? А я... Я ее помню.
— Если в твоей голове до сих пор живут и Херувимчик, и Монстр, мне тебя жаль, — с досадой ответил я ящеру.
— Нет, тут другая история. Это “Мечта целой жизни!” Безмозглый старик, промотав все, что раньше имел, совершенно случайно встречает какую-то девушку. Она приходит к нему по ночам, когда солнце уже село. В каждый приход старикашка в ней видит черты своих прежних возлюбленных. В ней одной слито все, что так влекло его в них, в распрощавшихся с ним. Он уверен, что начал жить вновь... Старикашка не знает, что девушка — это сама Смерть, пасущая новую жертву... Она — его СМЕРТЬ!
И Берольд начал вновь хохотать. Этот жуткий пронзительный хохот, взлетая под своды пещеры пугал хуже явных угроз.
— Замолчи, звероящер!
Однако Берольд не исполнил приказ...

На этом месте мемуары Раммана прерываются.

Конец 2 части.

цитата из: Tany на 04 марта 2015 года, 15:44:00

Берольд? ;D

Он самый ;D

ЧАСТЬ 3.

Берольд.

(Продолжение записей Раммана.)

Не исполнил приказ...

Я не знал, что ты все записал, Рамман! А ты не думал, что я найду эти листы между старых книг. Я, звероящер, которого ты породил, повинуясь капризу. Которого ты сотворил ради прихоти и не желал признать сыном, стыдясь его матери. Херпа... Я знал, я предчувствовал что-то подобное, но я не думал, что мы с тобой так тесно связаны... Впрочем, чего ожидать от того, кто посмел придушить того малого, точно котенка...
Сейчас, прочитав твои записи, я понимаю, чего я избежал. Ты и вправду был милостив. Ты сохранил мою жизнь, дав мне ценный урок: выживает лишь тот, кто способен пройти по костям, разрывая соперников, рвущихся к власти, богатству и радостям плоти. Лишь только вгрызаясь им в горло, ты сможешь достичь нужной цели... Никто не дает ничего! Если хочешь — бери, отшвырнув шелуху глупых догм, позволяющих сильным легко управлять большим стадом покорных и глупых рабов.
Я бы мог не понять это, будь ты ко мне снисходителен. Я мог купиться на ласку, уверовать, что кроме собственной прихоти есть некий высший закон, позволяющий жить по-иному. Но ты сделал все, чтобы эти иллюзии были разбиты. Ты знал, как тебе поступать!
Сотворить звероящера и швырнуть в мир, чтобы люди ему помогли осознать, кто он есть... Наблюдать за той травлей, которую они устроят тому, кто на них не похож, и злорадствовать...

— Ящер... Чудовище... Выродок....

Эти слова я услышал еще до того, как успел осознать, кто я, и как попал в этот мир. Ты хотел, чтобы я был таким, и добился поставленной цели. Вовек не забуду, как ты, осознав, что лишился всего, попытался воззвать к моим чувствам:
— Берольд, я ведь дал тебе жизнь! Я тебя создал! Ты — Наделенный, а значит, не можешь восстать на Наставника!
— Я Наделенный? — спросил я тебя, ощущая мучительно-сладкую дрожь предвкушаемой мести. — Нет, Рамман, я лишь звероящер. Я херпис. А херпис жесток и злопамятен... Вспомни! Когда ты младенцем послал меня к той суеверной крестьянке, ты знал, что случится со мной!
Отсылая меня, ты не мог не понять, что во мне скрыто «нечто». Ты чувствовал, что я не слишком похож на обычных младенцев и вызову страх у людей.

Не умея еще говорить и ходить, я уже ощущал неприязнь окружающих, видел охранные знаки от сглаза, от нечисти, что они делали, встретив меня. Я не мог понять, чем раздражаю их.
Мой внешний облик был точно таким, как у всех малышей, но меня избегали и дети, и взрослые. Тайный инстинкт говорил им, что я отличаюсь от них. А я в детстве готов был на все, чтобы только мальчишки признали меня. Я готов был терпеть их насмешки и даже побои за право быть рядом. Пусть самым последним, но все же одним из ватаги, что весело носится через деревню...
— Подменыш! — кричали они мне в лицо, повторяя за взрослыми то, что услышали.
А я не знал, что я херпис, и долго пытался понять, почему они так называют меня, почему убегают, едва я пытаюсь приблизиться.
— Вроде бы и не урод, а ведь гадок, — не раз слышал я от больших.
Но, с упорством слепца, не способного видеть то, что происходит вокруг, я таскался за всеми детьми, ожидая, когда кто-то вдруг пожелает назвать меня другом...

Прозрение было достаточно страшным. Мальчишки, устав от того, что я вечно к ним лезу, решили меня проучить. Сделав вид, что согласны играть со мной, дети позвали меня в лес...
Их было там пятеро. Пятеро старших ребят, к младшим братьям которых я вечно пытался пристроиться во время игр.
— Ты, подменыш! Тебе сколько раз повторять, погань, что твое место в хлеву, среди грязных свиней? — начал их предводитель. — Не смей приближаться к нам, ясно? К нам, к людям!
— Но я... Я такой же, как вы... — (Почему-то я думал, что эти слова убедят его.)
— Что?!
— Чего он там проблеял? — спросил кто-то.
— Этот подменыш считает, что он человек, — усмехнулся вожак. — Погань ждет свою долю любви!
Я не понял, когда он взмахнул рукой, только почувствовал хлесткий ожог от пощечины. Если бы он сжал кулак, то сломал бы мне нос, а так только разбил губу. Я отшатнулся и рухнул на землю. (Подножка была очень точной.)
Они бы могли изувечить меня, но не сделали этого, следуя правилам, принятым между мальчишками. Бил меня только вожак.
— Повторяй: “Мое место со свиньями, так как я жалкий подменыш! Я погань! Я мразь! Я клянусь, что не буду лезть к тем, кто порядочней, лучше меня!” Повторяй, скот!
Не помню, что было ужаснее: боль или чувство того унижения, что я испытывал.
— Что я вам сделал? За что?
— Повторяй за мной...
— Я хуже всех... Я не смею жить рядом с другими... Я погань... Я мразь... — повторял я за ним, даваясь кровью, текущей мне в рот, и слезами. — Я выродок, зверь...
Когда все разошлись, я остался один. Лишь под вечер я смог возвратиться в деревню, надеясь, что кто-нибудь спросит меня, что случилось в лесу. Но все сделали вид, что не видят того, что со мной.
И я понял, почувствовал правду: никто не воспримет меня, потому что во мне скрыто нечто такое, чего нет в других. И они это мне не простят. Они будут травить меня, словно я зверь, потому что они ощущают, что я отличаюсь от них.
Осознав это, я прорыдал почти целую ночь. Я хотел умереть. А еще я хотел отомстить! Отомстить тем, кто делает вид, что все так и должно быть. Я понял, почувствовал, что не желаю мириться с тем местом, которое мне отвели в этом мире. Что я не хочу забывать и прощать.
Раньше я терпеливо мечтал, как приедет заступник, отец. Хотя женщина, в доме которой я рос, говорила, что я незаконный ублюдок, рожденный от грязной свиньи, я не верил. Однажды я слышал, что ей за меня дали золото.
— Ради того и терплю, — повторяла она сердобольным соседкам. — Давно бы уж выгнала погань, да страшно. А вдруг за ним явятся? Что я отвечу?

И вот он приедет сюда... На прекрасном коне, в золотом плаще, с острым мечом в ножнах из серебра и сафьяна... Мальчишки сбегутся, а он спросит их: “Где мой сын?” А потом он увидит меня и узнает... И я расскажу ему, как обижали меня. И он грозно им скажет: “Да как вы посмели?!” И им станет страшно... Они будут плакать, просить их простить...

Эта сказочка мне помогала держаться. Ложась спать, я часто проигрывал сцену едва ли не в лицах. Я ждал воплощения этой мечты в жизнь... А после драки в лесу я вдруг понял, что ей не стать правдой. Почувствовал, что должен сам защитить себя и отомстить. Отомстить, позабыв обо всех человеческих нормах...
— Вы сами решили, что я нечисть... Что мне не место меж вами... А значит, я вправе мстить так, как хочу... — повторял я себе, размышляя над тем, как мне действовать.
Я не мог сразу отплатить всем ребятам, которые дерзко глумились, и выбрал себе вожака. Понимая, что вряд ли смогу одолеть его в драке, я просто решил подстеречь, когда этот мальчишка отправится в лес...
Мы столкнулись с ним нос к носу. В эту минуту мне стало действительно страшно. Я понял, что я не хочу причинить ему вред. Он был сильным, веселым и смелым. За право назвать его другом я отдал бы все. Улыбнись он мне, заговори, как ни в чем не бывало, и я бы простил ему драку в лесу... Но в глазах мальчугана я видел только презрение.
— Вновь притащился, подменыш? Уже позабыл, о чем мы говорили? — спросил он с издевкой.
Он был меня выше на две головы и в два раза сильнее. И он не знал, что я принес с собой камень... Я впрямь его ждал, но не я спровоцировал новую драку. Я лишь защищался. Однако я знал, что мне не одолеть его в честном бою...

Я увидел его на земле и был страшно напуган. Одно дело просто представить свою месть, другое — ее совершить. Кровь текла и текла... К счастью, мальчик был все-таки жив.
Я не знаю, что стало бы после. Мальчишка, очнувшись, сказал всем про камень. И было понятно, что я специально его подстерег на опушке.
— Убийца! Чудовище!
Я, выходя за порог, уже знал, что услышу такие слова за спиной. Я бы мог попытаться хоть как-то себя оправдать, но я чувствовал: это бессмысленно. Я ведь знал, что я виновен, и что заслужил наказание. И верил: перетерпев его, я заслужу снисхождение. Самообман?
Я не знаю, чем это могло бы закончиться, так как явился ты, Рамман. Явился забрать меня.

Я тогда был потрясен тем, что сделал, и это спасло нас обоих. Я мог бы сбежать от тебя, испугавшись судьбы, уготованной мне. Но, ударив того мальчугана, я понял, что люди не зря относились ко мне так предвзято. Я впрямь был чудовищем... Где-то внутри меня жил страшный зверь, подтолкнувший к попытке убийства. Поняв это, я уже больше не ждал снисхождения. И я воспринял как должное то, что ты возненавидел меня.
Я почувствовал ненависть раньше, чем ты сам успел осознать ее. Ненависть и скрытый страх...
— Если он, такой взрослый и сильный, боится меня, кем же я должен быть? — вопрошал я себя.
Мне был нужен ответ, чтобы жить дальше. Но ты не дал его мне. Привезя меня в Скалы, ты начал учить меня магии. Я был еще слишком мал, чтобы смочь воспротивиться, а ты не думал, к чему это все приведет.
Мне казалось, что с Силой, которую ты приоткрыл во мне, во внешний мир утекает моя жизнь. Я начал слабеть и глупеть. Ты сердился, считая, что я специально стремлюсь что-то сделать не так, а я просто не мог по-другому. Твоя плеть пугала меня много меньше, чем то, что росло во мне.
Оно всегда было где-то внутри, но я мог удержать это с помощью разума. Даже в лесу, когда я поднял камень, оно было сковано, а теперь вдруг пробудилось. Подчас мне казалось, что Сила была мощным блоком меж миром и странным туманом, живущим во мне. Ты вытягивал Силу, желая меня обучить менять жизнь, и “туман” поднимался, будя в душе зверя.
Похоже, ты знал про него. Это и помогало тебе усмирять меня. Твои уроки общения с Силой ничем не могли мне помочь, я все меньше умел совладать с собой.
Ты меня отослал в Гокстед, чтобы я там вошел в общество и научился жить среди обычных людей. Поначалу я думал, что я не смогу. Прежний опыт учил, что ровесники просто отвергнут меня. Но я помнил: крестьянка терпела меня в своем доме за золото!
И, когда мой опекун в первый раз меня ввел в дом Наместника, где было много мальчишек, я вынул большой кошелек, данный им мне, и высыпал деньги на стол.
— Кто поможет мне с толком потратить их? — громко спросил я, хотя страх сжимал горло.
Мой опекун говорил, что в Гокстеде за золото можно купить все, однако в тот миг я не слишком-то верил ему. Когда старший из мальчиков поднял одну из монет, я подумал, что он сейчас бросит ее мне в лицо. Но мальчишка с улыбкой сказал остальным:
— Что, поможем освоиться в Гокстеде нашему другу?
Я не был наивен, я знал, что не нравлюсь подросткам. Я видел, что их влечет мой кошелек, но я принял условия этой игры.
— Тот, кто платит, всегда прав!
Потом я не раз убеждался, что деньги дают небывалую власть над людскими телами и душами. Я постарался извлечь все, что мог, из общения с этой развязной компанией, и понять, как живут люди в Гокстеде.
Меня не любили, однако искали моей дружбы. Я поначалу был горд, потом стал уставать от фальшивых улыбок. Я выучил каждую мысль своих “верных дружков”, знал, за сколько могу купить место в паршивом кружке лизоблюдов...

цитата из: NNNika на 10 марта 2015 года, 21:51:03

Очень интересное начало третьего дневника. Бертольд гораздо душевно тоньше и умнее своего родителя.

Вообще-то он Берольд, без буквы "т". Бертольд с буквой "т" у Аларвен в "Эвитане" :) На фоне Великого Раммана почти любой будет выглядеть адекватно :D

Не знаю, зачем я стянул эту яркую книжку. Одной из монет в кошельке мне хватило бы, чтобы скупить все, что было на желтом лотке у торговца. Потом, размышляя над этим поступком, я понял, что просто хотел посмотреть, как себя поведут прихлебатели.
Кража в Гокстеде считалась позорным поступком. Посмей хоть один из них высказать вслух свой протест, и я смог бы поверить, что в мире осталось хоть что-то, чего не продашь и не купишь. Но громкий восторженный хор голосов, прославлявших мою небывалую ловкость, опять подтвердил, что мораль, честь и совесть — пустые слова. Нет такого закона, который нельзя обойти, нет того, кто осудит поступок.
“Без денег ты лишь звероящер, подменыш. С деньгами — кумир, чьи поступки достойны восторга!” — со злостью подумал я.
— Лайцерф вас всех побери! — крикнул я своим спутникам. — Все убирайтесь! К Лайцерфу!
Мальчишки ушли. Я знал, что они вскоре вернутся, сочтя оскорбление слишком ничтожным.
Оставшись один, я заметил, что книжка еще у меня. Оглянувшись вокруг, я уже собирался ее незаметно засунуть в одну из куч мусора, но не рискнул. Я принес ее в дом и лишь там рассмотрел, что украл. Золоченые буквы гласили: “Монстр и Херувимчик. История редкой любви.” Я открыл книжку и стал читать. И сюжет, и манера письма были мало похожи на тексты магических свитков.
Старинная сказка о страшном чудовище, ставшем потом принцем, перевернула мне душу. Она показалась пророческой. В тот вечер я словно бы прожил жизнь Монстра, поверив, что все-таки буду счастливым. Уже засыпая, я думал, что встречу Ее.

Я не знал, как общаться с девчонками. Если бы кто-то из них проявлял интерес ко мне, я бы, возможно, чему-нибудь и научился. Но эти создания в шелковых платьях всегда сторонились меня. Я пугал их. Обрывки тех мыслей, которые я перехватывал, не утешали. В них я представал как нахальный и грубый тупица, не знающий правил.
Меня обижали такие догадки. Я, как и другие, хотел бы играть с ними в их Лепестки или Жмурки. (В последнее время меня, как магнитом, тянуло туда, где бывали девчонки.)
Купить право с ними играть я не мог, а вернее, не знал, как. Однажды, отчаявшись, я заказал принести в залу, где были девочки, большой поднос с кучей разных пирожных, однако они не спешили принять угощение. Девочки взяли их только тогда, когда я сочинил благовидный предлог для застолья, сказали: “Спасибо”, — и тут же ушли танцевать.
Меня это задело, и я сделал вид, что не слишком нуждаюсь в их обществе.
— Ты молодец! — сказал мне тогда кто-то из моих новых дружков. — Этим кралям нельзя давать власть!
Я смолчал, но неожиданно понял, что он точно так же, как я, не умеет добиться признания, и очень злится на тех, кто имеет успех.
Сказка мне придала сил, заставила верить, что кто-то способен ко мне привязаться.
— Монстр встретил пять девушек, прежде чем смог разыскать Херувимчика. Значит, и я найду ту, кто поймет меня, сможет принять, — думал я.
Я читал эту сказку почти каждый день. Когда ты, Рамман, вызвал меня, я взял сказку с собой. И напрасно! Я помню, какой ты пылал злобой, как ты твердил:

— У тебя нет клыков, нет рогов, нет когтей... Даже нет чешуи! По людским меркам ты не урод. Но любой, кто подходит к тебе, убегает в испуге. Ведь так? Они чувствуют, что в тебе скрыто такое, чего им не вынести. Ты звероящер! А ящер не может быть доб-рым. Он должен убить, пожрать ту, что посмеет приблизиться!

И я вдруг понял, почувствовал, что ты боишься. Безумно боишься того, что написано в книжке. Боишься любви. Ты сумел прикрыть страх маской жесткой насмешки, но я его чувствовал. Ты верил в то, что это правда, история может опять повториться. И я понял, что я смогу одержать над тобой верх. Ты больше не сможешь приказывать мне, потому что я вовсе не тот, кем ты хочешь меня видеть!
Я ошибался... Ты знал меня лучше, чем я сам.

цитата из: Tany на 16 марта 2015 года, 17:01:38

Точно, Берольд много симпатичнее своего родителя-создателя :)

Хуже Раммана быть, по-моему, сложно ;D

цитата из: NNNika на 16 марта 2015 года, 22:06:27

цитата из: Tany на 16 марта 2015 года, 17:01:38

Точно, Берольд много симпатичнее своего родителя-создателя :)

Жаль, что в добавок к чудо-папашке ему еще приятели лизоблюды попались. Ему бы к Хранителю...

Ну, приятели обычно притягиваются те, с которыми человек готов и может общаться на данном этапе.
А к Норту его никто не отпустит, увы. Но сама мысль очень интересная :)
У Норта воспитывался другой герой данного цикла, родившийся лет через 250 после Берольда. Парадокс в том, что и Берольд, и Рамман "отпочковались" в процессе написания как раз от него. Просто после окончания первого тома читавшие, узнав о дальнейших перспективах развития замысла, стали так возмущаться порчей героя и самого жанра фентези как такового (роман был написан в конце девяностых), что я прислушалась к мнению и написала второй том по всем стандартам, о чем сейчас очень жалею. А невостребованные эмоции и нюансы вылились в "Дочь Хранителя" :)

Три года спустя я уехал в Лонгрофт, исполняя твою волю. Я не противился ей, так как очень хотел побывать при Дворе у Властителя. Я верил, что чем я дальше уйду от тебя и твоих черных Скал, тем я буду свободнее. То, что в последние годы я смог сохранить свой рассудок, не дать тебе воли над телом и разумом, мне придавало сил.
— Я не позволю себя превратить в куклу! — часто твердил я себе, когда ты безуспешно пытался прибегнуть к Слиянию.
В Лонгрофте мне не пришлось швырять золото. Гокстед уже научил меня, как управлять людьми с помощью их тайных слабостей, явных пороков и мощных амбиций. Еще не вступив в мир больших, я усвоил: отцы мало чем отличаются от сыновей. Они просто умеют владеть собой лучше, чем юноши, и у них больше возможностей, чтобы достичь нужной цели, и меньше иллюзий. Но именно там мне пришлось убедиться, что люди совсем не напрасно боятся меня.
В первый раз услыхав про трактир, где танцует “такая красотка, какой не найдешь при Дворе”, я нутром ощутил, что мне лучше туда не ходить. Но подобный отказ породил бы немало насмешек подростков, а я не хотел терять то, что сумел обрести. Здесь меня, как везде, не любили, однако уже не решались третировать. “Лучше сходить, а потом самому осмеять то, что видел,” — внушал я себе, собираясь на эту прогулку.
— Она как змея! Гнется, крутится, может свернуться клубком, — возбужденно рассказывал кто-то из тех, кто уже повидал “чудо”.
— И не из гордых! Я сам видел, как один дядька ей бросил огромный кошель. Так она подняла его. А потом, кончив плясать, при всех села к нему на колени. А после...
— Кончай врать!
— Сам видел! Клянусь Святым! Она пошла с ним за шторку, в ту комнатку, что наверху.
— Я бы тоже пошел...
— Размечтался! Того, что тебе выдает отец, не хватит даже на ужин для этой плясу-ньи...
Теперь я не помню, кто именно что говорил. Я тогда делал вид, что не слушаю, но ловил каждое слово. От старших ребят я не раз слышал, что есть такие места, где доступные девки танцуют раздетыми, и был уверен, что мы идем туда. Многие думали так же.
Трактир оказался совсем не похож на притон. Мы бывали и в худших тавернах. Цветы на столах, серебро пивных кружек и толстые белые свечи в больших канделябрах...
— Похоже, к хозяину ходит лишь избранный круг, для пьянчужек здесь слишком роскошно, — сказал кто-то.
Вызвав мальчишку-разносчика, (он был не старше нас) мы приказали ему принести пиво и кое-что из еды. В зале было достаточно шумно. Какой-то фигляр в разноцветном трико крутил сальто и ловко жонглировал парочкой факелов. После него ярко-рыжая женщина пела веселые песни. При свете свечей она мне показалась довольно красивой.
— Вот мымра! — презрительно фыркнул тот, кто нас привел. Ничего, ждать недолго.
Я скоро отвлекся и даже не понял, когда появилась плясунья. Звон бубна и дробь каблуков в наступившей вокруг тишине, были громкими и очень резкими.
Веер взлетающих юбок из шелка и кружев... Блестящий корсаж золотой парчи... Ярко-красные туфельки и бант такого же цвета, горящий кровавым пятном среди черных курчавых волос... Все неслось, все летело, кружилось сверкающим вихрем, который по-верг меня в ступор. Я даже не мог рассмотреть, хороша ли она, эта женщина. Она казалась какой-то безумной воронкой, которая тащит к себе.
— Хороша? — спросил кто-то над ухом, и я обалдело кивнул.
Второй танец был так же стремителен. Третий... Я вдруг начал чувствовать злость. Мне хотелось схватить ее за руку, чтобы она перестала крутиться, и вытолкать вон. От ритмичных ударов звенело в висках, сердце бешено прыгало, а изнутри начинал подни-маться какой-то туман, застилая рассудок...
Не зная, что делать и как успокоить себя, я схватил кружку пива и залпом ее осушил, не почувствовав вкуса.
— Ого, как его забрало! — сказал кто-то над ухом.
— Влюбился, едва взглянув! — фыркнул другой. — Эй, Берольд, приходи в себя, она ушла! И сегодня уже не вернется!
— Да он просто спятил!
— Еще бы! Наверное, так припекло, что уже невтерпеж?
— Прикуси язык, — тихо сказал я в ответ болтуну, ощущая, что просто не в силах сейчас отвечать должным образом.
— Это серьезно! — продолжил насмешник.
— Заткнись!
— Вот чудак! Ты, никак, разобиделся? Да ведь, Берольд, если кто из нас может ее получить, так только ты...
Я не помню, о чем там еще говорили мальчишки, какие советы давали мне. Каждый, боясь, что другие сочтут его слишком наивным, старался казаться циничным. При мысли, что кто-то из них может впрямь преуспеть у плясуньи, а после в деталях им все рассказать, будоражило кровь. То, что они все предлагали, казалось им новой игрой. Приписав мне безумную страсть, они честно составили план, как мне нужно вести себя, чтобы добиться успеха.
Почувствуй я, что они просто хотят посмеяться, и я бы послал их подальше. Однако мальчишки считали, что я справлюсь. Я был богаче их всех и свободно мог брать деньги. В обществе я был напорист и груб. То, что девка, которая пляшет в трактире, окажется гордой, казалось нелепым.
Я не посмел отказаться от роли, которая мне отводилась, боясь прослыть трусом. При мысли, что я опять стану изгоем, я чувствовал панику. Страх одиночества был моим главным проклятием. Я мог снести что угодно, но только не жизнь отщепенца.

цитата из: NNNika на 20 марта 2015 года, 22:51:07

Цитата:

Я не посмел отказаться от роли, которая мне отводилась, боясь прослыть трусом. При мысли, что я опять стану изгоем, я чувствовал панику. Страх одиночества был моим главным проклятием. Я мог снести что угодно, но только не жизнь отщепенца.

;-v ;-v ;-vОх, сколько сделано глупостей и преступлений такими вот, боящимися прослыть трусом ...

А вот портрет пленившей Берольда танцовщицы.
[spoiler](http://s017.radikal.ru/i441/1503/9b/50669048da63.jpg)[/spoiler]

Увы!

Через два дня мы опять появились в трактире. Теперь я стремился уже рассмотреть, какова она, эта танцовщица. То ли ритм танцев стал медленней, то ли я просто настроил-ся, что мне придется ухаживать, только она показалась намного желанней, чем в первый раз. Юбки плясуньи достаточно часто взлетали вверх и открывали не только красные ту-фельки, но и колени в ажурных чулках. (Пару раз мне казалось, что я видел, как среди кружев мелькнуло нагое бедро.)
После третьего танца, когда она стала рукой посылать поцелуи собравшимся, я бросил ей кошелек. И плясунья, подняв его, сдернула бант и швырнула мне красную ленту.
— Вот видишь? Она отличает тебя, первый шаг сделан!
Зависть, звучавшая в этих словах, подхлестнула. Я чувствовал, как поднимаюсь в глазах всей ватаги.
Потом мы не раз приходили в трактир. Вино, которое мы стали брать, болтовня дружков, как и улыбки плясуньи, всегда принимавшей подарки, давно заглушили тот страх, что проснулся во мне, когда я в первый раз повстречал ее. Я начал верить, что нравлюсь ей. И теперь, глядя на танец, я часто себе представлял, как, швырнув на постель, я сорву с нее жесткий корсаж, задеру эти юбки и... То, что плясунья должна быть в любви столь же бешеной, как в своих танцах, казалось бесспорным.
Однажды, совсем распалившись, я даже рискнул пойти к комнате, где она, кончив плясать, приходила в себя.
— Чего надо? — достаточно грубо спросила она, когда я постучал в дверь.
И я не рискнул к ней войти. А когда меня кто-то спросил, как дела, я ответил, что лучше не может быть.
— Так докажи, что она твоя. Всем. Покажи, как вы стали близки!
Предложение было поддержано гулом восторга. Я чувствовал зависть мальчишек и их восхищение. Я ошалел, я решил, что мой час наступил!

— Докажи... Покажи...

Это было непросто, однако я думал, что выкручусь. План был простым. Я рассчитывал, что после пляски, когда эта женщина будет идти мимо столика, я обниму ее и поцелую у всех на глазах, а потом поднимусь за ней следом наверх. Даже если я просто пробуду за дверью с десяток минут, ничего не добившись, мальчишки поверят, что мы с ней любовники. И с чего мне опасаться отказа? Она принимала подарки, бросала мне ленточки, фрукты, цветы... Так чего же еще было ждать?
То, что я, наблюдая за ней, за все время не смог уловить ни одной мысли женщины, не пробудило тревоги. О чем можно думать, крутясь, как волчок? И вообще, кто придумал, что женщины тоже разумны, тот сам был дурак!
И в назначенный день мы ввалились в трактир... Чтобы как-то себя подбодрить, я велел принести мне побольше вина, так как сам опасался того, что был должен проделать.
— Побудь со мной пару минут, — очень громко сказал я плясунье, схватив ее за руку, когда она, задыхаясь от быстрого танца, пошла мимо. — Ты же ведь знаешь, как я обожаю тебя!
И я грубо ее притянул на колени. Поцеловать не успел. Оплеуха была очень звонкой и очень увесистой... Худшего я не мог ждать! Гнев и чувство обиды волной захлестнули меня. Я вскочил и встряхнул ее.
— Может, ответишь, за что?
Но почти в тот же миг на меня сзади бросились двое и заломили мне руки.
— Послушай, сопляк, — усмехнувшись, сказала плясунья, небрежно поправив корсаж. — Ты считаешь, что если ты платишь, то можешь ко мне приставать? Остынь и утри слюни! Ты отвратителен, я ненавижу таких! А люблю я веселых красавчиков!
И, обернувшись к моей ошалелой компании, вдруг обняла одного из мальчишек и чмокнула в губы. Потом, обернувшись ко мне, засмеялась чуть треснутым смехом:
— Видал? А чтоб лучше запомнил, как нужно вести себя...
В ту же минуту один из державших ударил меня. Один бил, а второй держал... А потом оба меня просто вынесли вон и спустили с крыльца. Громкий хохот летел вслед. Не только плясуньи! Смеялись мальчишки, которые были со мной. Она все просчитала!
Когда она стала меня осыпать бранью, эти ребята сочли, что она оскорбила и их. Но ее поцелуй снял агрессию, всем показав, что она любит этих «веселых красавчиков», а я дурак и наглец, затесавшийся в дружное общество.
Я был унижен и зол. И хотел отомстить. Как в деревне, тому вожаку ребятни.
— Ладно... Пусть не сегодня, когда она настороже, а потом... Я дождусь ее здесь, в переулке, — подумал я и через несколько дней подстерег эту женщину.
Но она шла не одна, с нею были те двое, которым она приказала меня увести. А еще за углом я увидел карету, в которую села плясунья. Карету, в которой ее поджидал кто-то.
— Значит, у нее есть богатый любовник, который ей платит, — подумал я, чувствуя, как растает злость. (Необычный туман в голове поднимался клубящейся жуткой волной, застилая сознание.) — Ладно, увидим еще, чья возьмет!
В три прыжка я добрался до этой кареты и сразу вскочил на запятки, но кучер меня не заметил. Мы тронулись в путь.
Мы давно миновали дворец и квартал, где жила знать... Проехали мимо купеческих лавок... Дома и конторы чиновников тоже остались уже позади, а мы ехали... И наконец кучер остановил лошадей в переулке и выпустил женщину. Одну. Уже без охраны. Заборчики жалких домишек, стоявших поблизости, очень меня удивили. Представить, что эта плясунья живет в таком месте, я просто не мог.
Кучер тронул коней, и карета поехала дальше, а я отскочил в тень забора, поскольку другого укрытия не было. Женщина словно чего-то ждала, неподвижно застыв посреди переулка. Вокруг было тихо... Поняв, что здесь нас только двое и некому мне помешать, я шагнул к ней и чуть не споткнулся. Невидимый бич, захлестнув ноги, резко меня потянул вперед...
— Вот почему я не мог уловить ее мысли! — огнем жгло мозг. — Наделенная!
Было достаточно странно, что я не почувствовал этого раньше. Еще подозрительней было, что эта танцовщица смело гуляла по Лонгрофту, не беспокоясь, что «Служба» ее схватит. Жрица? А может, разведчица?
Ярость, которую я испытал в этот миг, захлестнула волной, потушив разум и увеличив мою Силу. Я не успел понять, что нужно делать, как бич разлетелся цветастою радугой.
— Не-е-ет!
Я отчетливо слышал всплеск ужаса в этом немом крике женщины. В долю секунды я понял: она не была Жрицей «Службы». Она не была и разведчицей. Эта плясунья вообще не входила в какой-то конкретный клан. Ей отводилась достаточно жалкая роль. Она просто ловила обрывки любой информации. Прямо в трактире. Когда танцевала. И после, за шторкой, скрывающей лестницу. Секты, интриги придворных, борьба за власть, сплетни о «Службе»... Потом она все излагала одной разведчиц, и ей позволяли жить дальше, избегнув суда и костра.
Это длилось уже пять лет и ей порядком прискучило. Ей захотелось самой войти в клан, стать разведчицей «Службы». Однако природный запас Силы не позволял это сделать. Столкнувшись со мной, не совсем понимая, кто именно ей подвернулся, она полагала, что сможет пополнить свою энергетику способом, принятым в «Службе». Мой возраст и темный цвет ауры, более мрачный, чем свет Наделенных, внушили, что я стану легкой добычей. Теперь же она поняла, что ошиблась.
Страх женщины вызвал во мне вспышку радости. Я понял, что я могу отомстить за паршивую сцену в трактире. Могу сделать с ней все, что я захочу. Мне позволено! Она смертельно боялась, что я заберу ее Силу и жизнь, но я жаждал другого... Мучительный жар поднимался из самых глубин существа, растекаясь щекочущей жуткой волной по всему телу...
— А почему бы и нет? — усмехнувшись, спросил я ее, ощутив, что она понимает, чего я хочу. — Тебе к этому не привыкать!
Я готов был ее взять здесь, прямо на голой земле, и заставить принять мое семя. Унизив ее, я сумел бы заставить ее пережить то, что сам испытал. Та дурацкая сцена в трактире была преднамеренной. Эта танцовщица знала, что я захочу отомстить и поеду за ней. Окажись я слабее нее, я уже был бы мертв...
Визг плясуньи был резок и очень пронзителен. Она вложила остаток магической Силы в сигнал, полетевший в ночную тьму, зная, что он будет принят.
— Заткнись! — зарычал я, шагнув к ней.
Визг острой стрелой пронзал мозг, разрушая желание действовать. Все поплыло, закружилось... Меня неожиданно стало тошнить... Я хотел одного: чтобы женщина просто замолкла... Не помню, как я оказался с ней рядом, что делал... Но визг оборвался, и тело плясуньи обмякло в моих руках... Я отпустил ее, и она тут же упала на землю. Сначала я просто не понял, что с ней, но отчетливый след пальцев, намертво сжавших ее горло, вдруг подсказал, что она мертва. Я задушил ее...
Это открытие вызвало шок. Я совсем не хотел убивать эту женщину! Просто сказать, что я был перепуган тем, что сделал, значит, вообще ничего не сказать. Я открыл, что я просто не в силах себя контролировать. Я звероящер, который не может вести себя, как человек! Не случайно меня ненавидят...

— Убийца! Чудовище! — словно услышал я вновь гулкий хор голосов, обличавших меня.

Случай дал мне шанс, чудом оставив в живых мою первую жертву, но я повторил преступление. Ящер рожден убивать...
Я вернулся домой лишь под утро. Когда опекун спросил, где я шатался, я вдруг ощутил, что не должен скрывать ничего. Если я промолчу, то сойду с ума... Я рассказал ему все, я готов был принять наказание. Если бы он мне велел пойти к страже и сдаться, то я бы, наверно, пошел. Но он мне приказал отправляться в постель и молчать обо всем, а по-том отвез в Скалы, к тебе.

— Продолжай в том же духе: насилуй, души, а потом покаянно рыдай над разбитой судьбой! — с неприкрытой издевкой сказал ты мне.

Я мог ответить, что вовсе ее не насиловал, но промолчал. Я знал, что собирался так сделать, а мысль обладателя Силы подчас равна действию. Значит, твое обвинение было вполне справедливым.

— Ты создан убийцей, Берольд... Но мой разум способен смирить твой жестокий инстинкт. Подчинившись мне, дав мне возможность следить сквозь тебя за людьми, ты нашел бы спасение. Я укротил бы порывы твоей неразумной души, устремленной к убийству. Я смог бы помочь тебе...

Я был напуган, и мне захотелось поверить тебе. Я раскрылся, открыв тебе доступ в мой разум, а ты не сдержал свое слово. Ты просто снял страх, отучил сомневаться, оценивать и размышлять.

цитата из: NNNika на 27 марта 2015 года, 21:59:01

;-v ;-v ;-v ;-v ;-v
Жесткий эпизод!
Как все сложилось один к одному: и подначивание прихвостней Берольда , и желание плясуньи прикарманить силу, и темные страсти в душе парня. И вот уже Рамман получает послушного (до поры, до времени) сына на тарелочке с голубой каемочкой.

Увы! :(

Я вернулся в Лонгрофт. Поначалу я был осторожен, потом стал себе позволять очень много. При помощи Силы я мог предсказать ряд событий и, дав ряд советов придворным, снискал уважение. Со мной теперь приходилось считаться. Еще я открыл, что мне нравится втаптывать в грязь тех, кого уважали. Я часто обманом подталкивал многих, считавших себя образцом добродетели, красть, лгать и продавать очень важные тайны.
— Ты погань! Ты мразь! — повторял я своей каждой жертве. — Я скот, но я и не пытаюсь казаться хорошим, а ты притворяешься честным, и добреньким! Кто же из нас хуже? А?
Когда я видел семью, о которой твердили, что нет их дружнее, я знал, чем мне нужно заняться. Глава семьи скоро проигрывал в карты свое состояние, жена ему изменяла с лакеем, а сын продавал сестру всем, кто желал ее ближе узнать.
— Где же ваша любовь, о которой мне столько твердили? Где верность? Где стойкость, которая вам помогла бы, лишившись богатства, сберечь ваше чувство достоинства? — спрашивал я.
Не найдя, что ответить, мне просто плевали в лицо, а потом на коленях просили прощения и умоляли помочь.
А еще я любил разбивать пары нежных влюбленных, которые всех умиляли. Как нежно ухаживал мальчик за девочкой! Цветы, конфетки, духи, клятвы верности! Взгляды и вздохи, пожатия ручек: «Ты мой, я твоя!» Такой радужный мыльный пузырь, выдаваемый за бриллиант... А когда я пытался притиснуть в глухом закоулке прелестную куколку, пылкий влюбленный спешил «сделать ноги», боясь, что придется ее защищать, утешать или мстить за бесчестье невесты.
Подчас мне достаточно было пустить слух, что я взял такую-то, чтобы жених испарился, не слушая клятв, что все это лишь грязные сплетни. Бывало и так: кое-кто предлагал свою цыпочку сам, чтобы выклянчить должность, поместье и деньги. Смешно сказать, но в самой грязной таверне я мог получить в морду от мужика, чью подружку облапал, а вот при Дворе...
— Есть хотя бы один, кто обиделся? Кто хочет драться и мстить? — с неприкрытой издевкой бросал я мужчинам. Без толку.
А сами невесты? Жалел ли я их, этих девочек? Нет. Они были как стадо безмозглых овец. Я внушал им панический ужас, однако пока ни одна не посмела себя защитить. Мысль о том, что им можно схватить со стола драгоценную вазу и треснуть ей так, чтобы я позабыл, кто я и зачем шел, им казалась чудовищной. Роль жертвы злобного Ящера (я сам пустил это прозвище) нравилась куколкам больше, чем явный конфликт.
Первое время я ждал, что одна из «игрушек», придя во второй раз, захватит кинжал. Потом понял, что зря. А забавней всего было то, что, по-прежнему громко рыдая и делая вид, что противятся, многие девочки стали просить «возмещения» в виде доступных благ. И, ненавидя меня, полагая, что я искалечил им жизнь, брали все, что положено: от перстенька до поместья.
И пришел день, когда я понял: «игры» набили оскомину. Мне стало тошно. Я просто физически чуял отвратную смесь чувств любого, кто мне попадался: тщеславие, зависть и страх под фальшивою маской сердечности. И ощущение странной брезгливости. Но я привык. Времена, когда я безуспешно искал понимания, сгинули. Ящер обрел власть и больше уже не нуждался в нем.
Мысль сотворить Наделенного я отверг сразу же, Рамман. Соперник из колбы мне был совершенно не нужен, и я не позволил тебе отыскать подходящий объект. Я давно научился обманывать твой неусыпный надзор, обретенный посредством Слияния. Пару раз я встречал тех, в ком могла быть искра Силы, скрытая мощным пластом блоков, и постарался убрать их подальше. Ты даже не понял, как близок был к цели, и как упустил ее. А время мерно текло, помогая дурачить тебя...

цитата из: NNNika на 02 апреля 2015 года, 22:44:00

Очень уж тухленькое место - Лонгрофт! ??? Неужели в нем действительно все так печально? Или все-таки были и там смелые честные люди, но Берольд их в упор не видел.

Естественно. Каждый видит лишь то, что ему в данный момент понятно и интересно. Кстати, в следующем фрагменте Берольд прямым текстом скажет, как он обычно реагирует на встречи с девушками, способными дать отпор. ;D

Совершенно случайно столкнувшись с Вальдоном, которого знал по Лонгрофту, я принял его предложение вместе поехать на праздник в одно из поместий под Гокстедом.
— Инджильд созвал к себе многих. Пятнадцатилетие внучки — хороший предлог пригласить стариков из столицы, когда-то имевших реальную власть, — сказал Вальдон. Он знал, что я близок к Властителю, и был согласен терпеть мое общество.
Я всегда чуял опасность, однако в тот день мой звериный инстинкт очень сильно подвел меня. Я согласился поехать с Вальдоном, хотя знал, что ты меня ждешь.
В поместье у Инджильда я заскучал. Вереница глухих стариков и беседы о лонгрофтских сплетнях, когда я раз пять должен был повторять им ответ на простейший вопрос, притомили.

В толпе я заметил трех девочек. Эти подружки казались довольно несчастными. Впрочем, какие девчонки сумеют остаться веселыми, если вокруг старики? Необычная тройка казалась смущенной и робкой.
— Пока еще слишком наивны для мира, в котором живут их отцы, — почему-то пришло мне на ум.
Мне совсем не хотелось знакомиться, но я отметил, насколько красива одна из подружек, блондинка. Наивный взгляд глаз с поволокой, наверно, встревожил немало сердец. Красота обещала любовь, понимание и всепрощение, а прикрывала собой бесхарактерность и истеричность... Хотя я впервые столкнулся с блондинкой, я мог бы поклясться, что эта девчонка не лучше других, попадавшихся мне при Дворе.
Поймав мой взгляд, блондиночка сжалась в комок.
— Да нужна ты мне! — с легкой досадой подумал я, и перевел взгляд на спутницу куколки.
Даже не знаю, была она старше подруг или просто казалась такой, но спокойный рассудочный взгляд этой девушки вдруг пробудил раздражение. Мне доводилось встречать пару раз таких праведниц. Внешняя мягкость удобною маской скрывала их волю. Они знали точно, что в мире добро, а что зло, и отнюдь не стремились принять относительность многих вещей.
Ее брошка-кинжал, закрепившая синюю бархотку, мне показалась вполне символичной. Отточенный острый клинок подходил таким девушкам больше алмазных подвесок.
Интуитивно я чувствовал, знал, что мы можем быть только врагами, и обходил таких женщин. Они презирали меня не за то, что я зверь, ящер, тварь, а за то, что законы, кото-рые святы для них, для меня пустой звук. А все то, что я смог получить в своей жизни, для них не имело цены. Вера крепким щитом защищала их. Я жалел тратить время на тех, кто не мог позабавить меня должным образом.
Здесь же, в гокстедском поместье, взирая на брошку-кинжал, я почувствовал: мне в первый раз захотелось разбить этот холод, унизить, задеть ее... И посмотреть, чем все это закончится.
Третья... Ее я еще не успел рассмотреть, когда острая боль неожиданной тонкой иголкой пронзила мой мозг, а толчок изнутри подсказал, что случилось. Ты, Рамман, решив обойтись без сигнала-предвестника, вошел в мой разум, пытаясь немного развлечься в своем одиночестве.
— Ладно, смотри, — усмехнулся я. — Вряд ли ты здесь обнаружишь хоть что-то забавное.

Вспышка эмоций, буквально взорвавшая мозг, чуть не сбила меня с ног. Мне даже на миг показалось, что мой череп просто распался на множество мелких осколков.
— Она!
Не успев еще толком понять, что ты этим хотел мне сказать, я почувствовал, что для меня твоя радость опасна.
— Нож-крест! Нож Хранителя!
Я, ощутив, как плывет все вокруг, понял: ты входишь в тело, желая проверить догадку, что девочка с брошью-кинжалом...
Тогда я не мог осознать, кто она, и не мог помешать тебе выяснить все до конца. Но в последний момент я проделал одну вещь. Поняв, что тебя занимает девчонка, я расфокусировал зрение так, что ты, Рамман, не мог рассмотреть ее. И ты не понял, что это моя воля стала преградой, мешавшей тебе. Ты решил, что девчонку хранит непонятная Сила...
Когда ты велел убить деда, я понял, что внучка Инджильда поможет тебе создать новых гомункулов.

— В час, когда солнце коснется вершины разбитого дуба, который дети зовут Великаном, ты должен быть неподалеку. Увидев черноволосую всадницу в ярко-зеленом кос-тюме и бархотке с брошью-кинжалом, ты сразу сотворишь заклинание Сна. Подождешь, пока девушка больше не сможет держаться в седле, и подъедешь. Ты должен ее привезти сюда, в Скалы, — велел ты мне вскоре.
И я не стал бунтовать. Я направился к дереву в нужный час, но я не знал, что я сделаю. Я мог нарушить приказ.
— Рассказать Альдис, что за судьба уготована ей? Или просто убить, чтобы ты не сумел сделать то, что задумал? — не раз приходило на ум, пока я ехал к дубу.
Я знал имя девушки и имена ее двух подруг, хоть и не помнил, когда слышал их.
Рядом с дубом стояла не Альдис, а третья из девушек, Орби. В зеленом костюме, и в бархотке, сколотой брошью-кинжалом. Я даже не сразу поверил глазам. Это был лучший выход, который могла подарить мне Судьба. И я сделал, что мне приказали: сковал Орби путами чар и доставил в пещеру. Я знал, что ничем не рискую. Она была самой обычной девчонкой, она не могла породить мне соперника. И я мгновенно нашел для тебя оправдание этой нелепой «ошибке»:
— Я лишь выполнял твой приказ. Я не знал, кто из девушек нужен тебе.
Но я верил, что ты, Рамман, поздно поймешь, что к чему.
Роль, которую ты мне отвел в своей новой игре, не смущала. Она давно стала привычной. Я знал, что в Лонгрофте мной часто пугали детей, хотя мне до них не было дела.
— Прекрасно! На пугал всегда большой спрос, — усмехнувшись, сказал я тогда. Шутка мне показалась удачной, но ты не воспринял ее.
Я был рад, что останусь с тобой в Скалах. Это давало мне шанс повлиять на события. Я полагал, что ты быстро устанешь возиться с девчонкой и уничтожишь ее, как всех тех, кто уже попадал к тебе в руки. Тогда меня мало заботило, что станет с Орби, меня волновало другое: как тебе помешать понять, Рамман, что это не Альдис. Я должен был что-то придумать...
Потом я не раз проклинал свою Силу, дающую власть над пространством, однако бессильную перед движением времени. Если бы я смог предвидеть, чем все обернется!

цитата из: NNNika на 11 апреля 2015 года, 11:41:05

Цитата:

Они были как стадо безмозглых овец. Я внушал им панический ужас, однако пока ни одна не посмела себя защитить.

Цитата:

Интуитивно я чувствовал, знал, что мы можем быть только врагами, и обходил таких женщин. Они презирали меня не за то, что я зверь, ящер, тварь, а за то, что законы, кото-рые святы для них, для меня пустой звук. А все то, что я смог получить в своей жизни, для них не имело цены. Вера крепким щитом защищала их. Я жалел тратить время на тех, кто не мог позабавить меня должным образом.

Известная позиция - молодец против овец...

С нетерпением жду продолжения.

Вот оно :)

Очнувшись, Орбекка могла бы сказать, кто она. Но, взбешенная тем, что случилось, она предпочла объяснению громкий скандал, перебив всю посуду о стенки пещеры-темницы. Такой выплеск чувств возмутил тебя, Рамман. А я понял: Орби не в силах представить, что будет потом. Для нее есть “сейчас”, есть “хочу”, и она не желает раздумывать, чем может кончиться этот бессмысленный бунт. Для нее похищение стало опасной игрой. Страшной... И увлекательной! Она не знала, чем ей угрожают пещеры.
Дурацкая выходка очень понравилась мне. Отказавшись от пищи, Орбекка немного сдвинула время твоих первых опытов, Рамман. А самый опасный момент вашей встречи, когда ты назвал ее Альдис, прошел незамеченным. Орби совсем не спешила открыть настоящее имя. Не зная, что здесь происходит, Орбекка решила продолжить игру...

Я не знал, что случится потом. Ее первый приход разозлил меня больше, чем даже тебя самого. Ухмыляясь, как полная дурочка, потупив глазки и дергая прядь волос, Орби фальшиво-кокетливым тоном чирикала, как ей мучительно скучно. Одной... Целый день... И как ей надоел этот глупенький мальчик, мой пленник... И как ей приятно общаться со взрослым мужчиной...
Я знал, что за этим стоит, я читал ее мысли. Она полагала, что если понравится мне, то сумеет узнать, как ей выйти из жутких пещер. Орби очень любила набор глупых сказок об умной красавице, что одурачила карликов и великанов, а так же смогла провести атамана разбойников с помощью женских чар. И если я не прибил ее, то потому лишь, что понял: Орбекка не знает, что делает.
Эта наивность тогда изумила меня. Женщины, что приходили ко мне добровольно, всегда понимали, как нужно платить за услугу. Проклиная меня, они были готовы не только со мной переспать, но и сделать вид, что им понравилось. А Орби честно считала, что эти ужимки и есть чары, ради которых я сделаю то, что ей нужно.
Однако Орбекке непросто далась идиотская сцена. Я явственно чувствовал страх, исходивший от девушки. Страх перед некоей тайной, сокрытой... В пещерах? Во мне? В ней самой? Она этого тоже не знала.
Орбекка напомнила мне одного идиота на площади Гокстеда. Канатоходец с шестом, завязав глаза, шел по канату. Он знал, что рискует, но верил, что действует правильно. Только он долго учился тому, что творил, а она полагала, что все выйдет само собой.

В первый раз я обругал ее и выгнал вон. Я не думал, что Орби вернется, однако она пришла вновь. А потом еще раз... И еще... Я решил, что не стану ее замечать, но такой равнодушный прием раздразнил Орби больше, чем ругань.
Обида? Досада? Желание мне доказать что-то? Жажда реванша? Она не смогла бы найти слова, чтобы суметь описать тот бурлящий поток чувств, который ее наполнял, провоцируя эти визиты. Ей нравился собственный страх. Ей хотелось опять испытать его. Тот ужас, что поначалу будили пещеры, уже притупился. Поняв, что ее не хотят убивать и не станут пытать, Орби вскоре решила, что ей дозволяется многое.
Эта наивность казалась почти ненормальной, болезненной. Мне захотелось напомнить Орбекке, что жизнь не всегда соответствует нашим желаниям. Голое плечико, белый шнурок, “совершенно случайно” исчезнувший с ворота нижней рубашки, поддетой под ярко-зеленый костюм, непокорные черные пряди волос без привычной им шелковой сетки... Такая небрежность в одежде была неслучайна, она наводила на ряд размышлений...

— Запомни, что мне не нужна твоя кровь в моих новых гомункулах. Хочешь развлечься — иди на дорогу, — сказал ты мне, когда узнал о визитах Орбекки.
И ты сделал глупость. Наивность Орбекки скорее бесила меня, чем влекла, но нарушить приказ показалось забавным. Я начал скучать в твоем логове.
Я очень быстро припомнил, как свет свечей мягко скользил по ее смуглой коже, какая большая тяжелая грудь была скрыта под тонкой рубашкой, как влажно блестели слег-ка приоткрытые губы Орбекки, когда она что-то болтала. Потом попытался представить, как выглядит крепкое тело без всякой одежды, и что я могу с ним проделать. В подробностях...
Я понимал, что Орбекка будет смертельно напугана, но полагал, что ей хватит ума промолчать о случившемся. Стыд не позволит ей честно сказать тебе, что вышло в дальней пещере, а Скалы смолчат об увиденном. Я научился глушить нежеланную Память предметов так, что ты не мог обнаружить присутствия магии. Своды уже не спешили от-крыть мои замыслы.
И, когда Орби опять заглянула, я сразу прижал ее к ближней стене и без лишних слов начал обшаривать. Вспышку испуга Орбекки, которую я уловил, почти тут же сменила нормальная злость. Моя грубость взбесила ее, разбив в дребезги глупый мираж, порожденный нелепыми сказками.
Мне был знаком этот гнев. Я улавливал каждую мысль своих жертв, и я знал: очень скоро бессильная злость превратится в отчаянье. Устав бороться, Орбекка почувствует панику. Новый всплеск ужаса... Боль... Отвращение, переходящее в чувство бессильной тоски... А потом равнодушие и нежелание жить... Прежний опыт учил, что иного не может быть. (Одна дурная попытка молиться Святому не слишком меняла картину.)

Все могло бы закончиться, как и всегда, не будь сложной шнуровки. Я плохо себе представлял, как распутывать этот набор длинных тонких веревочек, а рвать одежду боялся. (Ты должен был, Рамман, узнать о случившемся в самый последний момент, когда будешь готов повторить давний опыт с зародышем.)
Путаясь в длинных шнурках, я не понял, когда ощутил что-то странное. Сквозь гнев, обиду и страх Орби вдруг проступило другое, пока что не слишком понятное чувство. Оно было слабым, как первый, еще неприметный, дразнящий живой язычок огня между завалами старых, пропитанных влагой стволов, неспособных гореть. Но случайно попавший клочок пересохшей на солнце травы помог вспыхнуть искре, залетевшей невесть от какого костра...
То, что я наконец разобрал, поразило меня, вызвав легкий шок. Орби гордилась тем, что пробудила во мне страсть. Ее страх не мог заглушить до конца ликования. За один миг я сумел уловить чувство давней обиды и ревности, что вызывала в Орбекке кузина-красавица, злость на мальчишек, не видящих, что она — женщина, что она хочет любви, хочет ласки.
Впервые почувствовав тело мужчины, еще не умея понять, что такое обычная похоть, Орбекка поверила, что я люблю ее. Мой грубый натиск не мог не пугать, но Орбекке хотелось быть взрослой, хотелось внушать «настоящие чувства». Ей льстило, что я поже-лал ее раньше других. И к тому же она была чувственной. Грубая ласка ее будоражила много сильнее любых, самых нежных слов и поцелуев.
Такая гремучая смесь из наивности, первых, не слишком осознанных, плотских желаний, дурацких фантазий и жажды какой-то особенной тайны, способной вот-вот приоткрыться Орбекке, сразила меня. Я почувствовал, что ничего не могу сделать Орби. «Игрушке» положено было меня презирать, ненавидеть, бояться, однако для Орби я был... Кем? Не знаю. Я чувствовал только одно: сейчас девушке просто без разницы, что я ее похититель, что я отличаюсь от многих. Я просто был первым мужчиной, который ее обни-мал и сумел пробудить в теле странные чувства...
— Уйди. Уходи! — неожиданно грубо сказал я Орбекке, разжав руки.
Она не сразу меня поняла. Постояла немного, потом вся вспыхнула темно-багровым румянцем и бросилась прочь. Я остался один.
— Идиот! — обругал я себе, глядя вслед Орби. — Если ее потянуло к тебе, это признак того, что девчонка глупа и распутна. Она хуже всех остальных!

цитата из: NNNika на 28 апреля 2015 года, 07:45:35

Очень, очень интересное продолжение. У парня явно "разрыв шаблона". Его тухленький "опыт" явно не работает. Беднягу наверное никто никогда не хотел. :( А тут вместо анемичных столичных куколок (часто к тому же продажных) полное жизни дитя природы.
С огромным нетерпением жду развития чуЙств сладкой парочки.
[spoiler]Может все-таки не надо ронять Орби в пропасть? :'([/spoiler]

Продолжение :)

Хуже... Лучше... Под вечер я понял: слова потеряли свой смысл. Они стали набором бесцельных, бессильных, бряцающих звуков, лишенных способности вызвать какой-либо отклик. Мне было неважно, чем вызвана вспышка чувств Орби, уловленных мной. Я еще раз хотел ощутить непонятный порыв, подтолкнувший ее подчиниться мне.
— Кот, прежде чем сожрать мышь, может и поиграть с ней... Никто не заставит кота ее съесть раньше, чем он захочет... Таков закон жизни, — внушал я себе. — Орби некуда деться... И я вправе с ней делать то, что захочу... А хочу я пока одного: позаба-виться странным, негаданным чувством Орбекки, узнать, что оно может дать...
Я действительно верил тому, что твердил, но слова не могли заглушить непонятное чувство тревоги, возникшее после ухода Орбекки. Спроси меня кто-то, откуда оно, я, наверное, сразу ответил бы, что это следствие страха, который ты мне внушал, Рамман. Рассудок давно доказал: ты отнюдь не всесилен, однако инстинкт приучил опасаться тебя.
Я рассчитывал встретить Орбекку уже через день. Помня, как часто Орби крутилась у этой пещеры, я думал, что после всего, что случилось она непременно придет. Но прошло уже больше двух дней, а Орбекка не шла.
— Испугалась? Жалеет, что так повела себя? Просто стыдится? — мелькали вопросы.
Обычно хватало одной из подобных догадок, чтобы я ощутил себя херписом, возненавидев всех женщин, которых встречал. А сейчас вместо гнева я вдруг испытал непонятное чувство тоски.
— Может, ты, Рамман, что-то почувствовал? Понял, что здесь происходит, и помешал ей прийти? — вдруг пришло мне на ум.
Я вцепился в догадку, как будто она была в силах прогнать непонятную боль, хотя раньше она показалась бы мне самым худшим из всех объяснений. (Такой ход с твоей стороны разбивал мои планы.) Но я, видно, так поглупел в эти несколько дней, что не видел простейших вещей.

Переждав еще сутки, я сам пошел к Орби. Вы были с ней вместе, и ты безуспешно пытался внушить ей, как важно владеть Силой. Ваш разговор был недолгим, но явно успел надоесть тебе. Я ощущал очень мощный поток раздражения. Ты уже больше не мог, не хотел заглушать в себе чувство агрессии, что вызывала в тебе эта «глупая девка».
Орбекка открыто скучала. Я чувствовал, как ей тоскливо выслушивать умные речи о магии. Бурный протест против странной судьбы, как и жгучий порыв любопытства, толкавший ее ко мне, схлынули. Легкое чувство досады и скука... Вот все, что смогли пробудить в ней твои рассуждения. И я почувствовал жалость. К тебе? К ней? Тогда это было неважно.
Поняв, что Орбекка не в силах понять тебя, ты разозлился так сильно, что начал кричать. Она тоже не стала молчать. Ваша ругань могла позабавить любого. До Орби никто не смел так говорить с тобой. Ты мог ее осадить, но не смел, боясь этим раскрыть ей свою настоящую суть. Когда ты, не стерпев ее бурных нападок, ушел, я почувствовал всплеск неожиданной радости.
Орби не знала, что я рядом. Когда она пошла к выходу, чтобы вернуться в пещеру, которую ты ей отвел, мы едва не столкнулись. Она не ждала этой встречи и очень смутилась.
— Прости, я совсем не хотел испугать тебя, — начал я. — Ты так красива, что я обезумел. Но я не хочу причинить тебе вред. Я прогнал тебя, так как почувствовал, что не могу совладать с собой. Но я хочу тебя видеть. Мне нужно, чтобы ты была рядом.
Сначала она не поверила, а потом я ощутил неожиданный всплеск теплоты. Он щекочущей легкой волной заливал тело, в нем растворялись сомнения, страхи, стыд... Орби, наверно, считала, что это любовь, я назвал бы его расслаблением. Она не знала, что я могу чувствовать все, что творится с ней. А я вдруг понял, что я не хочу отпугнуть эту теплую радость, пришедшую к нам непонятно откуда.
— Пойдем к тебе, — тихо сказал я ей.
Орби согласно кивнула.

Мы пробыли вместе весь день. Если кто-то сказал бы мне, что я способен возиться с девчонкой, он бы хорошо насмешил меня. Этот денек мог войти эпизодом в любую из сказок, которыми я увлекался когда-то.
Орбекка сидела со мной рядом, я обнимал ее и целовал в лоб, в глаза, в губы... Очень легко, осторожно и бережно. Так, как хотела она. Я легко мог угадывать эти фантазии. Раньше подобные «сладкие сцены» бесили меня, а теперь я боялся разрушить то чувство, в котором купалась Орбекка. Оно волновало меня очень сильно, намного сильнее привычных физических ласк. Ей хотелось услышать о том, как она хороша, и я ей говорил:
— Твоя кожа как гладкое золото... Волосы как черный шелк... А глаза как бездонные омуты...
Этот банальный набор комплиментов мог бы насмешить очень многих, но мне вправду нравилось так говорить, а ей слушать.
Когда я ушел от нее, то, припомнив, чем мы занимались, решил, что рехнулся.
— А впрочем, какая мне разница, как получать удовольствие? То, что она мне дает, много лучше всего, что я раньше испытывал. Значит, спешить ни к чему...
Я знал, что не люблю Орби, что я пытаюсь лишь скрасить свою жизнь в пещерах, однако испытывал странное чувство тревоги. То, что мне слегка приоткрылось, смущало. Оно угрожало разрушить привычные взгляды на жизнь и на то место, что уготовано в ней звероящеру...

Я не ошибся, подумав, что Орби страстная девушка. Сентиментальная сцена была только данью испугу и чувству обиды, которое несколько дней пожирало ее душу. Вскоре Орбекка настолько доверилась мне, что я мог делать с ней что мне угодно. Ее занимало все, что может дать тело. Смесь любопытства и страсти совсем покорила меня, а короткие вспышки стыдливости лишь придавали пикантность ее ласкам. И если Орби еще оставалась физически девушкой, то потому лишь, что я не хотел растоптать ее чувство. Я помнил, как сильно меня ненавидели те, с кем я спал, как они проклинали меня. Мысль о том, что Орбекка почувствует то же, что и эти женщины, просто пугала. Я знал, что она не похожа на них, но спешить не хотел. Я предчувствовал, что очень скоро придет час, когда Орби попросит сама взять ее. До конца... И я сделаю это.

Однажды, среди наших «игр», Орби мне задала вопрос:
—Ты на мне женишься?
Он поразил меня. Мысль, что Орбекка захочет остаться со мной навсегда, была дикой, однако я сразу ответил:
— Конечно, женюсь.
Я знал, что я солгал. Я не раз бывал в храмах Святого, но только как зритель обрядов. Мне было нельзя принимать в них участие. Ты, Рамман, смог мне внушить, что включившись в обряд, я мгновенно открою всем, кто я такой. «И пойдешь на костер!» — добавлял ты. Я верил тебе, потому что я видел не раз, как казнили в Лонгрофте волшебников.
Но после этих слов Орби я неожиданно понял, что было бы слишком жестоко ее подарить тебе. В Лонгрофте многие люди содержат любовниц. Они покупают для них дома и лошадей, дорогие кареты, наряды. Хотя один из указов Властителя и запрещает их допускать ко Двору, его можно легко обойти.
Я не видел причин, по которым Орбекка способна отвергнуть такую жизнь. Она совсем не ханжа и сумеет понять, что куда лучше ей оказаться в столице, чем в жалкой провинции. Что лучше ей наряжаться в алмазы, чем грустно считать, что еще из фамильных уборов прабабки придется продать, чтобы как-то восполнить потери от засухи, выжегшей весь урожай в ее скромном поместье.
Орби мало похожа тех, кто живет идеалами, а круг ее интересов пока не сложился. Красивый дом, несколько преданных слуг, две-три модных портнихи, к которым она сможет ездить, и мастер по золоту ей не дадут заскучать. Можно так же найти для Орбекки учителя танцев и взять в дом старушку, которая смыслит в придворных манерах. Освоившись в Лонгрофте, Орби начнет принимать в своем доме тех, кто будет нужен мне. Это ее развлечет и поднимет мой статус.
Я дам Орбекке все, что она сможет придумать. И если ей хватит ума оставаться мне верной, мы будем неплохо жить вместе. Ребенок? В Лонгрофте хватало детей, что рождались вне брака, и это ничуть не мешало им сделать карьеру. Достаточно было обратиться к Властителю с нужным ходатайством, чтобы ребенка признали законным.
Опасность того, что Орбекка со временем мне надоест? (Мне сейчас было трудно представить, что это возможно, однако я видел не раз, как привязанность переходила в сильнейшую ненависть.)
В Лонгрофте хватало слухов о «мрачном чудовище Гокстеда», но те, с кем я имел дело, привыкли: я честно плачу за услуги. Назвав цену сделки и получив ее, я выполнял то, что было обещано. Хотя мы с Орби не говорили пока ни о чем, я знал, что я оставлю ей все, что решу подарить. После нашей разлуки Орбекка прекрасно сумеет устроиться в Гокстеде или в поместье, которое купит сама.
Репутация? В Лонгрофте несколько очень хороших умельцев, которые могут составить за деньги любой документ. Заплатив, она сможет потом показать любопытным и запись о скромном венчании в маленьком храме, и свиток со скорбным известием о смерти «бедного мужа». (В провинции любят богатых хорошеньких вдов.)
Я считал, что продумал все. Если бы кто-то сказал мне, что это лишь глупые грезы, которым не сбыться, то я бы ему не поверил...

Сигнал был таким мощным, Рамман, что я думал: мозг разорвется на части. В твоем зове было так много бессмысленной ярости, что я, еще до того, как войти к тебе, понял, что ты знаешь все...

— Эта девка уже рассказала мне правду.
— Какую?
— Ее зовут Орби, а вовсе не Альдис!
— Откуда мне знать, кто из этих девчонок вам нужен? Вы мне приказали поехать в условное место и выкрасть там девушку. Она должна быть одета в зеленый наряд, у нее должна быть темно-синяя бархотка с брошью-кинжалом. Я выполнил этот приказ, — отвечал я тебе.

Ты напрасно пытался понять, лгу я или впрямь так поглупел, что не думаю, что совершаю.

— Избавься от этой девчонки.

Услышав приказ, я почувствовал, что сердце замерло.

—Вы, может быть, отдадите ее мне? — спросил я тебя, ощущая: ответ решит все. Если ты согласишься, то я буду жить, как и раньше, а если откажешь...

— Что, хочешь нарушить приказ? — с неприкрытой издевкой спросил ты меня. — Надоели крестьянки, и ты выбрал именно эту девчонку?

Твой гнев почему-то напомнил один эпизод из далекого детства. Тогда тебя тоже трясло от того, что ты вдруг обнаружил наивную книжку, которую я прочитал... И теперь, годы спустя, вспоминая мои прегрешения, ты вновь пытался внушить мне, что сказки о Монстре не будет...
— Вот только зачем этот ритм заклинаний-внушений в твоей обличительной речи? Ведь ты знаешь: даже ребенком я не поддавался ему... — промелькнула незваная мысль.
Поток ужаса мощной волной хлынул вдруг из прохода в пещеру, заставив меня обернуться. Орбекка стояла, прижавшись к скалистому выступу и не сводила с нас взгляда. Она, без сомнения, слышала все, что ты мне говорил, и смогла понять, кто из нас главный. То, как изменился твой облик во время беседы со мной, твои речи, опять воскресили все страхи, дремавшие в ней.
И я понял, почувствовал: Орби уже не поймет простых слов. Посыл мысли способен ее испугать еще больше. Сейчас нужно просто схватить, удержать, не позволить ей скрыться в тоннелях, где можно легко заблудиться, сломать себе шею, сорваться в без-донную пропасть. О том, как ее приручить, нужно думать потом...

Поначалу погоня напомнила детские прятки. Орбекка, попав в зал с «мозаикой» из драгоценных камней, попыталась укрыться за алтарем, потом бросилась к мощным под-свечникам. Она, как будто слепая, металась по этой пещере, не думая, что творит. Мне нужно было схватить ее прямо здесь, но я боялся, что Орби не выдержит этого и потеряет рассудок.
Твои речи, Рамман, назначены были не мне. Ты знал, что Орби слышала каждое слово, и сделал все, чтобы суметь пробудить вековой страх, сокрытый в душе любой девушки, выросшей в наших краях. Слово-ключ отмыкает тайник подсознательных страхов... Простейший прием, примитивная магия!
Я полагал: пометавшись по зале, Орбекка лишится сил и ей все станет без разницы. Позже, придя в себя, она припомнит события дня как почти нереальный кошмар. Но я буду с ней рядом, и Орби придется подумать, кому из нас верить — тебе или мне.
Я прекрасно знал зал, где творились обряды сектантов, но я не подумал о скрытой «норе». Этот узкий проход, непонятно кем сделанный, вел из пещеры в заброшенный старый тоннель. Я был там только дважды, подростком, и смог убедиться, что это проклятое место опаснее многих ловушек, разбросанных между пещерами. Если колодцы, решетки, тоннели «погубленных душ» и огромные плиты, что вдруг опускались на головы, были устроены кем-то разумным, (возможно, моими же предками), то за «норой» начиналось холодное кладбище Скал.
Я не мог называть это место иначе. Порода стен, внешне похожая на всем привычный базальт, была мертвой. В ней не было крепости, жизни, особой, почти незаметной вибрации. Не было Памяти, столь характерной для многих предметов. На кладбище каждый шаг мог оказаться последним, кусок внешне крепкой породы за долю секунды рассыпаться черным песком, щель раскрыться глубокою пропастью, а громкий вздох вызвать обвал.
В первый раз я был так поражен этим кладбищем, что спросил: «Разве такое возможно?» Ты мне не ответил, и я понял, что ты не знаешь, откуда взялось это кладбище, как могут Скалы быть и живыми, и мертвыми.
Твои сектанты не знали про кладбище, так как «нора» была плотно прикрыта куском обвалившейся глыбы. К тому же пролезть в нее было непросто. А то, что Орбекка в ее состоянии сможет наткнуться на этот проход, мне казалось вообще нереальным. Когда она вдруг перестала метаться по зале, я просто решил, что Орбекка, устав, прислонилась к стене, и ее скрыл пещерный мрак. Я, как последний дурак, выжидал, когда лучше приблизиться, а время шло...

Я не помню, когда заподозрил неладное, что подтолкнуло меня подойти. Вход в «нору» был открыт. Кем? Когда? Я не знаю. Орбекка бы вряд ли смогла сдвинуть глыбу, скрывавшую ход. Я с трудом смог пролезть через «нору».
Орбекка укрылась в одной из расщелин. Смертельно устав от всего пережитого, она уже не могла бежать дальше. Нас с ней разделяло не больше десятка шагов. Она не понимала, куда забрела. Это место, наверно, казалось ей очень пустынным и странным, однако вполне безопасным.
— Орбекка, во имя Святого, не говори ничего и не пробуй бежать! Я тебя не обижу, клянусь, — обратился я мысленно к ней, вложив в этот немой призыв все, что почувствовал в эту минуту.
Я верил, что мой посыл сможет пробиться сквозь ужас, который ты смог ей внушить.
— Это гиблое место. Обычное слово, шаг, вздох, могут вызвать обвал. Стой и жди, я тебе помогу. Ты нужна мне, и я никогда не обижу тебя. Да, я херпис, но я живу среди лю-дей. В моей жизни я знал многих женщин. Они не любили меня, но они до сих пор живы. Ты не умрешь, если будешь со мной...
То, что Орби не двигалась, мне показалось хорошим знамением. «Она поверила... Она пойдет со мной... Я ее выведу с этого кладбища Скал...» — думал я, осторожно продвигаясь к опасной расщелине.
— Если ты не захочешь остаться, то я отпущу тебя. Ты возвратишься в свой замок. А если ты согласишься остаться со мной, мы уедем в Лонгрофт. Я хочу быть с тобой до конца моей жизни. Ты очень нужна мне, Орбекка... Нужна, как никто...
В этот миг я не лгал. Я боялся лишиться того, что недавно вошло в мою жизнь. Я не мог потерять эту девочку, отдать ее мертвым Скалам.
— Попробуй сейчас осторожно подняться и тихо иди ко мне, Орби. Без резких движений, спокойно и плавно...
Орбекка не сдвинулась с места.
— Не бойся, иди.
Она чуть шевельнулась и вдруг, посмотрев на меня, резко вскрикнув от ужаса, бросилась прочь, вглубь ужасного кладбища Скал. И я понял, что мертвое место, лишенное Памяти, просто блокирует речь мысли. Орби не слышала, что я пытался сказать.

Еле слышимый треск показался мне громом, однако Орбекка его не заметила. И когда камень стал уходить у нее из-под ног, раскрываясь глубоким ущельем, она не успела отпрянуть от края. Обычные скалы могли бы ее удержать, но вершина обрыва стремительно стала крошиться, и Орби поехала вниз.
Я, наверно, был должен вернуться назад, поняв, что не могу изменить ничего, но я, точно безумец, полез к этой пропасти. Ползком добравшись до края, взглянул вниз...
Орбекка повисла над бездной, вцепившись руками в большой гладкий выступ. Зажмурив глаза, она крепко сжимала скалу побелевшими пальцами. Неподалеку от Орби виднелся широкий уступ, на котором легко поместились бы двое. Чуть дальше торчали «ступени»: осколки блестящей породы, не слишком похожие на черный камень Скал.
— Если базальт не начнет рассыпаться, то я ее вытащу... — очень спокойно подумал я.
Чувства как будто бы умерли, я ощутил необычный покой. Подползти к странной лестнице было легко. Я не думал, что будет со мной, если снова начнется обвал. Оказавшись на нужном уступе, я понял, что мне везет.
— Орби, — тихо позвал я ее, приглушив голос, чтобы не вызвать крушения.
Она зажмурилась крепче, потом приоткрыла глаза и взглянула с такой безысходной тоской, что мой голос прервался.
— Сейчас я тебе помогу. Держись крепче за выступ, а я протяну руку. Когда почувствуешь, что я держу тебя, то попытайся нащупать ногами уступ. Упрись крепче и выпусти камень, а я удержу тебя.
То, как нервно дрогнули тонкие веки, сказало мне, что Орби все поняла. Протянув руку, я осторожно коснулся запястья Орбекки...

Я знал, что сейчас я сожму его, и Орби встанет на выступ... Потом, разжав руки, на миг закачается... Я обниму ее, чувствуя, как она сильно дрожит... И скажу ей то, что я пытался сказать, пробираясь сквозь мертвые скалы... Я должен ей это сказать до того, как мы ступим на странную лестницу...

Орби опять посмотрела. Тоска... Боль во взгляде... И странная тень непонятной решимости... Резкий рывок чуть не сбросил меня в пропасть следом за ней. Пальцы Орби разжались чуть раньше, чем я успел сжать ее руку как следует, и она встала на выступ. Она не кричала, летя в эту жуткую пропасть, кричал я...
- Зачем?! Зачем ты это сделала?!
Не понимаю, как Скалы не рухнули следом от этого крика... Я тупо смотрел вниз, не в силах понять, как такое могло получиться.
— Не так поняла? Испугалась настолько, что не совладала с собой? — повторял я, уже зная правду.
Она поняла. Поняла все, что я говорил. Но решила уйти. Навсегда. Эта бездна пугала ее меньше, чем моя помощь... И это казалось жестоким, бессмысленным.

Орби, родившись в гокстедском поместье, с пеленок наслушалась сказок о херписах и колдунах Черных Скал. В первый раз меня встретив, она не могла не заметить во мне сходства с ящером древних легенд. Попав в Скалы, она не могла не понять, что я если не херпис, то «страшный колдун». Но догадка ничуть не мешала ей строить мне глазки... Она не мешала Орбекке ласкать меня так, как не каждая женщина сможет ласкать мужа или любовника. Хоть я не спал с ней, я знал ее тело до самой последней частички... Тогда почему? Почему?
Оказалось, что слово, произнесенное вслух, значит больше, чем все наши мысли и чувства. Не названо — не существует, а значит, пока не опасно! Догадка, не получив оболочки, не воплощается в нашу реальную жизнь. А приобретя форму, мчится вперед, как стрела со стальным наконечником и пробивает навылет... На этом построена вся примитивная магия. Ты постоянно твердил, Рамман, как ты ее презираешь, однако спокойно использовал в нужный момент.

Слово может толкнуть человека на смерть. Что оно пробуждает в глубинах сознания? Как вызывает такой страх, что собственный опыт не в силах его одолеть? Почему образ херписа, созданный мифами Гокстеда, стал для Орбекки реальнее, чем пережитая встреча? И сколько веков должен был длиться в землях конфликт непохожих рас, чтобы возможность общения с херписом стала для девушек Гокстеда хуже, чем смерть?
Впрочем, если поверить легендам, оно убивало их. Но ведь я не был не похож на привычного зверя преданий, мое тело было вполне человеческим. Что лучше: верная смерть или шанс выжить рядом с чудовищем? Я полагал, что живое должно выбрать жизнь... Кто же ввел в разум Орби такой смертоносный запрет? Не ты, Рамман. Ты просто привел его в действие. Нам не дано свистеть с помощью палки. Лишь только свисток, обработанный чьей-то умелой рукой, может выдать пронзительный звук. И не важно, когда прикоснутся к нему губы: через два дня после выделки, спустя пять лет или после столетий забвения...
Да... Мне, звероящеру, лучше признать, что неделя в пещере была миражом. Я на-рушил закон, по которому должен был жить, и расплата себя не заставила ждать. Херпис и человек... Сказки нет, нет надежды... Есть зверь, есть добыча... Беда не во мне и не в Орби... Далекий конфликт никогда не найдет разрешения... Так почему же я должен испыты-вать боль? Почему не могу загасить ее? Если бы кладбище Скал поглотило меня, я воспринял бы это как должное...
Даже не помню, как я возвратился назад. Сохранился лишь шок, пережитый мной рядом с «норой». Я не знал, как сумел добрести до нее, и зачем мне вообще нужна эта «нора».

— Что с девчонкой?
— Она умерла. Сорвалась в пропасть. Я не сумел ее вытащить.

Тебе понравился этот ответ.

Скоро я вновь уехал в Лонгрофт. Ты меня не удерживал, а потом словно забыл обо мне навсегда. Пару раз я пытался связаться с тобой, чтобы выяснить, не порвалась ли та нить, что тебе позволяла вторгаться в мой разум. Она сохранилась, хотя ты ее не исполь-зовал. И постепенно я стал забывать про нее, полагая, что ты отпустил меня, Рамман.
Прошло уже больше семи лет со дня смерти Орби...

цитата из: NNNika на 25 мая 2015 года, 21:47:48

Жаль Орби, и Берольда тоже!

Увы! :(

Поездка в Гокстед мало чем отличалась от всех предыдущих. Явившись к наместнику как представитель Властителя, я получил свою долю униженно-льстивых восторгов и золота, быстро прослушал отчет о делах и уже собирался отбыть восвояси, когда он меня пригласил посетить праздник на главной площади.
Труппа бродячих актеров, ломавших комедию, мне не понравилась. В Лонгрофте были фигляры получше. С трудом пробравшись меж скамьями, (их специально поставили «ради почетных гостей») я, наконец, оказался среди разношерстной толпы.
Я сначала не понял, что вдруг задержало мой взгляд. Эту смуглую женщину в светло-лиловой накидке вряд ли считали красавицей. Черты лица были крупными, даже слегка грубоватыми, а рост внушил бы смущение многим мужчинам. Спокойный уверенный взгляд незнакомки, открытая ясность улыбки не слишком понравились мне. Я нутром ощутил, что она из породы тех женщин, которые знают с пеленок, что плохо, а что хорошо, и готовы на многое ради своей веры.
Смуглый мужчина со шрамом, стоящий с ней рядом, похоже, был очень доволен компанией спутницы. Это меня удивило. Достаточно было один раз взглянуть на него, чтобы сразу понять, что ему глубоко наплевать на людскую мораль, на законы, на прави-ла общества. (Я не раз видел в Лонгрофте подобных бродяг и не слишком-то их уважал.)
— Что меня привлекло? Необычность самой пары? — думал я, глядя на них. — Нет, здесь что-то другое... Похоже, я где-то встречал эту женщину...
Моя догадка подпортила мне настроение. Раньше я помнил их всех, поименно, тех, кто досадил мне хоть чем-нибудь.
— Где же я видел ее, этот миленький символ извечной «строгой возлюбленной, верной жены, замечательной матери»? Может, в Лонгрофте? Вряд ли... В Гокстеде?... В поместье?...
Картина, возникшая в памяти, словно хлестнула бичом. Старый замок и три юных девочки... Первая встреча с Орбеккой, такой неприметной, обычной на фоне двух ярких подруг...
— Альдис!
Я лишь подумал, но женщина, что-то почувствовав, резко ко мне обернулась. И тут я вытворил глупость. Огромную глупость. Случайная встреча как будто толкнула меня назад, в прошлое, в годы, когда ты стремился найти Наделенную... Я позабыл, что ты, Рамман, уже не тревожишь меня, я опять стал мальчишкой, который мечтает тебя провести, потому что боится. И я рванул Нить, против воли связавшую нас. Для чего? Я хотел разорвать ее, чтобы ты не узнал о случившемся и никогда не сумел обнаружить «находку». И лишь растревожил тебя дикой выходкой, дав понять, что со мной что-то случилось.
Ты сразу вошел в мое тело, желая взглянуть, что же так взволновало меня. Не успев оценить, чем опасен контакт, я смог лишь «затуманить» лицо Альдис, выдав тем самым, кого обнаружил. Потом, когда ты «отпустил» меня, я понял свой жуткий промах. Однако менять что-то было бессмысленно.

Я ждал, что ты призовешь меня, но ты молчал. Когда я попытался пробиться к тебе — обнаружил, что я не могу это сделать. Контакт, столь ценимый тобой, растворился, исчез. И я понял, что или проклятая Нить наконец порвалась, или ты мне не веришь.
— Что делать? — раздумывал я. — Самому найти Альдис, сказать ей, какая опасность ее ждет?
Будь из двух подруг Орби ребенком Хранителя светловолосая куколка, я бы, наверно, помог. Я рискнул бы пойти к ней и все рассказать, предварительно вынудив дать клятву, что Ров не скажет о встрече ни одному человеку. Я сделал бы это не ради ее синих глаз. Красота Ров была не при чем. Мне не нужен был новый соперник, которого ты взрастишь в колбе. Спасая Ровену, я знал бы, что я помогаю себе самому. Но она, эта Альдис...
Уже с первой встречи она не понравилась мне. Я всегда не любил таких праведниц, служащих вечным укором другим. Чьи поступки внушают нам чувство вины, заставляют себя ощущать рядом с ними полнейшим ничтожеством...

— А почему ты из нас троих выбрал меня? Ров намного красивее...
— Я не люблю простоквашу. Холодная, белая, кислая...
— Ну, а Альдис? Мы с ней ведь похожи, да?
— Нет, не похожи. Совсем.
— И ты тоже! Всегда эта старая песня: «Ах, Альдис не слишком красива, зато так добра и открыта! И очень умна! И тебе, Орби, нужно с нее брать пример! Очень стыдно завидовать лучшей подруге!»
— Ты лучше нее... Лучше в тысячу раз...
— Знаешь, как-то в поместье приехал один мальчик, и мы втроем ускакали в поля и попали в грозу... И его сбросил конь... Я от них ускакала, сказав, что я еду за помощью... Альдис могла бы поехать со мной, но решила остаться, чтобы мальчику не было страшно... А я бы так не смогла...
— А она не смогла бы проделать то, что сейчас делаешь ты...
— Шутишь? Я потом долго не смела смотреть ей в глаза... Я тогда поняла, что они были правы... Она много лучше меня... И мне стало обидно... Обидно-обидно... Я очень плохая... Я... Я...
— Помолчи...

Почему я вдруг вспомнил сейчас эту давнюю сцену? Покинув семь лет назад Скалы, я твердо решил позабыть все, что было. Решившись уйти, Орби просто меня предала. Но я лгал сам себе, полагая, что смог забыть Орби и странное чувство, которое ей удалось во мне вызвать.
Теперь, встретив Альдис, я понял, что прошлое живо. Я понял, что я ненавижу ее, эту женщину с площади Гокстеда. За что? За то, что Альдис и вправду немного похожа на Орби... За то, что она совершенно другая... За то, что она вышла замуж... За то, что рожает детей... А Орбекка навечно осталась на кладбище Скал и уже не увидит ни солнца, ни пе-строй толпы, ни фигляров... В пещерах погибнуть должна была Альдис. И именно то, что она до сих пор оставалась жива, вызывало во мне глухой гнев.
— Каждый сам выбирает свою Судьбу? Или Судьба выбирает нас, чтобы вести до конца? Если верно второе, то глупо рассчитывать ей помешать, — размышлял я, пытаясь решить, что мне делать.
Я все-таки смог подчинить нехорошее чувство рассудку. Я понял: мне выгодней дать Альдис шанс скрыться, и написал ей записку. Однако письмо не сработало, я очень скоро узнал о ее похищении. Я сразу понял, кто это устроил, и тут же явился в пещеры. Хотя ты был и не рад мне, ты все же позволил остаться...

Я долго за ней наблюдал. Я улавливал, что Альдис думает, как реагирует на заклю-чение. С первого дня она стала играть роль уверенной, сильной и добренькой тети-наставницы рядом с «несчастным ребенком», личину которого ты надевал. Ее маска не нравилась мне. Орби верила, что ты был тем, кем назвался, а Альдис лишь притворялась. В ней не было внешне проявленной Силы, однако инстинкт подсказал ей, что ты не подросток, а древний старик.
Альдис сильно смущали пещеры, но ты, Рамман, и существа, обитавшие рядом с тобой, вызывали в ней жалость. Она прикрывалась своим чувством, точно щитом, подавляя естественный страх. Это ей помогало сберечь хоть какой-то душевный покой, не дать волю отчаянью.
С каждым днем это меня раздражало сильней и сильней. Поведение Альдис казалось прямым оскорблением. Оно давало понять, что она выше тех, кто не может с собой совладать. Но ведь я-то читал ее мысли, улавливал тайные чувства! Я знал, что она, Альдис, точно такая, как многие женщины. Что она тоже обижается, злится, боится, впадает в отчаянье... Но ей когда-то внушили, что жизнь справедлива, добра и полна любви. Что добродетель достойна награды, а зло наказания. И эту веру не может сломать тот привычный набор унижений, который я раньше использовал...
Здесь, в подземелье, вдали от людей, мы один на один. Я могу заковать ее в цепи, лишать еды, мучить, насиловать и унижать. Но пока Альдис будет считать себя жертвой чудовища, она не сдастся и выдержит все. Эту женщину можно сломить, сдвинув все по-люса отношений, открыв ей, что за добром прячется зло, грязь способна родить чистоту, а жизнь и смерть похожи, как два близнеца... Перестав понимать, где проходит граница двух крайностей, она не сможет остаться такой, как была. А когда человек изменяется, он уязвим и открыт для чужого воздействия.
Ты, Рамман, смог мне внушить, против воли, какой-то особенный трепет перед кровью гальдорских Хранителей. И я решил доказать тебе, что это ложь. Я и Альдис равны, эта женщина ничем не лучше гомункула-херписа. Мне померещилось, что, одолев и унизив ее, я смогу обрести хоть крупицу того чувства, что меня в ней раздражает. Смогу научиться ценить себя и уважать без поддержки других.
Эта мысль раньше мне показалась бы дикой, бессмысленной. А теперь она словно встряхнула меня, пробудив интерес к твоей пленнице.

Я уже понял, Рамман, что ты потерял свою Силу. Ты больше не мог помешать мне жить так, как мне хочется. А твоя исповедь стала последним толчком. Я увидел в ней знак того, что ты уже обречен.
— Старикашка не знает, что девушка — это сама Смерть, пасущая новую жертву... Она — его СМЕРТЬ! — сказал я тебе, перепугав не на шутку. (Ты сразу подумал о чисто физической смерти.)
— Ведь ты не убьешь меня, да? Я останусь жить? Если ты, ящер, не глуп, ты присвоишь мою мечту, вырастишь в колбе гомункула! И ты не сможешь убить меня, пока он будет расти! — повторял ты мне после того, как я запер тебя в самой дальней пещере, сковав заклинанием.
— Я? Мне не нужен гомункул, — сказал я тебе и был искренен. — Твоя затея не вдохновляла меня никогда.
Но ты мне не поверил. Поняв, что я не слишком спешу уничтожить тебя, ты решил, что я лгу. Примириться, что твой план создания некой особенной расы — дурацкая прихоть безумца, ты просто не мог. А я знал, что, убив тебя прямо сейчас, я бы мог проиграть. Ты был так одержим своим замыслом создать гомункула с «чистой, разумною Силой», что и после смерти твой дух мог остаться на третьем пласте и найти себе новое тело.

— Не знает, что девушка — это сама Смерть, пасущая новую жертву...

Когда я сказал тебе это, я думал о смерти идеи, которой ты был одержим. Я был должен наглядно тебе показать: между мною и Альдис нет разницы. Открыть, что дочка Хранителя не воплощение Силы и чистого разума, а комок низких страстей. Ты меня презирал за мою неспособность подняться над чувствами плоти. Увидев, что Альдис их пленница так же, как я, ты бы понял, что жил миражом. Что всю жизнь ты гонялся за призраком. Убив мечту, я бы убил твою душу и, может, стал бы свободным...

Сон был очень странным.

Клубящийся, чуть золотистый туман обволакивал стены пещеры, свиваясь в большой странный кокон. Я был в самом центре, как будто в прозрачном овальном яйце из стекла. (Мне уже попадались такие. В Лонгрофте считалось престижным заполнить яйцо водой и поселить туда крохотных рыбок.) Теперь же я сам оказался внутри этой модной игрушки...
И я больше не был таким, каким стал. В необычном яйце время вдруг пошло вспять. Туман вился широкой спиралью, и каждый его завиток уносил с собой год прошлой жизни, будя в душе память о чувствах, когда-то испытанных мной.
Этим чувствам меня научил ты... Я знал, что всегда ненавидел тебя, еще с детства. Но жизнь научила меня прятать боль и обиду. Хотя каждый новый удар, наносимый тобой, был сильнее, чем прошлый, я мог пережить его, так как взрослел и учился себя защищать.
А теперь золотистый туман, завиваясь кольцом, уносил прежний жизненный опыт, не трогая чувств и эмоций. Груз старых обид становился все больше, а я все моложе... И я неожиданно понял, что он должен рухнуть на плечи подростка, который не может собой управлять.
Я опять стал мальчишкой, убившим плясунью. Но этот мальчишка теперь знал, каков его будущий путь. Он был словно бы в двух местах: в лонгрофтском темном проулке и здесь, в Скалах. И он прекрасно знал: ты, Рамман, рядом, и ты потерял свою Силу. Ты скован моими же чарами.(Я был собой сразу в двух временах и пространствах.)
Мальчишка хотел рассчитаться, и взрослый не мог, не хотел помешать... Никогда не забуду, что я ощутил, видя, как мои руки вцепились в твое горло. Я, тот подросток, поду-мал, что ждал этот миг всю мою жизнь... Я, взрослый, услышав твой писк и противный хруст сломанной шеи, почувствовал лишь пустоту... С тобой вместе ушло что-то важное, а я не понял что именно. Было лишь гадкое чувство, что я уничтожил какую-то часть самого себя... Или вобрал то, чего брать совсем не хотел.

Я проснулся в холодном поту и почувствовал, что должен видеть тебя. Ты лежал на полу в странной позе. Еще не успев ничего рассмотреть толком, я понял, что ты убит, Рамман. Так, как я видел в своем сне. Зачем? Почему? Кем? Вопросов хватало.
Мой сон... Кто его послал? Кто пожелал очень быстрой физической смерти Наставника? Сам Рамман? Нет. Он цеплялся за жизнь до последнего, он не хотел умирать. Отец Альдис, который неведомо как догадался, что ждет его дочь? Это было нелепостью. Будь гальдорхеймский Хранитель настолько могуч, он бы просто не дал выкрасть Альдис. Однако нельзя не признать, что смерть Раммана ей была на руку больше, чем всем остальным. Для чего из нее делать ведьму, достойную херписа, если Наставник мертв и не увидит ее превращения?
— Кто бы меня ни толкнул уничтожить тебя, я добьюсь своего. Она станет такой же, как я, — очень громко сказал я, склонившись над телом.
Инстинкт подсказал мне, что странный неведомый враг, подтолкнувший меня на убийство, пытался помочь не тебе, Рамман, а этой женщине, Альдис. Зачем? Я не знал.

Форум официального сайта Веры Камши

Клуб любителей всяческих искусств. => Наша проза => Автор: Dolores(9) на 15 сентября 2014 года, 14:20:13