Форум официального сайта Веры Камши

Помните, эры и эрэа, в финале "Росика"? "...губернатора Манрика озверевшие от отчаяния надорцы тогда буквально размазали по камням –  и в сущности, поделом: собирать налоги – это одно, а отбирать последнее у тех, кому терять уже нечего – это другое… Мятеж пришлось подавлять, и со всей жестокостью... И Надор стал – пуст... горстка самых отчаянных окопалась в Лараке и дралась до последнего, и Окделл с ними… Лионель рассказывал, что в последнюю ночь перед штурмом в поместье было непривычно тихо. А утром замок оказался не то что пуст, а будто давно покинут жителями…  Сколько лет прошло – а до сих пор ни одна душа носа не смеет сунуть в Надорский лес...".
Так вот, решила я все-таки, попробовать развить тему. Если выйдет - выйдет макси!:)) :o
Вот такое начало – смотрите, стоит ли продолжать?

– Ну же, Надорэа, что ты плетешься, будто на казнь? Кошки закатные, да ты еще глупей, чем я думал! – Раньше Альдо никогда с ним так не разговаривал! И глаза… У принца Ракана были голубые глаза. А у этого – лиловые! Почему Дик раньше этого не замечал? Обрадовался, как дурак, узрев снова в живых своего драгоценного анакса! Но всё равно лучше идти за… хоть за кем, чем остаться опять одному посреди темного Никогда-нигде. Сколько же времени он тут бродил? И ведь даже обратно теперь дороги не найти в этом кошкином Лабиринте! А если каким-то создателевым чудом назад и выберешься – наверху уж  верно поджидает Карваль со своими чесночниками, или еще кто-нибудь, с кем встречаться смерти подобно.
- Ну, где ты там?! – взвизгнула тварь, будто кошка, которой наступили на хвост, и Дикон, спотыкаясь и поскальзываясь, заторопился по темному гулкому проходу вперед. Туда, где светилось и переливалось холодное, страшное, лиловое…
– Ну, что – привел? -  голос, высокий и резкий, хлестнул по ушам огненным кнутом. – Альдо, вернее, то, что выглядело как он, проскулил что-то неразборчивое, опускаясь на четвереньки. – Теперь убирайся! Живо с глаз долой – не то рассержусь! Ну!
В пол у самых ладоней анакса ударила молния, в нестерпимо синем свете Дик увидел, как она  высекла в камне глубокую, с рваными краями борозду, почувствовал, как простучала по его ногам каменная крошка – в колено ударила, больно, удивительно, но он чувствует боль, значит, он – живой? А выходцы? Они – могут чувствовать?
Альдо с пронзительным воплем бросился наутек, в темноту, даже не поднимаясь с четверенек. Дикон устремился было за ним – но из лилового света метнулось темное толстое щупальце, обернулось вокруг ног, дернуло, подсекая, заставляя неуклюже шлепнуться на задницу.
– А ты-то куда? – голос раздался будто прямо над ухом. Уже другой голос, ленивый и журчащий.  – Иди к нам! – Второе щупальце обвило герцога за талию и повлекло – не вырваться, будто волна тащит в море камушек или дохлую рыбку. А ведь Ричард так за свою недолгую жизнь и не увидел моря, а мог бы, в Алвасете, с эром Рокэ – некстати мелькнула мысль.
Неведомая сила внесла Окделла в обширную пещеру, залитую холодно-лиловым светом, и весьма бесцеремонно опустила на каменный пол. Перед возвышением, застланным, как Дику показалось,  чем-то похожим на пестрый морисский ковер – у эра Рокэ в доме были такие.
На возвышении расположились четверо. Нет, Четверо! Никем иным, судя по всему, они быть не могли. Так это что же – правда? Всё, о чем матушка строго запрещала упоминать? И про что шепотом рассказывали старая Нэн, и конюх Ларс, и Дейзи? Вот этот, в сине-лиловом, у которого волосы то седеют, как пена на водах Рассанны, то снова становятся каштановыми,  конечно, Унд. А черноглазый и златокудрый, похожий на Савиньяка – наверное, Астрап, вон как глазищами сверкает! Рядом с ним…. Эр Рокэ?!! Нет, показалось, этот гораздо моложе, и глаза темные, да и не может быть у Алвы такого взгляда, в котором кипит бесшабашное шальное веселье! И не улыбался так эр Рокэ. Значит – Анэм.  Потому что четвертый, высоченный, огромный, русоволосый и сероглазый, конечно же, сам Лит! На отца похож. Только из этого двух Эгмонтов можно выкроить! Двух Ричардов – уж точно. А на коленях у Унда развалился здоровенный ярко-рыжий кот!
Поднял лапу – и промурлыкал: «Рассказывай!»

– Что именно вы хотите услышать, эры? – нельзя показать, что боишься, что устал, что голоден. Он – Повелитель!
– Всё, – сверкнул глазами златоволосый. – С самого начала.
– Что ж, – Ричард нарочито небрежно, по-алвовски, пожал плечами, уселся поудобнее. – Как пожелаете. Если начинать с самого начала…
Они – в том числе и кот, в этом Окделл мог поклясться! – слушали молча и очень внимательно. Лишь изредка кто-нибудь уточнял: «Сам ты этот список видел, в руках держал?» или «Девчонка? Маленькая? Безобразная? Что именно кричала?».
Когда герцог наконец умолк, досказав про Карваля и его банду, – заговорили они. Горячо, громко, наперебой, а рыжий кот шипел и яростно бил хвостом. И от сказанного ими волосы вставали дыбом у  Ричарда Окделла.
Так это что же получается?! Альдо, оказывается, вовсе никакой не Ракан?  А Придд? Спрут холодный, со склизкими щупальцами?! Да еще и незаконнорожденный к тому же?!  А Ричард-то ради него!!.  А королева Бланш была не образцом добродетели, а коронованной шлюхой, не лучше Катари? Значит, анакс был никакой не анакс, и не мог им быть, а только морочил всем голову? И гоганам продал то, чем никогда не обладал? А значит, не могло быть никакой Великой Талигойи? И отец погиб – зря?  И святой Алан – зря, потому что Рамиро был вовсе не виновен? А настоящий Ракан, значит… Эр Рокэ?!!!  Постойте, а кто же тогда Повелитель Ветра? Впрочем, неважно, главное – получается, это эру Рокэ Ричард поклялся кровью? И его предал? Так, значит, Скалы отвернулись от Ричарда из-за этого? И Надор – из-за этого, а не от каких-то там пустот, которые промыли в скалах подземные реки? На шестнадцатый день!
А ему, Ричарду Окделлу, хоть одна кошка мяукнула про это?!!  Эр Рокэ хоть полслова сказал? Ни звука, только язвил и издевался! Ну да, приходили отец Герман с Паоло, а до того – Арамона и страхолюда-морячка, толстая, как любимая пушка Курта Вейзеля. Ну да, говорили что-то про королеву, и про горячую и холодную кровь.  Но ведь надо же  выражаться ясно и понятно, если хочешь, чтобы тебя поняли! Но как же так… Ведь Ричарду все с детства твердили… Откуда он мог знать?  Ниоткуда не мог.  А значит, ни в чем не виноват! А виноват – Альдо. И ведь таким хорошим казался! А на деле… Вот ведь всегда знал, что Приддам-Спрутам ни в чем доверять нельзя!
А теперь Абвении сидят и смотрят на Ричарда, как на кучку ызаржьего помета. Где ж они были, все четверо, такие праведные и хорошие, когда рушился Надор?..
У Четверых меж тем завязалась весьма оживленная беседа – даже, скорее, перепалка. Ричард видел, как шевелятся их губы, меняются выражения лиц – но ни слова не мог расслышать, как ни напрягал слух. Он сначала испугался. Затем на смену страху пришло спокойное и холодное, как камень, осознание: должно быть, Ушедшие и Вернувшиеся наказали его за то, что не понял, не прислушался – хотя был обязан! Как матушка, бывало, приказывала высечь Дика, или в холодной часовне запирала – не потому что это было справедливо, а потому что могла. Что ж, спасибо, что  так. От всесильных можно было и чего похуже дождаться.

– Никогда! Он – мой! – низкий властный голос громыхнул не хуже обвала в горах, едва не оглушив Дика. – Он – мой, и мне решать, что с ним делать!  Разбирайся лучше со своим потомком, братец Астрап! И ты, братец Анэм! А уж про твои порождения, братец Унд, и про твои любовные похождения…!!
– Да на здоровье, братец Лит, – рассмеялся Анэм – будто серебряные монетки по полу рассыпали. – Забирай своего вепренка, делай с ним что хочешь! Только позаботься, чтобы он у наших под ногами не путался! – прожурчал Унд.
– Мозгами бы нафаршировать поросенка, – бросил Астрап. – Может, хоть тебе, Литти, удастся это кушанье?
Великан только зыркнул гневно на братцев, встал, подошел, обнял Ричарда за плечи: «Не бойся. Я с тобой. Других-то потомков у меня все равно нет…». Остальные трое куда-то испарились. Кот потаращил на Дика зеленые глазищи, потом вальяжно приблизился, потерся о ноги Лита. И вдруг одним неуловимым движением взлетел по штанам, по кожаной куртке, подбитой волчьим мехом, и уселся у Абвения на плече. Гигант глянул, чуть нахмурился, потом кивнул: ладно, сиди.
Взглянул сверху вниз на Окделла: «Ну, и что с тобой делать?»
– Лэйе Литэ…
– Лэйе… – передразнил Вернувшийся. – Сам-то как думаешь? Ну? Сам ты чего хочешь? Ты, Ричард – а не твой эр Рокэ, не Катарина и не Штанцлер какой-нибудь, да простит меня Абсолют!
Дик опустил голову, задумался. А ведь и правда: его же никто и никогда не спрашивал, чего он хочет. Только говорили, что он должен – читать Эсператию, ехать в Лаик, отравить Алву… Вот он и делал, что надо. А вышло… Может, было бы лучше, если бы ни он, ни отец никогда не выезжали из Надора, и никакой столицы в глаза не видели? Да, наверное, так и есть.
– Отче Лит… А… можно я спрошу?
– Ну почему же нельзя? – усмехнулся великан. – Это хорошо, когда молодые хотят знать. Обычно они воображают, будто уже родились всезнающими…
– Отче Лит… А долго я бродил по Лабиринту?
– Шестнадцать раз по шестнадцать дней.
– А… Надор? Ну, замок рухнул, знаю, – а остальное? Ларак, фермы, жители… Что с ними стало – ты видел?
– Видел, – тяжело уронил Отец Скал. – Ничего хорошего.
И продолжал, поймав встревоженный взгляд герцога: «Губернатором Надора стал этот, как там его, рыжий… А, Манрик. Волей проэмперадора Севера, Леворукий бы его побрал!» Кот на его плече недовольно прижал уши и тихо зашипел.
–  Манрик… – прошептал Окделл, сжимая кулаки. – Налоги.
– Именно. Манрику нужны были деньги – для Талига и для себя. В Надоре денег не осталось.
– Да если бы и остались – то не для Манрика! – почти выкрикнул Дик. Лит только усмехнулся, и кивнул:
– Правильно. Вижу, ты всё-таки немного знаешь своих подданных, несмотря на все матушкины старания оградить тебя от «неподходящих знакомств»! Манрик оказался между Савиньяком и Надором, меж молотом и наковальней. Вот по наковальне-то его и размазало!
– Лэйе Литэ! Надор… - выдохнул Дикон.
– Восстал, – кивнул Абвений. – И, сам понимаешь, это было последнее, в чем нуждались Талиг и Ноймаринен.
– Герцог Рудольф – король? А как же… - начал было Дик.
– Регент. Приказал любой ценой навести на Севере порядок. Савиньяк порядок навел. Почти. Надор стал пуст. Почти. Кто-то погиб, кто-то казнен, другие бежали – в Дриксен, в Кагету, в Кадану, в Седые Земли…
– Отче Лит… Но ты сказал – почти!
– Да, малыш. Ларак в осаде, но – держится. Пока держится. Полсотни самых отчаянных. Соль твоей земли.
– Тогда… Тогда, отче Лит, – Дик заставил себя поднять голову и посмотреть в глаза Абвению, – тогда я хочу, чтобы они спаслись! Все спаслись! И чтобы никто и никогда не требовал с них ни налогов, ни чего-то еще! Чтобы им было хорошо! А Савиньяк пускай останется с носом!
– Оставить вассала Молний с носом? – задумался Первый Повелитель. – Что ж, думаю, это будет неплохо.  А ты? Для себя ты чего хочешь?
– Я… – Дик смутился было под взглядом Лита, замялся,  но все же довольно уверенным тоном закончил: «Я теперь думаю – лучше бы я никогда и никуда не выезжал из Надора».
– Никогда и никуда? – Лит приподнял бровь. Дикон кивнул. – Ну а твои потомки?
– И они – тоже.
– Что ж, – помолчав, кивнул Вернувшийся. – Пожалуй, это можно будет устроить. Поехали!
Дик широко распахнутыми глазами глядел, как то пестрое, громоздкое, несуразное, на чем сидели Абвении, медленно расправилось, развернулось, выпростало из-под тяжелого тела подвернутые щупальца – их к пупырчатому голому заду прицеплен был целый пук, хлопнуло вороновыми крыльями – на его спине, поросшей щетиной, они казались до смешного маленькими и непонятно зачем приделанными. Поднялось на ноги. Задние – лошадиные, передние – кабаньи,  так что всё вместе походило на какого-то кошмарного кролика. Если только бывают кролики с четырьмя качающимися на длинных гусиных шеях головами, из которых две хрюкают, а две ржут.
Кот на плече Вернувшегося зыркнул на остолбеневшего Дикона зеленым глазом и издевательски мяукнул. «Зверь! – стукнуло Дику в голову. – Так вот он, оказывается, какой!».
– Ну, что ты застыл? Садись. Едем в Надор.
Дальше была снова темень, тряский, вперевалку Звериный аллюр – казалось, от него внутренности вот-вот вывалятся через горло, – холодные и какие-то сальные брызги из-под копыт, попадавшие в лицо, как Ричард ни старался отвернуться. И широкая, будто скала, спина Лита – Дик утыкался носом в его плащ из медвежьей шкуры, когда становилось совсем невмоготу. От шкуры пахло охотой, прелой листвой, мхом, раздавленной кислой болотной ягодой – осенью. 

Да, и Зверь-Обоснуй, как всегда, на шкафу, прижавши уши, сидит – из-за шляпной коробки усики высовывает! ;D

Интересно как, эрэа aiv :) :D Это что же теперь Надор превратиться в заколдованный замок? ;) Или Дикон со товарищи станут новыми каменными стражами навечно? ;)

Заколдованный Надорский лес - замок в озеро провалился. И да, Дикон - станет. Но отнюдь не сразу. Впрочем, что ж это я - спойлерю!:)

Ух, страсти какие!
А почему у Четверых на всех один кот?

Так о замке это я фигурально выразилась, само собой, лес :)
Вероятно, для вразумления Дикона достаточно одного кота, четыре кота - это перебор ;) Плавали - знаем ;D

Одного кота - зато какого! ;D

Сам Леворукий изволит в кошачьем облике пребывать?

Так ясен же пентиум! Тьфу, опять спойлернула! ;D

Я тупой, и я не понял.
Это такая злобная пародия на окделлофилов - или всерьёз?

Да нет, пародией это не назовешь. Тут серьезно. а дальше будет еще серьезнее. Это пока пролог, присказка, а сказка будет про далеких потомков Окделла и прочих, и про то, как Шар Судеб повернул обратно...

- Кто он? Ну! Куда он уйдет? Отвечай, что глазами хлопаешь?
- В… Лабиринт, отче?
Лит покачал головой и состроил гримасу, как от головной боли.
– Тогда – в Рассвет? – осторожно проговорил совсем растерявшийся Окделл.
– Еще того не легче! – глухо прорычал Вернувшийся. – В Осень он уйдет. Запомнил? Повтори!
– В Осень.
– Так и быть, сойдет. А Она откуда придет?
– Ммм… Из Осени?
– Надо же, правильно! – усмехнулся Абвений. – Хоть что-то вспомнил, слава Абсолюту. Повелитель, тоже мне, нашелся. Ну да ладно, в бедных горах и медяшка золото…
– Да откуда мне это знать? – вскинулся было Дикон. – Кто придет, куда ушел…
Гранитная рука ухватила его за шкирку, дернула – цепи больно врезались в плечи и запястья, показалось,  что Лит вот-вот поднимет его вместе со священным камнем – и как бросит, прямо вон в те едва различимые в предночной мгле жидкие кустики! Можно подумать, на Ричарда от этого откровение снизойдет.
– То есть, как это – откуда?! –  Серые глаза великана, так похожие на отцовские и на Диконовы собственные, оказались совсем близко, в них бились злость и недоумение. – Так что же, отец тебе даже этого не рассказал?! Когда наследнику Повелителя исполняется шестнадцать…
– А мне и десяти не было, когда отец погиб! – выкрикнул Ричард, на лету задним умом соображая, что все-таки вряд ли стоит вот так разговаривать с Абвением. – А матушка знать не желала про Четверых. В Создателя верила. Всё, что я знаю – это то, что в книгах по истории написано, ну и то, что от слуг и няни успел услышать…
– Ммм…  Это несколько меняет дело… – Лит, слегка поостыв, отпустил непутевого потомка. Дик поерзал, чтобы цепь легла хоть чуть свободнее. – И впрямь, я совсем забыл… Эгмонт, Эгмонт, бедный, честный, лопоухий дуралей… Беда с вами, с людьми: стоит на пять минут, тьфу, то есть, Кругов, отойти – и все, кранты, изволь переналаживать заново всю систему! Так, поехали дальше – времени в обрез! В чем наша сила?
– В… храбрости? – бухнул, как в омут головой, Дик.
– В Олларии сильно тебе помогла дурная храбрость? – Предок нахмурился, кот на его плече тихо зашипел.
Молодой герцог сокрушенно покачал головой, чувствуя себя мальчишкой перед ментором – да, по сути, так оно и было.
– Ага, вижу – хоть что-то у тебя проясняется в голове. А сила наша, запомни, в памяти и чести. Повторить!
Окделл повиновался, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Так, – кивнул Лит. – Вприхлеб с касерой потянет. В чем наша слабость? Ну? Ладно, некогда: то же самое, только в другом порядке.
– В чести и памяти.
– Что нас ждет?
– Драка в Лараке?
– Почти попал, – усмехнулся предок. – Бой нас ждет. То есть так ты должен был ответить. Но в замке – никакой драки, как бы тебе ни хотелось и как бы тебя ни звала на стены твоя так называемая честь, понял? У тебя на счету каждый подданный – мужчина, женщина или ребенок. У тебя на счету будет каждая курица, каждая тряпка, каждое зерно! И натянуть нос врагу в данном случае значит утащить у него из-под носа как можно больше! Ясно?
Дикон молча кивнул. Нет так нет, и у Пфейхтайера ведь написано, что тактическое отступление не есть трусость.
– Когда пробьет наш час?
Дикон посмотрел в глаза Литу – и пожал плечами.
– Правильно, – неожиданно улыбнулся тот. – Когда пробьет, тогда узнаем. И, наконец, в чем наш долг? Ну, если не знаешь – соображай сам! Интересно, сообразишь?
– В том… – Ричард замялся. Огляделся, будто ожидая, что на сером полотне сумерек чудесным образом выткутся нужные слова.  А в самом деле – в чем? – Делать то, что… необходимо? Или – то, что хорошо… честно? 
– То и другое, и многое что еще, а главное – то, что никто иной не исполнит. Повтори.
– В том, что никто иной не исполнит, – повторил герцог, старательно выговаривая каждое слово.
– Слава Абсолюту, – проворчал Вернувшийся, снимая с потомка оковы. – Теперь всё.
– Спасибо, отче, – проговорил Дикон, а про себя думал: так вот, значит, как делаются настоящими Повелителями – стоишь прикованный цепями к каменной глыбе с бронзовыми вепрями, рукам от цепей больно, спине холодно, и на вопросы отвечаешь, что положено, не понимая толком, что говоришь и почему. И вот, выходит, теперь он, Ричард Окделл – Посвященный? То есть, нечто большее, нежели просто Окделл, каким он был до сих пор? Странно. Вроде бы он ничего такого не чувствует. Но, может, это не сразу приходит – вот ведь «Дурная кровь» тоже не с первого глотка ударяет в голову?           

Неужто и впрямь изменится? ;) После обряда-то?

Если шансы на нуле ищут злато и в золе...

Новоиспеченный Повелитель стоял, полузакрыв глаза, и напряженно вслушивался в себя, силясь уловить хоть что-то новое, неведомое, такое, чтобы сразу стало ясно: обряд подействовал. Но у него лишь бурчало от голода в животе. Да еще что-то шуршало в кустах – то ли ветерок, то ли живность какая. Да нет, не похоже на живность. Звук такой, будто не на четырех лапах ходит кто, а ползет, как камень с горы. Только медленно. Ближе подбирается, ближе. И шепот, не разобрать откуда, но рядом совсем: «Ну, подожди… Давай посмотрим! Ну интересно же!».
Он поднял голову, огляделся – рядом с глыбой, к которой его приковывал Абвений, расположились другие, поменьше, но тоже с бронзовыми вепрями, тускло поблескивавшими в свете луны. Дику показалось, что вид у каменных стражей виноватый и растерянный. Они будто нерешительно поглядывали то на Окделла, то на сидевшего к ним спиной погруженного в раздумье Лита. Дикону захотелось подойти к ним, утешить, хоть погладить, что ли, ему почему-то казалось, что его прикосновение камни почувствуют, что им будет приятно, как приятно было большому старому псу, что жил в Надоре, когда Дик был маленьким. Может, это и есть то самое повелительство, подумалось герцогу. Он приподнялся было – но тут один из камней решил подползти поближе к большой глыбе. Зашуршал неловко по камушкам и траве.
Лит обернулся. Обвел камни тяжелым взглядом. Медленно встал – и, как показалось Дикону, вырос вдвое, и кот у него на плече вырос, распушился, выпустил сабли-когти  – барсище рыжий, а не кот! Стражи придвинулись поближе к большой глыбе – Окделл почти ощущал, как они дрожат под взглядом Абвения. 
– Та-ак. Это что такое? – начал Лит, медленно, будто взвешивая каждое слово, как кусок гранита в руке. – Это что за сборище? – Помолчал, внимательно глядя на камни – и явно не просто глядя, а выслушивая их ответы! Это что же, Дикон потом тоже так сможет?.. – Ну, предал, ну, поклялся не тому, и – что? Это, по-вашему, веская причина дезертировать? А меня дождаться и спросить позволения?
Каменюки, потемневшие то ли от ночной росы, то ли от стыда, тихонько ерзали, в тщетных попытках врыться в землю.
– С этим, – Прародитель взмахом руки указал на Окделла, – я уже сам потолковал, и еще потолкую.  С остальными мои братцы разберутся как-нибудь. А вы все – живо по местам!
Огромный Лит в один шаг оказался рядом с камнями – Дикон едва успел отскочить, чтобы не сшиб, – и одного за другим принялся хватать стражей за удобные для того выступы – Окделлу так и хотелось сказать про себя «за шкирки» – и швырять, кого направо, кого налево. Одна глыба просвистела чуть не над головой у герцога – и прямо у него над ухом раздался из воздуха вопль: «Литти!! Совсем, что ли, опламенел?!»
– Тьфу, Анэм, ты, что ли, там колготишься? Подглядываешь, значит?!
– Так интересно же! – промурлыкало-прожурчало прямо из-под ног.
– Уж и посмотреть нельзя! – раздалось сверху, и с ясного ночного неба сверкнула молния.
– Всё семейство в сборе, ну куда же без вас… – проворчал Лит. – Ну, насмотрелись, довольны?
– А как же! – весело откликнулся Анэм. – Здорово ты их!
– Ну и превосходно. Поехали, Дикон, – бросил Праотец, трепля по крайней левой шее придремавшего Зверя…   

О! Дик смог уловить чье-то настроение! Неужели и вправду пошел прогресс.

Я бы тоже с удовольствием полюбовалась на каменное шоу ;D

…Когда Дику уже начало казаться, что они отныне вот так и будут вечно трястись на спине Зверюги по узкому тоннелю, а света и тепла в Кэртиане нет и отродясь не было, привиделись в сладком сне, впереди наконец что-то забрезжило. Слишком мало и слишком слабенько для выхода и рассвета, подумал герцог, выглядывая из-за спины Прародителя, но и то хлеб. Ближе – виднее: факел. Трещит, чадит и воняет, как и полагается факелу из старого смолой измазанного мешка. Воткнут в древнее проржавевшее кольцо у двери в подвал – Дик вспомнил, они тут как-то раз играли в прятки с Налем и Айрис, когда дядя Эйвон решил, что надо бы дорогой родственнице немного отвлечься и сменить обстановку, и пригласил матушку с детьми в Ларак. Герцогиня Мирабелла тогда всеми днями сидела в главном зале в старом дубовом кресле с прямой спинкой, и вышивала. В Лараке было холодно – почти так же, как в Надоре, но к этому Ричард и сестры привыкли, и к матушкиному вечно угрюмому лицу – тоже. Вот к тому, что отца нет, что он никогда больше не въедет в ворота, не улыбнется, не станет рассказывать про охоту – не привыкалось никак.  И Налю, толстому смешному Налю, верно, неловко и виновато было рядом с кузенами – у него-то ведь был отец! Вот Наль, со всегдашней своей неуклюжей добротой, повел Ричарда с девочками смотреть подвалы – там, говорил, кошки живут, с котятами. Пошли смотреть – котят не нашли, а Дейрдре с Эдит начали хныкать: мол, темно, страшно, а Ричард предложил поиграть в прятки – просто невмоготу уже было таскать на плечах, как герцогскую цепь, этот кошкин траур, холодный, как снег в середине апреля. Да еще одежды, серые, как пыль, в горле пересыхало от этого цвета. Нет, отцу наверняка не нравилось из Рассвета на такое глядеть, он ведь любил, когда было весело, и смеяться любил, вот только его улыбка всегда гасла под взглядом матушки, будто костер, на который упал с ветки мокрый снег…
Их тогда потеряли, весь Ларак переполошился, а нашел Ричарда и потащил к матушке старый кузнец… как там его звали? Том… Нет, вроде Джон. И влетело же Дику потом от матушки… Брр, как вспомнишь, так вздрогнешь.
Его и в самом деле пробрала дрожь – то ли от воспоминания, то ли от холода и сырости.
Зверь вдруг резко остановился и прилег. Лит слез с его спины  довольно бесцеремонно стащил наземь Ричарда.
– Ну, ступай… потомок. Я жду здесь. Всех.
Дикон осторожно, глядя под ноги, двинулся вперед. Подойдя к двери, он протянул руки к факелу – погреть. Вот будет потеха, если дверь окажется заперта. Особенно если три остальных Абвения опять подглядывают.
– А как же! – насмешливо прошелестело-прожурчало по краю сознания.
Это что же, разозлился Дикон, они и мысли его будут читать? Впрочем, Леворукий бы с ними, пускай, – добро бы еще он способен был подумать что-то этакое, что было бы интересно предвечным созданиям. Другой вопрос – что говорить защитникам замка? И как говорить, чтобы поверили? А если Лит помогать не станет, плюнет и уедет на Зверюге обратно в темень?
На лестнице раздались тяжелые шаги. Лязгнул засов. Дверь распахнулась – Дик невольно отступил на пару шагов. И пришедший, увидев его, шарахнулся назад – и застыл на пороге, подняв руку с факелом:
–  П-пусть Четыре Молнии п-п-падут чет-т-тырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было…
– Пусть четыре ветра развеют тучи, сколько б их ни было! – подхватил Ричард. – Пусть четыре скалы защитят от чужих стрел, сколько бы их ни было. Пусть четыре волны унесут зло, сколько б его ни было! Нэд, старина, ты?!
– Эр Ричард!

Пока шли по лестнице наверх, Нэд рассказал, что уцелел не иначе – милостью Четверых: в роковую ночь его в Надоре не было, поехал навестить родню в деревне, а тут – на тебе! И Манрик этот, дери его все кошки лесные! Конечно, людям стало невмоготу. А Савиньяк… Он и есть Савиньяк,  вояка, которому приказ отдали – он исполнять и поперся! Прислал в Ларак утром этого, ну как его, пармунтера, с белой тряпицей, к палке пришпандоренной, чтоб его, этого теньентика, значит, не трогали. И говорил тот сопляк: мол, сроку вам до завтрашнего утра, не сдадитесь – перебьют всех до одного, без разбору, а будете умницами – так только на каторгу пошлют. А разница? Хоть так, хоть этак погибать в муках… И если уж проваливаться в Закат – так волочь с собой врагов побольше. А еще маршальский засланец болтал, будто эра Ричарда расстреляли – а вот кошки с две! Шерсти им кошачьей в похлебку, а не герцога!
Ричарду было зябко и неловко от того, что так быстро и радостно говорил конюх Нэд, оттого, что надорцы по-прежнему верили в него, любили – знали бы они… А если Лит возьмет да расскажет? В воспитательных целях? Может, Ричард Повелителю Камней и не нужен вовсе, может, предок так просто, вроде Алвы, поиграть захотел? Посмотреть, как недостойного потомка собственные подданные порвут на месте, как рвали Айнсмеллера… От картины, вставшей перед глазами, Дикона передернуло. Он чуть не запнулся о ступеньку, Нэд успел подхватить его – не то хорош бы был герцог с кровавыми соплями до подбородка.
Они вышли в главный зал. Нэд взял из ящика у двери факел,  зажег от своего, вручил Ричарду – и отправился сообщать остальным защитникам замка радостную весть. Дик огляделся. Помещение, налитое тьмой по потолок, казалось огромным. Как в детстве. 

Спасибо за продолжение, эреа  aiv !
Новые душевные порывы сочетаются  со старыми заморочками. Что же победит?
Что же это Манрик так опростоволосился? Его же Савиньяк  послал развивать хозяйство края, а не добивать  его? ??? ???

Ну так Манрик - он Манрик и есть, и Савиньяку угодить, и себя не забыть, жадность фраера, то бишь Манрика, и погубила...:(
вот еще кусочек:

Потом зал наполнился топотом, говором, смехом и толкотней, все старались протиснуться поближе к Ричарду, дотронуться до него, заглянуть в глаза – точно ли он, живой, настоящий? Как, откуда? Через подземный тайный ход! Ночью! Мимо савиньяковцев, а те и не чухнули, дрыхли, небось, как ежики на Зимний излом! Герцог с нами, эр Ричард с нами, твердили они, и теперь всё будет хорошо! Дикон радовался, что в зале темно и при свете факелов никто не разглядит, как полыхают у него щеки. Стараясь казаться сильным, уверенным в себе и в том, что делает, он отдавал приказания: собрать всё, что только можно унести, и спускаться в подвал. Ларакцы повиновались с радостью, даже не спрашивая, что он задумал.
Разбежались по кладовым и покоям, хватали и тащили кто что: сорванные с окон портьеры, мешок зерна, корзину, из которой слышалось кудахтанье… Здоровенный малый лет тридцати взвалил на плечи мешок, судя по всему, с походной кузней, а в руке нес арбалет, вероятно, помнивший еще герцога Джеральда. Пожилая женщина, несшая под мышкой  сумку, набитую какими-то сушеными травами, проходя мимо, осенила Ричарда знаком эсперы. Элис, вспомнил Дик, добрая старая Элис, она еще тогда заваривала травы для простудившихся Айрис и Эдит… И она тоже верит своему герцогу, будто он – сам Создатель, или на худой конец, Первый Маршал, способный спасти всех мановением руки. Пусть. Даже если Абвений обманул – может быть, хоть кто-то сумеет выбраться по Лабиринту? Они же ни в чем не повинны – зачем Тварям их есть? Хоть кто-то: женщина в темном платье и переднике, что тащит кастрюлю со сваленными в нее мисками и ложками, или юноша, что ведет на поводке лохматую собаку – пес выведет, у него чутье! Может, милостью Создателя и Четверых уцелеет Нэд, что сейчас осторожно сводит серого жеребчика по пандусу, предназначенному для того, чтобы скатывать в подвал бочки с пивом, – «Да всё просто, эр Ричард, доски на крыльцо положили, да Гордого и завели, и Малинку сейчас заведем, козы сами поскачут – не оставлять же клятым Савиньякам живую тварь!» А не он, так хоть вот эта девчушка лет десяти, с растрепавшимися косичками, у которой на руках корзинка с котятами, и трехшерстная кошка бежит ей вслед, пронзительно мявкает,  – ведь не тронут же кошки закатные того, кто их родичей спасает!
Обеих лошадей не без труда свели в подвал, навьючили на них самую тяжелую поклажу; козы, числом три, упирались, пока верзила Том Смит, замковый кузнец, не снес одну по лестнице на плечах, остальные вняли голосу разума и скотницы Лиззи, и проскакали по ступенькам сами. Ричард, с пестрой кошкой на руках, стоял и тревожно вглядывался в темный угол. Пока все обитатели Ларака, до последнего, не сгрудились в подвале. И вот тогда выступил будто из стены великан с огромным рыжим котищем, разлегшимся у него на плечах…

Рассказ оборвался нв самом интересном месте! Что же будет дальше? С нетерпением жду продолжения.

Вот еще кусманчик - написалось вчера и сегодня:)))

Они поверили Литу. Не сразу – но поверили. Просто некому было больше верить. И пошли. Шли долго, жались в темноте друг к другу, женщины вскрикивали, когда пламя факела отбрасывало слишком уж причудливую и зловещую тень. Время от времени из головы колонны доносилось ругательство, когда вредный Зверь оборачивался крайней головой назад и раскатисто хрюкал, показывая устрашающие кабаньи клыки, или хватал кого-нибудь ледяным склизким щупальцем за щиколотку. Дикон, конечно, вполне его, Зверя раканьего, понимал: спало себе животное в логове, никого не трогало – и вдруг ни с того ни с сего разбудили, оседлали… Лит вон какой тяжелый… Интересно, Абвении хоть покормить бедную скотину додумались? А что он, кстати, ест, этот Зверюга? Помои или овес?
Герцог замыкал процессию, неся на плечах малышку Энни. Она ни за что не хотела отдавать корзинку с котятами. «Давай ты тогда неси кисиков – а я понесу тебя!» – сказал Ричард, увидев, что девочка вот-вот отстанет. Пестрая кошка улеглась на плечах у девчушки, как воротник – хорошо, хоть согреет. Ричард слышал, как Пурри размеренно мурчит, и ему становилось спокойнее и теплее от ее мурлыканья. Ему всегда хотелось, чтобы у него была кошка – но матушка ведь нипочем не разрешила бы завести! А эр Рокэ… Ну, тому, положим, верней всего, было бы безразлично: что котенок появился в доме, что оруженосец, что ручной воробей… Ну, глянул бы сверху вниз, отпустил бы что-нибудь язвительное… Где-то сейчас эр, что с ним? Может, бродит вот так же, как они – только ведет его не Отец Скал, а… кто? Абвении-то здесь, все четверо: по коридору то сквозняк пронесется неведомо откуда, то прожурчит что-то ну очень саркастически за стеной, то искорки по мокрой стене пробегут – толи от факела, то ли… А что сейчас в Лараке творится? Был ли штурм? Ну и физиономию, наверное, состроил эр Лионель, когда увидел, что на каторгу тащить некого и взять в замке особенно нечего!
Лит, перед тем как отправляться в дорогу, сам поднялся с Диком в покои, принадлежавшие некогда дяде Эйвону, и там нашел и велел непременно забрать с собой перья, бутыль чернил и большую толстую хозяйственную книгу, чистую, неначатую – хранившуюся про запас. «Хочу, – сказал, – чтобы ты, потомок, записал во всех подробностях, ничего нее утаивая, кто ты и твои подданные, что с ними произошло и почему, и всё, что потребно – про тех же стражей... В назидание, чтобы помнили. Чтобы людьми оставались. Пусть будет хоть такая священная книга за неимением лучшей – не Эсператию же им давать, вторая Мирабелла твоему роду на дух не надобна!» Теперь книга, чернила и перья висели в кожаной сумке у Дика на плече, ремень поминутно сползал, неудобно было… 
Наконец, робко выглядывая из-за мощной фигуры Лита, впереди слабо забрезжил дневной свет.   

И быть теперь Дикону Ричардом-Летописцем. ;)

Пещера была огромной – как показалось Дикону, чуть не вдвое больше зала в Лараке. Солнечные лучи, которым не повезло провалиться во входное отверстие, худо-бедно освещали середину, где сгрудились и жались друг к другу притихшие надорцы. Возле стен, подобно густой паутине, колыхалась полутьма, и в ней кое-где угадывались провалы – какой в человечий рост высотой, какой – поменьше, разве что Энни пройдет не пригнувшись, а в какой и вовсе только кошка и пролезет, да и то если не сильно толстая. Что там за ходы, думал герцог, озираясь, куда ведут, какая нечисть в них водится?
Будто в ответ на его мысль, в тишине раздались быстрые четкие шаги, ближе, ближе, наконец в одном большом черном пятне проступила светлая фигура – невысокая, тонкая, в ниспадающих одеждах. Но не прозрачная, и не колышется, как монахи в Лаик. Значит, не призрак, а выходец. Замерла на пороге. Смотрит в пол – лица не разглядеть. Из-за ее спины выглядывали еще две, потоньше и поменьше.
Явившаяся из темноты вскинула голову – и Ричард узнал Айрис. Тогда, выходит, рядом с ней – Дейрдре и Эдит. Он едва удержался, чтобы не окликнуть сестру – но вовремя вспомнил: нельзя звать выходцев по имени! Будь он один – запрет бы его не остановил, но защитники Ларака ведь не для того шли за Литом и своим герцогом, чтобы их выходцы утащили!
Глаза мертвой остановились на нем. «Дикон! – крикнула Айри, – Дикон! Вот ты где, проклятый кукушонок!» Ричард хотел попросить прощения, объяснить – но в горле пересохло. Да и можно ли ей рассказывать? Он вопросительно взглянул на Лита. Тот молча смотрел и слушал, как исходит злостью покойная девица Окделл при виде предателя-брата – которому она из-за дурацкого порога теперь не в силах даже расцарапать лицо!

Да уж... Что называется, всем сестрам по серьгам... жаль, что так не бывает в жизни... То есть, что Дикон уже не станет Повелителем по-настоящему... И вовсе не потому, что не придёт Литт...

Но причём при всём здесь Ветер? Название обещает ветер!

Будет, и ветер, и всё остальное. В свое время. Сказание еще ох какое длинное...:)))

– Айрис! Сейчас же прекратите! Какой пример вы подаете сестрам! – раздался из провала другой голос, резкий, высокий, пронзительный, как клекот коршуна.
Девушка обернулась и уже готова была с разлету высказать наконец Мирабелле всё, что о ней думает,  – но Прародитель опередил её.
–  Тише, обе. Зачем? Это ничего уже не изменит. И ничего ты, Айрис, Ричарду не сделаешь. Но и твоя мать тоже ничего тебе не сможет сделать. Мертвые – каждый сам по себе. Даже если они и похожи на живых.
– Так мы… Умерли? Все умерли? – Айрис недоуменно и недоверчиво оглядела себя… Ощупала свои руки, голову, платье. Обвела внимательным изучающим взглядом сестер и мать. – Мы – мертвые?
– Я же сказал, – пожал плечами Лит. – При таком обрушении никто не смог бы выжить, просто по техническим причинам. Вы все мертвы. Что не упокоены – это уже другое дело. Но, главное, смерть разрывает все цепи.
– То есть – как? – девушка подняла брови.
– А вот так. За последней гранью каждый – свободен, и никакие глупые выдумки живых не имеют значения. Просто потому, что никто и имен-то ваших не вспомнит через каких-нибудь жалких полтыщи лет. Ты больше не обязана слушаться её, – Отец Скал указал взглядом на Мирабеллу, поджимавшую губы, и брезгливо наморщил нос. – И его, – ткнул пальцем в Дикона, – ненавидеть тоже не обязана. Что бы он там ни натворил. А ведь не натворил бы, если бы кое-кто, –  Прародитель тем же пальцем погрозил старой герцогине, – не носился, как курица с яйцом, со своей идиотской Честью и ржавыми эсперами, и под предлогом соблюдения приличий не утаил от ребенка жизненно необходимые сведения! За что этот кое-кто в конечном итоге и поплатился жизнью, да ладно б только своей! Видел бы тебя твой драгоценный святой Алан – сам бы на эшафот влез, лишь бы не глядеть!

(Флегматично) А то Мирабелле есть дело, как именно ее ругает тот , кого она считает Демоном и врагом Создателя. Наоборот же, она еще больше укрепится в мысли, что все правильно сделала.

– Мы уходим! – задрав подбородок, повелительно бросила Мирабелла. – Девицам из дома Окделлов не пристало находиться в подобном окружении! Ричард, вы последуете за нами – или вы мне не сын!
Развернулась – и зашагала во тьму. За ней послушно засеменили младшие дочери. Айрис осталась стоять, переводя растерянный взгляд то на удаляющуюся, как всегда неестественно прямую спину матери, то на Лита. Свободна… Она, пока жила, никогда не была свободна – даже когда сбежала из Надора в столицу. Свободна. Потому что мертва. А мертвые – сами по себе. Но тогда… Как же тогда Дикон?!..
– Э, нет! – гулко раздался бас Первого Повелителя. – Вернись.
Медленное, нарочито медленное, движение пальца – и герцогиня снова оказалась стоящей в темном проеме. Эдит и Дейрдре последовали за ней, будто пришитые, и теперь осторожно выглядывали из-за ее спины.
– Нет уж, не убежишь, – Лит протянул руку, будто хотел схватить Мирабеллу за шиворот, – довольно ты бегала и от себя, и от правды, и от здравого смысла.  Так слушай хоть теперь!
Все притихли. Лит начал издалека – с Гальтары, с Беатрисы... Мирабелла слушала молча, только лицо ее будто каменело изнутри. А когда стихло эхо последних слов Прародителя – вскинула голову, словно хотела пронзить Абвения заострившимся носом, и бросила, как выстрелила: «Ложь!»
– Правда, – усмехнулся Лит. – Веришь или нет, а так всё и было. Вот он, – Отец Скал показал на кота, – не даст соврать, потому что своими глазами видел.
– Нет, – отвечала Мирабелла. – Ибо не может этого быть. Создатель…!
– Да нет никакого создателя.  Угомонись, – отмахнулся Лит. – Придется надорцам как-нибудь без него обходиться. Впрочем, справлялись же они как-то до появления их ненаглядного эра Ричарда!
– Если подданные Окделлов забыли о Чести и предпочли бегство гибели за Талигойю – право же, им лучше было бы разделить мою участь! – взвизгнула герцогиня, как ржавая пила, под которую попался особенно неподатливый сучок. – И не тебе, демон-искуситель в союзе с отродьем Леворукого..!!
–  Ну почему же – отр-родьем, гер-р-рцогиня? – самым светским тоном мурлыкнул рыжий котище, спрыгивая с плеча прародителя – и в полете оборачиваясь стройным зеленоглазым блондином.
– Чужой! – пискнул из-за спины Мирабеллы кто-то из девочек.
– Именно! – хищно оскалился красавец. – И всё, что вам было сказано – правда, эреа! А вы, сдается мне, попросту завидуете тем, кто сумел остаться в живых, – потому что сами, по сути дела, никогда не жили! И ближним своим толком не давали жить. А вот сейчас эти последние герои Надора тут устроятся, и думаю, неплохо устроятся, и будут есть, пить, дышать, а на ваши наставления отвечать – рябиной и четверным заговором! Надеюсь, теперь, когда Ричард наконец-то выпустил из рук вашу юбку, эрэа, он отлично со всем справится.
– Ничего у него не выйдет! Без меня – не выйдет! – упрямо твердила герцогиня, глядя перед собой стеклянными, как у чучела в кабинете Алвы, глазами.
– Да уймешься ты, наконец? – не выдержал Лит. – Ну что за создание! Хлебом не корми – дай накаркать…
– Накаркать? – со смехом переспросил голос с потолка пещеры. – Литти, а ведь это мысль!
Мощный порыв ветра ударил в спину Мирабелле, подхватил выходицу, поволок. Дочери старались удержать мать – «Уберите руки! – раздраженно бросила она, – что за ребячество?!». Дейрдре и Эдит послушно разжали пальцы – и шлепнулись на пол, и растерянно смотрели, как вихрь кружит, кидает, носит герцогиню и она становится всё меньше, легче, превращаясь в комок не то прошлогодних листьев… не то перьев…
Ветер стих так же внезапно, как и налетел. А перед надорцами сидела крупная серая растрепанная ворона, ероша вздыбленные перья и офонарелыми глазами-бусинами глядела на сына, дочерей и подданных – живых и не совсем. А те впервые в жизни глядели на повелительницу сверху вниз.
– Ну вот, эр Ричард, всего-то и дел, рассмеялся Анем, материализуясь. – А ты ей столько лет слово поперек боялся пикнуть!
Присел перед птицей на корточки, протянул руку – ворона, распушив перья, с истошным карканьем атаковала его. Отец Ветров изящно увернулся, неуловимым движением сгреб ворону в охапку, понес к выходу.
–  Отче Анэм, отпусти её! – крикнул вслед Дикон – ему казалось, что все-таки надо это крикнуть, иначе нехорошо, неправильно выйдет.
– Именно это я и собираюсь сделать, юноша! – Отец Ветров едва удерживался, чтобы не расхохотаться во весь голос. – Отпущу – и пусть себе летит. Поглядит на мир с высоты, понюхает ветра – глядишь, и научится жить!
Ворона каркнула и долбанула черноглазого Абвения клювом по руке. Тот только засмеялся:
– Да ладно тебе! Вот же вреднючая баба! Давай таким крылья… Ну ладно, так и быть: если сумеешь подобраться, можешь нагадить Савиньяку в чернильницу! 
Тут засмеялись уже и надорцы, и выходцы, и даже суровый Лит. Птица с гневным каром вырвалась из рук Анэма и со всех лап дернула к выходу. Бывшие подданные герцогини Окделл, выглянув из пещеры, задирая головы, смотрели, как пернатое недоразумение тяжело взмыло вверх, заложило круг – и унеслось прочь на крыльях ветра.   
 

По моему тогда и Леворукого быть не должно, они же из одной мифологии, или я ошибаюсь.

Ну вроде как Леворукий - это Ринальди Ракан, а он-то уж точно был:)))

– Так, – довольно кивнул Отец Скал. – Моль-зануду спровадили – теперь можно и делом заняться. Давай, потомок, выгляни – как тебе новые угодья?
Дик высунулся из пещеры. Осмотрелся.  Оказалось, что вход открывается примерно на половине высоты небольшой горы. Довольно пологий спуск вел на лесную прогалину, заросшую высокой травой. Вокруг, на сколько хватало глаз, простирался бор – шелестел, шуршал, шевелил и перебирал зелеными лапами, крыльями и щупальцами, как сказочное чудище – огромное, невиданное – но не похоже, что очень злое. Если прислушаться, можно было уловить журчанье ручья – а может, и небольшой речки, значит, вода тут есть, хорошо. А раз есть вода, то должна быть и всякая лесная живность. А в речке, наверное, и рыба водится… Хотя бы от голода надорцы не умрут! Судя по солнцу, время за полдень. Пока не стемнело, сходить, натаскать в пещеру хвороста, чтобы ночью греться у костра…
– Не замок, что и говорить, но все-таки крыша над головой имеется, – прервал Диковы размышления Лит. – С остальным мы поможем.
– Спасибо, отче, – отозвался Дикон, прикидывая, как же они все станут не жить – выживать здесь: женщины, дети, козы, пестрая кошка с кисиками? Охотиться. Запасать мясо на зиму – коптить на костре. Интересно, Том Смит капканы умеет делать? Ставить-то их Дик вроде как умеет – рыжий Лесли-лесник, муж Дженни, немного учил… А капитан Рут  учил управляться с арбалетом – и это придется вспоминать: если им и впрямь из леса не выйти, то и пороха для ружей взять будет неоткуда! Капитан Рут. Он, верней всего, тоже, как матушка и сестры, погиб – только не совсем…
– Отче Лит, скажи, пожалуйста, а что будет с надорскими выходцами?
– Хм… – пошевелил усами Абвений. – По-хорошему бы следовало их упокоить… Но по мне, так лучше уж ходить по земле, чем лежать в ней, даже тому, кто более не дышит… Да и подданных у тебя не так много, чтобы разбрасываться ими. Выходцы еще пригодятся тебе. Охранять границы твоего Леса. Следить, кто через него ездит по тракту. Кто забрел в лес со злом и корыстью или по глупости – того завести в бурелом и в болото. А кто пришел по доброй воле, потому что больше места ему нигде в Кэртиане нет, – тому показать дорогу в Окделл-Хоул. Чтобы люди не выродились,  нужно приливать им свежую кровь. Слышали? – повысил голос Отец Скал.
– Да, да, отче… – зашелестели из темных коридоров не голоса – тени голосов, Дику показалось, что он слышит старуху Нэн… Наля… капитана Рута…
– Окделл-Хоул, отче? – переспросил герцог.
– Да, я бы дал это имя твоему новому дому. Думаю, самое то!
Что ж, пусть будет Окделл-Хоул. Имя как имя. Не хуже прочих.     
 

А для Айрис спецзадание - вести с братцем воспитательно-прифилактическую работу, чтоб чувство реальности не терял.

Можно:) Только ему и без того выдрючиваться некогда будет – не до Чести, выжить бы...

– Так это что же, отче Лит? – подойдя ближе, отважилась подать голос скотница Лиззи. – Нам всем теперь с эром Ричардом вовеки обратно дороги нет?
Абвений в упор взглянул на нее. Решительно покачал головой. Женщина недоверчиво смотрела на Отца Скал, теребя край фартука.
– А тебе, Лиз, с чего назад-то приспичило? – бросил, как выплюнул, кузнец Том Смит. – Ты чего в Лараке, к котам облезлым, забыла? Галстук пеньковый с Савиньячьей вешалки?!
– И то правда! – подхватили остальные. – Как-нибудь да выживем, и пошел он к жабам в болото, этот кошкин Талиг!
– Ты только послушай! – Леворукий, неслышно ступая, подошел к Ричарду, положил руку на плечо. – Надеюсь, хотя бы на круг у твоего народа хватит решимости, а, Лесной герцог? Ибо такое прозвище, вернее всего, тебе дадут окрестные жители.
– А что в этом плохого? – внутренне подобрался Дик. От Зеленоглазого веяло силой и опасностью, даже когда он ничего особенного не делал, просто был рядом.
– Ничего, – золотоволосый пожал плечами с деланной беззаботностью.
– Эр Чужой, – оставшаяся без присмотра Энни – на плечах, как воротник, кошка, в руках корзинка – подошла и взглянула Леворукому в лицо. – А можно спросить?
– Можно, – улыбнулся тот. – А что, ты меня не боишься? – присел перед ней на корточки.
– Не боюсь, эр Леворукий! – энергично помотала головой девчушка. – У меня ведь Пурри! И кисики! Четыре кисика! Вот! – И гордо сунула под нос блондину корзинку. Он каждого котенка вынул, посмотрел, погладил, почесал под шейкой, и матушку их трехшерстную не забыл.
– Ого, и вправду – четыре кис… Э, нет! Кисиков у тебя три, а четвертая – кисонька! Но все равно, неважно – спрашивай, что хотела! И зови меня Ринальди.
– Эр Лев… Ой, эр Ринальди… Так нам никому нельзя выходить из леса? Никогда-никогда? Чтоб Савиньяки не поймали?
– Никогда, маленькая. И даже не в Савиньяках дело. Ты же про Шар Судеб слышала, поняла?
Энни с серьезным видом кивнула, гладя котят. Ричард слушал, затаив дыхание. И все остальные навострили уши, даже выходцы. И Абвении, все Четверо, слушали. Перемигивались и улыбались хитро.  Только Лит не изменял своей всегдашней серьезности.
– Так вот,  – продолжал Ринальди Ракан, – и вы, и эр Ричард, и Савиньяки – все делали то, что вам казалось хорошо и правильно – и толкали Шар, пока не закатили тварь знает куда. И теперь, чтобы все стало по-настоящему хорошо и правильно, надо повернуть Шар.
– Повернуть? – не выдержал Дикон. – Но – как?
– А так, – прищурился Ринальди. – Раз все несчастья Окделлов начались с того, что Алан убил ни в чем не повинного Рамиро, – значит, для исправления Судьбы нужно, чтобы произошло обратное. Чтобы Алан Окделл спас жизнь Рамиро Алве!
– Ну уж этому точно не бывать! – громыхнул Отец Скал. – Что миновало, то миновало. Скорей уж Алва станет глуп как Окделл, и сам это признает.
– Скорее Окделл сделается мудр и великодушен, как Алва, – рассмеялся Анэм.
– Скорей Мирабелла Окделлская усыновит Вороненка, – проворчал Астрап, будто далекий гром.
– Скорее Алва по любви изберет в супруги деву Окделл, – прожурчал Унд.
И каждый раз в воздухе будто струна натягивалась – туго-туго, тронь – лопнет.
– Поняла? – Ринальди потрепал по волосам растерянно глядевшую на него Энни. Та на всякий случай кивнула. – Ну вот. Как это всё исполнится, так талигойцам и откроется дорога в лес, а надорцам – наружу.
– А если не исполнится?
– Значит, такова ваша Судьба, малышка.
Конечно, не исполнится. Они бы еще сказали «когда Луна с неба упадет»! А раз так, то запомнить эти пророчества надо, как и всё, что говорят Абвении. Но думать об этом себе запретить. Считай, нет там, за лесом, никакого Талига. И никогда не было. И Дикона, того, прежнего, талигойского, не было.  В кошмаре приснился.

Какие многообещающие пророчества. Только о поглупевшем Алва совсем не понравилось. При его активности глупеть нельзя, это будет всекертианская катастрофа.
С нетерпением буду ждать развития сюжета.

Ну так это ж не Рокэ будет глупости делать, а его далекий потомок:))) Вся сказка-то круг спустя начнется:))

Ничего себе условия! ;D
Пока что можно позавидовать только котятам, поглаженным Левор Рино :D

Человек привыкает ко всему. Особенно если от этого «всего» деваться некуда. Жизнь в Окделл-Хоуле потихоньку вошла в колею – и пошла, покатилась, так, как положено от века. Надорцы охотились, собирали дикие травы – для приправы к мясу и для снадобий старой Элис, делали нужные в хозяйстве вещи и орудия из того, что было под рукой, шили одежду из шкур – оленьих, медвежьих, волчьих, спали вповалку на подстилках из лапника, укрываясь теми же шкурами… Лит не обманул, помог: дичи в лесу было вдоволь, и зверья, и птицы. Нашлись и залежи соли, угля,  железной и медной руды… 
Вечерами все собирались греться у огня. Астрап, уходя, шарахнул по полу молнией – сделал дыру, а из нее как пыхнуло голубое пламя! Горело – не гасло, даже от самого сильного сквозняка. Оборудовали вокруг той дырки очаг, варили на нем похлебку, пекли лепешки и жарили мясо.
Отец Волн тоже расщедрился – повелел в нескольких местах пробиться родникам, прямо из стен. Тоже хорошо – в холод и дождь за водой наружу не бегать. Сделали стоки, один родник – для питья, другой – для купанья, третий – посуду мыть да стирать…
Анэм же, вроде бы, ничего не делал, усвистел, как сквозняк в форточку, – однако же, удивительное дело, в Окделл-Хоуле воздух всегда оставался свежим, хоть и люди в пещере толклись, взмыленные после целого дня работы, как ломовые лошади, и козы, и пес…
Ричард тоже, как все, работал – по большей части у кого-нибудь на подхвате, потому что сам не умел практически ничего, что для их теперешней жизни могло пригодиться. Потихоньку выучился и капканы ставить, и шкуры дубить, и дрова пилить, и ковать по мелочи – гвозди, подковы…
А вечерами, прежде чем упасть и уснуть мертвым сном, садился в углу и при тусклом свете лучины писал, что сказал Лит: скорей, скорей, занести на бумагу, пока не потерялось в Лабиринте забвения – пророчества Абвениев, свою родословную, историю – что вспомнилось из лекций мэтра Шабли. Про замок, про отца, про Лаик! Фабианов день, Ноха, Сагранна, Агарис… Робер, Матильда, Альдо, Катари, эр Рокэ… Царапал пером бумагу, как курица лапой – натруженные, огрубевшие руки толком не слушались.   

Неплохо ребята устроились, спасибо Абвениям! И газ в доме и водопровод. Жаль Астрап чуть не доработал - надо было парочку стабильных шаровых молний повесить в пещере для освещения. Рада за Ричарда - ручной труд и мозги развивает. ;)

А как же! И вентиляция, куда ж без нее-то!:))

ну вот и хвост от пролога. дальше, соберусь с силами - будет сама история:))

…Перезимовать удалось без особых происшествий – и без потерь. До весеннего излома дожили все – и старая Элис, и Энни, и Малинка с Гордым, и кисики. Это была победа. И победу следовало отпраздновать.  Вечер Излома выдался тихим и ясным, снег уже окончательно стаял, земля подсохла. Надорцы разожгли на поляне костер, нажарили дичи, пили отвар из сушеных трав, ели мясо, жаренное кусочками на вертелах, пели и плясали под звуки самодельных волынок из оленьих шкур. А когда  совсем стемнело – неслышно вышли к ним из лесной чащи странные и чудесные создания: видом в точности как надорские парни и девки – только хвосты, как у коров, высовываются из-под коричневой с зеленым одежды, и рожки маленькие, как у теленка, нащупаешь, если захочешь погладить по голове. И шли плясать эти существа с молодыми надорцами и рил, и джигу, и вешались парням на шею, и жарко нашептывали любовные сказки девицам. Люди сперва шугались их, рогатых – Чужой знает, что там у них, лесных чудищ, на уме! Но потом увидели, что быкохвостые никому зла не чинят, осмелели, и разговоры с лесовиками завели. А те и говорят: мы, мол, посланы вам Отцом нашим, Литом, чтобы, значит, восставить племя и заселить весь лес.
И играли в лесу свадьбы – и герцог Ричард подал своему народу пример: первым обменялся браслетами с прекрасной эрэа Литтией. Браслеты были медные, выкованные Томом Смитом, и косы у Литтии были медно-рыжего цвета, как лисий мех… А рожки и хвосты у литтенов пропали, будто и не было, стоило тем на дневной свет выйти!
И родилось у Ричарда и Литтии пятеро славных сыновей. А когда  старшему, Эдварду, исполнилось шестнадцать, Ричард ночью, тайно повел его в чащу, где скрывался от глаз людских камень с бронзовыми вепрями. И приковал мальчишку к камню цепями, как положено от века, и спросил: «Сколько их было?». А Эдвард, граф Горик, улыбнулся и, как полагается, как отец его учил, ответил: «Четверо!»…
…А когда однажды, ранней осенью пришел старому герцогу Ричарду срок оставить дольний мир, то собрался он на рассвете и ушел далеко, на самую границу леса, где над старым трактом возвышалась скала. С трудом, тяжело опираясь на палку, то и дело присаживаясь отдохнуть на камень или поваленное дерево, седой, высохший, как мертвая сосна, Повелитель взобрался на ее вершину. Сел, свесив ноги с обрыва. Привалился к камню. Огляделся. И почувствовал, как всё тело наливается гранитной тяжестью, так, что и пошевелиться нет сил.
Страха не было – только покой и сознание выполненного долга. Он уходил в Осень – и смерть шла ему навстречу из Осени, синеглазая, как эр Рокэ… Всё потухло.
И посветлело снова. Смерть пришла – но не унесла с собой ни в Рассвет, ни к кошкам, видно, ни там, ни там никому он был не нужен. Так, задела крылом. Он не чувствовал ни утреннего холода, ни капель дождя, ни камня под собой, не мог пошевельнуться – тело обратилось в серый гранит, поросло мхом – и когда только успело? Но видеть и слышать мог! Почему?
«Ну как же! – свистнул пролетавший ветерок. – Ты что же, не хочешь поглядеть, как пророчества исполнятся?». Опять шуточки Абвениев. Ладно. Могло быть хуже.
…И бежали дни, шли годы, ползли столетия. Он сидел на скале и глядел на лес и вниз, на тракт, по которому давным-давно уже не тащились обозы. Он мысленно закрывал глаза – и видел, как в Окделл-Хоуле размеренно течет жизнь, будто кровь в жилах огромного зверя. Как зеленеют по весне и золотятся по осени маленькие поля на лесных прогалинах – рожь, ячмень, овес… Как весело пылает огонь в очаге, гулко бухает молот в кузнице, кипит в котле похлебка, чинно вращается колесо водяной мельницы на лесной речке… И как подрастают первые внуки тех, кто только из бабкиных сказок да Книги Ричарда знал, что где-то там, за лесом лежит огромный. Загадочный – и опасный Талиг. В котором, что бы там ни предрекали Абвении, нормальному надорцу совершенно нечего делать. Так говорил первый из Лесных герцогов, Ричард-Спаситель. А уж он-то, наверное, знал, что говорит!

Большое спасибо за присказку, надеюсь - сказка впереди!

;D
Очень интересно. Что же дальше? Буду очень ждать.  :)

Ну вот сейчас сделаю эпизод из своего романа - и возьмусь за фичок, писать, что там было спустя круг. :)

Спустя круг? А я думала, что надорцы провалились и во времени лет на 800 или больше, но из-за того, чтоне контактируют с внешним миром, они этого не поняли. И что спасать нужно будет того самого Рамиро, а потомка-тезку.

Именно что - круг спустя, и весь этот круг надорцы будут в своем лесу сидеть, як та семейка Лыковых:)) И именно что спасать будет один потомок-тезка - другого:))

Ну ладно, так даже интереснее. А то зачем читать вещь, в которой уже все отгадала заранее. ;)

Уже больше месяца нет продолжения. :'(
А мы же надеемся ::)

Присоединяюсь.

Ну я из отпуска вчера вернулась, вот добью кусок тамплиерской вещи (а то перед главгером неудобно:)) и возьмусь надорцев далее тянуть:)

До рассвета всяко не меньше двух часов. Альвеара крепко спит. Её улицы пустынны, ставни зажмурены – столица королевства Талиг наслаждается тишиной и покоем летней ночи. Даже в центре, в окрестностях королевского дворца редко-редко раздадутся осторожные шаги сильно припозднившегося или, наоборот, чересчур раннего прохожего, которого подняли с теплой постели нужда, прихоть, жажда наживы, а может, и любовь. Что уж говорить об окраинах, особливо же –  южной. Там город, спящий на берегу Данара, свернувшись калачиком, будто высовывает ногу из-под зеленого одеяла садов и парков – вот-вот попробует кончиком большого пальца воду: можно ли купаться? Вот только забыла прелестница Альвеара снять с ножки изящный сапожок: длинный и острый выступ городской черты на туристских картах обведен толстой серой чертой, а кто решит туда прогуляться, упрется носом в стену серую, гранитную, в полтора человеческих роста. Нуэва Лаик. Питомник избранных.
С улицы видно большое главное здание  – из того же гранита, основательное, приземистое, и тяжелое, как груз знаний, которым навьючивают недорослей, дабы не взбрело им в  горячие головы ломануться по буеракам с предначертанной старшими тропы. От него в виде четырехконечного креста расходятся длинные унылые корпуса – спальни и классы. Если у кого хватит ловкости и упорства вскарабкаться, цепляясь за выступы грубо отесанного камня, и усесться на стену верхом, он увидит, что усилия и трудов-то не стоили: огороженный решеткой двор, стрельбище, манеж; узким, как крысий хвост, клином под той стеной, что вдоль Санто-Рокского проспекта, тянется сад-огород с вылизанными грядками, всякими кривыми яблонями-грушами- вишнями и чему там еще в приличном хозяйстве полагается расти, да обломанной и ободранной сиренью.
Всё тихо. Никого. Ну вот разве что пугало на огороде – стоит себе на одной ноге, пялится глупыми, намалеванными кое-как на ржавом дырявом ведре круглыми зенками в темноту, шевелит рукавами и штанинами, в которые забрался озорной ночной ветерок.
Но – чу! Кто-то идет! Ну-ка…
Отбой. Ложная тревога. Всего-то навсего тащится, совершая предписанный правилами обход,  по издавна и раз навсегда заведенному маршруту ночной сторож, Ганс Кюхель, отставной пехотинец, топает по мощеной дорожке, постукивает палкой, ругается вполголоса по-бергерски, когда ее конец застревает между булыжниками. Старого солдата сопровождают, цокая по брусчатке когтями, неразлучные его спутники, две бергерские овчарки, зверюги солидные, ростом в холке чуть не по пояс хозяину, серые с рыжим подпалом, остроухие и лохматые. Шнапс идет не спеша, опустив морду к земле, повиливает концом хвоста еле заметно, в такт своим собачьим мыслям. Касера, сука молодая и не успевшая, как говорит Кюхель, упрыгаться, то забегает вперед, то приотстает, чтобы скачками нагнать хозяина и, привизгивая, ткнуться мокрым носом ему в ладонь – погладь, мол. Кюхель, ворча для порядка, гладит – и вытирает руку о штаны, бранясь меж делом на погоду, что вот-вот испортится, ежели не врет его простреленная в Торке нога – а уж она-то не соврет! – на начальство, которому не угодишь, хоть днюй и ночуй на службе, да на Фабианов день, который наступит завтра – то-то будет беготни и хлопот!
Сторож идет – а чьи-то глаза неотрывно и жадно следят за ним из окна западного корпуса: ну же, скорей, тащишься, как улитка по песку!
Наконец отставной вояка вместе с псами скрывается за кустами сирени, вымахавшей выше человеческого роста в тщетной надежде, что так унары не доберутся до благоухающих веточек. Скрипит калитка – сперва отворяясь, затем закрываясь. Это значит, что старый ворчун сейчас сядет отдыхать на внушительного вида каменную скамью у парадного входа, а собаки улягутся у его ног. Отдыхать Ганс будет никак не меньше четверти часа – и вот тогда…
Окно на втором этаже открывается – медленно, осторожно, чтобы не скрипнуло. С той же осторожностью из окна по трельяжу и плющу, по выступам каменных блоков сползает на землю тень. На ней черно-белая, в узкую полоску, рубаха с длинными засученными рукавами, и такие же, подвернутые до колен, штаны – в таком одеянии полагается спать унарам его величества. Тень не очень высокого роста, изящно сложена. У нее короткие черные волосы. В вырезе рубахи поблескивает подвеска на цепочке.
Тень… Да ладно уж, без экивоков, попросту унар-старшекурсник, которого потянуло на ночные похождения… Хотя какие, к Леворукому, похождения в пижаме и босиком? Ну-ка, поглядим… Так вот, унар, оглядевшись, прислушавшись и убедившись в отсутствии опасности, быстрым шагом, почти бегом решительно направляется по мощеной дорожке к пугалу. И – меняется с ним одеждой. Движения унара быстры и четки – вбили навык за четыре-то года. Но каких похождений можно искать в Кюхелевых драных штанах и куртке? Какая ночная бабочка польстится на кавалера в этаком наряде? Но, как бы там ни было, а ведь унар-то, похоже, уверен в своей неотразимости: не раздумывая направляется к старой развесистой яблоне у самой стены – где сама милосердная мать-природа приготовила для узников Нуэва Лаик удобный путь на свободу.
Юноша взбирается на нижнюю ветку, дерево скрипит – а в ответ скрипит калитка, и слышно, как бранит ноющее колено и стучит палкой старый Ганс, а Касера повизгивает от избытка чувств к любимому хозяину. Скорее! Еще выше, ухватиться, перелезть на стену и – оп-па… Есть! Унар, гибкий, легкий, сильный, как молодой кот, аккуратно, почти бесшумно спрыгивает на землю по другую сторону ограды. Несколько секунд сидит неподвижно на корточках, как приземлился, сжавшись в комок и прислушиваясь. Потом выпрямляется – и быстрым шагом, почти бегом устремляется прочь…
«Вот ведь, неймется им! Ну, мальчишки! Мальчишки – одно слово!» – ворчит хромой бергер, разглядывая наряженное в унарскую пижаму пугало и гадая, что на этот раз было ставкой в споре у неисправимых озорников, – потому что ясно как день, что иначе как на спор в драных штанах к девицам не ходят, а унар-самовольщик отправился, разумеется, по девкам – а куда же еще ходят, перелезая через стену, да притом в глухую ночь? Да ведь под самый Фабианов день, чтоб его… Хоть бы успел вернуться вовремя!
Но черноволосый синеглазый унар Рамиро так и не вернулся в Нуэва Лаик к утру. И вообще – не вернулся, и не нашелся. Ни назавтра, ни через год, ни через два. Как ни обшаривали город и окрестности люди его отца, дора Родриго. Сколько ни рассылали гонцов по всему Талигу. Сколько ни расспрашивали вкрадчиво всякого, кто удрать не успевал, серомундирные твари закатные из Управления разведки и безопасности, над коим начальствует, как всякому известно, главная тварь, именем Дитрих, барон Райнштайнер, прозвищем Айзенхерц. Ничего. Ни одного следа.
И с самого злосчастного Фабианова дня велено было всем молчать об этом деле в бархатную тряпочку, и имя беглеца напрочь забыть, будто и вовсе не рождался на белый свет маркиз Алвасете. И хмыкнули все понимающие люди в эту самую тряпочку, подмигнули, скроили приличествующие физиономии, и спрятали языки за зубы: ясно, ваше величество. Не впервой…       

Ух, жутяшки какие.

Эрэа aiv, спасибо за продолжение  :D
ЗЫ Только вы не исчезайте снова так надолго. Я ж изведусь от волнения. Что у них там творится?
ЗЗЫ Я надеюсь, мальчик жив?

Живее всех живых:)) А куда он делся - сегодня-завтра попробую насочинять:)

…Ликург Ламброс, кирие Ликург для своих и капитан Ламброс для прочих, а за глаза для «порядочных граждан» – «кошкин гайифец», был командир одного из тех отрядов, какие набирают с лужицы по кружице из всякого отребья, неважно, из Гайифы оно там родом или еще откуда, которое ни к какому более делу, по общему мнению, не годно и которому, как сухим листьям в компостную кучу, одна дорога – в  гайифский легион; сборища сии разношерстные, одетые кто во что горазд, была бы лишь зеленая легионерская перевязь через плечо, затыкали собою самые что ни есть вонючие дыры в талигской, фельпской или чьей еще обороне – куда командиру контрактец раздобыть повезет. «Капустой» звали легионерских капитанов в штабах: послать в бой не стыдно, а перебьют – невелика потеря. Легионеров посылали туда, куда жаль было гнать на убой «порядочные», «настоящие» войска. Знали, что платить им можно меньше, чем регулярникам, на довольствие их не ставили – сами прокормятся, тем, что Леворукий подаст, а драться будут отчаянно. Потому что дать себя убить – глупо, убитым деньги не впрок; допустить, чтобы убили твоего нанимателя – не менее глупо: тогда не с кого будет плату требовать. А кто обратится в бегство – тот дурак из дураков, потому как хорошо еще, коли враг в спину пристрелит, это быстро и без мучений, а вот коли останешься в живых, да ославят тебя трусом, да вышибут из легиона поганой метлой – и хоть помирай с голоду. «Порядочные»-то легионеров кошки с две работать возьмут, брезгуют: легионеры, говорят, только и делают в своих палатках день и ночь, что имперскому греху предаются. Враки это, конечно. Ну, положим, предаются, не без того, взять хотя бы и самого Ликурга – но ведь не все же подряд, и не то чтобы прямо вот без роздыху днем и ночью. Только попробуй, втолкуй кому!
Жизнь у легионера, можно сказать, интересная – но тяжелая, частенько голодная, и по большей части – недолгая. Хорошо если одному из десяти удастся дожить до таких лет, когда ружье таскать  не под силу становится. И хорошо если одному из сотни удастся выбиться в люди да скопить деньжат, чтобы хоть под старость пожить в довольстве и покое. А уж обзавестись собственным отрядом…! Всё едино, что регулярнику дослужиться до маршала, даже из отчаянных храбрецов мало кому фартит. Ликургу Ламбросу подфартило. И вообще, грех было жаловаться.
В свои сорок шесть кирие Ликург имел всё, что только может пригрезиться легионеру, пока он сидит в теплой кантине пьяный вдрызг: по целых две руки, две ноги и два глаза, всего-то три пули в теле, свой отряд, да не пехотный – кавалерийский! И контракт с военным министерством на охрану участка холтийской границы, того же, четвертый раз подряд, уже изученного вдоль и поперек, лежал подписанный и скрепленный печатями в заветной шкатулке.  И пополнение набрали в столице, и на вид вроде парни толковые попались – сегодня перед закатом их, должно быть, уже муштровали взводные – кэналлиец Пабло Морено, Оноре Ломениль и Жан-Рене Корвье из Эпинэ.  Такие имена им дали, когда надели они через плечо зеленую перевязь. А может, вояки эти имена и сами себе выбрали. Настоящих, родителями данных, не помнили и вспоминать не хотели, а спрашивать никому в голову не приходило. Вот так будто в этих перевязях и явились на свет, а до того не было их и ничего с ними не было. Кто бы ты ни был, что бы ни наделал – всё едино, из легиона выдачи нет! Отряд Ламброса стоит на лугу, за городской стеной, возле Восточных ворот. Аккуратным кругом расставлены палатки, пощипывают траву кони – конский состав тоже в Альвеаре пополнили, рынок в столице хорош. Ближе к вечеру Оноре и Пабло запихали салабонов в фургон, запряженный четверкой крепких выносливых, хоть и неказистых лошадок, – таки на нужное дело водятся деньги у капитана Ламброса! – и повезли в лагерь, где за старшего оставался Жан-Рене. Капитан же остался в городе, пообещав приехать на своем фургоне утром – может, завтра удастся заловить еще парочку новобранцев? Да и провианта еще подзакупить, и бинтов с йодом для отрядного лекаря, мэтра Савини.
А главное – Ликургу хочется немного побыть одному, пусть и посередь города. Парк Санто-Рокэ – славное место. И от центра недалеко, можно сказать – чистый квартал, не какие-нибудь трущобы, как на северной окраине. Но, однако же, и не настолько чисто, чтобы «кошкиного гайифца» с его фургоном отсюда погнали. Если, конечно, на главные аллеи не выезжать. Этакий фронтир, черта, за которую лучше носа не совать. Хорошо, удобно всё устроено в этой самой Альвеаре: у каждого свое место. Пабло говорил, в море – так же: всякая рыба водится на своей глубине.
Днем тут много всякого народу гуляет, и чистого, и не очень, бывает, кое-кто и позарится на зеленую перевязь, а кое-кому из них на этот раз даже повезло понравиться кирие Ликургу – тем, у кого руки и мозги на месте. А ночью – тихо, спокойно. Если ночным сторожам перед тем в кабачке поднести по кружечке, так впору спать ложиться, не запирая фургон.
Но Ликургу не спится. Он сидит на ступеньке фургона, сгорбившись, опустив голову, глядит на траву перед собой. Шелестят листья от ночного ветерка, и в шелесте их слышится Ликургу прерывистое дыхание и слабый шепот: «Капитан, я умираю?». Антонио. Конкубино. Смуглое лицо, веселые глаза-маслины, белозубая улыбка… Разрывная в грудь, четыре месяца назад, на холтийской границе – Леворукий бы подрал в клочья всех этих дикарей, а заодно тех, кто гонит им контрабандой ружья и патроны! Каданцы, дриксы – сучье мороженое! Политика, так и растак ее по шестнадцать раз поганой шваброй да за каждым кустом! Не успел тогда Ламброс. И – будто в нем засела та пуля. Когда идешь в бой и знаешь, что спина у тебя прикрыта – это полдела.  Драться по-настоящему ты будешь, если знаешь, что тебе есть кого прикрывать. А вот Ликургу прикрывать стало некого. Паршиво Ликургу. Днем на людях еще кое-как держится, потому что – надо, положено. А вот ночью – швах. Глаза закроешь – и вот он перед тобой, красавец, солнышко, улыбается, руки протягивает… Ладно б еще выходцем являлся, а то… Святой Карло, отец-покровитель всех легионеров, сделай же что-нибудь, ну нельзя же так человеку, если не виноват Ликург Ламброс, так объясни это малышу Антонио там, у себя, куда все из Легиона убитые попадают.  А виноват – так дай искупить вину, а потом… Да хоть забери!
Ликург вскидывает голову, смотрит на небо в просвете листвы – сверху на него насмешливо глядит луна, хоть не ржавая, и то ладно…
Шорох слева. Капитан резко оборачивается, машинально хватаясь за неизменную кобуру на поясе. А ну, кто там в кустах, покажись! Коней воровать?! Я тебя!
Вышел, под фонарем встал. Молодой совсем. Одет кот знает во что, этакую рвань только на пугало огородное и напяливать, чтобы вороны со смеху падали. Волосы черные, короткие, встрепанные, во все стороны торчат. Лицо в грязи перемазано – здорово замаскировался, по всем правилам. И будто озера посередь холтийской степи – огромные синие-синие глаза!
– Добрый вечер. Прошу прощения, могу ли я видеть капитана Ламброса?
– Уже видишь. Чего надо?
– Жизни и свободы, – ответил как полагается, надо же!
– Это зеленой перевязи, значит?
Кивает. А не прост мальчишка! Ох, не из простых! Красавец. Лицо, осанка, руки – видно даже в тусклом свете фонаря, что в трущобах такие фрукты не вызревают, не та почва. Играться барчук изволит?
– Ну и с чего тебе это взбрело в голову?
– Да просто подумал: если папаша меня всё равно проклял – так пусть хоть будет за что.
Так, это меняет дело. А звать тебя как, юный эр проклятый?
– Как прикажете, мой капитан.
Антоньо? Нет, иначе и днем от воспоминаний не отвяжешься. Жан? Анри? Нет, ему не пойдет. Ух, глазищи – как у святой Октавии, а не то так у святого Рокэ. Рокэ? Ну, это уже перебор будет! О, вот, Себастьян! Ему, пожалуй, подойдет.
– Приказываю: зовут тебя отныне Себастьян Веласкес. Так звали моего первого командира. Фартовый был, и храбрец, каких поискать. Авось, это имя принесет тебе удачу!

Да-а... За некоторыми детьми нужно глядеть в 4 глаза! Ну, вот, куда его понесло?!!

И, главное, зачем.
Так это что, такая "милая" традиция, что из Лаик время от времени бесследно исчезают унары?

Это число алвовские против-ветровые заморочки, на днях постараюсь описать, что к чему:)

Перечитала последний кусочек уже раз 5. Что-то меня заморочки Ликурга "пробили" почти до слез...

Светает. В Альвеаре серо и мокро. Сыплется с неба дождь не дождь, а мелкая противная водяная взвесь, так, что и зонт вроде бы доставать резона нет, и без зонтика пока по Санто-Рокскому пройдешься – вымокнешь. Неопределенно, и от этой неопределенности еще противнее. В спальне его величества соберано Родриго, третьего из династии Алва, носящего сие имя, тоже серо и промозгло. Камин прогорел. Король открыл окно, чтобы проветрилось – и холодный ветер сразу ворвался в комнату, и свечи потушил, и притащил с собой с улицы сырое уныние. Будто мокрой ватой всё облепило. Слава Леворукому, бал закончился. Больше улыбаться не нужно.
Невеселый нынче вышел праздник – Осенний излом. Скоро два месяца, как пропал младший, любимый сын государя – Рамиро, маркиз Алвасете. Тоже, любитель, кошки его дери, летать против ветра. Нет, что сбежит или, во всяком случае, попытается, – это дор Родриго предполагал, к этому всё давно шло. Этот еще подзадержался. Братцы его перед тем удрали из дворца, теряя башмаки – один в пятнадцать, другой в четырнадцать. Приписали себе по лишней паре лет в бумагах, которые выправил один ловкий малый из Подворотен. А платила тому ловкачу красавица актриса королевского театра Эстрелья Гисаль, некоронованная королева Талига. И провожал их до места назначения полковник дворцовой стражи Бадильо – специально оба раза отпуск брал. А когда Родриго до всего докопался – ну что может быть в Золотых землях такого, что бы ускользнуло от глаз и ушей верного Дитриха Райнштайнера! – то сказала припертая к стене (то бишь, прижатая спиной к атласной простыне) фаворитка: сир, откажи я принцам в помощи, они сбежали бы всё равно, а так мальчики хотя бы под присмотром были, и добрались благополучно, в беду не угодили по неопытности! Что ж, сказал сир, разумно.
Хорхе, герцог Кэналлийский, второй сын соберано, отыскался в Алате, в Сакаци, в лётном училище имени герцога Альберта, угодив под крылышко к доброму другу и верному подданному, генералу Лайошу Карои. Только ради этого, подумал тогда соберано, дедушке Луису стоило подписать договор о присоединении Алата к Талигу! Ну что ж, захотел сын летать – пусть летает, в конце концов, для ворона это естественно.
Третий по старшинству соберанито – Алонсо, герцог Марикьярский – как выяснилось, решил, что вороны не хуже морских орлов: вверил себя покровительству святого Ротгера Хексбергского, а также и его потомка, вице-адмирала Германа Вальдеса, начальника Хексбергского Военно-морского, и теперь усердно постигал премудрости кораблевождения. Имени своего родового не поминал, поблажек себе не просил. Ну и молодец. Оба молодцы. Выбрали себе дороги в жизни, и неплохие. И ни слова не сказали отцу. Дор Родриго тоже ни словом, ни делом не дал понять, кто скрывается под именами Патрисьо Муэртеса и Эвзебио Фуальдеса. Не хотят соберано ни знать, ни видеть – что ж, насильно мил не будешь. Но хоть бы знать, что где-то они есть в Кэртиане, запасные, кот их возьми, наследники, что живы, здоровы, благополучны, и что будут под рукой у соберано, если, не дай Леворукий, долг призовет!
А вот Мирито к Эстрелье не пошел. Так уверяет она сама. И то же самое докладывает Райнштайнер, что гораздо надежнее. Но тогда – к кому? Вот где его, вороненка ощипанного, ветер носит? Одет, судя по всему, был в тряпье с пугала, босой, ни денег, ни бумаг с собой, ни плаща теплого – куда в таком непотребном виде податься? В Подворотни? Искали уже и там – никаких следов. Будто и впрямь крылья отросли у паршивца безусого!
Разлетелись из гнезда у Родриго все воронята. Один остался: старший, Карлос – принц Оллар. Который особенно и не скрывает, что остался лишь постольку, поскольку за лапку прикован к трону. И зовет соберано неизменно государем, а не отцом. И глаза у наследника трона, когда случится ему встретиться взглядом с королем, делаются будто пыльные стекла. «Да, государь, нет, государь, слушаюсь, государь», – и больше ни слова Родриго не слышит от него. Кошки дери, восемь лет прошло – да сколько же можно на отца дуться?! Можно подумать, он этим добьется хоть чего-нибудь. Женить его пора, дурня. А Рамиро найдут. Где-нибудь да все равно найдут. Если надо, Родриго его из Дыры святого Рокэ вытащит и ремнем отходит, не посмотрит, сколько там недорослю исполнилось! Но всё-таки интересно: какое имя малыш себе придумал?
Стук-стук по подоконнику. С крыши капает? Соберано поднимает голову. Большая черная птица сердито долбит клювом по отполированному темному морисскому дереву. Смотрит на короля. Пусть смотрит, это, говорят, и кошкам позволено. Перелетела на стол, тяжело, роняя с крыльев на ковер капли, и – по столу клювищем! Кыш, господин ворон. Или извольте вести себя как приличный гость. Между прочим, за этим столом работал сам святой Рокэ. А ворон тянется ухватить клювом горлышко дежурной ночной бутылки «Черной крови». Разольете – голову оторву! Не разлил. Понимает, кот пернатый. Скачет по темно-синей, шитой серебром скатерти к соберано, покаркивает – невнятно так, будто у него в клюве каша. Да нет, не каша – а серебряная цепочка с подвеской, расправившим крылья вороном! Та самая, что король подарил Рамиро на двенадцатилетие, сам на шею сыну ее нацепил, как тот ни уверял, яростно сверкая синими глазищами, что ни в чем не нуждается и не желает, чтобы на него тратили казну Талига. А глаза у птицы тоже синие!
Ворон аккуратно кладет цепочку возле королевской руки. Рамиро, ты?!! Мотает головой, крукает насмешливо. Нет? А видел его? Кивает. Он жив? Опять кивнул, три раза подряд. И вылетел в окно – чуть бутылку крылом не сшиб, зараза. Тьфу, каррьяра, привидится же… Всё, спать!
Наутро цепочка с вороном обнаруживается на столе, там, где соберано накануне ее оставил. А Райнштайнер после обычного утреннего доклада рассказывает забавный слух, будто кто-то из бродяг, ночевавший на Излом в парке Санто-Рокэ, возле памятника Рокэ Первому, видел, как чугунный ворон слетел с руки изваяния и неспешно взмахивая крыльями направился к дворцу, а в клюве у него что-то такое поблескивало… Ну да Излом – он и есть Излом.

Ну, первые двое, хотя бы в нормальные места сбежали, но в легион-то зачем?!!
И что у них, вообще, в семье происходит? Просто так дети тоже не бегут, а Рамиро, и вовсе, уверен, что его прокляли... :( Почему, кстати? По репортажу отца этого не скажешь.

Ну насчет отцовского проклятья при поступлении в Легион он и наврать мог... Но да, странные в семье традиции...

А, может, узнал Мирито о проклятии Ринальди, которое толи избыто, толи еще нет... Причем узнал как-то очень уж похоже на "глухой телефон". И сам себе проблему придумал. Хотя... таки не то что-то в семье... Ладно те двое по-умному сбегали - фаворитку отца в известность поставили ;D Может, и просто семейную традицию самим искать дорогу в жизни поддерживали. Но вот решить, что отец проклясть может  ???

А уж взаимоотношения дора Родриго со старшим - совсем печаль! :( Ссора на 8 лет... Либо они - два упрямых барана, либо там что-то совсем серьёзное.
И ещё, по мне, подозрительно выглядит это деление граждан на чистых и не совсем. Может, я, конечно, и придираюсь, но как-то оно нездорово.

Да в принципе, нормальное просторечное выражение, употребляемое хоть бы, если правильно помню, и в русской классике: чистая публика в отличие от отребья и бедноты:) Что никакой официальной сегрегации а ля апартеид отнюдь не подразумевает. Но все и так знают свое место:) Ну все равно что в дореволюционной России, к примеру, офицеры Кавалергардского полка не могли садиться в театре дальше седьмого ряда (если правильно помню мемуары графа Игнатьева) - не по статусу. Как не по статусу извозчику, к примеру, заваливаться в дорогой ресторан, хотя бы у него и были на это деньги накоплены:)

А, ну, значит, я придираюсь :)

…Разномастная четверка мелкой рысцой особенно не спеша тянет капитанский фургон на восток. За ним тем же аллюром подвигаются еще два, поменьше и пообтрепанней – для теньентов и лазаретный, подпрыгивает на колдобинах полевая кухня и трюхают, дремля в седлах, легионеры. Ликург, заметно повеселевший, с лихо подкрученными усами и в берете зверски набекрень, восседает на козлах, насвистывая разухабистую песенку про шада, которого от надоевшего гарема понесло за девицами в Паону, а там из него самого девицу сварганили! Давно не пел ее Ликург – а вот вспомнил, и конкубино своего нового научил. Вон он, конкубино-то, красавец синеглазый, сидит в задней двери фургона, ногами болтает и напевает, смешно выговаривая гайифские слова.
Хорошо Себастьяну Веласкесу. Дышится легко. Хоть и пыль поднимается из-под колес. Из Легиона выдачи нет. Значит, можно забыть, как закатный кошмар, и дворец, и Нуэва Лаик – этот сарай промороженный, холодильник для отборного армейского мяса, и записки от его величества, в которых неизменно было одно: никуда не годен маркиз Алвасете, ни к чему не способен доброму, ничего путного от Рамиро ждать не приходится, с его способностями, и вообще он имя Алва носить недостоин!
Он уже с трудом вспоминает, и сам почти не верит, что когда-то всё было иначе: и король был папито, а не государь кошачий, и дворец был дом, теплый, светлый; и братья были рядом, и дорожить близкими можно было открыто, не опасаясь подставить их под удар. И ментор был – полковник рей Рохельо, умный, добрый и веселый, у которого на уроках всё запоминалось само собой. Всё было. И всё кончилось. Когда Рохельо скоропостижно умер и вместо него по приказу его величества приставлен был к наследникам виконт Мейналь, младший брат графа Мейна. Граф у Родриго – личный секретарь. Друг детства. Король, верно, думал, что и Мейналь его сыновьям сделается другом. А вот кошки с две. 

Канонизировали таки!  :o :o Бедный, бедный Роке. И Вальдеса тоже! :o :o :o
На мой взгляд не очень здоровое явление.

Ой, эрэа aiv, я, кажется, сообразила про проклятье. [spoiler]Похоже, оно из того же источника, что и записки... И не нарвался ли очередной Алва на очередную Эмильенну?[/spoiler] Кстати, а какой год на дворе? А то 5 магически совершеннолетних Раканов... Жаль будет, если 390-ые...

Да, по моим подсчетам:) Рамиро, кхм, "выпустился" из Нуэва Лаик в 391-м. На смену кругу Ветра грядет круг Волн. Но никаких Эмильен ни у одного Алвы не водится. А с записками всё гораздо прозаичнее, никакой мистики – хотя тоже в некотором роде ноги растут из прошлого.

Ага, да и не одних, а в хорошей компании! А чего бы и не канонизировать тех, кто спасал государство? ;D

Если б их мнение спросили, они бы очень очень сильно возразили. ;)

Ну Ротгер-то по всем меркам святой. Раз с местной разновидностью ангелов (ну то есть свитой создателей - Абвениев)  вовсю общался.

До меня дошло, что я слегка запуталась. Кэналлоа окончательно вошло в состав Талига и теперь титулы соберано Кэналлоа и короля Талига объединились и всегда принадлежат одному человеку - старшему Алве?

Именно. и Кэналлоа, и Марикьяра, и Алат (правда, с предоставлением кое-какой автономии:)). Король, он же соберано - старший Алва, титулы его сыновей (по старшинству) : принц Оллар, герцог Кэналлийский, герцог Марикьярский, маркиз Алвасете. Внук короля от старшего сына – герцог Марагонский:) Ну, по крайней мере, так мне навображалось:)))

С первого дня началось: не так сидите, не так ходите, не так говорите… Объяснял всё на уроках так, что ничего не поймешь, нарочно, ну конечно, нарочно всё запутывал! А когда соберано пришел на урок, посмотреть, как отпрыски постигают науки, Мейналь нарочно начал спрашивать то, что намечено было пройти только на будущей неделе. Конечно, никто из четверых не смог ответить, соберано разозлился и ничего не желал слушать, оставил всех без прогулки. Но это же было несправедливо! Вот они, все четверо, и удрали. На конюшню, куда их обещал повести тогда еще папито. Там было хорошо и весело, там остро и вкусно пахло лошадьми и хорошо выделанной кожей, и железом из расположенной неподалеку дворцовой кузницы. И Неро, вороного мориска, любимца соберано, вывели на проводку.
Считалось, что вороной красавец только самого дора Родриго пускает в седло, – но мало ли что считается! Неро добрый… был… Воронята на нем катались по очереди, каждому – круг по манежу.
Рамиро как раз восседал в седле и готовился попробовать поднять Неро в галоп, когда откуда ни возьмись вынырнул с гадкой своей улыбочкой новый ментор, шел, скалясь во весь рот, прямо маленькому всаднику навстречу, держа руку в кармане, а потом резко ее вынул, и взмахнул, бросая что-то в глаза коню – и мориск, взвизгнув от боли, взвился на дыбы, и заметался по манежу, Рамиро, вцепившись в поводья, отчаянно старался удержаться в седле, Карлос с остальными тщетно пытались ухватить коня под уздцы, и конюх тоже, а ментор ничего не делал, то есть вообще ни кота драного, а только кричал, что лошадь взбесилась, и грянул выстрел, и Рамиро грохнулся наземь вместе с Неро, убитый конь чудом не придавил ему ногу – только потому, что мальчик стремя все-таки потерял в конце концов, и железная рука вздернула младшего соберанито за шиворот, и прямо перед носом оказались страшные глаза отца, и Карлос, не помня себя, кинулся на соберано с кулаками, и Хорхе, и Алонсо, и орали, захлебываясь слезами: «Нет!! За что?!!! Пусти!!», и отец, тогда еще отец, отрывал их от себя, и ругался, как никогда при них не ругался…
А потом слуги силой уволокли всех четверых в их покои, они сидели на полу, на морисском ковре, обнявшись, прижавшись друг к другу, не плакали – только дрожали. И пришли соберано – отныне и навсегда только соберано! – с лыбящимся Мейналем, и на все попытки что-то объяснить король отвечал только, что ментор ему уже всё рассказал, и ментор всегда прав, а они, все четверо, виноваты. А потом их, всех четверых, выпороли, розгами. Чего раньше никогда не бывало. Мейналь смотрел и скалился. Они не кричали и не плакали. Они больше вообще никогда не плакали. И когда ментор наконец ушел, Карлос поманил братьев к себе и шепотом сказал: «Всё. Отец у нас умер. Остался только соберано». И больше ни один из четверых не сказал королю «отец» – только «государь». А когда королева, белокурая Марина Ардорская, на другой день начала уговаривать попросить прощения – «Ведь воспитанные дети понимают: взрослый не может быть неправым!» – то воронята переглянулись и не сговариваясь, кивнули: да, государыня. И матери для них тоже не стало. Они остались одни. Против Мейналя, короля, королевы и целого дворца.

Ну, и что, спрашивается, этому Мейналю надо >:( Я так понимаю, записки - тоже его рук дело?
Нет, если бы он был в очереди на наследство, я бы ещё поняла, а так - маньяк какой-то ???

Уф, ну и заинтриговали, эрэа aiv!  Спасибо!
Эрэа katarsis, да тут причин воз и луну из лужи придумать можно.[spoiler]Начиная от дикой зависти однокурснику - ведь дети короля теперь учатся в Нувэа Лаик, - и заканчивая тем, что Мейналя самого шантажируют (а гаденькая улыбочка примерещилась, ибо это было, по представлению Воронят, в характере ментора). А еще можно попробовать поискать женщину...[/spoiler]

Папито - редкий кретин. Идет на поводу у заурядного интригана. Что это за деградация в роде Алва. ??? ??? ???

Во-во! Не "одноразовую" же интригу проворонил, а несколько лет не замечал, что творится под носом. И до сих пор не замечает.  :(

…Наконец-то, после затяжных дождей со снегом и внезапно, ни с того ни с сего, будто капризы на даму в тягости, находивших на Альвеару заморозков, пришла весна. По улицам бежали веселые ручьи, задорно крутя в водоворотах бумажные кораблики, королева Марина вместо обрыдших за зиму белых лилий принялась вышивать трогательные темно-лиловые фиалочки, в парке Санто-Рокэ распускались подснежники, похожие на робких дебютанток в белых платьях, а в кроне двухвековой липы, в огромном неряшливом гнезде вОроны вывели целых пять горластых смешных воронят – это соберано знал точно: сам в подзорную трубу подглядывал!
Хорошо воронам: выкормят воронят, те разлетятся – а на следующий год вылупятся новые… А соберано что делать прикажете? Когда собственные, родные, любимые птенцы считают его Зверем Раканьим или, как минимум, закатной тварью? И за что? За то, что выпорол один раз? Ну да, наказал за непослушание, за то, что не выучили ни кота, а гулять убежали, за то, что к Неро полезли, хотя и было нельзя! Да, сорвался Родриго – оттого, что перепугался до смерти, когда увидел Рамиро у бешеного коня на спине – вот-вот под копыта свалится! Оттого, что коня любимого потерял. Оттого, что воронята отчаянные кинулись клеваться – отец он им, или кто?! Раз отец, значит, должны повиноваться!
Был отец. А стал – государь. Которого приветствовали почтительно, поклоны отвешивали, положенные фразы произносили, как по писаному – но при этом никто из четверых ни разу не улыбнулся, не подмигнул, и ни словечка, кроме заученного, этикетом предписанного не проронил. Вот стоит перед Родриго вроде бы сын, а физиономия тупая, слащавая, с какой впору в модную витрину вставать вместо манекена, смотрит пустыми глазами, будто кукла из папье-маше. Так, что совершенно невозможно, язык не поворачивается назвать этакое безобразие Хорхе, Карлос, Миро, Лонсето – а только принц, герцог, маркиз. Поневоле плюнет, бывало, соберано, да и отошлет мальчишек, и записку им напишет, поостыв, да передаст через ментора или верного Мейна. А потом ловит где-нибудь в коридоре или на садовой аллее украдкой брошенные взгляды отпрысков – ненавидящие и презрительные, будто поганой шваброй по спине. И ведь, казалось бы, ничего оскорбительного не было в той записочке! И к подаркам, как бы желанны они ни были, пальцем не притронулся ни один. Вон, до сих пор в запертых детских стоят коробки с солдатиками, лошадки, сабли висят – почти настоящие морисские, только что не заострены!
Ничего, внукам пригодится. Карлоса зимой, на Излом окрутили с дочкой каданского герцога – прекрасный династический союз, просто хоть сейчас в учебник дипломатии. Карлито, когда поделился с ним король матримониальными планами, уронил только всегдашнее «как угодно, государь», и глазом рыбьим не моргнул. И перед алтарем стоял так же, будто рыба снулая, на крюке в лавке подвешенная. Тьфу. Не Алва получился, а Придд какой-то. И на кого Талиг оставить, когда время придет? Пора бы уже наследнику и одуматься – не мальчик уже, двадцать два скоро, и Мейналь его давно уже не мучит науками – да хоть бы негодник учился как следует, а то ведь всё на «отвяжись», ровно от сих до сих, отбарабанивал, как эсператистский поп обедню, и, вернее всего, после урока с наслаждением выкидывал из головы. Будто землеописание или история виноваты в его детских обидах.
Вот лошадей любит, разбирается в них. Служить в кавалерийском гвардейском полку ему нравится, и справляется неплохо. Теньент Рубен Аррохадо. Под таким именем его в полк записали – чтобы быть со всеми на равных. Родриго ему предлагал купить коня, как раз партию морисков из Багряных Земель морем переправили да в Альвеару привезли – отказался, спокойно и твердо: не хочу, мол, вводить в расходы казну. А стал Родриго настаивать – ответил, что не вправе заводить живое существо, если это существо в любой момент отобрать и убить могут. Как Неро. Чтобы на него, Карлоса, надавить. Возможность у дора Родриго такая есть. А раз есть возможность – есть искушение. Выдумал себе кошмар гальтарский вместо отца, а настоящего Родриго из-за своей обиды и не видит! Ладно, не хочешь – не надо, нашим легче.
И любовь свою прячет от отца, будто от чумы с проказой. Родриго «её» никогда не видел. Даже не знает наверняка, кто она – может только догадываться. Если взять тот факт, что два года назад внучка дриксенского посла, старого злющего и хитрющего гуся Хельмута Штарквинда и его супруги Амалии, того же достоинства дамы, решив вместе с матерью навестить дедушку, не доехала до Альвеары – и вдруг воспылала благочестием, да так, что с налета, с поворота удалилась в ближайший эсператистский монастырь, и то, что теньент Рубен Аррохадо с тех же примерно пор принялся чуть не каждую ночь удирать из дворца – и ведь так и не выследили, каким образом, хотя стояли на страже и Дитрих со своими, и Мейн с братом! – и сопоставить с тем, что с полгода назад вдруг засобирался на покой славный старина Хесус Суавес, которого соберано приставил вестовым к Карлосу, не столько прислуживать, сколько приглядывать, и который еще вояка хоть куда, то можно предполагать… Ну хотя бы то, что рэй Хесус перешел на Карлосову сторону. А еще – четверо неугомонных Савиньяков, по парочке близнят на каждого маршала. И братцы Эпинэ – Рене и Морис, и их кузен Дени Колиньяр… Неплохая гвардия набирается. Раз соберано, этак сощурившись, спросил наследника наедине: уж не желаете ли свергнуть меня, тварь закатную, дабы за всё рассчитаться? А Карлос ему, с тем же фамильным прищуром: зачем? Король Родриго Третий греет седалищем трон не хуже любого другого, а человек Родриго Алва не стоит того, чтобы из-за него развязывали гражданскую войну. Хорошо отбрил. Как настоящий Алва…
Ну сколько можно-то? Из-за десятка розог кот знает сколько лет назад. Родриго тоже наказывали, и еще больнее – и ничего, и человек вырос неплохой, и правитель. И отца своего, дора Гонсало, давно простил. И Карлоса простил, и остальных – только пусть придут и попросят, и сразу всё будет как прежде! Не идти же королю первым на поклон к собственным сыновьям, не показывать же им и всему свету свою слабость!
Родриго ждет, что сыновья придут. Карлос. Хорхе. Алонсо. Рамиро – хоть бы жив был, ведь так ни слуху и ни духу, каррьяра! Ждет. Все годы, протекшие с того злосчастного дня. И дождаться почти отчаялся. Но понимает: того, кто придет, он не сможет уважать. Алвы пощады не просят. Никогда.
***
Соберано работает у себя в кабинете. Верный Эдвард, граф Мейн, как всегда, рядом. Когда же с бумагами покончено, секретарь собирает в синюю с черным кожаную папку приказы, распоряжения, письма, кланяется государю и выходит, даже не заботясь о том, чтобы не показать королю спины – между друзьями детства, если никто не видит, подобные вольности по умолчанию считаются позволительными.
Граф спускается на первый этаж, в канцелярию. Резная дубовая дверь, темно-синяя ковровая дорожка, столы, над которыми склонились писари, усердно строча. В дальнем конце помещения – еще одна дверь. На медной начищенной до блеска табличке значится «Начальник канцелярии».
Кто откроет эту дверь, первым делом уткнется взглядом в скромный стол, заваленный бумагами, из-за которых почти не видно тщедушного лысого неопределенного возраста, одетого в черно-синюю униформу человечка в больших роговых очках, с которого впору рисовать аллегорию Незначительности. Черные глазки его за толстыми стеклами постоянно беспокойно бегают, как у крысы. Это писарь мэтр Муре. Сам же начальник, именем Штефан, граф Гирке, расположился справа от двери, возле окна, выходящего в тихий внутренний дворик, так, что войдя, нужно еще оглядеться, чтобы его заметить, – а это дает графу возможность оглядеть вошедшего. Он величественно, как памятник, восседает, за массивным столом, покрытым черной суконной скатертью. Подчиненные графа усматривают в сем предмете мебели немалое сходство с эшафотом – и надо сказать, не без основания: граф строг, придирчив, педантичен до крайности и, хоть и вассал дома Волн, на молнии щедр не хуже Астрапа.
Гирке поднимается из-за стола, протягивает Мейну руку, даже улыбается чуть-чуть. Папка ложится на сукно.
– Всё как всегда? – тихо спрашивает эр Штефан.
– Разумеется, – ответствует с легким кивком эр Эдвард.
И мэтр Муре привычно принимается строчить под тихую диктовку Мейна.
Копию каждого документа оставил себе соберано – чтобы в случае надобности не посылать никого вниз. Копия – для канцелярии, в архив. А еще одна – тому, кому приказ и надлежит выполнять. Как раз эту-то копию и выводит сейчас, чуть слышно поскрипывая пером, мэтр Муре. Вот только будет в этой копии не совсем то, а может, и совсем не то, что писал Родриго Третий.
Готово. Загляденье, а не бумаги. Почерк соберано. Подпись соберано. Печать соберано: где надо – большая, где надо – малая, как на перстне. Молодой офицер из Торки, мечтающий о военной карьере, вместо вызова в Академию получит отказ: нет мест. Отличившемуся на дриксенской границе вместо награды придет приказ о переводе его на границу холтийскую, в дыру, которой гнуснее не найти – еще бы, место выбирал эр Эдвард! И поди потом, доберись до столицы, пробейся к королю, сыщи справедливости! А принц Оллар прочтет очередную записочку, с напоминанием, что он полностью финансово зависит от отца и потому права на собственное мнение не имеет.
Бумага за бумагой. Капля за каплей. Обида за обидой. Пока наконец подданные не примутся мечтать о другом, более справедливом короле. И не дадут подтолкнуть себя к мысли, что в Круге волн всяким пернатым на троне делать нечего. И тогда вынырнет из глубин настоящий правитель, которого заслуживает Талиг.
Впрочем, думает Мейн, ему, эру Эдварду, совершенно наплевать, чем талигский трон вымазан: вороньим ли пометом или спрутьею слизью. Главное – их с братом святая миссия будет наконец выполнена! Трех наследников у проклятого Алвы, считай, уже нет!
Эр Штефан аккуратно раскладывает приказы по конвертам, надписывая каллиграфическим почерком адреса. И думает, что нет удобнее дурака и чучела для битья, чем дурак, одержимый идеей. Особливо же – идеей мести. Тем паче – за того, чей прах круг назад четыре ручья размыли и четыре ветра развеяли.
А в особняке чуть наискосок от дворца сидит в старинном кресле у камина красавец лет сорока пяти на вид – каштановые с чуть заметной проседью волосы, точеное бесстрастное лицо гальтарской  статуи, серо-зеленые глаза устремлены на шахматную доску. Изящная белая рука время от времени замирает над ней. Берет фигурку. Передвигает. Перстень с крупным аметистом блестит в свете пламени… 

Дитрих, барон Райнштайнер, прозвищем Айзенхерц что-то совсем мышей не ловит и не он один! >:(
Печально-то как в Талиге! :( Не довели до добра имперские замашки и культ личностей  (хоть и замечательных). Наверное всегда так: если есть культ, то живые ЛИЧНОСТИ все больше в бегах (если конечно вовремя успели).
Самое удручающее зрелище - это конечно государь. Просто дебил, начисто лишенный великодушия своего синеглазого предка. >:(

И за десяток, а то и больше лет, не заметил, что совершаются не те кадровые перестановки, о которых он приказывает. Ну допустим, прошение может до короля не дойти. Но он же должен быть в курсе, что была какая-то битва, в ней, наверное, должен кто-то отличиться...

Да в курсе-то Алва будет – вот только списки ему подсунут несколько подрихтованные:(. Ну как в советские времена в отчетах было одно - а на деле другое. А он же не аргус стоглазый, чтобы лично уследить за всем. И кому ж ему доверять, если не другу детства. А Дитрих мышей ловит, вот только ему в голову не придет ставить мышеловку на соберанова давнего друга, как никому не приходит в голову искать, скажем, очки в морозилке, как никому не пришло в голову, что соберанито подался к легионерам.
Ну и потом, первым мириться с младшими, с подчиненными -  инстинкт доминирования не позволит альфа-самцу.

К тому же Мейн и К - народ умный и хитрый, вокруг норы не какает, а пакостит всё больше тем, кто в дальних гарнизонах да по мелочи, чтобы правда по возможности не всплыла.

Ну дык, должно же исполниться пророчество Абвениев! Ничего, к концу фика поумнеет, причем резко!

Первая часть второго пророчества уже есть! С нетерпением жду исполнения всего остального.

…Летняя ночь распростерла вороновы крылья над Талигом – от Каданера до Дьегаррона, от Хексберга до самой Сагранны, рискуя поломать кончики перьев об острые вершины скал. Спят города, реки, моря, леса. Спит, хоть и вполглаза, как и положено, застава, что притаилась в долине меж двух восточных отрогов Саграннского хребта, в дне пути от перевала Еловый Кряж, прислушиваясь к легчайшему шороху, зорко следя за малейшим движением вероятного – и чуть ли не раз в месяц фактического – противника.
Четырехугольником – казармы, склад, арсенал, конюшня. По углам – вышки. На них часовые. Перекликаются время от времени, чтобы не заснуть. Остальные спокойно спят – и солдаты, и унтера. И начальник гарнизона, старый теньент Монсури храпит рядом с толстой, выше его на голову, сварливой супругой, хлебнув, по своему обыкновению, на ночь самогона – любит он это дело, за то, как подозревает госпожа Монсури, его сюда из Астарэ и вышибли. А он-то, пень, опятами заросший, мечтал, что ему капитана дадут за выслугу лет! И каптенармус, сержант Сароннэ, усердно сопит в две дырки, и снится ему новый мундир из подворованного сукна, да пенсия…
Все спят, и в ус не дуют. Ну пошаливают холтийцы, ну налетают из-за границы, из своих диких выгоревших от яростного солнца, просвистанных лютыми ветрами степей, всё чаще – и что теперь, не спать? В случае чего – первый удар все равно примут на себя легионеры, на то их и нанимать стали, когда дикари наглеть начали, – вон, фургоны и палатки вдоль складской стены стоят. Этих хоть в капусту пусть порубят – не жалко…
Под фургоном хорошо спать. Воздух свежий. Шуршит трава под ветерком. А сычи в лесу перекликаются, как часовые – высокие у них голоса, пронзительные, но ничего, если привыкнуть. Утром только холодно делается, когда роса выпадает. Но это тоже не страшно, можно же плащом поплотнее укрыться, или к Ликургу прижаться и обнять. Впрочем, они и так всю ночь обнимаются.
Вот уже шестой год пошел, как они вместе – Себастьяну даже не верится, всё кажется, что вот-вот это кончится: или найдут его люди соберано, или еще что. Потому что не бывает, чтобы счастье – надолго, уж это-то Себастьян в прошлой жизни запомнил очень хорошо. А с Ликургом он именно что счастлив. И дело не в близости – вот без этого молодой легионер как раз прекрасно бы обошелся. Ему вообще-то больше девушки нравятся – вот только их в сих краях можно сказать, что и не водится, а то, что водится – нет, столько самогонки в Себастьяна просто не влезет! Да и Ликург наверняка огорчится, хоть и не станет ничего говорить.

Как-то это печально и странно.  :-[
Молодцы папенька с маменькой, довели парня. ;-v

Печально - да. Но - ничего странного: Гайифский легион  - он и есть Гайифский. И стать конкубино Ликурга Ламброса – далеко не самая страшная участь для соберанито.
И да, совершенно согласна, что таки довели. Ничего, в конце концов всё выправится:)

Пытаюсь представить реакцию дора Родриго на эту фразу. Впрочем, так ему и надо.  :( ;)

А вот интересно, за кого всё-таки эти братцы Мейн с Мейналем мстить впряглись? Что-то не припомню никого с такой фамилией. А с другими фамилиями Алва многих убивал - не угадаешь ??? И как удавалось Мейну столько лет изображать дружбу к человеку, которого ненавидит?
А вообще, чем дальше, тем я больше рада, что Рамиро удрал в такое место, где его никто искать не додумается. А то дор Родриго ещё, чего доброго, делится с лучшим другом радостной новостью, что наследнички нашлись, и где именно они нашлись ;-v

Ликург, Лио, кэридо… В ту, первую ночь он, дав новое имя, молча показал Миро – то есть, теперь уже Себастьяну – на дверь фургона: залезай!
Юноша влез. Огляделся. Тесно, конечно, не повернешься, и низко, голова в потолок упирается – но относительная чистота и порядок. Ларь, по всей видимости, с провизией – он же стол. Над ним, на полочке, миски, чайник, кружки. На здоровенном гвозде у двери висит фонарь со свечой. Лавка. Стена занавешена протертым до дыр ковром. И на полу такой же коврик брошен. Занавеска полосатая отделяет половину фургона – за нею, должно быть, спальня. Ничего, неплохо капитан устроился. Лучше, чем в палатке в летнем лагере. И дождь не промочит. Спокойно можно спать. С капитаном, с этим Ламбросом, то есть, спать. Ничего. Как это будет – он примерно представляет: читал, урывками, правда, когда однажды в библиотеке прятался от Мейналя за дальними стеллажами, на стремянку вскарабкавшись. Ничего приятного, конечно. Но вряд ли страшнее розог и карцера. Унизительно? Да. А где иначе? На уроках у Мейналя, или в Нуэва Лаик, где недели не проходило без письмеца от соберано? Свободу никто и никому не дает просто так. Её надо покупать – хоть бы и своим телом, если по-другому не получается.
– Ну, проходи, чего на дороге встал? – Легионер взобрался в фургон. Статью Ламброс не особо вышел, ростом чуть побольше Ми… Себастьяна. Но в плечах шире, и вообще тяжелее, основательнее. Не деревце молодое гибкое – а узловатый, вылезший из земли, ветрами, дождями и подошвами отполированный до кожаной тугой гладкости корень: вроде и в тени,  и ниже бордюра, – а запнешься, так до крови нос расшибешь!
– Слышь, малый, – говорит, – подай-ка, вон, под лавкой ведро. Сейчас притащу, вон, из фонтана воды, и надо бы тебя выкупать – а то рвань на тебе такая, что тронуть противно.   
Притащил воды, извлек из-под лавки тазик – помятый, маленький, только кое-как, вплотную поставив ноги, можно в него встать. Мыло достал с полочки, ковшик. Давай, говорит, скидывай тряпье – и я тебе полью. И поливал, и между делом разглядывал юношу, но не говорил ничего такого обидного, и ничего из того, про что было написано во взрослой книжке. Когда Себастьян с грехом пополам вымылся наконец и вытерся маленьким штопаным полотенцем, гайифец, прихватив с гвоздя фонарь, взял свое приобретение за руку и потянул за собой туда, за занавеску.
Там почти все пространство занимала кровать, точнее сказать – топчан, короткий – как раз Ламбросу вытянуться во весь рост, и неширокий – впритык хватит, чтобы двоим улечься, если не сильно толстые. Капитан указал юноше на топчан – и улыбнулся. Вот оно. Что ж, Себастьян знал, куда шел. Он помедлил – легионер, очевидно, понял его замешательство по-своему: опять улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и откинул прикрывавшее постель вытертое темное одеяло.
Отступать было некуда. Себастьян лег на топчан ничком, положив голову на руки. Подобрался весь – нутро будто судорогой свело. Шорох ткани – легионер сбрасывает одежду. Сел рядом. Наклонился к изголовью. Положил руку на плечо. Юноша передернул кожей.
– Ну, ну, что ты… Лежи, не бойся… Ух ты какой… Красавчик… – капитан гладил и гладил его, растирал, пытался расслабить напряженные мускулы. Наконец, ничего не добившись, убрал руки.
– Слушай, кирие, так ты что – никогда еще ни с кем и ничего?
Именно так. Но это не имеет значения. Делайте, что хотите, эр капитан. Если нужно, Себастьян вынесет всё. Видите – лежит, ждет, сам отдает себя, как святой Рокэ за доброго короля Фернандо, а не его тащат на эшафот. Хотя бы не проиграть, если уж победить невозможно.
– Тьфу, гаммото, – Ламброс с силой хлопнул по постели ладонью. – Надо-то оно надо бы, но ладно, не горит, не так, чтобы вот прямо сейчас вынь мне тебя и положь. Будет у нас всё, малыш – но потом. Завтра. Или когда еще. Когда привыкнешь немного. Когда от рук шарахаться не будешь.
Себастьян приподнялся, повернул голову, не веря, что получил отсрочку, – и встретил внимательный взгляд гайифца.
– Ты не бойся, – помолчав немного, тихо произнес тот. – Я тебя не прогоню. За это – не прогоню… А если боишься, что порву… – капитан указал взглядом на свое, солидного калибра, оружие. – Знаешь, я этого и сам, честно говоря, побаиваюсь. Так, знаешь, тут ведь и по-другому обойтись можно. Понял? Вижу, не понял, ладно, маленький ты еще, потом разъясню, время будет. Спи, сейчас приду…
Ламброс снова нырнул за занавеску, на «кухонную половину», новобранец слышал, как он там возится, звякает ковшиком, расплескивает воду. Голому Себастьяну стало холодно, и он накинул на себя одеяло, пахнувшее табаком и костровым дымом. Потом вернулся Ликург, толкнул юношу в бок: «Двигайся, давай», задул свечу в фонаре и лег рядом, забравшись под одеяло, полумокрый – тоже, верно, ополоснуться решил, а полотенце-то не высохло.
Им поневоле пришлось тесно прижаться и обнять друг друга за плечи, чтобы как следует уместиться на топчане. Ламброс, водя пальцами по плечам юноши, нащупал отметины от розог – и собераньи, и лаикские, всё в кучу. И на ухо спросил: кто? Теперь это уже не важно, эр капитан.
– Неважно так неважно, – тихо, как отдаленный гром, проворчал капитан. – Только если эта тварь нам где по дороге попадется, так ты мне на нее покажи пальчиком, ладно? Я, уж так и быть, убивать его не стану, была охота руки марать! Я его, кошкина потроха, по помойке тонким слоем размажу, и его же всё это вылизать заставлю, до крошечки. Всё, отбой. Утро скоро…     

С трудом верится, что соберано может быть путным правителем, если собственных детей понять не сумел.

Ну так сколько хоть бы и в России таких, кто прекрасно разбирается, к примеру, в бухгалтерии, или чему они там посвятили жизнь, – но при этом наладить отношения с детьми хоть расстреляй, не умеют!

Утром Ламброс проснулся, как привык, перед рассветом – хоть и не выспался ни кота. Еще не успев открыть глаза, почувствовал рядом тепло, от которого уже и отвыкнуть успел, и радостью как из шайки в бане окатило, будто нежная ручка какой-нибудь маркизы, решившей поиграть в сестру милосердия, тронула уже зарубцевавшуюся рану на сердце. Но нет, чудес не бывает. Не Антоньо – новобранец, чудо ночное в пугальных отрепьях. Новый конкубино. Как, бишь, там его Ликург поименовал-то? Себастьян Веласкес. Бастьенос. Спит. Даже улыбается во сне. Красивый. Ух, ресницы какие – темный лес…
Прекрасное лицо юноши казалось капитану смутно знакомым, но вот откуда, вспомнить не выходило, хоть расстреляй, и это было для гайифца как заноза в штанах. Кстати, о штанах: тряпье, которое вчера сбросил мальчишка, надо бы куда-никуда деть, выкинуть, только подальше отсюда, лучше всего – за городскими стенами. Нечего погоню наводить на мальчишкин след – а то, чего доброго, и сам вместе с ним угодишь в клетку. Ладно, пора вставать, умыться хоть, да воды набрать, пока в парк народ не набежал, да пожрать чего-нибудь соорудить…
Ламброс осторожно вытащил руку из-под мальчишкиной головы. Но малый всё равно проснулся. Распахнул глазюки – а лицо жесткое сразу сделалось, серьезное. Смотрит, как дикий котенок: то ли понюхать протянутую руку, то ли в подвал улизнуть.
– Мой капитан…
– Вообще-то, когда мы вот так, одни и в неглижах, я – Ликург, – усмехнулся гайифец, натягивая подштанники. – А теперь, раз уж не спишь,  слазь с кровати. Надо же тебе что-нибудь надеть поискать.
Оказалось, верх топчана поднимается на шарнирах, как крышка сундука, и Себастьян эту крышку держал, пока Ламброс, залезши под нее по пояс, шарил, ища, во что бы на первое время одеть новобранца. Вытащил рубашку, исподни, штаны – хмыкнул, кивнул: сойдет. Другого-то всё равно нет. Себастьян торопливо, путаясь в штанинах и рукавах, натянул одежду – и ему сразу стало спокойнее. По крайней мере, хоть не голышом в Багерлее поволокут в случае чего, подумал он.
Ламброс его оглядел. Поставил свою ступню рядом с Себастьяновой: «Так, а вот сапоги мои тебе велики будут. Ничего, сейчас пойду по лавкам, так поищу чего-нибудь». Оделся, пошарил в карманах. Выгреб пару таллов да горсть мелочи, сел на топчан, принялся считать.
Повертел в пальцах золотой – казалось ему, король Родриго на монете хмурит брови. Глянул на мальчишку. И – как гвоздь в сапоге: вот оно! Вот на кого малый похож-то!
Ох и возблагодарил про себя Ликург святого Карло и святого Рокэ! Ох, спасибо, покровители Рассветные, что сохранили да надоумили! Что ночью удержал себя гайифец, не стал от малыша добиваться своего! Теперь уже и не станет, и другим не позволит. Чтобы если что – в целости и сохранности возвратить попавшее по недоразумению ему в руки сокровище.
Мальчишка – как там его по-настоящему? Алонсо? Рамиро? – забрался на постель и сидел, вжавшись спиной в угол, обхватив руками колени. Рубашка сползла с плеча. Ликургу вспомнились шрамы на спине юноши. Много тонких шрамов. За что его так? И что с беднягой сделают, если найдут? Ничего хорошего. Ладно еще, если вообще оставят в живых. А то ведь и под плитой могильной упрячут грех – плевать, вправду бывший или выдуманный. Сидит малыш, смотрит. Будто читает мысли. А что ему Ликург вчера пообещал? Пришибить тварь, которая его била. И вообще, раз из Легиона выдачи нет – значит, нет, хоть королю, хоть Айзенхерцу. «Никому не отдам. Мой малыш».
– Ну-ка, Бастьенос, подержи! – нож распорол вдоль пополам капитанову зеленую, из трактирной занавески выкроенную перевязь... 

Продолжение очень порадовало. Умница Ламброс!

…Выезжали из города уже за полдень – пока сапоги Себастьяну, пока провизию, да и ехать на чем-то нужно новобранцу, не век же в фургоне сидеть. На восточных воротах – пробка чуть не на всю Лэкдемийскую. Кони фыркали, мотали головами, били копытами в нетерпении, Ликург, сидя на козлах, бранился на чем свет стоит, думая, как там его Бастьено. А юноша лежал, вытянувшись, в ящике под кроватью, боясь шевельнуться, чтобы никто снаружи не услыхал подозрительного шороха, слушал доносившуюся до него обрывками затейливую капитанову ругань, и молился, отчаянно молился всем святым – Рамиро, Ротгеру, Рокэ, и всем четверым Абвениям, да хоть бы кто-нибудь на него сверху воззрил! Хоть кто-нибудь, хоть сам Леворукий со всею кошачьею братией, сделайте так, чтобы его не нашли! Потому что нет Рамиро, то есть Себастьяну Веласкесу, пути назад, после того как сорвал он накануне с шеи подаренную государем цепочку с вороном, ошейник рабский, сорвал и сунул в клюв чугунному ворону, что сидит в парке на руке у чугунного святого Рокэ, – пусть соберано подавится!
***
Перед тем Мейналь приволок очередное послание от государя. На этот раз соберано не стеснялся в выражениях: честил младшего отпрыска испорченным мальчишкой, малолетним развратником, обещал, что Фабианов день станет для Рамиро днем позора, потому что никто из дворян не захочет такого оруженосца, с которого хоть сейчас рисуй Лакония, так что лучше бы недостойному, если уж имел он наглость родиться на свет таким, какой есть, тихо исчезнуть долой с глаз государевых – в Гайифу, в Бордон, в Закат – мыть кошачьи миски. Однако же соберано милосерден: Рамиро дадут возможность загладить вину – в святой обители!
***
Рамиро даже и спрашивать не стал, за что – не у Мейналя же выспрашивать было! И не объяснять же было Мейналю, как всегда, злорадно лыбившемуся, что ничего подобного не было и не могло быть. Ни с кем из друзей. У него и друзей-то всего двое – тех, кого можно, хоть и с оглядкой, а без оглядки Рамиро давно отвык, называть друзьями. Что наставник мог увидеть? О чем ему донесли?  Как Арлио Сэ третьего дня погладил Миро по плечу, желая утешить после очередного директорского разноса? Или как Иерро Гайяр рассказывал после отбоя про красоты родной Эпинэ и приглашал в поместье после выпуска? Ну и что в этом плохого? Да уж Мейналь найдет, что. А государь с ним будет заодно – потому что взрослый всегда на стороне взрослого. Кастовая солидарность.  И директор тоже поэтому придирается. А еще хочет выслужиться перед соберано и боится испортить отношения с Мейналем, а через него – с Мейном. Потому что Мейн – личный секретарь короля, а Жюль Арамона – только директор Лаик, и не сказать, что у него денег куры не клюют, а у эра Жюля меж тем подрастает сын, Амори, на курс младше Миро, и пара дочерей, которых кошки с две без приданого замуж выпихнешь. Так-то он, может, и неплохой человек, эр Жюль, но жизнь заставляет и своя рубашка к телу ближе. А справедливость? Нет ее, и не ищи. Так Иерро говорит. А Иерро знает. Вон, его отца, полковника Луи Гайяра, выпнули же в отставку ни за что ни про что… Поговаривают, что просто кампания пошла – убирать из армии Людей Чести, ну или их потомков. Может, и правда… Кто его, соберано, разберет! Наплевать и выкинуть, как выражается Арлио Сэ. Вот уж кто и в Закате будет травить котам анекдоты, а Леворукого раскрутит на курс лекций по своей любимой истории! Рамиро вспомнил первый день в Лаик, представление – и белокурого черноглазого мальчишку, который рассказывал, как наделили его необычным именем, – и сам занудный директор, отставной полковник Арамона еле сдерживал смех. «Дедушка Эмиль надеялся, что уж на этот-то раз родится девочка, и мечтал назвать ее в честь прабабушки Арлетты. А вместо девчонки взял да и получился я! Дедушка, когда узнал, долго ругался так, что лошади приседали, а потом говорит: раз маленький паршивец не захотел быть Арлеттой – так пусть будет Арлио!».

Спасибо за продолжение, эреа aiv.
Прабабушка Арлетта - это наверное внучка Арлетты из ОЭ?

Это сама Арлетта из ОЭ, Арлио для простоты говорит "прабабушка", но на самом деле там очень много "пра-" ;D

Виконт Сэ в классе сидел сразу позади них с Иерро, на третьей парте. Конечно, они переговаривались, записками перебрасывались – бесшабашный Арлио, казалось, ничего и никого не боялся. Одним из первых уроков поставили кэналлийский, и ментор, капитан Рохас, поджарый и чернявый, чуть сутулый, в небольших, с круглыми стеклами очках на длинном носу, в аккуратном,  но с вечно перемазанными мелом обшлагами черном мундире – на погонах золотые книжечки военного переводчика – долго приглядывался к ним и прислушивался, а потом подошел и тихо, ехидно так спросил, о чем это вторая парта беседует с третьей, и особенно унар Гайяр? С унаром Алвасете всё понятно, ему простительно, хотя мог бы и потише болтать. Рамиро, кстати, и не болтал почти, только отвечал, когда товарищи спрашивали, да и то – шепотом на ухо, но кого это интересовало? И Иерро на чистом кэналлийском, к изрядному удивлению немалой части класса, отвечал: о сходстве и различиях глагольных форм в эпинейском и кэналлийском языках. Кэналлийский для унара Гайяра – второй родной, дор капитан: мать Иерро – чистокровная кэналлийка, урожденная рэйя Лагартас. Та-ак, а вот это меняет дело! Интересно, унар, а достопочтенный рэй Лагартас, почетный профессор Гэриньентского университета…? А дедушка Хосе, дор капитан, частенько про вас поминает, и уже отчаялся дождаться, когда же его самый толковый минимум за пять лет аспирант вместо того, чтобы возиться с малышней, возьмется за ум, сиречь – за докторскую диссертацию! Нет, ну это же, разумеется, не Иерро, а дед его, профессор, такое сказал!
Знатно Гайяр тогда Рохаса за ушками почесал. Но капитана – можно, он человек не злой, и даже не очень занудный, и интересно рассказывал про всякие падения редуцированных – то есть, не на уроках, конечно, уроки – для начинающих, а на факультативе, с которого Иерро было не вытащить. Ну и хотя бы на кэналлийском можно стало вздохнуть свободно. Болтать, конечно, было нежелательно – но записки по классу рассылать можно. Но исключительно на кэналлийском. И исключительно по делу. Заодно и Арлио языком соберано вполне сносно овладел.  А между делом втихаря во имя Абвениев…
У Иерро, как выяснилось, есть родня в Алате, под Сакаци – тетка по матери вышла замуж за алатского пилота, да, дядя Ференц летал, и еще как, пока однажды не сел на вынужденную в горах. Расшибся здорово, перевели его из летного состава в наземный, пристроили в Альбертовское, курсантов учить… Он и Иерро немного алатскому научил, главным образом такому, что не при дамах будь сказано. А по-приддски унар Гайяр нахватался в хексбергском доме тети по отцовской линии, Жанны, которую, Леворукий разберет чем, пленил обстоятельный и солидный тогда еще теньент Экхард Айзенхольц – неплохой малый, но до того правильный, что скулы сводит. А служит дядюшка Экхард в Ротгеровке – где-то там по финансовой части.
Бесценный кадр этот Гайяр! Худо-бедно, пусть не сразу, но наладился резервный канал связи с братьями! Редко, но приходили маленькие клочки бумаги, а на них карандашом или пером, старым, с брызгами, второпях нацарапано: «Жив, в порядке. Х.», «Жив, здоров, на практике. А.». От Карлоса тоже доходили вести – через Бадильо, через Эстрелью: жив, здоров, женился, хоть и не по своей воле, и похоже, Рамиро скоро станет дядюшкой… Про соберано в тех бумажных клочках, упаси Чужой, не поминали.
Хоть бы с ними со всеми ничего теперь не сделали Мейн и Мейналь! С Иерро и его родными, с капитаном Рохасом, с бедным старым Гансом, который не углядел, не поймал и с доносом, похоже, не побежал! Арлио-то дед, маршал кавалерии, нипочем в обиду не даст – рассказывали, будто однажды перед разъяренным эром Эмилем спасовал сам Райнштайнер!
Впрочем, у них же цель – надавить на Рамиро, а раз маркиз Алвасете вроде как исчез с лица Кэртианы – какой смысл пакостить его друзьям?…
   

:D
Я уже заскучала без продолжения.

Спасибо за знакомство со школьными друзьями Рамиро.

…Фургон подвигался вперед сперва потихоньку, шагом, потом ползком, останавливаясь через каждые три оборота колес, и наконец встал вовсе. Себастьян боялся дыхнуть, и только просил, просил всех в Закате и Рассвете и пещерах Гальтарских, кто мог слышать: охраните, не выдайте, свинью не подложите! Еще немного, еще каких-то четверть хорны до ворот, а может, и вовсе несколько бье! Если уж ты, Леворукий, начал доброе дело, третьего дня подтолкнул в нужную сторону Мейналя, когда тот, как всегда, забрал Рамиро на прогулку – одного соберанито в город не пускали, стараниями и милостию понятно кого: а вдруг натворит чего, не так чихнет, не так вздохнет, семью опозорит! Если ты, Чужой, но не более чужой, чем родной папаша, поманил их с ментором в Санто-Рокэ, где в боковой аллее стоял легионерский, в зеленой выцветшей краске фургон с именем капитана Ламброса над дверью, если позволил Мирито убежать из Нуэва Лаик и добраться до парка! Если взглянул ты зелеными очами в душу гайифца! Так доведи же начатое до конца. И тогда, кровью в том клянется Рамиро, ни одна подданная твоя, что встретится ему на пути, не останется без ласки и угощения!
Один удар сердца… Два… Шестнадцать… Фургон тронулся с места.  Снова встал. Да что же это, лейе Анэмэ, лейэ Ундэ, лейэ Астрапэ!? Святой Рокэ, усмири тварей, пожалуйста! Святой Ротгер и девы Хексбергские, молю, отведите им глаза!
– Куда прешь, осади назад!
А ты не ори, красавчик, молод еще орать! Усы хоть отрасти сначала! Чего ворота загородил? Склещились все, как собаки, не проехать, не пройти, бабку вашу так-растак через овраг полковой артиллерией! Какой, к котам драным, план «Перехват»?! Чего украли?! Я так ничего не крал, это меня у вас в вашей кошкиной Альвеаре обокрали: куда годно – банка тушняка мало не по полталла на оптовом складе, некисло выходит-то, на весь-то отряд!! Да, вон он, отряд-то, только меня дожидается – выглянь за ворота, вон, палатки! Щас свистну ребятам, растолкуем, что к чему, вашей братии! Давай-давай, пропускай! Куда тороплюсь? Да уж есть куда, еще контракт у меня не горел из-за тебя, красавца! Че-го?! Меня? Твой папенька? В Холту отправит? Да я и так туда направляюсь – вот тоже, напугал кошака миской молока! Да слыхал я про твое начальство. Ну барон, ну Инголс, ну супрем – и что, в задницу его целовать? А ты, маленький, на холтийской границе поезжай, да у дикарей поспрашивай, кто такой Ликург Ламброс! Только мешок с собой захвати – они как про меня услышат, так наложат кучу, что на два палисадника хватит удобрять, хоть какая-то польза от них, клятых!  А ты, на своем ландо самобеглом, совсем, что ли, спятил – гудеть? Лошадей, вон, мне перепугал, а если б коняга тебе задом в передок поддала со страху? Дорогу Первому Маршалу? Так я б с удовольствием – ты вот этим вот дуболомам скажи, чтобы – дорогу, а так я что ж тебе сделаю – крылья отращу? Ну вот, другое дело, спасибо, монсеньер! Хоть один во всем городе нормальный мужик нашелся. Но, гнедой, пошел, н-но!
…Фургон выкатился за городские ворота и, подскакивая на кочках, покатил к палаткам прямо через луг. Следом, мягко покачиваясь на рессорах и пофыркивая, будто огромный кот, выехал черно-белый блестящий «Лион-Нуар-16», последняя модель, гордость завода в Эр-Афоре и лично его владельца, Рихарда Литенкетте («О, я, я, ф Талик поискать нато фторой такой отаренний меканик и иншенер!») – полуоткрытый, шесть цилиндров, семь десятков лошадей и всё что подобает: Первый Маршал Талига барон Ульрих Катершванц просто обожал новую технику. За что частенько и на светских приемах, и на военных советах делался мишенью для насмешек графа Эмиля Савиньяка, маршала кавалерии: хорош же, по мнению эра Эмиля будет барон Ульрих, когда его хваленые семьдесят  эл-эс выжрут весь бензин и встанут, на радость ызаргам, посередь варастийской степи! Или в грязь в распутицу засядут по самые дверцы – ведь на родине господина барона всё в основном как при прадедушке Лионеле: дорог нет, одни направления!
Машина, вывернув на Надорский тракт, прибавила ход, ее тряхнуло на ухабе, барон, подскочив на заднем сиденье, ругнул шофера: «Химмельхеррготт, Эрих, поосторошнее! Я, ф некотором роте краф Сафиньяк праф по пофоту торок! И, кстати, Эрих, сапомнитте: никокта не сфясыфайтесь с лекионер – сепе тороше! Хотя, нато скасать, они храпро терутся, слетует оттать им толшное…». Эрих, привычный к маршальским поучениям, не оборачиваясь, кивнул: «Слушаюсь, монсеньер!»
В подъехавшем к лагерю фургоне, в ящике под топчаном, Рам… – нет, Себастьян, слава Леворукому и всем его кошкам! – наконец-то перевел дух, вздохнул свободнее, шевельнулся… А Ликург Ламброс, натягивая вожжи и спрыгивая с козел, усмехнулся про себя: старая штука – а таки сработала! Не хочешь в тюрягу по-крупному – попади в каталажку за кабацкий дебош, и становись под фонарем, чтобы тебя не нашли на темной улице…
–Ну что, Бастьенос – приехали, вылезай потихоньку! 

Чудненько как! Какие все речистые... ;D

Спасибо за продолжение, эреа aiv.
Язык Ликурга проложил дорогу за городские ворота, Рамиро теперь на свободе! С нетерпением жду его новых приключений.

За Рамиро, похоже, можно порадоваться. :)
Вроде, и нелогично, но такое ощущение, что теперь он в большей безопасности, чем во дворце.
ЗЫ. *впадая в конспирологию* Надеюсь, Мейналь не специально в Санто-Рокэ свернул? Не хотелось бы, чтобы он знал, куда соберанито спрятался :(
ЗЗЫ. Всё-таки, странным кажется, что никто ничего не замечал. Ну, ладно, Родриго: друзей подозревать, и правда, не очень; ну, детям тоже простительно: они маленькими были поначалу, а потом, просто, привыкли, что папаша - тварь закатная. Но остальные-то куда смотрели? Королева, например? Это, всё-таки, её семья :-\  Да, и вообще. Во дворце всегда куча придворных - и все дружно хлопали ушами?

Да, выбрался вороненок из клетки!:)
Нет, Мейналь ничего не знал:)
А никто ничего не замечал - ну а как заметишь? И что заметишь, если в архиве у Штефана осталась бумага с правильным текстом, какой Родриго написал, никакая ревизия не подкопается, а какому-нибудь обиженному теньенту или капитану где-нибудь в дальнем варастийском или торкском гарнизоне вряд ли придет в голову сомневаться в подлинности королевской печати или сличать почерк, да и было бы в той дыре с чем сличать! Придворные? Так их, во-первых, судьба торкских теньентов не особо затрагивает (банда Мейна у себя во дворе не гадит, того же Савиньяка они вряд ли отважатся тронуть), во-вторых, у них есть дела и поинтереснее, чем рыться у эра Штефана в скучных и пыльных бумагах, а в-третьих, влезать во внутренние семейные дела его величества – дураков нет, самоубийц тоже. А для придворных-кэналлийцев соберано вообще истина в последней инстанции, по определению.
Что до королевы, то, сдается мне, это обычный династический брак, которых двенадцать на дюжину, то есть не Родриго женился на Марине, а, скажем, какая-нибудь льгота портовая для талигских кораблей вышла замуж, к примеру, за договор о сотрудничестве в сфере угольной или там металлургической промышленности... Ну и престолонаследие нужно обеспечить, и наследники должны быть правильного происхождения. Всё. Ни о какой любви там не идет и речи. Родриго и Марина – это далеко не Алваро и Долорес, тем паче – не Рамиро и Октавия. Чисто светские, деловые, в лучшем случае – приятельские отношения. К тому же, сдается мне, Марина, как бы она ни была умна, но воспитана традиционно (примерно как викторианка): взрослый всегда прав, мужчина всегда прав, воспитывать сыновей – дело отца. Возможно, выполнив свою задачу, обеспечив это самое кошкино престолонаследие, она вздохнула с облегчением, предоставила Родриго делать, что хочет, с детьми в том числе (Это ведь не ее дети, не личные – а дети Талига, государственная собственность, да притом она ведь от короля материально зависит, и зависит нехило, так что против мужа не попрет всяко), а сама занялась тем, чем всегда хотела: вышивать, читать и ни за что не отвечать – потому как для ответственности муж есть!

…Ночь. Тишина, полная теней крадущихся, страхов, шорохов всяких нехороших… Луна – не такая, как в поле, золотистая, ясная, а похожая на позеленевший, сто лет не чищенный медный таз, озаряет просторную площадь, посреди которой стал лагерем отряд Ламброса. Дома взирают на палатки и фургоны пустыми глазницами окон. Горстка живых – на целый мертвый город.
Накануне капитан созвал всех и рассказал, что если новобранцы, да и прочие, по-настоящему хотят, чтобы их никто и никогда не нашел да не взял за задницу, прошлые грехи припомнив, есть один способ, надежный, как Саграннский хребет: по пути к месту назначения надо через старую столицу проехать, а того лучше – с заката до рассвета ночь в ней провести. Старая кошка Оллария все следы слижет. И выедут наутро из ее полуразрушенных стен новые люди, совсем другие, а прошлого у них будет считаться, что и не было вовсе. Дело верное, Ликурга самого в молодости этак через Олларию проводили, и ничего, жив, цел и никем за хвост не дерган, и да будет так и далее, мэратон! Что? Твари? Да, водятся, во всяком случае, когда Ликург там бывал, а он туда уже не первую партию салаг тащит, так водились.  И – ничего. Останавливаться будем на главной площади, надо туда въехать засветло, от домов держаться подалее, в развалины не соваться. Жечь костер всю ночь, петь, разговаривать громко, смеяться, плясать – закатные этого всего не любят и боятся, им ведь, мертвякам, живое да веселое видеть – что саблюкой по яйцам. А будут лезть да принюхиваться – гнать святым именем. Да помните: наш святой Карло как ни хорош, а тут от него толку мало, не в обиду ему будь сказано: он при жизни в столице не бывал, с бесноватыми не дрался. Тут надобно Ротгера Хексбергского, ветер бешеный с моря, на подмогу звать – твари свежего морского духу не выносят, как крысы – кошачьего. Да Матильду Алатскую, да Бонифация Тронкского, святой Робер-Иноходец, опять же, лошадок, живность свою любимую, в беде не бросает. Коли совсем обнаглеют – помянуть святого Рокэ, они тогда мигом в норы ускакивают! Да матюгом их, вонючих, в сорок четыре этажа!
И вот они сидят, ждут рассвета, и старая кошка Оллария улеглась калачиком вокруг них. Костер горит – хоть и маленький, дрова надо беречь. Не столько греться, сколько души греть, чтобы страхом не прихватило. Разговаривают о всякой чепухе, лишь бы не молчать, нарочито громко, чуть не на крик срываясь. Смеются старательно – впрочем, и правда, забавные ведь байки дор Пабло рассказывает! И страшилищ с лиловыми глазами, как ни оглядываются легионеры, вроде бы, нигде не видать… Взводный, эр Оноре, сказал: главное – с полуночи до первых утренних лучей продержаться. Новобранцы невольно стараются придвинуться поближе друг к другу. Лошади тревожно пофыркивают, переступают, цокая по древней выщербленной брусчатке, прижимают уши.  Ну, скоро там эта полночь?
И вот, когда кажется, что она никогда уже не наступит, луна будто цепляется за острый, как крысий зуб, шпиль чудом не обвалившейся колокольни – и изгрызенные временем стрелки огромных башенных часов судорожно подергиваясь, тянутся вверх, пока не замирают на двенадцати, и единственный уцелевший колокол роняет из черной своей пасти на площадь двенадцать сварливых дребезжащих «Бляммс!».  И выходят на лунный свет из нор, схронов и подвалов – жители Олларии. Посмотреть, кто пожаловал к ним на этот раз. 

:o :o :o :o :o
Страш-ш-шно! И увлекательно. С нетерпением жду продолжения.

[spoiler](http://s018.radikal.ru/i526/1412/4d/20d8732d46ed.jpg)[/spoiler]

Первым лиловые глаза в окнах замечает Оноре Ломениль – и подмигивает капитану. Тот делает знак Жану-Рене и Пабло. Все четверо поднимаются, за ними встают остальные бывалые. Новичков и коней – в середину, командует Ламброс. Опытные легионеры становятся цепью вокруг лагеря. Глядят, как лиловоглазых теней становится больше, как они приближаются. Стоят, изготовившись к бою. Вот только бой – не совсем такой, как всегда. 
Тени ближе, ближе, крадутся на мягких лапах, или что там у них снизу присобачено. «Подпускай ближе – и все разом!» – командует Ламброс. Наконец в свете костра становится можно разглядеть первую тварь. Голая кожа – ни чешуи, ни шерсти, приплюснутая отвратная морда, задние лапы длиннее передних, хвоста вроде как нет. Уши оттопыренные, шевелятся. Встала на дыбы тварюга, передними лапами себя в жирное брюхо колотит, скалится, рычит – храбрости нагоняет перед тем, как броситься. Видно, вожак. Остальные, на него глядя, тоже скалятся, когтями брусчатку скребут…
– Святой Ротгер, помоги… – вскрикивает кто-то из скорчившихся у костра.
– Святая Матильда, воительница Алатская… – подхватывает другой, как учили, только неуверенно как-то, и голоса дрожат. А, что с них взять, новобранцы!
– Да ах ты ж сука-сука-сука!.. – не дожидаясь команды, начинает Лукас-Ройя, беглый каторжник с сапфировых копей Алвасете. – Да твою ж в пересылку да пешим этапом да в уголовку через морисский рынок, да чтоб башка в Гальбре катилася, а задница в Фельп! Да так вашу растак в четыре ряда да гнилым бревном с поганым ведром да с супремом посередине! Сгинь на парашу, отродье петушиное!
Ага, оторопела тварь, присела, зыркает глазищами, воздух нюхает.
– Ша под нары, придурок! Пасть на дриксенский флаг порву!
– Вете а ла чингада, тонто дель куло! – вступает Пабло Морено. – Кома мьерда, ихос де ля пута, идиотас де лос кохонес!
– Святой Робер, охрани и спаси наших лошадок, они ж ни в чем не повинные! Святой Бонифаций, защити! Святой Ротгер…! Святой Карло!  Святой Фердинанд-мученик!
Ну уж нет, Фердинанд тут ни при чем, то есть вообще. Вон, даже чудище лысое пасть растянуло в жутком подобии улыбки. А ну!
– Сандье, парбле, мор де ту ле ша! Сапристи, мерд, саперлипопет! – Жан-Рене и Оноре дуплетом врезали. «Чинга ту мадре, каброн!» – поддержал их огнем дор Пабло.
– Фэ ската кэ псофа ре малака! Ската ста мутра су! Фила му то коло, пацавура! – как из гаубицы,  шарахает капитан Ламброс, перекрывая все прочие голоса. «Вете томар пор куло, чунгос дьяблос!» – вторит взводный Морено, и улыбается, видя, как отступают твари, шаг за шагом, и жмурят, будто от боли, лиловые свои глаза, и думает про себя, что гайифские ругательства кэналлийским все-таки в подметки не годятся.
 

Жаркое сражение! ;)
Спасибо за продолжение, эреа aiv.

Бедная Оллария. А была когда-то нормальным городом :(
Впрочем, хорошие шансы, что в этот день там никого не сожрут 8)

Легионеры поливают тварей, кто во что горазд, ругань висит в воздухе, будто дым от костра. И новички не отстают: кто тоже бранится, как умеет, кто кличет на подмогу всех, кого вспомнит, рассветных жителей: святой Чезаре, святой Сильвестр, святой Франциск, святой Левий, расшугайте мертвечину, Леворукий всю эту нежить подери! Рамон Марикьярский, выручай, Создателя ради, квальдето цера! Катитесь, мертвяки облезлые, откуда выползли, эномбрэдастрапэ, лэйе Ундэ, лэйе Анэме! Выстоим, должны выстоять, деваться некуда.
Бастьен, как велено, стоит в кругу, у костра, держа под уздцы и оглаживая перепуганную дрожащую лошадку, и тоже выкрикивая вперемешку молитвы и ругательства. Краем глаза, краем уха следит за обстановкой, как учили в Нуэва Лаик. «Так, вроде никто не отступил, все стоят, держатся… Сзади кто-то мучеников Вальтера и Ангелику помянул – имена приддские, кто такие? Ладно, чем больше святых, тем лучше, потом всем по свечке поставим, лишь бы помогли…  Ого, вот это дор Пабло завернул – надо будет запомнить… Что там орет этот белобрысый? Лэйе… Литэ? «Мученик Эгмонт, заступись за гонимых?» Это еще кто? Тоже, верно, с севера. «Святой Алан-привратник, отвори нечистым врата Закатные!»? – правильно, туда их!.. Справа, капитан!»
–  Пидиксу, путанос гиос!
– Каррьяра!
Ликург еле успел увернуться от твари, похожей на большую страшно худую псину, только без шерсти, и та, вместо того, чтобы вгрызться капитану в бедро, цепанула клыком руку Бастьена. Слегка – но кровь таки пустила, клятая. Подскочил Жан-Рене, замахнулся на отвратную нечисть ремнем с тяжелой пряжкой, выругался так, что оплавилась в небе ржавая луна.
– Как вы, целы?
– Да вроде бы. Э, глянь-ка! Гамозу! – собакотварь, упав на бок, с жалобным визгом корчится на камнях  – и затихает. Вываливается из оскаленной пасти синюшный язык, выкатываются из орбит лиловые глаза, вытягиваются и коченеют лапы, запрокидывается безобразная морда…
– Сдохла, паскуда!   
А дохлая, дважды дохлая псина на глазах истлевает, высыхает, рассыпается – и вот уже ветер несет горстку праха – слава Леворукому, прочь от лагеря! И остальные твари замерли – и глядят…
– Вантр сент гри! Мон капитэн, это что ж, ваши штаны ей так поперек горла встали?
– Скорее, моя рука, эр Жан-Рене, – отвечает Бастьен, и смотрит, как рукав медленно набухает в крови.
Руке не то что больно – а липко и противно. Тварь его укусила. Наверняка у них клыки ядовитые. Теперь Рамиро умрет. Сам умрет – или капитан его пристрелит, пока он в тварь не превратился и не перекусал тут всех. Кого тварь укусила, тот сам тварью делается. Вроде так писал один древний сайентифик. А может, и нет – но все равно, легионеры наверняка во что-то подобное верят. Как-то даже неправдоподобно всё. Как во сне. И тварь. Сдохла и рассыпалась. И луна. И Оллария эта… Жаль. Ему понравилось быть Бастьеном. Но что хорошо, то ненадолго, пора бы и выучить.
– Гаммото!  Бастьенос!! Касера есть? – взводный молча протягивает Ламбросу флягу. Жидкость как огнем обжигает рану – капитан плесканул от души. Еще, еще. Терпи. Алва не плачут. А ты Алва, ты не можешь перестать им быть, хоть четыре ночи в Олларии сиди безвылазно.
– Ну, что встали? Гоните их, сейчас ведь опять полезут, святой Рокэ им шваброй по башкам настучи!
Но твари никуда не лезут – наоборот, отошли подальше, сели и сидят тихо.  Только глаза светятся. И шепот слышится – или это у Рамиро начинается лихорадка? «Рокэ, Рокэ…»
– Да какой я вам Рокэ?! Вон пошли, закатники! Ну!!
– Бастьено, Бастьено, ну что ты… Тихо…
Ликург. Обнял за плечи. Теплый. Пусть лучше он убьет...
– Командир, смотри! Вот же ж сукины дети!
Мертвяки, оказывается,  подползли поближе – и припали к земле, морды лапами закрывши. И впрямь шепчут, скулят, подвизгивают: «Рокэ, Рокэ…». Не почудилось, значит, мальчишке! Это, значит, мальчишкина кровь им хуже крысьей отравы! И они от Бастьена шарахаются – вон как тогда отскочили сразу! А ну-ка, что если… Бастьенос, идти можешь? Пойдем!
Повел. К границе круга. Значит, тварям бросить решил. Чтобы нажрались и тоже сдохли. Может быть. А самому спастись и остаться чистеньким. Ладно. Одной кучей костей в развалинах больше, одной меньше – кому какое дело? Рамиро зло сбрасывает с плеча руку легионера – и направляется к ближайшей троице припавших к земле страшных и несуразных существ. Держаться. До последнего. Не проиграть, если уж невозможно победить.
Шаг. Еще. Еще. Одна из тварей, с длинными загнутыми рогами, приподнимает голову. В лиловых глазах не предвкушение пиршества – а… ужас. Они – боятся. Его.
– Р-роккэээ… - еле слышно блеет козомордая тварюга.
– Пошшшшади… Ррокэ… – шипит другая, с длинным ящеричьим хвостом, и раздвоенный язык высовывает.
– Проваливайте в Закат. Все. Чтобы я вас тут не видел. И не трогать никого из живых! Все поняли?
Твари торопливо закивали – головы от усердия вот-вот отвалятся.
– Выполнять! – так, наверное, крикнул бы Рокэ – Первый Маршал.
И страхолюдины повинуются – уходят, уползают, торопливо, суетливо. Да еще встают на задние лапы и – кланяются. И спиной к людям не поворачиваются. Так и пятятся до самого подвала. Ну вот. Вроде все убрались. А от лагеря к Рамиро бегут товарищи – Жан-Рене, Лукас, Пабло. И первым – Ламброс. Как раз успевает подхватить – у Бастьена ноги подкашиваются и луна пляшет на небе фанданго.
– Бастьенос, Бастьенос, агапэ му, что с тобой?!
– Ничего, мой капитан.

Здорово! Как древняя кровь сработала!

Его отнесли в фургон, уложили, перевязали рану. Укрыли, одеяло подоткнули. И оставили одного. Бастьен сам попросил. Чтобы если начнет он в тварюгу превращаться, не покусать рядом сидящего – в фургоне ж тесно, не повернуться. А если умирать – тоже не хочется Бастьену, чтобы кто-нибудь видел его страдания. Он даже свечу задул, которую ему Ламброс оставил в помятой жестяной кружке вместо подсвечника.
Он лежит в темноте. Одеяло пахнет костром и конским потом. Живой запах, теплый. В фургоне темно и тихо. И снаружи тоже никаких особых звуков не доносится – ни ругани, ни испуганного ржания, ни молитв. Видно, закатные так больше и не лезут. И то хорошо.
Он лежит и ждет. Смерти. Или того, что похуже. Но – ничего не происходит. Только что-то шебуршит в темном углу. Не то когтями по доскам, не то крыльями кожистыми… Он приподнимается – боль пронзает руку. Каррьяра. И умереть-то спокойно не дадут…
А в темноте совсем рядом вдруг загораются глаза. Круглые. Лиловые. Тварь. Пролезла. Квальдэто цера. Чем бы прибить-то её?
– Разрази тебя святой Рокэ!!
«Рокэ… Рокэ… Ты – Рокэ… – скулит тварь, неожиданно тихо, тонко и жалобно. – Ты – дать свободу… Я уходить… Закат… Зелень… я не хотеть…»
Чего не хотеть – тварью быть? Может, ты и не кусаешься? Лиловый свет мечется туда-сюда – тварина башкой мотает.  А ну-ка… Сесть на топчане. Нашарить на полу кружку со свечкой, рядом – огниво и трут. Высечь искру – с четвертой попытки, кое-как. Тварь сидит неподвижно и смотрит. Когда свечка загорается, становится видно: не тварь – тварюшка. Мелочь, с кошку ростом. Задние лапы трехпалые, когтистые, передние – как у летучей мыши, и перепонки от длинных костлявых пальцев до короткого свиного хвоста тянутся. Морда длинная, на клюв похожа. На голове гребешок. Тело покрыто чешуей – но не гладкой, как у ящериц или змей, а взъерошенной какой-то.
Ну, и чего тебе надо? Тянется мордой, на задние лапки встает, подвизгивает, как собачка, когда хочет ласки. Ладно, поглажу. А шкура у тварюшки, оказывается, не холодная и скользкая – а так, прохладная, и сухая. Как у ящерки поутру. «Ты… твоя кровь… каплю давать… свободу…» То есть – тебе нужна капля моей крови? И тогда… с тобой будет то же, что с той собакой? Кивает тваринка – чуть голова не отваливается. А я от этого таким как ты не стану? Впрочем – плевать.
Рамиро кое-как, одной рукой, помогая зубами, развязывает узелок, разматывает повязку. Рана почти не кровит. Интересно, какая тварь из него получится – вроде вожака? Он, наверное, тоже был человеком – пока не шарахнуло. А эта тварюшка – кем была?
Тварь, радостно повизгивая, тянется мордой к ране – но внезапно отшатывается. Отрывает со своего бока чешуйку – и, зажав в зубах, протягивает юноше. Спасибо. На память будет. Если останется, чем помнить.
– Ты брать, носить… Нет боль, нет печаль… Ты помнить… Я дать по воле – тебя защищать… Если отнять – то нет… Спасибо… я…
И тебе спасибо, чудо в чешуе. Высунуло длинный узкий язык, взглянуло на Рамиро в последний раз лиловыми глазищами. И увидел в них Рамиро – себя, как скачет он верхом по дороге через лес – темный и страшный, и оставляет кровавый след на камнях, и сваливается, обессилев, вороному на шею, а из чащи навстречу выезжает всадник в кожаной одежде, с кинжалом на поясе, да не нак коне верхом – на лосе! Что за… «Я… показать… видеть… судьбу…»
Лизнуло рану. И – вытянулось, трепеща крыльями. Затихло. Истлело. Рассыпалось. Только косточки остались – птичьи. Крылья, лапки, череп с длинным клювом. Ворона? Или ворон? В Нохе, говорят, испокон веку жили вОроны… Рамиро чувствует, как совсем рядом, чуть не задев лицо, проносится, взмывает в небо прямо сквозь крышу фургона незримая бесплотная птица. Ну вот, улетело, освободилось. И то хорошо. И рука почти не болит, рана закрылась!
Шаги по лестнице. «Бастьенос! Как ты?» – «Уже лучше, капитан. Они больше не лезли?»
– Нет, хоть бы одна нос высунула! Эвхаристо, кирие. Спи, давай. Скоро рассвет.         
       

Милая какая тварюшка ;)

Большое спасибо за такое интересное продолжение.
Всадник на лосе – вероятно Алан Окделл?

Вот ее портрет до и после превращения
[spoiler](http://i072.radikal.ru/1412/ad/a95c2aadfca9.jpg)
(http://s017.radikal.ru/i424/1412/89/d3494c21571d.jpg)[/spoiler]

Круто! Теперь рассказ уже с иллюстрациями :D

Да, Алан, потомок Ричарда - Проклятого Дика. А про тварюшку - тоже угадали. Ворон это был, пока не шандарахнуло.

Птичку жалко... Люди, ставшие тварями - это ж какая-то разновидность "озеленения", то есть были при жизни не добры и благостны, а животинку-то неразумную за что наказали целый Круг в мерзком виде пребывать... :(

Там, как мне увиделось, лупануло не по целям, а по площадям, не людей накрыло, а место, ну и заодно всё живое, что в сем месте имело несчастье оказаться, как в Припяти. ;-v

…Да, скоро уже рассветет, часа через два, думает Пабло Морено. Сейчас его очередь лагерь дозором обходить. Вроде, всё тихо. Часовые не спят – каждого взводный лично в бок ткнул, присовокупив надлежащее внушение. Порядок. Он смотрит на «ту» сторону». Там предутренняя серая и сырая мгла кое-где взялась темными сгустками, будто давным-давно прокисшее до плесени, затхлое молоко. Дикари. Но эти, под красным треххвостым бунчуком, вроде как мирные. Торговать приезжают с талигцами. Война войной – а выгода выгодой. Вчера вечером пришли из степи. Завтра на самой границе ярмарку устроят. Мясом можно будет запастись. Кожей для одежды и сбруи. Кислым молоком. Из молока дикари водку гонят. Препоганую, конечно, никакого сравнения с доброй касерой, но за неимением лучшего да хоть бы и рану промыть сойдет.
Темные пятна в сыром мареве движутся. Подозрительно движутся. С чего это дикарям не спится? Сгустки тьмы сползаются вместе, собираются, вытягиваются в ряд зловещей тучей вдоль границы. А ну-ка… Лучше уж перебдеть… Морено, пригнувшись, пускается бегом от палатки к палатке, толкает спящих: тревога! Поднимайтесь! Только тихо.
Поднимаются, и вопросов лишних не задают. Благо что спали, как положено, одетыми и с карабинами наготове – в Холте иначе никак, это им Ламброс намертво вдолбил в головы.
Последние легионеры еще, матеря сквозь зубы дикарей, что сами не спят и людям не дают, изготавливаются к бою, когда «из-за речки» раздается пронзительное, будто тявканье мелкой злобной шавки «Кху-кху-кху-у-у-!!!» – и туча срывается с места, и несется на залёгший отряд, глухо стуча по мокрой от росы траве копытами, и с тихим зловещим шорохом выскальзывают из ножен дикарские клинки.
Успели! Грасиас, дор Пабло Морено! Залп валит кувырком наземь передних холтийских лошадей, налетев на них, опрокидываются другие – но кое-кому удается прорваться прежде, чем легионеры успевают перезарядить. Стук копыт, лязг оружия – лезвия по стволам, дикие визги, крики, брань, скрежет, одиночные выстрелы, валятся люди, спотыкаются и отчаянно ржут кони, оскальзываясь – трава в росе, трава в крови… Дикарь, сволочь, бьет сверху саблей – ею ж только так и можно, а снизу вверх – бестолку, и перезаряжать некогда, увернуться, перехватить карабин – на тебе, гадина, с размаху прикладом в челюсть, так, отвалил, скотина! А на тебя уже несется другой, и визжит, и скалит зубы – и швыряет в тебя что-то маленькое, как яблоко, только черное… «Бастьенос! Ложись!» – и тяжелый удар в спину сбивает с ног, ты утыкаешься лицом в траву, прямо в размолоченные копытами конские ядрено пахнущие катыши, сверху наваливается тяжелое тело, прижимает к земле, обдавая знакомым запахом табака и кострового дыма. Ликург! И совсем рядом грохает взрыв, и будто град барабанит по траве и по укрывающей тебя плоти, и по твоей спине, по бокам стекают горячие липкие струйки – пота? Крови? «Лио, ты ранен?!». «Ничего… Эвхаристо, агиос Карло… Бастьенос… живи, агапэ му…»
       

Как же так - прерываться на столь трагической ноте...  ;) :(

Вот, кстати, да.

Всех с Наступающим!

Дальнейшее перепутывается в памяти,  расползается лохмотьями, как тряпье в тележке у старьевщика, сбивается в липкий отвратительный ком, будто ошметки калятины в корыте, куда мясник сбрасывает «корм для собак». Непривычно тяжелое и безвольное тело Ликурга  – ухватить за плечи и короткими перебежками тащить под фургон, отчаянно надеясь – и понимая, что всё кончено… Рубить, стрелять, бить прикладом по ненавистным визжащим харям – чудища в Олларии, и те были поприглядней. Орать, что есть силы, срывая горло: «За капитана!! Бей тварь желторожую!!». Колотить в четыре кулака с Лукасом-Ройей в ворота крепости: вставайте, суки, выходите, помогайте! И ни звука не услышать в ответ – вымерли будто регулярники, кошачьи дети. Даже часовой сошел с вышки. Рассвет. Видеть в сером тумане, как поворачивают низкорослых короткохвостых лошадей дикари, как удирают со всех ног к себе, «за речку» – и бежать в лес, за своими конями – хорошо Ликург придумал, отвести их туда на ночь пастись! А то это холтийцы, хоть мирные, хоть немирные – а коней украсть первое дело. Живо седлать – шпеньком второпях никак не попадешь в дырочку подпруги – ий-еха! Вперед, галопом, сабли наголо! Круши, бей, руби сучьи потроха!! За друзей, за нас, за капитана!!!  Лететь впереди, не слыша даже, как хрустят под копытами сочные стебли репейника, не чувствуя, как хлещут по ногам кусты, отряд с ходу промахивает границу – и врывается в стойбище на плечах у противника. И разверзается Закат. Безоружные?! Плевать, они на нас напали на сонных!! Бабы?! Так у них бабы дерутся когтями и зубами похлеще мужиков!! И попробуй хоть бы и сам взводный Морено сказать хоть слово против!! И Себастьян, подхваченный черной волной ярости и горя, захлебываясь в ней, рубит направо и налево всякого в халате и островерхой шапке, кто попадется под руку… Пока, наконец, не оказывается, что в стойбище кроме легионеров – никого.
Они возвращаются, изо всех сил погоняя усталых коней. Пабло Морено везет трофей – злосчастный бунчук, грязный и обгорелый. День, считай, на дворе – и туман рассеялся, солнечный свет проясняет головы. На место кипящей черной ярости приходит отчаяние, прозрачное и холодное. Оглядываются, пересчитывая товарищей. Полегла почти треть отряда. Двое взводных. И капитан.
Въезжают в разоренный лагерь – а навстречу всадники, взвод, не меньше, в форме, в черно-белых перевязях. Да неужто у тех, кто отсиживался, совесть проснулась? Ага, ждите. Это Ларс-Ренкваха, тот самый, что в Олларии призывал на помощь Лита и святого Алана, оказывается, не улизнул в лес, как сперва подумали, а помчался за подмогой на соседнюю заставу, к теньенту Винье. И привел, хоть и опоздал. Эх, кабы сразу ему поверили… Да регулярники те и рады бы поверить и кинуться товарищам на выручку, а вот кошкин серомундирник, который, как всегда некстати, притащился с проверкой… Битый час мурыжил! Чего, спрашивается?
Да вот он, красавчик. Роста небольшого, тощий, морда ослиная, волосы жидкие, серые какие-то, и глаза серые, как льдинки в грязи. Капитан Иоганн фок Вурст, Управление разведки и безопасности. Желает, чтобы ему доложили о происшедшем. Ладно, не впервой. Капитан Ламброс погиб, так что Морено, первый взводный, к вашим услугам.
Пабло рассказывает – коротко, без воды: с серыми чем короче, тем лучше. Фок Вурст слушает молча, шуршит карандашом по маленькой серой книжечке. Кивает.
Потом они все вместе – и легионеры, и регулярники – грохочут кулаками в крепостные ворота. Теперь-то им открывают – попробовали бы не открыть. И выбегает навстречу опухший с похмелья старый толстый теньент, который вчера попросту по своему обыкновению напился вдрызг и заснул, и его растрепанная жена, эрэа Мари, чуть не с кулаками кидается на Пабло Морено, вопя, что ей всё надоело, и граница эта, и дикари закатные, и вообще легионеров для чего нанимают?!!! А ворвались бы холтийцы в крепость?! И убили бы ее бедного Жана?! Кому бы она тогда, старая, некрасивая, небогатая, была нужна, и где бы она тогда свой век доживала?!! И даже сам фок Вурст не в силах заставить полоумную бабу замолчать. «Бедный Жан» виновато смотрит на Пабло. Тот, махнув рукой и ругнувшись, выходит вон. Себастьян и остальные тянутся за ним. Пусть регулярники промеж собой сами разбираются, делать легионерам больше нечего – в их дела встревать. Лишь бы заплатили что следует – а там пусть хоть все в Закат валят. Баба да подкаблучник  – что с них взять…
Себастьян вместе со всеми разбирает то, что осталось от лагеря. Помогает перенести в крепостной лазарет раненых. А то в фургон к мэтру Савини всех не уложить. Лекарь отрядный жив и на ногах, правда, отметиной на лбу обзавелся – как у настоящего легионера. И Оноре Ломениль, оказывается, жив и, Савини говорит, вполне вероятно, жить будет – но теперь он с простреленной грудью мечется в лихорадке, зовет неразлучного друга Жана-Рене, а тот стучится в Рассветную казарму к святому Карло, и держит под мышкой отсеченную холтийской саблей голову. А у Лукаса-Ройи голова замотана бинтами так, что и лица не разглядеть, одни глаза.
Ликурга похоронили в лесу неподалеку от лагеря – место выбрали тихое, уютное, полянку среди сосен. Плотник Жак из крепости гроб сколотил. Пабло с Себастьяном, да с Ларсом-Ренквахой, да с Лукасом опустили командира в могилу. Бросили по горсти земли – сухой, серой, с желтыми опавшими сосновыми иголками пополам. Закопали. Остальные стояли вокруг ямы и смотрели, как земля укрывает Ликурга навсегда.
Потом Себастьян с Пабло в командирский фургон залезли – почти целый оказался, пара дыр в стенках да колесо менять, пустяки, бывало хуже – и принялись капитаново наследство разбирать. Все бумаги уцелели – ведомости, контракты… И еще одна бумаженция нашлась в шкатулке, на самом дне.  Завещание. Пабло развернул, прочитал. Осклабился: «Везет тебе, малый!».
Себастьян взял, посмотрел. «Дор Пабло, я… не просил. Просто Ликург всех вас троих очень уважал и ценил – и вас, и эра Оноре, и эра Жана-Рене. И не хотел, чтобы кто-то счел себя обиженным. Это только так называется, что я… Я буду всегда, во всем с вами советоваться». «Ладно, коль так, – кивнул дор Пабло. – Правильно мыслишь».
И выстроился вокруг могилы Ликурга поредевший отряд. И дор Пабло вслух, громко, на всю поляну прочитал завещание. И надели на Себастьяна Ликургову перевязь, и прицепили саблю. И крикнули, как положено, три раза «Ура». Покойся с миром, капитан Ламброс – удачи и победы капитану Веласкесу!

Чтож, "удачи и победы капитану Веласкесу!" Бокал слез, крови лозы с пузыриками.

С Новым годом! Нового счастья и вдохновения!
[spoiler](http://s009.radikal.ru/i309/1501/a7/7377c170d496.gif)[/spoiler]

Спасибо! На каникулах обдумаю следующую часть.

Спасибо за очередное продолжение :), хоть и грустное :(
ЗЫ А интересно, по какому поводу серомундирник приехал? Это имеет отношение к сюжету, или просто деталь? *с надеждой* Может-таки заподозрили братцев Мейна с Мейналем и как раз расследуют?

Нет, обычная рутинная проверка. Мейну на это пофигу, а вот "бедному Жану" достанется за пьянство и неисполнение обязанностей.

*с последними остатками надежды* Ну, может, хотя бы проверка что-то вскроет.
ЗЫ. Главное, чтобы Рамиро не попался.

Вечереет. На аллеях Санто-Рокэ серо и сумрачно. Сыплет мелкий дождь. Возле главного фонтана, да и вообще на «чистых» дорожках – почти никого. Только какой-то солидного вида эр средних лет в черной, а может, и темно-серой, не разглядеть уже толком, шинели, с надменным обрюзгшим лицом и длинным носом, важно выступает по дорожке, ведя за руку худенького черноволосого и черноглазого мальчугана лет пяти-шести, в черно-белой курточке и черных штанишках. Малыш с трудом поспевает за мужчиной, спотыкается, эр в черном недовольно выговаривает ему, крысится – от недовольной гримасы, поджатых губ его нос кажется еще длиннее, как у злой сварливой птицы. Эр ментор – ну да, конечно, ментор, чокнутый на соблюдении режима; отец или другой родственник в такое время и в такую погоду дитё бы на улицу не потащил. Вдруг мальчишка резким движением вырывает ручонку из руки мужчины – и бросается наутек. Ментор пару секунд стоит, ошарашенный такой дерзостью, потом решительно устремляется следом.
Бежать! Скорее, скорее! Смотреть под ноги – иначе запнешься об корень, их тут до кошки. Плохо, что осень – листья облетели, маскировка ни к рыжему коту. Если б еще быть в чем-нибудь коричневом, а не в этом дурацком черно-белом… В заросли. Подальше от фонарей. И петлять, петлять, поворачивать почаще, сбивать врага со следа… А если..? Мальчик падает, катается по грязи, угваздывая белые рукавчики куртки – ну их всех, терять всё равно уже нечего, так и так достанется – но хоть немножко свободы урвать! Слуги рассказывают, тут в парке, на дальних аллеях бандиты водятся, страшные – да уж всяко не страшнее дора Мейналя! И что бандитам с него взять – куртку грязную, или сапожки, которые им на один палец?
«Гонсало! Где вы? Вернитесь немедленно, что это такое?!!» – голос у ментора – будто ржавая дверь скрипит. Совсем близко. Малыш замирает, уткнувшись лицом в палые листья – от них тянет холодом и свежестью, хоть подышать свободой маленько, но даже дышать полной грудью нельзя, чтобы… как там? А, не привлечь внимание противника. Ментор остановился, прислушивается. Совсем рядом. Мальчик вжимается всем телом в листья, и плевать, что вода под куртку просочилась. Святой Робер, всей живой твари защитник, помоги! Святой Фердинанд – отчаявшихся покровитель, святой Эрнани – помощник всем, кто спасается и бежит! Можно бы и святого Рокэ попросить – вот только про него такое рассказывают, что десять раз подумаешь: стоит ли его беспокоить из-за такой мелочи, как Гонсало?
Двинулся ментор. И ногами, и мозгами. Бежит и рычит, как лев в зоопарке, только листья из-под сапог в разные стороны летят. Совсем близко пробежал. Повернул налево. И не заметил мальчика! Ох, спасибо-спасибо, святой Эрнани!
Дождавшись, пока шаги Мейналя стихнут вдали, Гонсало встает – вскочить не получается, закоченел от холода – и пускается прочь, направо, напрямик по парку, по узкой тропинке. А пробежав немного, видит впереди тусклый огонек. На парковый фонарь непохоже. Но и не костер. Впрочем, Гонсало никогда не видел настоящих костров в лесу – только в камине и в плите на дворцовой кухне. Брр, холодно. Обогреться бы. И дождь так и льет. Плевать, кто бы там ни разжег этот огонь… И тут за спиной слышится тяжелый топот.
Опасность придает Гонсало сил, он бежит, бежит, отчаянно надеясь не споткнуться – и оба, жертва и преследователь, вылетают с разгона на небольшую круглую полянку. Посреди нее – небольшой круглый фонтан, ничем не украшенный, предназначенный, вернее всего, не для того, чтобы вокруг него гуляли нарядные парочки, а чтобы поить лошадок и осликов, на которых детишки катаются, и для прочих нужд обслуживающего персонала. А вот и лошадки, пара мокрых светло-серых, понурясь, дремлет под деревьями. И фургон большой, зеленый тут же стоит. А огонек – это фонарь над его дверью.
– Ага, попался, негодник! – ментор, наконец-то ухватив подопечного за шиворот, торжествующе улыбается. – Можете молиться хоть Четверым, хоть самому Леворукому, герцог, – это вас не спасет! Свободной рукой мужчина вытягивает из кармана хлыстик, злые, кусачие, как осы, удары обрушиваются на спину и ягодицы мальчика. Больно, даже сквозь куртку – умеет бить, проклятый, за то и наняли. Гонсало стискивает зубы. Нельзя издать ни звука – не хватало еще обрадовать этого урода! Лучше и впрямь звать на подмогу Четверых и Леворукого. Ничего, эр виконт, мы еще повоюем! Вы еще свое получите… Вон, палка в кустах валяется – как раз подойдет…
Гонсало терпит и ждет. А когда воспитатель, утомившись, останавливается перевести дух и немного ослабляет хватку – вырывается и со всей быстротой, на какую еще способны его гудящие от бега замерзшие и промокшие ноги, бросается в заросли. И выскакивает из кустов – с увесистой палкой: «А ну, подходите! Если жить надоело!». Ментор, окончательно выходя из себя, оттого что всё идет наперекосяк, и чем дальше, тем больше, кидается в бой. Мальчик, уставший, продрогший, но все равно верткий, гибкий, ловкий, сражается с воспитателем, будто маленький отважный тореро с разъяренным, огромным и неповоротливым быком – ускользает, увертывается, дразнит и, улучив момент, лупит изо всех силенок палкой, по спине, по ногам – куда дотянется.
– Пошел вон! – срывающимся голосом орет Гонсалито. – Подлец, тиран, Айнсмеллер, убью, ненавижу!!
И вот, когда маленький герцог уже насилу держится на ногах – дверь фургона распахивается.
– Пор кэ коньо?! – раздается, кажется малышу, голос самого Леворукого, а может, и святого Рокэ. – Кто тут нормальным людям на ночь глядя отдохнуть не дает?
– Не лезьте не в свое дело, сударь, – огрызается ментор, пытаясь ухватить малыша за руку: «О, Леворукий, только бы дотащить эту маленькую тварь до дворца, а там я ему устрою!!»
– Каррьяра! Какая встреча! Почтеннейший эр воспитатель наследников! – повелитель то ли Ветра, то ли кошек, черноволосый, стройный, гибкий, в смешной ярко-зеленой в цветочек перевязи по темной кожаной куртке, одним прыжком слетает на землю с фургонной лесенки, а другим – оказывается совсем рядом, становясь между ментором и Гонсало. – А вы, эр Мейналь, гляжу, всё так же любите издеваться над теми, кто не в силах дать достойный отпор.  Не сойтись ли вам для разнообразия с противником по росту – да хоть бы и со мной, за неимением лучшего?
– Р-р-рам-м-ми…?!
– Н-на, сволочь! Получи, падла! За Карлоса! За Хорхе! За Алонсо! За Рамиро! А вот это – за малыша!!

О- о какая встреча!(http://s.rimg.info/00ee51b7501e4e4e3a44d30ce5eb384f.gif) (http://smayliki.ru/smilie-70760775.html)
За кого же это заступился Рамиро, за племянника или за недавно появившегося младшего братца? Если это племянник, то куда смотрит Карлос, почему позволяет сына калечить?  ??? ??? ???
И что же теперь будет с Рамиро? И гадину нельзя оставлять в живых, и из столицы вырваться потом мало реально.
С огромным нетерпением жду продолжения 

За племянника - Гонсало, герцога Марагонского, единственного сына Карлоса. А Карлос, во-первых, мог и не знать - потому как сынка у него старый Алва отобрал сразу, ну как Елизавета Петровна отобрала маленького Павла Первого у Екатерины Второй. Во-вторых, Гонсало мог и не рассказывать никому, как на самом деле с ним обращаются (а Мейналь таки подлец, но не дурак, и на виду издеваться над малышом не станет, а наоборот станет притворяться белым и пушистым), а если и рассказывал, то к словам ребенка никто не стал особо прислушиваться – ибо кастовая солидарность, и "какое же дите любит ментора, который учиться заставляет?".

А Рамиро из столицы нормально выедет. А перед тем устроит Мейналю "участь хуже смерти", опозорит на всю столицу - не забывайте  про подтяжки про то, что Легион - гайифский  ;-v

Ждем и предвкушаем!

Наконец-то хоть один из братцев получит по заслугам!

У Карлоса сверхранний склероз, забыл как с ним и братьями обращались? Или от нахождения в придворном серпентарии полный паралич воли - не может ребенка защитить. Хуже обыкновенной курицы, даже хуже папаши, тот ведь просто идиот.  Бедный Роке  от таких родственников как веретено в могиле вертится. ;-v ;-v ;-v ;-v

Перевязь в цветочек! ;D :-*

А как защитить, ежели видишься с сыном только по великим праздникам, как Екатерина с Павлом? Но все-таки Карлос делает, что может, - увидите ;)

Пока Мейналь, получив под дых, хватает раззявленным ртом воздух и тщетно пытается распрямиться, из фургона появляются еще двое. Один, помоложе, невысокий, с короткими взъерошенными русыми волосами, тоже с зеленой перевязью, только в белую полосочку, соскакивает с лесенки и кидается бегом к спасителю Гонсало;  второй – старый, ну как старый, как Мейналь, степенно спускается и подходит размеренным шагом, так ходит по плацу первый маршал эр Ульрих, Гонсало видел как-то раз, а пуза у этого нет, не то что у маршала, и черные волосы, в хвост завязаны, и перевязь тоже зеленая, как лейка у садовника Пако, только кожаная и без всяких цветочков.
– О, сэйнт Алан, капитан, что такое?! – встревоженно спрашивает русый.
– Бастьено, это ты кого тут жизни учишь? – чуть насмешливо осведомляется черноволосый.
Да ничего особенного, дор Пабло, высунулся поглядеть, что за сопли-вопли, а тут, оказывается, одна тварюга закатная вздумала, по своему обыкновению, изгаляться над тем, кто за себя постоять толком не может, – вон над тем малышом, да только малыш, видно, не трусливого десятка: палку схватил и давай отбиваться! Ну как тут не помочь малому! А у Бастьена с этой тварюгой старые счеты, еще из «той жизни», да и крупные – жаль, только сейчас довелось расплатиться, да и то не сполна.
Правильно, кивает дор Пабло, оборотку дать сукиному сыну – святое дело, не дашь на обиду сдачи – значит, слабак, а слабаку – какое уважение? Вот только куда этот кошкин хвост теперь пойдет и кого приведет, и что теперь с нами и с малышом будет?
– Да как вы смеете?! – наконец прорезается у Мейналя голос не голос, а хриплое карканье. – Да вы знаете, кто я?! Да я вас, всех троих…!!
И, не договорив, вдруг кидается наутек, не разбирая дороги – чуть в дерево с разбега не врезался лбом! 
– Легавых приведет! – ахает русый, и все трое бросаются в погоню. Гонсало остается один. Обходит фургон, рассматривает, по буквам разбирает намалеванную красной краской надпись на стене и такую же – над дверью: «Капитан Себастьян Веласкес. Жизнь, свобода, золото». Интересно, над кем он капитанствует, этот Себастьян? Гонсало еще ни у кого не видел перевязей в цветочек. Спросить? Можно и спросить, если самому понять не получится. Дор Себастьян не злой. Гонсало усаживается на нижнюю ступеньку фургонной лесенки, подвернув под себя полы куртки – так хотя бы кажется теплее. Хорошо так сидеть. Хоть и холодно, но всё равно хорошо. И дождь перестал. Мальчику приходит мысль, что можно бы, пока никого нет, сходить и погладить серых лошадок – жаль только, что угостить их нечем, – но тут возвращаются капитан Веласкес и его подчиненные, и волокут, угощая тумаками, пойманного ментора.
– Вот, видишь, малыш: твой гувернер мало того что подлец, так еще и трус! – смеется капитан. – А знаешь, что мы делаем с теми, кто бегает с поля боя?
– Нет, дор Себастьян, – Гонсало подходит и смотрит на Мейналя. В свете фонаря лицо ментора кажется черным – здорово капитан его отделал!
– Выбирай, что нам с этим уродом сделать – в навозе мордой вывалять или в фонтане утопить?
– В навозе, дор Себастьян, – не раздумывая отвечает маленький герцог. Мейналь сквозь зубы шипит что-то непотребное.
– Правильно мыслишь, дружище! Стратегически! – смеется дор с забавной перевязью, и в глазах его закатные котята кувыркаются и ловят себя за хвосты. – Именно в навоз личиком – а в фонтан он у нас после этого сам залезет! Давай-ка, полезай в фургон, хоть согреешься маленько, а то совсем задрог – а мы этого красавца уважим, мало не будет!
Малыш благодарно кивает и лезет в фургон. Ему, конечно, любопытно, как капитан уважит ментора – но раз дор Себастьян сказал сидеть в фургоне, значит, не хочет, чтобы Гонсало под ногами путался. Ладно, будем сидеть – только сядем у самой двери, чтобы слышно было, ну и чтобы грязь по фургону не развозить.
Мальчик прислушивается – снаружи доносятся Мейналевы вопли про полицию, Нуэва Багерлее и прочие страхи, а в ответ – причитания того, что с перевязью в полоску, на каком-то непонятном языке – не то по-кадански, не то по-бергерски, не разберешь, и замысловатые ругательства капитана и дора Пабло – что-что там ментору предлагают делать со всеми кошками? И при чем тут бакранские козлы? Непонятно, и похоже, лучше не спрашивать – но запомнить надо, пригодится!
Наконец по лесенке топочут сапоги, дверь распахивается и в фургон заглядывает дор Себастьян, довольный донельзя:
– Ну, малыш, полюбуйся на своего мучителя – и никогда больше его не бойся, не стоит эта тварь того!
Гонсало глядит – в железных лапах дора Пабло, тихо скуля и подвывая, извивается страшнейшее и несусветнейшее чучело, какое только способно привидеться мальчику в предызломном кошмаре: волосы у ментора вздыблены, физиономия, черная от кровоподтеков, вымазана в конском навозе, как мальчик и просил, в навозе же измазана шинель, вернее то, что от нее осталось – спереди полы отхвачены начисто, сзади вырез вроде ласточкиного хвоста; штаны отсутствуют, подштанники распущены на тонкие ленточки – они липнут к мокрым ногам ментора, тощим, как швабра у служанки, тетушки Пакиты, да еще и волосатым. А сзади что-то наподобие хвоста болтается! Маленький герцог представляет выражение лица соберано, когда вот это ввалится во дворец, и смеется. Вот после такого Мейналя точно из дворца шваброй попрут!
– Ну что, малыш, нравится куколка?
– Еще как, дор Себастьян! Так его!
Ментор пытается возразить, но дор Пабло, как куклу, поворачивает его к фургону задом, к  зарослям передом, как в сказке няни Кончиты, и пинком… как там говорил эр Хайнц Вейзель, который главный маршал артиллерии Талига? А, вот, придает начальное ускорение!
– Катись к крысьей матери, тараканье отродье! А то еще добавим, за нами не заржавеет!
Ментор оборачивается – на него уставились четыре пары ненавидящих и презрительных глаз и дуло карабина, который успел сдернуть со стены и взять наизготовку капитан Веласкес.
Чудище, как-то неуклюже переваливаясь на бегу, смешно расставляя ноги, скрывается за деревьями.
Выждав, когда его шаги стихнут, новые друзья Гонсало быстро запрягают лошадок, набирают из фонтана во фляги воды. На скорую руку прополаскивают в фонтане герцогскую курточку и штанишки. Разбрасывают подвернувшимися под руку палками конские яблоки, чтобы дождем быстрее размыло, благо что снова полило, и льет всё сильней. Надо убраться с этого места, лучше всего – в другой конец парка, чтобы даже если Мейналь и притащит легавых, здесь никого и никаких следов не нашли. А на другом месте то ли есть теперь вода, то ли нет… Ладно, поехали! Дор Пабло Морено правит, он не первый раз тут, в Альвеаре и в Санто-Рокэ тоже, дорогу помнит примерно. Себастьян и «перевязь в полосочку» – Ларс, Ларс-Ренкваха, вот как его зовут! – сидят на лавке в фургоне. Гонсало – между ними, забравшись на лавку с ногами, утонул по уши в Себастьяновой куртке и запасных штанах, его собственная одежка сушится над протянутой поперек фургона веревке. Сейчас приедем на место, говорит капитан, и ужинать будем, картоху с тушняком будешь? Буду, кивает мальчишка, еще как буду! Теплая будет ночь. Хорошая ночь!

Эх, картина маслом навозом! ;D

;D Умный мальчик.
[spoiler]Помнится, мой брат в детстве говорил, что у него в голове для таких слов есть специальная полочка ;D[/spoiler]

А Мейналь, похоже, сейчас ещё и во дворце огребёт - за то, что без ребёнка вернулся *злорадный смайлик*

Еще как огребет, и вылетит из дворца турманом, потому как в Альвеаре таки ночная жизнь есть, особенно в центре, и появление в окрестностях дворца этакого бесштанного чучела неизбежно повлечет слухи, и ущерб для репутации Мейналя будет просто несовместим с дальнейшим пребыванием на занимаемой должности – ибо наставник наследника обязан иметь безупречное реноме! ;D

Ну как сказать... На почтенного и добропорядочного человека среди бела дня напали хулиганы, ограбили и избили  (куда смотрит стража?!!!), и он же еще и вылетает за это с работы, дескать показался на улице в неподобающем виде. Ничего себе порядочки в столице!  :o
Вот за то, что потерял на прогулке наследника - другое дело. Да и еще и если повел себя как-нибудь неправильно, типа побежал переодеваться или ругался по другому поводу вместо того, чтобы первой же фразой сказать: "Караул! Наследник престола в опасности!"...

Ага, если еще учесть, что главная угроза принцу исходит от ментора...  ;)

Ну так об этом же никто не знает.  А так получается, что почтенный ментор отправился с воспитанником на прогулку и ни с того ни с сего подвергся нападению каких-то извращенцев.

А вот для виконта Мейналя ночка выдалась еще та. Когда кошкины бандюги-легионеры наконец-то, вволю натешившись, отпустили его, уже совсем стемнело. Фонари в парке погасили – а чего их зря жечь, кто сейчас гуляет, чай не лето! Да уж, не лето. Вот ведь, Леворукий дери, положеньице... Похолодало, и весьма ощутимо, да притом и дождь лил, не переставая, и ледяные струи преехидно, как казалось незадачливому ментору, шуршали по палой листве.
Закатный мальчишка, петляя, будто заяц, умудрился увести наставника в ту часть парка, куда порядочная публика не заглядывает. Санто-Рокэ большой, не парк, а лес посреди города, и приличные люди – ну, во всяком случае, причисляющие себя к таковым – как правило, с центральных аллей, мощеных да освещенных, упаси Создатель, не сворачивают, тем паче если дело к вечеру, а на дворе конец Осенних Ветров. Потом, удирая от клятых наемников, виконт бежал куда глаза глядят – а разглядеть его глаза могли немного: заплыли от крепких капитанских кулаков, как щелочки стали – Чужой бы подрал этого Рамиро, то бишь, как там его… Себастьяна Веласкеса!  Ну надо ж было выдумать..!!! В навоз! И – хлыст!
Походкой ископаемого двуногого ящера из учебника землеописания Мейналь поплелся дальше, сам не зная куда, лишь бы не стоять на месте – иначе можно и вовсе закоченеть на этом ветру. Коты и кошки!! В сапогах у ментора противно хлюпает. Ягодицы и бедра превратились в лед. Каждый шаг отзывается болью в… о, кошачий капитан!!... том месте, где спина утрачивает свое название. И хлыст самым издевательским образом путается в ногах!  А главное, маленький герцог остался в закатном фургоне, в гостях у своего, коты б его драли, дядюшки! Нет, маркиз Алвасете, разумеется, ребенка не обидит и подчиненным не позволит – но сказать, что его величество будет в страшном гневе, все равно что весенний разбушевавшийся Данар назвать ручейком!!
Наконец, ведомый скорее волею случая, нежели собственным зрением и памятью, злосчастный виконт таки выбрался к ограде парка и двинулся вдоль нее, перебирая руками прутья ажурной кованой решетки с вычеканенными на перекрестьях гербами знатнейших родов – конь… волк… лис… борзая… леопард… ворон… спрут… Ворон и Спрут. И неизвестно, кто хуже. Мейналь ковылял, цепляясь за прутья, еле переставляя будто из мерзлого топляка сделанные ноги, и как ни старался, не мог узнать место, куда его занесло, пока не блеснула перед его глазами взлохмаченная ветром водная гладь. Не Данар, попытался виконт припомнить карту столицы. До Данара отсюда еще полгорода езды. А перед ним – Найерелла, канал, вырытый при Луисе Втором в году… кошки бы с ним, и со всеми Воронами!  Но хорошо уже, что удалось выбраться из этих кошачьих зарослей. Искать ворота уже сил нет. Вроде, вот тут можно перелезть, если постараться… Ну… еще немного… кто хочет жить, тот старается!..
Он кое-как вскарабкался на ограду, цепляясь за скользкие от дождя раскинутые щупальца чугунного спрута, и полусидел-полувисел верхом на решетке, пытаясь собраться с силами и подвывая от холода и боли в заду, когда услышал конский топот и скрип колес, разноголосую брань, команды, стоны и пьяное пение и смех. Казалось, приближается целый отряд клятых легионеров!
«Корзина», из тех, в какие ночные полицейские патрули, рассылаемые еженощно цивильным комендантом, графом Арманом Ариго, собирали богатый урожай пьяниц, потаскух, воришек и просто сомнительных личностей, вывернула с Бонифациева моста на набережную Сент-Робер.
– Полиция! Полиция! Сюда! Да шевелитесь!!
– Да едем, едем! Э, ты глянь! От умора! Вы только гляньте, эр Фабьен! Кабздец! М-да, Пуалю, и в самом деле, как ты говоришь, кабздец – иными словами суть сего явления в полной мере не выразить! Точно! До такой кондиции унюхаться – это надобно уметь! Чего?! Какой тебе, к кошкам под хвост, наследник? В какой опасности?! Тихо, дорогуша моя, не брыкайся! Спит давно твой герцог в своей кроваточке, и тебе давно баиньки пора. Вот если маленький герцог тебя увидит, да при дневном свете – тогда точно в опасности окажется: перепугается насмерть!  Кто-кто ты там? Виконт? Всего-то навсего? А почему ж не граф? Ну, тогда уж сразу император всея Кэртианы, что ж мелочиться, господа? Давай-давай, кр-расавчик, шагай! Раймон, открывай корзину, мы его затолкнем туда… ух ты, кот хвостатый, еще и лягается! Да гляди, чтобы остальные не повылезали! Точно, хвостатый – а уж воняет-то, воняет! Ну аккурат как кошкина шерсть в Закатном пламени! М-да, почтеннейшие эры, наш трофей, определенно, знает толк в извращениях! Трогай! Н-но, поехали!.. И не придумаешь, куда выгружать это пугало – то ли в каталажку, то ли сразу в Дом скорби… К кошкам, вывалим на Санто-Рамоне всех чохом – утром разберем…     

А патрули еще не оповестили о пропаже принца и его ментора?

Нет, еще не успели: дворец большой, ворот несколько, на западных думают, что наследник вернулся через восточные, и наоборот, да никому в голову не приходит, что наследник может в неурочный час быть где-то еще, кроме своей кроватки – всем известно, как орстон-мэратон, что ментор - человек солидный и положительный. И в голову никому не придет, что чучело без штанов, вымазанное в навозе, с фонарями на морде, как у Хексбергского маяка, сидящее верхом на заборе, и с хлыстом, свисающим оттуда, куда легионеры оный засунули  ;), может и в самом деле быть наставником собераньего внука, тем паче, что простые-то патрульные очень даже запросто могут не знать виконта в лицо, а офицер, даже если Мейналь с ним знаком, очень даже запросто может его не узнать, с распухшей-то и синей мордой, да притом ночью. И вообще, разве наставники принцев бегают поздней осенью без штанов и лазят через заборы? А вот что будет утром...

Однако, во дворце живут сплошные раззявы. А если б принца, и в самом деле, похитили злодеи?

Да уж, подраспустились за круг. война-то, она где-то там, в Холте или Торке, на границах, а в столице тишь да благодать, расслабились слегонца гвардейцы:)

Серо, мокро, темновато, вставать неохота, а еще больше неохота вылезать из-под пестрого лоскутного одеяла, где так славно было спать под боком у дора Себастьяна, наружу, в настывший к утру фургон. Но – надо. Скоро рассветет. Скоро проснется дворец – примутся за работу дворники, уборщицы, прачки, истопники, повара... По коридорам зазвенят шпорами офицеры, зашуршат юбками дамы… Заскрипят перьями писари в канцелярии…  Пройдет из личных покоев в кабинет соберано – и первым делом, ну, конечно, после неизменного эра Дитриха и папы, потребует к себе Мейналя и Гонсалито, с докладом, что внук вчера делал, где был и чему полезному выучился. И к этому времени герцог Марагонский кровь из носу должен быть в своей комнате! Как будто вчера из нее и не выходил! А спросят – говорить, что собирался, мол, ментор взять его в Санто-Рокэ, но потом, когда уже вышли, решил, по своему обыкновению, поучить подопечного – и прогулку внезапно отменил. Да, вот так, взял и отменил, волевым решением. Велел Гонсалито лезть через дворцовую ограду и отправляться к себе. А сам отправился по делам. По каким? Откуда это знать Гонсалито? Ментор ему не докладывает!
Так говорит Веласкес. И добавляет: как бы соберано на тебя ни орал и ни злился, стой на своем, упрись, как бакранский козел в ворота. Чтобы, пока суд да дело, легионеры успели из города выехать, а там уже отряд за себя постоять сумеет. А лучше всего, если Мейналя сочтут повредившимся в рассудке и выгонят с должности – Себастьян с друзьями сделал для этого всё, что мог! И еще было бы прекрасно, если бы Гонсало ухитрился передать записку от капитана своему папито, принцу Карлосу. Подумав – ведь нельзя же давать обещание с бухты-барахты! – малыш кивает:
– Передам, дор Себастьян!     

М-да... Если всё получится, Мейналю будет не объяснить, как он оказался на заборе с голым задом...

Так, значит, принц Оллар нынче обитает в западном крыле, где раньше были покои соберано, когда еще дед, старый Гонсало, был жив… Рамиро его уже не застал, а вот Карлос немного помнит, рассказывал: его, четырехлетнего, взяли на похороны и велели поцеловать мертвого деда в лоб, а Карлито боялся отчаянно, но зареветь и опозориться боялся еще больше… А малыш Гонсало – в восточном крыле, в бывшей Карлосовой детской. Постойте-ка, а что там старший братец говорил про резную панель, третью, если считать от левой стороны камина? Снаружи-то, помнится, надо сунуть палец в клюв ворону, а вот изнутри… тьфу, кошки, с ходу и не вспомнишь… Ладно, маленький, у папито спросишь, может, он не забыл. Кстати, вот, держи для папито записочку! Спрячь в карман хорошенько! А как попасть думаешь во дворец? Через ограду, а потом в окно по трельяжу? Да, думаю, тебя выдержит. Только осторожно, не торопись. Дор Пабло, как по-вашему, где лучше подъехать?
Фургон неспешно катит по пустынному еще предутреннему проспекту – Санто-Рокский тут, в центре, широченный, хоть три полка кавалерийских в парадном строю запросто разъедутся. Вот и дворец. Главные ворота – решетка в полтора человеческих роста, вся в летящих воронах – кованых, золоченых. Сонные гвардейцы в черно-белых мундирах провожают надменно-скучающими взглядами неказистый экипаж. Гонсалито, осторожно выглядывая в окошко, думает: «Ну и рожи бы у них были, если бы они меня увидели!». Поглаживает в кармашке записку, а заодно и отмычку, подарок на память от Ларса Ренквахи: «Любую дверь открывает! Давай, научу, как вставлять!». А дор Пабло ножик Гонсало подарил, с деревянной резной рукояткой, ну взрослому ножик, а такому маленькому, как Гонсалито – целый кинжал! А началось всё с того, что Гонсало захотел отблагодарить Веласкеса – а подарить нечего было, вот разве только цепочка с вороном, серебряная, ее Гонсало дедушка, то есть соберано, ну то есть государь, повесил на шею, когда Зимний излом праздновали. У папито тоже такая. Папито говорит, это метка у соберано для сыновей и внука, вроде клейма для скота, чтобы помнили, в чьей собственности состоят. Папито не хочет быть в собственности, и Гонсало не хочет – а куда деваться? Но цепочку-то с шеи можно снять?! Можно. И подарить Веласкесу можно. Взял, надел, улыбнулся, Гонсало по голове погладил. А в ответ снял с себя и отдал малышу на память медный, на медной же цепочке образок. Двойной, открывается – вроде как у бабушки Марины медальон.
На одной стороне эмалью – святой Карло, на другой – святой Рокэ: кем хочешь, тем в бою и пугай неприятеля! А внутри – большая такая чешуйка, серая, полупрозрачная, прилипла – не отодрать. Не рыбья, не змеиная, на ящеричья. Дор Себастьян сказал – из самой Олларии, от закатной твари. И лучшей защиты от всяких Мейналей Гонсало не сыскать. Как бы ни били, ни ранили – боли не почувствуешь, и заживет всё, как на собаке. И работает штукенция только на том, кому ее по доброй воле в подарок дали. А кто украсть или отнять захочет – тот всю боль и горе Гонсало возьмет в придачу, мало не покажется! Это дор Себастьян сам видал и на себе проверял – находились пару раз на ночевке дурни отчаянные…
– Грасиас, дор Себастьян! Грасиас, дор Пабло, спасибо, дор Ларс! – куда бы еще спрятать теперь отмычку и кинжальчик? Гонсало еще никогда не получал подарков, то есть по-настоящему, так чтобы навсегда и совсем и что хочешь делай. На изломы и на день рожденья, конечно, дарили – но это же не его, а собственность казны Талига, так Мейналь говорит. Так что Гонсалито и трогать-то этих солдатиков и сабли неохота: ну их, еще испортишь казенное…
Миновав фасад величественного здания, фургон сворачивает направо, на Валмонский, и потихоньку, шагом, продвигается вдоль западного крыла – Рамиро, сидя на козлах, высматривает, не открыто ли где хоть подвальное окошко?
Ага, вот! На втором этаже – ничего, сойдет.
– Гонсалито, смотри: влезешь? Найдешь, где папито спит?
– Найду, дор Себастьян.
– Тогда – пошли, пока никого нет! Скорее!
Фургон встал впритык к ограде. Капитан влезает на крышу, втаскивает за обе руки Гонсало. Сажает мальчишку на закорки: «Держись крепче!» – и ступает на верхнюю перекладину решетки, между заостренных прутьев. Спрыгивает на землю – и пригнувшись, будто под обстрелом, бежит к вожделенному окну, а Гонсалито так наземь и не опустил, ну да, надо же быстрее!
– Давай, малыш, вставай мне на плечи – и лезь! Давай руку! – стоять у дора Себастьяна на плечах шатко и боязно, герцогу ужасно не хочется отпускать теплую надежную капитанову ладонь и цепляться за холодный мокрый трельяж – того и гляди посадишь занозу! И вообще расставаться с Веласкесом отчаянно неохота. Но – приходится. Иначе капитана схватят, отвезут в Нуэва Багерлее – и там убьют. И его друзей – тоже. Трельяж под Гонсало шатается и дрожит – но держит, Гонсало легкий. Вот если бы Мейналь полез – точняк бы угробился.
– Ну, влез?
– Влез, дор Себастьян, на подоконнике сижу.
– Ну всё, беги, давай, к отцу – и мы поедем, пока легавые не притопали!
– До свиданья, дор Себастьян, спасибо за всё, я не забуду вас, никогда не забуду!
Тихо, коротко свистит Ларс-Ренкваха: шуба, атас, менты в салатницах! Веласкес опрометью кидается к ограде. У Гонсало сердце ухает в пятки. Успеет??
Успел, перемахнул через забор, как кот, и когда из-за угла показался патруль, уже сидел на козлах. Похоже, дорогу у стражников спрашивает, дурака из себя строит – правильно, быть надо умным, но казаться дураком, если долго жить хочешь. Всё, отпустили. Поехали. Гонсало, спрятавшись за шторкой, в последний раз машет вслед фургону рукой.         

быть надо умным, но казаться дураком, если долго жить хочешь - хорошее правило ;D

Именно. Дабы усыпить бдительность противника:)

Спасибо за новое продолжение! Очень трогательный обмен подарками. Только теперь тревожно за Рамиро - остался он без защитной чешуйки.

Думаю, Гонсало она нужнее. Во дворце, да ещё с Мейналем и его братцем Мейном, по ходу, опасней, чем на холтийской границе. Особенно, для детской психики.

Фургон исчез за углом. И гвардейцы-патрульные протопали дальше, как всегда топают. Гонсало оглядывается. Влезть-то влез, но – куда? Хорошо, в комнате никого. И даже не пахнет жилым духом. Похоже, это одна из гостевых – их во дворце полно, в таких фрейлин всяких там селят, придворных… Герцог тихонько дергает дверь. Заперта. Так он и думал. А отмычка Ларса-Ренквахи нам на что? Тихонько всунуть в замочную скважину… повертеть… ух ты, не идет… как бы не сломать, а то застрянешь тут до вечера… Есть!
Мальчик осторожно выглянул в коридор… снова спрятался, услышав шаги… приник глазом  к замочной скважине… переждал, пока пройдет мимо девушка-уборщица, звякая ведром… пока всё снова стихнет… и короткими перебежками двинулся по ковровой дорожке от двери к двери. Ага, вот и покои папито – портьеры черно-бело-синие.  Заперто? Ну конечно. А как же еще? Та-ак… Отмычка скрипит – из комнаты раздаются торопливые шаги, дверь распахивается, Гонсало едва успевает отскочить, подарок Ларса Ренквахи так и остается торчать в замке. Папито выглядывает, сонный и злой как целая Гальтара тварей, хватает Гонсало, как куклу – тот вырывается: «Подождите, принц, я сейчас…» и, выдернув драгоценную железяку, сам ныряет в покои его выс0чества, дор Карлос – за ним, и дверь захлопнул. Взял Гонсало за плечи, приподнял – и усадил на пуфик. И сам перед ним присел – чтобы в глаза смотреть сыну: будет врать или нет?
– Ну?!
Мальчик принимается рассказывать – быстро, комкая слова, про Санто-Рокэ, про ментора-Айнсмеллера и про славного дора Себастьяна: «Он хороший, папито! Храбрый! И красивый – на тебя похож! Только глаза синие! И он тебя знает – записку тебе написал, вот!»
Принц записку взял, подошел к окну, чуть приотдернул занавесь. Развернул мятый листок, прочитал. Улыбнулся. Значит, в записке что-то хорошее!
– Спасибо, малыш! А теперь…
Опять за руку схватил, потащил – ну что у этих взрослых за манера?! Приволок в уборную. Смотри, говорит. Левой за веревку от бачка потянул, а правой нажал на плитку, всей ладонью, отсчитав нужную. И – отъехала от стены большая ванна на львиных лапах, и открылся люк. Пятая плитка от двери, в шестом снизу ряду, Гонсало запомнил. Дерни за веревочку – дверь и откроется.
– Беги! – папито говорит, и на дыру в полу показывает. А в дыре, оказывается, лестница, уходит вниз. Ход потайной ведет под внутренним двором до самого восточного крыла, и даже до самой детской. Папито знает: ему старый рэй Эчеверрия, который служил дедушке Гонсало, как-то рассказал. Во дворце ходов этих – до закатной твари! А зачем еще было возводить столько всяких украшений, эркеров, башенок?
Из шкафчика извлекается фонарь, свеча, спички. Зажженный фонарь вручается Гонсалито: «Смотри, не урони и не задуй – а впрочем, вот тебе спички. Умеешь?» Умею, кивает мальчишка.
– Вниз, потом направо – и никуда не сворачивай. Потом поднимешься на три этажа, увидишь глазок и красный рычажок. В глазок посмотреть, если всё чисто – рычаг вниз и на себя. Думаю, справишься. Если нет – возвращайся тем же путем, жми трижды на белую кнопку – и я что-нибудь придумаю.
– Слушаюсь, ваше высочество!

Какая замечательная система ходов во дворце! Только возникает вопрос, а раньше его высочество сынишку навещал когда-нибудь?

Надеюсь, подземный ход не очень разветвлённый, а то ещё заблудится.
А интересно, в записке было только приветствие или ещё что-то?

Гонсало скрылся в глубинах лаза, торопливые шажки стихли, механизм, отлаженный чуть не круг назад создателем Алвского дворца, ученым фельпцем Аттини, водворил ванну на место – будто она никогда с места не двигалась. Карлос стоял, затаив дыхание, напряженно вслушиваясь – не раздастся ли снизу топоток детских ножек? Нет, всё тихо. Будем надеяться, малыш благополучно доберется до детской.
И будем надеяться, что он не вздумает впоследствии бегать этим путем к папито – за лаской, кот его подери, и утешением. И, того хуже, не попросит кого-нибудь из слуг пойти с ним. Не хватало еще, чтобы Мейн или Райнштайнер обнаружили тоннель, что ведет за ограду и дальше, до подвала самого что ни есть старого, облупившегося неприметного домика на внешней стороне Сильвестрова Кольца.
Раньше там заканчивался город, и это самое Кольцо опоясывало его крепостными стенами. И ход подземный Аттини прокладывал с тем расчетом, чтобы в случае чего за эти стены выбраться. Потом  юная Альвеара выросла, раздалась вширь, до нового кольца – Францискова, а к стенам старого пристроили с двух сторон дома с палисадничками, завели в них снизу трактирчики, мастерские, модные лавки, а сверху уютные гостиные да спальни, да и стали жить-поживать. А в домике, куда теперь приводил потайной ход, было дело, жила одинокая старушка. Принц Оллар, рассказы рэя Эчеверрии запомнил, ход, улучив момент, обнаружил и исследовал, с бабкой Фаншеттой знакомство свел, подбрасывал ей при случае то пару монет, то курицу с дворцовой кухни – а что, разве нельзя принцам заниматься благотворительностью? А когда отправилась бабуся путем всего сущего – скинулись теньент Аррохадо с друзьями и помогли купить выморочное имущество веселой и симпатичной вдовушке Лизон Морель. Завела вдовушка в домике трактирчик. И всегда рада была угостить роскошных военных и мясом, и вином, и девочками. А что, надо ж бедной вдове с еще более бедными родственницами на что-то жить! А Карлосу, чтобы незаметно выскользнуть из потайной двери и, смешавшись с толпой, улизнуть в город, где ждут Савиньяки и вся остальная компания, каждый раз в новом месте – самое то, что надо.
Интересно, знает про этот ход соберано? По идее – должен, если это знание, как говорил Эчеверрия, передается от отца к сыну. Но если знает – почему за принцем ни разу «хвоста» не было?
А Гонсалито, оказывается, незаметно так взял и вырос, не по годам смел, умен и сообразителен. Алва. Кровь никуда не денешь. Хороший малыш. Но Карлос будет идиотом, если привяжется к сыну. И вдвойне идиотом, если позволит себе эту привязанность выказать. Можно, конечно. Нужно. Естественно. Но – потом. Когда однажды ночью вся принцева рать… Э, нет. Об этом сейчас лучше даже мысленно не говорить – чтобы не подслушал эр Дитрих.
А пока что Гонсало – не его сын, а дитя Талига. Государственное имущество. Собственность государя, кошки его дери. Только представить, какая физиономия будет у его величества, когда выяснится, что маленький герцог цепочку с вороном где-то посеял. Главное, чтобы у малыша хватило ума не упоминать о легионерах. А еще главнее то, что Рамиро – жив.

Система ходов нравится все больше и больше, а вот отношение к сыну, как  к государственному имуществу... ;-v

ППКС!
Потом подросший сын может сказать :" У меня не было отца и сейчас нет".

Рамиро жив, в Легионе, командует собственным отрядом и сейчас направляется в Торку, на дриксенскую границу, подписав весьма выгодный контракт. Завтра – впрочем, уже сегодня – весть об этом полетит в Хексберг, на «Звезду Талига» к Алонсо и в Габор, в расположение авиаполка, к Хорхе. И не сегодня-завтра, если всё будет хорошо, Карлосу прилетит из… этого тоже нельзя называть, даже мысленно…  письмо от семьи. Настоящей семьи, а не той, что во исполнение воли соберано и для блага Талига. Как они там – Клотильда Аррохадо, урожденная графиня Штарквинд, и двойняшки Алваро и Долорес? Сыты, одеты, в безопасности? Скучают по нему? Увидеться бы… А то они уже, верно, с трудом вспоминают, как отец и муж выглядит. Увидимся. И больше не разлучимся. Рано или поздно – но так будет, всё равно будет. «Наших» всё больше, сеть всё шире, по всему Талигу. Все, кого по милости соберано Родриго контракта выгодного лишили, в звании безвинно понизили, наградой давно заслуженной обошли. И кошки с две Карлос повторит ошибки Эгмонта! А Гонсало… Во всяком случае, тому, что в первую очередь следует знать и уметь во дворце – быть осторожным, выглядеть глупее, чем есть, и ни к кому не выказывать привязанности – Карлос мальчишку хоть и урывками, но исхитрился научить.

:o :o :o :o :o :o
Даже не знаю, что сказать. С одной стороны Родриго - дуб дубом, его не особо жалко. Но жалко Талиг, за все перевороты и революции народ обычно платит очень дорого.

С одной стороны, согласна, но, с другой, мне их всех всё-таки, жалко. Когда в семье такое - это, наверное, вообще, жесть :(
Что же дальше будет?

Гонсалито спустился по темной и узкой железной лестнице, обвивавшейся вокруг холодной и влажной, в облупившейся краске, трубы – наверное, по ней вода из ванны выливается, – долго спускался, не на два, а на все четыре этажа вниз! Пробежал по коридору, вымощенному плиткой, как дорожки в Санто-Рокэ. Интересно. Приметил, что в одном месте влево отходит еще коридор – а этот куда ведет? Надо бы разузнать… Ладно, в другой раз – папито же велел никуда не сворачивать! Так, вот и лестница вверх пошла – уже не железная, деревянная, но тоже узкая, винтовая и совсем простая, из некрашеных досок. Этаж… второй… третий… Вот и глазок, а рядом красный рычаг из стены торчит.
Гонсало приникает к глазку – в детской никого, слава Леворукому. Так, что там папито говорил про рычаг? Ага, вот так, пошел, пошел… Есть! А что дор Себастьян сказал про деревянного резного ворона? Ну-ка… Точно! Работает! Надо отмычку и кинжальчик припрятать тут, в коридоре, чтобы никто не нашел. Вот, эта щель, пожалуй, подойдет. А медальон с чешуйкой оставить на себе: кто захочет отобрать – милости просим, забирай в придачу всё мое горе!
Быстро раздевшись и аккуратно, как приучили, сложив на пуфик штаны и курточку, малыш ныряет под одеяло. Лежит и думает, выгонит соберано Мейналя – или опять даст тому на пару с Мейном себя уболтать? Соберано, что ему ни скажи, вечно рот затыкает: молчи, говорит, ты еще маленький, чтобы рассуждать! А сам-то всяким Мейнам верит, будто они большие, а он маленький. А Гонсало не маленький, ему уже вот-вот исполнится восемь! А что ростом не вышел – ну так выйдешь тут, если за всякий чих ментор без ужина оставляет!
Ничего. Зато маленьким и худым по деревьям лазить сподручнее, и по крышам. И по ходам всяким. И между прочим, лестница-то потайная возле детской не кончается! А уходит дальше вверх. Куда? Надо непременно выяснить.
Маленький герцог притворяется спящим – да так усердно, что несколько минут спустя уже и впрямь крепко спит…

Родриго - просто фантастический дебил и мерзавец, не только психическим здоровьем принцев не дорожит (не говоря уже об любви и уважении), но даже условий для нормального физического развития ребенка не обеспечил.

А Гонсалито - любознательный мальчик. ;) Я так понимаю, скоро весь подземный ход вдоль и поперёк изучит. :D
Опять? Т.е. ещё были прецеденты?

изучит, еще как! И использует! а прецеденты  - были, хоть и не в таком масштабе. Но ведь Алвы не жалуются, даже маленькие, а у взрослых кастовая солидарность, Леворукий бы ее побрал.

Теньент полиции Фабьен Ариго, докладывая за утренним шадди своему достопочтенному папеньке, цивильному коменданту, сводку происшествий за минувшую ночь, отдельно упомянул о презабавном чудаке на ограде Санто-Рокэ – не то помешанном,  не то перебравшем сакотты. «Вы только представьте, мон шер папа, это зрелище! Верхом на ограде, как закатный кот – а вместо хвоста… – тут эр Фабьен наклонился к отцовскому уху и быстро зашептал, еле удерживаясь, чтобы не фыркнуть от смеха. Почтенный эр Арман  слушал – и брови его поднимались всё выше.
– И на десерт, папа: это чудо природы и впрямь вылитый… – и опять на ухо шепотком.
– И… где же теперь ваш трофей, Фаби? – осведомился комендант, промакивая лысину платком с монограммой.
– Там же, где и все и всегда, папа – на Санто-Рамоне в обезьяннике! Всякое я повидал, но этакое! И подштанники все – в ленточку, этакое милое напоминание о первобытной невинности и простоте наших предков! – тут Ариго-младший не выдержал и расхохотался. – И всё бредил, будто герцог Марагонский остался в опасности! А сам… («Герцог Марагонский? Мейналь?! Вот уж воистину…»).
– Тише, Фабьен! Нехорошо смеяться над обиженными природой! – наставительно произнес Ариго-старший и покрутил пышные темные с проседью усы, чтобы скрыть замешательство. – Я, пожалуй, заеду на Санто-Рамон, взгляну на несчастного – вероятнее всего, место ему не в камере, а в палате!..
Экипаж цивильного коменданта выезжал со двора мрачного темно-красного здания на улице святого Рамона. Граф Арман, задернув занавеску и откинувшись на кожаные подушки, прикрыл глаза. Ф-фух… Ситуация… сразу и не сообразишь, то ли руки потирать, то ли за голову хвататься. Нет, формально всё сделано по правилам: заключенный явно не в себе, а раз так, его – разумеется, более или менее приведя в порядок, чтобы хотя бы нос, подходя, не приходилось зажимать – следует препроводить в Дом скорби и водворить в апартаменты с ватными обоями. Документов при безумце не обнаружено, слова к делу не подошьешь – значит, можно смело считать, что личность задержанного не установлена. Да и физиономия разукрашена и перекошена так, что опознать беднягу трудно. Значит, так тому и быть. Скатертью дорога, виконт, приятного общения с лекарями. Может, в палате вспомните, как нехорошо с братцем на пару про порядочных людей гадости говорить, да еще королю на ухо! Да хоть бы потом оскорбленную невинность из себя не строили, что эр Эдвард, что эр Симон! Знать бы Арману, кто хлыстовое непотребство с Мейналем сотворил – пожал бы тому с великим удовольствием его мужественную руку! 
Но вот что это чучело про королевского внука несло… Если это не бред – могут и головы полететь, не то что погоны. И голова эра Армана от этого тоже не застрахована – коль скоро наследника потеряли в Санта-Рокэ, сиречь на городской, цивильному коменданту подведомственной территории! Надо бы разузнать осторожно… Прощупать почву…

П-р-р-равильное решение! Но боюсь -  Мейн освободит любезного братца.

М-да... Мейналя, по ходу, не любят не только принцы.
Вроде бы, такое несчастье с человеком - и никто не сочувствует ;-v Вот, и у меня - никакого желания ;-v