Форум официального сайта Веры Камши

Да, Марселу жаль. (И ее бедного мужа, которому она постоянно будет мстить за то, что он - не Теодоро, тоже).  ;) А что до Дианы... Надеюсь, до этого она все же не дойдет. Ибо тем самым лишь себя опозорит и выставит на посмешище: высокородная графиня вышла за простолюдина, мошенника! ;D А ведь этой ханже так дорога фамильная честь! ;)
Впрочем, как гласит народная мудрость, "Совет им, да любовь!"  :-*

Пожалуй, да! Они друг друга стоят! ::)

ТОЧНЕЕ НАДО БЫТЬ!  ;)
------------------------------
(Пародия на рассказ А.П.Чехова "Пересолил".
Как обычно: прости, великий... :) )
-------------------------------

Землемер Глеб Гаврилыч Смирнов, трясясь и стуча зубами (как из-за одной российской беды, увековеченной Гоголем, сиречь, от отвратнейшей проселочной дороги, так и от лютого страха), мысленно уже прощался с жизнью. Дернул же его черт поехать в это проклятое имение Девкино! Нужно было прямо со станции, едва прочитав ее название "Гнилушки", дать деру... Ясно же, что в окрестностях такого места ничего хорошего нет и быть не может! Ну, или в крайнем случае, увидев возницу, подрядившегося подвезти его до этого самого имения Девкино...
"Разбойник, никаких сомнений. Экая страшная харя! Да еще и силища, небось, неимоверная... Косая сажень в плечах! А я... Эх, надо было гимнастикою заниматься, по господину Мюллеру... Или хотя бы револьвер с собою прихватить.."
-Э-э-э... Послушай! - отчаянно стараясь не показать страха, вымолвил землемер. - Клим... Тебя ведь так зовут? Как у вас тут, спокойно? Не шалят?
-Бог миловал... - отозвался Клим глухим и зловещим басом. - Кому ж тут шалить?
"Еще и насмехается, подлец... Голос-то какой издевательский..."
-Значит, не шалят? - землемер с натугою рассмеялся. - Жаль... Я-то на всякий случай прихватил с собой револьвер... Нет, два револьвера! То есть, три...
Клим как-то странно вздрогнул и зачем-то огрел веревочным кнутом кобылу, хотя она и так шла весьма бодрой рысью.
-Да-с, брат, с револьверами шутки плохи! Хотя, мне они и ни к чему... Знаешь - землемер кое-как заставил себя заговорить зловещим шепотом, - у меня ведь силы, будто у быка... Сам удивляюсь - откуда?!  С виду-то я худой, болезненный... А сколько душ загубил! Разбойников, то есть... - торопливо поправился Глеб Гаврилыч.  - Э-э-э, ты куда повернул?! Куда мы въехали?!
-Да нешто сами не видите? В лес! Дорога лесом тут идет... - каким-то странным голосом отозвался Клим.
"Точно, лес... Господи, помилуй! Закончится жизнь моя в лесу этом... Не показывать страха! Не показывать..."
-Да, теперь вижу - лес... - рассмеялся землемер - неприятно, скрипуче. Пересохшая от ужаса глотка других звуков и не могла испустить. - Значит, говоришь, не шалят у вас? Разбойников нет? Ох, жалость-то какая... Люблю я с разбойниками драться... Душу молодецкую потешить... Вот, к примеру, недавно напали на меня три разбойника... - землемер, обливающийся холодным потом, уже сам не соображал, что говорит. - И что ты думаешь? Одного из них я так трахнул, что и душа вон, прости, Господи...
Клим медленно повернулся к нему.
-Чего вы с ним сотворили?! - прерывающимся и зловещим голосом спросил он, скорчив особо зверскую (как показалось перепуганному землемеру) рожу.
-Я говорю, трахнул его до смерти... - проблеял землемер, мысленно препоручив душу свою Создателю.
Клим, бросив вожжи, на полном ходу сиганул с телеги, плюхнулся на рыхлую землю, устланную листьями, затем вскочил и что было духу помчался к чаще.
-Караул!!! - завопил он дурным голосом. - Бери, окаянный, и лошадь, и телегу, только меня не трогай! Избавь от содомского греха! Караул!..
Остолбеневший землемер кое-как остановил кобылу, потом озадаченно почесал в затылке...
"Кажется, пересолил... Экий глупый народ! Рассказать кому - не поверят! И что же теперь делать?! Дороги не знаю, да еще могут подумать, что я и впрямь лошадь с телегой украл... И ночь скоро..."
-Клим, голубчик! - закричал он. - Климушка, милый! Вернись!
-Э, нет! Ищи голубчиков в другом месте!!! - донесся до него укоризненно-негодующий ответ. - А с виду-то - приличный человек, барин барином... Тьфу!!!

Откуда этот землемер таких слов-то набрался?   :oПодозрительно, да-ссс! ::)Нет, не зря Клим от него сбежал! :D :D

У Антона Палыча надобно бы спросить, ибо словцо взято с первоисточника-с... ;) Однако, увы, сие невозможно... светлая память автору! :)

Антон Палыч эти дивные словеса употреблял в том же значении, как их понял бедный Клим? ::)

Как говорят батюшки в церкви, "тайна сия велика есть!"  ;)

Ох, грехи наши..... :( :( ::)

Кабы этот Клим учил родной язык как следует, не померещилось бы за вполне невинными словами бог знает что ;D Каждый думает в меру своейсексуальной ориентации испорченности ;)

Tany, истинно! ;)

НЕЛЮБИМЫЙ ЧЕЛОВЕК
------------------------------
(Пародия на "Героя нашего времени" - как обычно, простите, Михаил Юрьевич! ;) )

Меня никто не любит. Даже я сам. Точнее - особенно я. Похоже, меня любил только Вулич... Не ищите в моих словах двойного пошлого дна! Столь далеко мои пороки не распространяются, слава Богу... Во всяком случае, пока.
Да и любил ли он меня на самом деле? Или только испытывал симпатию? Бог весть... Точнее, Бог-то правду видит, да нескоро ее скажет. А Вулич уже никогда не скажет. Покойникам это, знаете ли, не дано...
И дернул же его черт заговорить ночью с пьяным казаком! Обидная и глупая смерть... Не от пули в бою, или на дуэли, - от шашки жалкого пьянчуги!
Хотя, с чего это я взял, что он испытывал ко мне столь теплые чувства? Вот старый ворчун и брюзга Максим Максимыч - точно испытывал! Может, стоило тогда хоть часок-другой посидеть с ним? Бог и с фазанами, и с его дешевеньким кахетинским... Приятное бы человеку сделал. Трудно мне было, что ли?.. Он так обрадовался, меня увидев! А я... Да, нехорошо вышло... Как-то даже не по-христиански!
Но это же так невыносимо - общаться с человеком, который тебе не ровня! Который решительно во всем на тебя не похож! Пусть всего час, или два... Он мне, если уж начистоту, еще в той крепости успел надоесть до чертиков... Да, в крепости, где была Бэла...
Ох, Бэла! Вот она любила меня по-настоящему... Во всяком случае, мне так кажется.  Хотя, скорее, просто притворялась.  Эти женщины... Хочешь отыскать головную боль - шерше ля фам! Ведь совсем немного времени прошло - уже начала капризничать! Не раба, мол, его (то есть, моя!), а княжеская дочь! Княжеская дочь...
Царство ей небесное, бедняжке. Видать, так на роду ей было написано - умереть от кинжала подлого абрека. Что же, сей подлец, надо признать, сослужил мне отменную службу. Ну, что бы я с этой Бэлой делал?!
Хотя, не скрою, переживал я тогда... Целую неделю! Сам себе удивляюсь. Конечно, недурна была горяночка, и княжеская дочь как-никак... Как княжна Мери.
Готов поклясться - и она тоже меня любила! Боже милостивый, ну почему эти женщины такие глупышки?! Ну, что в этой Мери такого было? Разве что личико довольно смазливое... Ни ума, ни твердости характера... И еще выдумала, что я в нее влюблен! И предложения не делаю лишь оттого, что боюсь отказа ее маменьки! Лишь по доброте и деликатности своей не рассмеялся ей тогда в лицо.
Может, не стоило из-за нее убивать Грушницкого? Ограниченный, конечно, был субъект... Точнее говоря, глупый до пошлости. Ну,  это же не преступление!
Так! Нечего впадать в излишний либерализм и всепрощение! Очень даже стоило. Он же решил меня - меня!!! - выставить на посмешище! А такое не прощается... Подумаешь - я сам его выставлял прежде, и не один раз! Да еще любовной охоте его помешал! Кто он, и кто я?! Какая разница, что мне эта княжна Мери была не нужна! Не мне - значит, никому! И уж тем более, не Грушницкому... Пусть другой дурочке пел бы серенады про романтическое сердце под толстой шинелью!
Хотя... Справедливости ради, надо признать: перед смертью он, подлец, вел себя мужественно. Раскаялся. Даже стыд испытывал... А ведь страшно было ему! Ох, как страшно! Я уж готов был поклясться: сейчас встанет на колени и взмолится сначала о прощении, а затем - о пощаде...
Выдержал, подлец. Умер, лишив меня такого удовольствия! Я бы ему сказал - дрожащим от слез и благородного негодования голосом: "Надеюсь, Бог вас простит. А я, грешный человек, простить не могу! Вспомните же, что вы мужчина и дворянин, умрите с достоинством!" И - пулю между глаз... После хорошо выдержанной паузы, естественно. Чтобы еще раз увидеть ужас в этих самых глазках...
Самое смешное - и странное - что меня даже мучили некоторые угрызения совести! Сам удивляюсь... никогда такого не было!
Может, так подействовали упреки доктора Вернера? Да не немец он, не немец! Чистокровный брат-русак! Фамилия просто такая... Что тут удивительного? Я знал, к примеру, одного Иванова - вот тот был немцем...
"Можете спать спокойно, если сумеете!" - ишь, как заговорил-то, мастер ланцета, корпии и пиявок... Не беспокойтесь, доктор, сон у меня по-прежнему крепкий. И от того, что вы прервали со мной отношения, хуже спать я не стану.
Но все-таки хотелось бы знать: почему же, тысяча чертей, ко мне так относятся?!

А себя любить, если быть с собой совершенно честным, вообще трудновато. ::) А вот Веру, он может быть, и любил, только толку от его любви...горе одно. ::)
Ну, как обычно, прелессть, эр Дракон! Спасибо!
[spoiler]Не падайте со стула, но в истории с Бэлой ваш герой мне почему-то напомнил моего мага Сайора. Честное слово, когда я писала, о Лермонтове даже не вспомнила.[/spoiler] :-\

Convollar,  :-*
[spoiler]Счастлив автор, имеющий столь верных поклонниц... :)[/spoiler]

Ах! :-[ :-[ :-[

В самом деле, почему такуюсво..сви... святого человека не любят? ;)

Сво святых вообще очень трудно любить!  ::)

Да уж, любят не за что-то, а вопреки :)

ОХ, ДАМЫ!
-------------
(Пародия на "Унесенные ветром" - простите, мэм... ;) )

Если бы знаменитый Киплинг родился несколькими десятилетиями ранее, и на несколько тысяч миль западнее тех мест, где ему суждено было появиться на свет, то стихотворения, начинающегося строкой "Запад есть Запад, Восток есть Восток" просто не было бы.  Поскольку автор написал бы: "Север есть Север, а Юг - есть Юг"... Нет, скорее так: "Есть жалкий Север, а есть пышный Юг".  Нет, еще точнее - "пышный ЮГ"! Именно так, большими буквами.
Поскольку всем жителям благословенного Юга было понятно, что их край отмечен особой благодатью Божьей.  Красная земля Юга в изобилии рождала белый, как снег (который тут, правда, видели раз в несколько десятков лет) хлопок, выращиваемый и убираемый черными руками. Да, на Юге были негры! Которых, хвала создателю, тогда еще никто не додумывался называть странным словом "афроамериканцы".
И еще на Юге были джентльмены. Настоящие. По сравнению с самым последним из которых самый порядочный и умный янки (ну, не могут же ВСЕ янки быть плохими!) казался бы, как... Ну, какое образное и красочное сравнение подобрать, чтобы всем (а особенно, жителям Юга) было понятно? Скажем, как глупый негр, годный лишь на то, чтобы работать в поле, на фоне умного негра, который оказался способным научиться сапожному, или колесному, или поварскому ремеслу, и поэтому искренне презирал своего "полевого" собрата.
Да, любой джентльмен с Юга дал бы сто очков вперед любому янки! Он мог реветь, как бык, если загонял под ноготь занозу, напиваться в дым, проигрывать в карты имения, рабов, земли, плеваться повсюду тугой табачной жвачкой... Но при этом он ухитрялся оставаться джентльменом, с присущими ему особенностями: страстью к верховой езде, неприязнью к книгам и всяким ученым словечкам, презрительной ненавистью к плебейским занятиям, достойным только низших сословий (типа всяких там инженерно-механических дел), умением метко стрелять даже в мертвецки пьяном виде (в кого попадала при этом пуля, дело десятое, главное, что попадала же!). И - неизменно галантным к дамам.  На это был способен только южный джентльмен. Ну, разве какой-то жалкий янки мог бы искренне считать даму безмозглой куколкой, голова которой годна лишь для того, чтобы носить изящные шляпки, и при этом быть с нею неизменно вежливым, предупредительным, ограждать от всех грубых реалий этого грешного мира? Да ни за что на свете! Только джентльмен-южанин!
Тем более, что дамы Юга точно стоили всяческих преклонений и любезностей... Ах, эти дамы! Ну, разве где-то еще можно найти таких?! Да вы посмотрите только на женщин янки! Боже милостивый... Там ведь загорелых дам - пруд пруди! Сразу видно - никакого воспитания... Настоящая леди гордится белизной кожи. Любая уважающая себя южанка с молоком матери (точнее, конечно, кормилицы-негритянки!) впитала истину: кожа должна быть белой! Ее надо прятать от жгучих лучей жаркого южного Солнца...
А как одеваются эти женщины-янки... Ужас! Можно держать пари (хотя об этом страшно и помыслить) - у них под платьем всего одна нижняя юбка! А панталонов, небось, вовсе не носят - свят, свят, свят! Жарко им, видите ли! Сразу видно плебейскую породу.
А вот любая леди-южанка носит панталоны! Разумеется, длинные! Не приведи Бог, посторонний мужчина увидить краешек голой голени,  если леди понадобится подобрать подол платья, вместе с тремя (минимум!!!) нижними юбками, переступая лужу, или садясь в повозку... Это же позор на весь род!
И туго зашнурованные корсеты южанки тоже носят. Только невоспитанные неженки могут вздыхать: больно, мол, и жарко... Да, и больно, и жарко! Особенно в разгар южного лета! Но так положено. ПО-ЛО-ЖЕ-НО!!! Кем положено и почему положено - такими вопросами ни одна леди не задается!
А уж как едят женщины-янки... Без содрогания не посмотришь. Не знают, варвары, что настоящую леди всегда можно безошибочно распознать по тому, как она кушает.  Чуть-чуть клюнет, словно птичка, и все!
И при этом еще считают южанок рабынями и жертвами мужского деспотизма!!! Жалеют их!!! Нет, на такой идиотизм точно способны только янки...
Да любая женщина-южанка отлично знает, как надо управлять мужчинами. И умеет, в случае чего!
Чего далеко ходить за примером? У нас же война! Проклятые янки сунулись не в свое дело!  Рабы, дескать, тоже люди, должны быть свободными... Ха-ха-ха! Такая чушь точно могла взбрести на ум лишь дикарям с Севера... Любому нормальному южанину известно, что негры - как дети, их надо поучать, наставлять, наказывать (без этого никуда). Ну, разве детям можно давать свободу?! Они же натворят Бог знает что!
И на эту войну ушли все южные мужчины. Точнее, не все, конечно, ведь кому-то надо и на плантациях оставаться, и порядок охранять... Но все мужчины, как один, горят верой в правоту дела Юга и его торжество!
Попробовали бы не гореть, если женщины Юга - ох, как горят!!! Да им бы такую жизнь устроили...
Кое-кто, правда, попробовал... Например, этот презренный капитан Батлер.  Как только таких земля носит?! Здоровый, крепкий мужчина, и не в армии! Прорывает, видите ли, блокаду, бездельник, привозит кофе, а главное - платья, шляпки, прочие предметы дамского туалета... Ах, мерзавец! Ведь знает же, знает, что любая порядочная южанка плюнула бы ему, трусу, с презрением в лицо (если бы обладала столь же вульгарными манерами, как женщина-янки, конечно!), и хоть бы что! Ни тени смущения! Словно уверен, что эти жалкие платья, шляпки, кружева, перчатки и прочие соблазнительные вещички смогут поколебать их патриотические принципы! Негодяй!!! Как он смеет!!!
Ну, да, смеет... Так один ведь Бог без греха... Война войной, а леди должны красиво выглядеть! И ароматный кофе они пить должны, не заменяя его напитком из желудей! И пусть хоть один мужчина посмеет сказать, что это не так!..
Надо отдать должное негодяю - товар у него всегда первосортный. Как сам уверяет, по последней парижской моде.  И верхнее платье, и белье... Ой, стыдно-то как! Он же знает, как выглядит дамское исподнее! Ну, мерзаве-е-ееец...
Как только такие на свет рождаются... И, небось, многие дурочки в него влюблялись... Хотя, их можно понять. Как только посмотришь в эти пронзительные и насмешливые глаза, так сразу представляешь себя перед ним - в одном корсете и нижних юбках... Даже без панталон!
Нет, это чересчур! ТАК опустится может только презренная женщина-янки.
Панталоны должны быть! По крайней мере, сначала...
Хотя, подлец Батлер вроде говорил, что в Париже их уже не носят...

Ох, эр Дракон! А как там начёт знаменитых супружеских ночных сорочек?
:-[ :-[ :-[

Ужас!!! ;) ;D  До чего доводило людей ханжество... :-[

Счастливые в своем неведении южные леди  :D И никаких лесопилок или, упаси Бог, уроков ;D

Дамы,  ;) :-* :-*
-------------------
ПРОДОЛЖЕНИЕ...
------

А уж таких воспитанных и целомудренных леди, как дамы-южанки, во всем мире не сыскать! Судите сами: например, миссис Уилкс (в девичестве - мисс Гамильтон) - вот уж образец супружеской верности! Мужа своего любит безумно, и требует к себе такого же отношения. Чуть не умерла, бедняжка, производя на свет их сына... Ну, еще бы: с ее-то хрупким телосложением и слабым здоровьем! Да, тут и ворчливая всезнающая Мамушка - няня миссис Гамильтон (в девичестве - ОХара) осталась бы довольна: настоящая благородная дама, раз чуть Богу душу не отдала! Вот миссис Гамильтон рожала - стыд и срам! Даже не помучилась толком... Раз - и ребеночек выскочил, как пробка от шипучего вина... Прямо как у негритянки какой-то, прости, Господи... Низкую породу все-таки не спрячешь... Нет, маменька ее из самых что ни на есть благородных, зато папенька... Ну, чем прельстил Эллин Робийяр этот коротконогий шумный ирландец Джеральд ОХара, годившийся ей в отцы?..
Ладно, не будем отвлекаться, тем более, что злословие - смертный грех... (Но что-то там было нечисто, это уж точно!..) Так вот, миссис Уилкс еле-еле оправилась после родов (Мамушка была бы в восторге!) И доктор Мид ей категорически заявил: еще одни роды - и вас не спасет даже чудо! Приняла, бедняжка, его слова с христианским смирением и истинно женским послушанием... Ну, она же южанка и леди! Теперь они с мужем - с мистером Эшли Уилксом, то есть, спят в обнимку, как братик с сестричкой.
Что думает по этому поводу сам мистер Уилкс? А что он еще может думать, раз доктор запретил! Он же любит жену, и не хочет свести ее в могилу... э-э-э.. этим самым способом.  Настоящий джентльмен-южанин так не поступит! Он же не какой-нибудь глупый и похотливый янки...
Что??? Да как... Да как вы только могли подумать!!! В дом разврата к Белл Уотлинг ходят только недостойные мужчины! Вроде того же капитана Батлера... А мистер Уилкс - он джентльмен!
А если... Прекратите, неловко даже слушать! Да если бы такая порядочная и целомудренная леди, как миссис Уилкс, всего лишь заподозрила, что ее муж ей неверен... Какой был бы скандал! Ну, и развод, само собой. Она не захотела бы жить с изменником.
Да какое нам, в сущности, дело до того, как он переносит многолетнее воздержание!!! Порядочные леди о таких низменных делах вообще не должны думать! Мы же не какие-нибудь полукровки, типа миссис Гамильтон,  в девичестве - ОХара!!!
Нет, только такая святая женщина, как миссис Уилкс, может ничего не видеть и не слышать... Ведь эта бесстыдница Скарлетт по уши влюблена в ее мужа! На все готова, лишь бы его соблазнить!
Шептались, что она и за Чарльза Гамильтона-то, брата нынешней миссис Уилкс, вышла с досады, когда Эшли Уилкс сказал ей, что любит Мелани Гамильтон и женится на ней... А мисс Индию Уилкс, сестру мужа миссис Уилкс, до сих пор терпеть не может. Ведь та открыто высказывала все, что про нее, Скарлетт, думает...
Говорите, от злости и ревности? Мол, за Скарлетт все мужчины округи увивались, а на бедняжку Индию никто и не глядел?
Может быть! Да только дыма-то без огня не бывает...
Какое счастье, что муж Скарлетт, бедный Чарльз Гамильтон, умер от пневмонии на войне.  Вот у него супружеская жизнь была бы! С женой, которая безумно любит другого мужчину. Да еще кого - мужа его собственной сестры! Покойся с миром, счастливчик Чарли...
Интересно, устоит все-таки мистер Уилкс, или нет? Ведь эта чертова Скарлетт и святого сбила бы с пути истинного! Фигура - божественная, глаза - ярко-зеленые, манящие, завораживающие... Тьфу!!! Ну, что еще взять с полукровки... А бедная Индия - доска доской, да еще и ресницы белесые, почти невидимые...
А только зря старается Скарлетт. Мистер Уилкс ее хочет. Безумно хочет! Но - он джентльмен...
Кстати, вы слышали, с каким презрением произносит это слово "джентльмен" капитан Батлер? Негодяй! Как только он смеет!
Вот кто был бы хорошей парой для Скарлетт! Ох, и жизнь бы они друг другу устроили!!!...
А мистер Уилкс - нет, от него Скарлетт ничего не дождется. Он не изменит жене. Он будет дальше молча страдать. И заставит страдать Скарлетт. Но приличий не нарушит. Потому, что он джентльмен-южанин.
Презренным янки не понять этого!..

Такое впечатление, что нонче одни благородные дамы остались - что не роды, то осложнение.  ;) Южные леди были бы довольны.  ;D

Почти святой Эгмонт Окделл нервно грызёт ногти в сторонке! ::) ::)

Ну, дык нонче негритянок-то, почитай, не осталось... ;) Ни тебе простой, но сытной и экологически здоровой пищи, ни тебе труда на свежем воздухе, без всяких вредных выхлопов-выбросов... Опять же, ни политикой, ни вопросами феминизма негритянки не интересовались (они и слов-то таких чудных не слыхивали...) ;)

;) :-*
Ну, что ему, бедняге, еще делать...

"Видела первые и вижу последние". (c) Йокнапатофа!... Извините за выражение. ;)

Охотно извиним. Особенно опосля переводу... ;D

СУПРУЖЕСКАЯ ВЕРНОСТЬ
----------------------------------
(Пародия на пьесу А.П.Чехова "Медведь".
Как обычно: простите, Антон Павлович... ;) )


Жила как-то одна вдовушка-помещица.  То есть, ясное дело, поначалу она вдовушкой не была. А была страстно любящей и многократно обманутой женушкой.  Ибо супруг ее любил, но других дамочек любил тоже.  И еще неизвестно, кого более.
А женушка о том, что она обманута, даже не подозревала. Ибо была хорошо воспитана и полагала, что коли обвенчалась с господином своим и повелителем в храме Божьем, да еще и принесла в дар ему многое, начиная с невинности, и заканчивая скакуном Тоби, на коем супруг ее особливо любил кататься, то вправе рассчитывать на его (супруга, естественно, а не скакуна Тоби, свят, свят!) верность.
И лишь после того, как она из супруги сделалась вдовою, открылась ей печальная правда... Разбирая бумаги покойного мужа и обливаясь над ними горькими слезами, наткнулась страдалица на целый ворох любовных писем...
Будь она плохо воспитанной женщиной, наверняка нашлись бы у нее, как метко выразился Гоголь, "даже и нехорошие слова".  А эта страдалица лишь тяжело вздохнула... Да так, что у присутствующего дворецкого Луки чуть сердце не лопнуло от жалости.
И приказала выдать Тоби двойную порцию овса.  В память о том, что муженек-негодяй особенно любил на нем кататься. Пусть неверным был супруг, царствие ему небесное и сковородку погорячее, но она его все равно любит. И сохранит верность его памяти.  И затворит себя в четырех стенах, заживо похоронив для всего мира и его искусов... И иссохнет и сморщится ее плоть, никого не возрадовав из пола мужеского, неверного и подлого... На этом месте чуть не зарыдала бедная вдовушка от жалости к себе, да вовремя вспомнила, что напудрилась некстати. А что такого? Не пудриться ей теперь, из-за вдовства? Белое личико так прекрасно подходит к черному трауру! 
И стала так жить. Никуда не ездила, никого не принимала, ходила в трауре... правда, с тщательно нанесенным макияжем.  И говорила портрету подлеца-муженька:
-Ну, как, совесть мучает? Я тебе все отдала! Невинность, любовь, состояние!!! И Тоби в придачу... А ты!.. А я... а я вот сохраню тебе верность! Чтобы тебе и на том свете стыдно было!..
И неизменно после этого, всхлипывая, приказывала выдавать Тоби лишнюю порцию овса.
Дворецкий Лука, слушая эти разговоры с портретом, только головой горестно качал. Ну, ударилась бы в такую дурь простая баба, так отвесить ей пару подзатыльников, а не поможет - ремнем по соблазнительным округлостям... И мигом исцелится! А тут как лечить? Госпожа все-таки...
-Барыня, милая! - взывал он со всею убедительностью. - Ну, померли Николай Михалыч, что же теперь поделать?! Воля Божия! Кому лучше будет, ежели вы себя заживо в гроб вгоните?! Это ж грех, когда такая красота зазря пропадает!..
И для пущей убедительности Лука даже приводил себя в пример.  Нет, не в том смысле, что он чудом женщиною оборотился и своей красоте не дал зазря пропасть.  А в том, что оплакал, как положено, свою почившую супругу, погоревал с месяц-другой, и будет!
-Ежели цельный век Лазаря петь, так и старуха того не стоит! - твердил Лука. После чего слышал, что он - грубый и бесчувственный чурбан, и до слез обижался.
"Мужика бы ей! - с тоской думал славный дворецкий. - Мигом вся дурь бы из головы вылетела... Господи, ну пошли же ей мужика!!!"
И вот однажды Господь услышал его мольбы...
И знал бы Лука заранее, какого страху натерпится...
И знала бы заранее вдовушка, в какую ярость она придет, а потом - в какое безрассудство, завершив оное совсем уже беспамятным бесстыдством...
И знал бы заранее отставной поручик Смирнов, как нелегко выбивать долги, особенно, если один из должников некстати помер, а его вдовушка, хоть и не отказывается платить, ну ни в какую не понимает, что ему (Смирнову, то есть) деньги позарез нужны не послезавтра, а именно сегодня, иначе опишут имение... И какие подлые, упрямые, мерзкие, зловредные, лицемерные, крокодилоюбковые эти вдовушки, в трауре и с напудренными личиками!!!  Прямо пристрелил бы, как цыпленка, за нанесенное оскорбление! Да, пристрелил бы! Тем более, она сама согласилась на дуэль!!! Хотели равноправия - получайте!!! Если бы... Если бы, три тысячи чертей, так не дрожала рука и не екало сердце, как у глупого неопытного мальчишки, впервые влюбившегося...
И знали бы кучер с вилами, садовник с граблями и рабочие с дрекольем, которые прибежали в барскую оранжерею вслед за перепуганным Лукой, вопящим: "Там барыню убивают!!!",  ЧТО предстанет их глазам... Ибо барыню там, пардон-с, вовсе не убивали... А совсем даже наоборот... Возвращали к жизни.  Старым, как мир, способом...
Но, главное, знал бы несчастный, ни в чем не повинный Тоби, что его в тот день оставят вовсе без овса!!!

Коника жалко! :'( :'( :'(

;) :-*
Ничего, один день попостится, для здоровья полезно... ;)

ЗОЛОТОЙ МАЛЬЧИК
(Пародия на "Приключения Тома Сойера" - как обычно, сорри... ;) )
-------

Он был чудесным ребенком. Точнее - ангелом небесным, спустившимся, по неисповедимому пожеланию Божьему, на нашу грешную землю, дабы принести туда хоть немного доброты, всепрощения и благородства.
Он был самой деликатностью. Встречая непонимание, зависть, осуждение, с достоинством терпел хулу и даже принимал побои, в духе христианского смирения и всепрощения.  Сам Господь заплакал бы, видя страдания бедного одинокого мальчика.
Родная тетка считала его сорванцом, лодырем и врунишкой. Двоюродный брат Сид - грубияном, задирой и драчуном.  Даже двоюродная сестра Мэри - и та осуждала за лень и неряшливость! Бесчувственные, черствые люди...
Бекки Тетчер, дочь судьи, которую этот бедный мальчик полюбил со всем пылом своей невинной души, не нашла ничего лучше, как с негодованием отвергнуть его любовь.  Задело ее, видишь ли, что до нее у несчастного ребенка уже была некая Эмми Лоуренс... Какие же эгоистки и собственницы эти несносные девчонки!
Соседи клеветали на бедного мальчика... Его невинные шалости, вызванные исключительно природной добротой и непосредственностью,  казались им возмутительным озорством, заслуживающим хорошего ремня.
Неудивительно, что бедный страдалец в итоге не выдержал. Он обратил свои заплаканные очи к древней реке, и та убаюкала его на своей широкой груди, положив конец его мучениям...
Теперь заплаканные глаза у гонителей и хулителей бедного ребенка. Плачьте же, запоздало плачьте, злобные слепцы! Просите прощения у Господа. Он беспредельно милостив, простит... Наверное. Хотя бедного мальчика этим уже не вернешь к жизни...
---
На этом месте проповеди всхлипывающего священника Том Сойер, не выдержав, сам разрыдался. Благо, на церковных хорах, где он прятался, увидеть его никто не мог.
"Утопиться, что ли, по-настоящему? Пусть тогда погорюют, как следует!" - мелькнула шальная мысль у неисправимого озорника и лентяя.  Но он тут же прогнал ее.  Зачем лишать род людской такого прекрасного человека!  Ангелы небесные, знаете ли, на дороге не валяются...

;D ;D ;D Прелессть! Спасибо, эр Дракон!

Convollar,  :-*

О ПОЛЬЗЕ ЛЕГЕНД ;)
------------------------
Пародия на... не будем делать автору ненужную рекламу ;)


Женская участь тяжела. Для любой феминистки это такая же непреложная истина, как то, что дважды два - четыре, и что Солнце встает на Востоке. (Для тех, во всяком случае, кто хоть краем уха слышал про стороны горизонта и умеет отличить Восток от Запада).
Проклятые мужики узурпировали власть. Для них женщина - бесправная домашняя прислуга и по совместительству - пардон, спермоприемник. Они считают женщин глупыми, беспомощными, капризными, не имеющими представления о логике, стервозными, алчными... Ах, мерзавцы!
Да любая женщина, даже самая что ни на есть натуральная блондинка, даст любому мужику сто очков вперед!!! Даже Нобелевскому лауреату!!! Что? В списке Нобелевских лауреатов женщин можно пересчитать по пальцам?  Это - мужские происки! Замучили бедных женщин домашней работой, все на них взвалили, когда уж тут наукой заниматься... Попробуй-ка, встань задолго до рассвета, корову подои, воды из колодца наноси, печку растопи, завтрак приготовь... А с полудюжиной ребятишек повозись-ка, попробуй! А белье постирай в корыте, а потом - пополоскай с мостков, в ледяной воде! До науки тебе будет?!.. Что? Времена давно изменились? Научно-технический прогресс, говорите? Стиральные машины, микроволновки, кухонные комбайны, горячая вода круглосуточно? И один ребенок, максимум - два? И что с того?! Женщина устает по-прежнему!!! Она несчастна!!! Кто там вякнул: "от дури и безделья?!"  Ну, мужики, мерзавцы...
Главное - все эти полезные вещицы придумали мужики! Чтобы облегчить нелегкую женскую долю, видите ли... Вранье все это! Вранье!!! Из вредности придумали. Чтобы лишний раз унизить женщин! О каком равноправии, мол, может идти речь, если даже тампон "Тампакс" придумал мужчина-гинеколог. У женщин даже на это мозгов не хватило, а еще чего-то требуют... Негодяи!..
Поработили, унизили, дискриминировали... И радуются! Мало их, мерзавцев, по судам таскают за сексуальные домогательства и прочие дела... Еще смеют возмущаться: "Он ее с улицы взял, чуть ли не голую, кормил-поил, одевал от кутюр, драгоценностями увешал, она ничего не делала, на его шее сидела, а теперь при разводе требует половину имущества! Вот бесстыжая-то!" Это кто бесстыжая?! Женщина??! А вести домашнее хозяйство у богача - легкий труд, по-вашему? Выбирать товары по каталогам, за прислугой следить, ломать голову, какой гарнитур подобрать к платью для коктейлей? Легко, да??! Да за это и половины имущества мало! Две трети надо было отсудить! А еще лучше - все! Чтобы ушел с одним чемоданом! Ну, мерзавцы! Погодите, придет возмездие! Как в добрые старые времена... Когда властвовал МАТРИАРХАТ! То, что он существовал, для любой феминистки такая же непреложная истина, как ... (см.выше).
Вот время-то было! И не смейте говорить, что его не было!!! Раз мы решили - значит, был матриархат, и точка! Тогда правила ЖЕНЩИНА.  Точнее - МАТЬ.  Ясное дело, только у нее же и есть мозги... Мужики - они же как дети неразумные... Без строгой женской руки и бдительного присмотра ни на что не способны. Ну, там дичи добыть, жилище построить, от хищников защитить... И все! Это так же верно, как и то, что у мамонтов в те благословенные времена были копыта!
Свято верим - МАТРИАРХАТ еще вернется... И снова будут те времена... Когда властвует МАТЬ, а мужик внимает каждому ее слову с трепетом и благоговением.  Когда из бытовых удобств - одни лишь звериные шкуры, покрывающие пол пещеры... Когда ни электричества, ни компьютеров, ни кухонных комбайнов, ни стиральных машин, ни горячей воды, ни тампонов "Тампакс", ни женских журналов, ни обществ феминисток... Стоп!!! Это что же за жизнь начнется?!
Вот до чего чертовы мужики доводят: такая чушь в голову полезла!..
Чтоб им провалиться, проклятым!

Ладно уже, любитель матриархата! Капитана Блада давай! Соскучилась, однако. Где он у тебя загулял? ;D

Ах, эр Дракон! Я совершенно уверена, что во времена легендарные у драконов матриархата не было! И когда они увидели, что среди людей появились сторонницы матриархата, они немедленно покинули этот мир, дабы спокойно пожить где-нибудь ещё. А если кто-то случайно задержался, они все погибли, потому, что им приходилось делить уютную пещеру с какой-нибудь принцессой-феминисткой. ::) ::) :D :D

:-* :-*
Ах, дамы!
Любовь Драконов к НАСТОЯЩИМ женщинам безгранична. Ее можно сравнить лишь со столь же безграничной ....э-э-э... нелюбовью к феминисткам. ;)

И почему мне вспоминается не Марк Твен, а Ярослав Гашек? Вот бы срастить... ;D ;D ;D
[spoiler]    Из рядов подштанников послышалось всхлипывание. Это рыдал Швейк.
    Фельдкурат посмотрел вниз. Швейк тер глаза кулаком. Вокруг царило всеобщее ликование.
    - Пусть каждый из вас берет пример с этого человека, - продолжал фельдкурат, указывая на  Швейка. - Что он делает? Плачет. Не плачь, говорю тебе! Не плачь! Ты хочешь исправиться? Это тебе, голубчик, легко не удастся. Сейчас вот плачешь, а вернешься в свою камеру и опять станешь таким же негодяем, как и раньше. Тебе еще придется поразмыслить о бесконечном милосердии божьем, долго придется совершенствоваться, пока твоя грешная душа не выйдет наконец на тот путь истинный, по коему надлежит  идти...  Днесь на наших глазах заплакал один из вас, захотевший  обратиться на путь истины, а что делают все остальные? Ни черта. [/spoiler]

Вот эр Colombo когда-то показывал мне этот стих, пусть будет как приложение к Тому и к его раздумьям: «Может утопиться, чтоб знали!»  ;D

ГРУСТНАЯ ПЕСНЯ МеХОГО ЛиСИЦА,
ПОЁМАЯ ИМ ЛЕЖА ПОД КУСТОМ,
ВСЛЕДСТВИЕ НАНЕСЁННОЙ ЕМУ
ЖЕСТОКОЙ ОБИДЫ

Кошка может
слопать
Воробейчика,
Воробейчик – червячка,
только я всем светом брошенный лежу
и весь день не ем, не пью,

Кошка может
греться
в тёплой комнате,
Воробейчик – за трубой,
только я, не согретый, не покормленный,
весь замёрзну и умру.

Вот тогда все забегают, забегают!
вот тогда все заплачут, закричат!
А я скажу им: «Раньше было
надо было раньше!» –
и потом
совсем
умру.

Будет кошка
лапой мылить
мордочку,
Воробейчик – чистить клюв,
а меня печального и мёртвого
закопают где-нибудь...
А.Левин

;) ;D

ЛИХА БЕДА НАЧАЛО...
--------------
(Пародия на рассказы Я.Гашека "Бунт арестанта Шейбы" и "Полезные советы" ;) ).

Тюремный священник был уже немолодым человеком и всякое повидал в жизни.  Ему случалось сопровождать на виселицу закоренелых злодеев, которые даже на пороге вечности похабно гоготали и рассказывали анекдоты. (Хоть свинские, но очень смешные, надо признать!) Ему неоднократно приходилось исповедывать падших девиц ангелоподобной внешности, способных поднять даже паралитика (свят, свят, непорочная Богоматерь...) Сколько раз он обыгрывал в карты начальника тюрьмы - и не сосчитать! Хотя, чаще проигрывал ему же... (Вот времена настали, никакого уважения к духовной особе!)
Но сегодняшняя ситуация, надо признаться, выбила его из колеи.
-Шейба, вы хорошо подумали? - еще раз спросил он бритого верзилу, скромно подпиравшего стену тюремной камеры и потупившего глаза - ну, вылитая та самая  падшая девица! Только с другими первично-вторичными признаками...
-Хорошо! - подтвердил упрямец.
-Шейба, вы осознаете, что поступаете дурно? - дрожащим от благородного негодования и душевной боли голосом осведомился святой отец.
-Осознаю!
-Шейба, вы же верите в Бога?! - голос священника, вкупе с его выражением лица, мог бы растрогать толпу африканских каннибалов.
-Верю! - тотчас кивнул арестант.
-Вы верите, что Бог накажет вас? - с надеждой спросил священник.
"Сейчас он скажет: "Не верю!" Или промямлит что-то типа: "Э-э-э..." Тут-то я ему и вправлю мозги!"
-Верю! - без малейшего колебания ответил Шейба.
-Черта с два! Не верите вы в Бога! - возопил святой отец, окончательно сбитый с толку и изрядно  рассерженный (чего уж скрывать!)
-Не поминайте имя врага рода людкого в этих святых стенах! - с душевной болью и нескрываемой укоризной воскликнул Шейба.
-Что??! Указывать? Мне?.. Да где ты, болван безмозглый, углядел святые стены? В Панкраце?!..
-Прислушайтесь! - Шейба вскинул руку, став удивительно похожим на древнего христианина в римском Колизее.
Издалека доносились хоть и приглушенные, но вполне различимые, крики: "Хотим в церковь, хотим в церковь!!!" Это арестанты, рассчитывавшие по дороге в тюремную часовню подобрать брошенные окурки, негодовали на задержку.
-Вот! Даже в таком месте, люди тянутся к слову Божьему! Значит, оно святое! - с убежденностью фанатика воскликнул Шейба. - Как вы можете в этом сомневаться?..
Святой отец мысленно досчитал до десяти, напомнив себе: "Господь терпел, и нам велел..."
-Почему же вы, такой благочестивый и истинно верующий, мешаете своим собратьям по несчастью припасть к источнику мудрости и благодати Господней? - голосом простуженной каракатицы осведомился священник.
-Кто мешает? Я?..
-Нет, я!!! - взорвался святой отец.
-Совершенно верно, вы! - со смирением кивнул Шейба. - Я не сомневаюсь, что Господь оценит вашу самокритику и раскаяние...
На этот раз, священник досчитал про себя до пятнадцати.
-Может, врезать ему пару раз? - спросил заглянувший в камеру надзиратель.
-Ни в коем случае!!! Господь велел быть милостивым к заблуждающимся грешникам! - отрезал святой отец, отгоняя диавольское искушение: взять у надзирателя увесистую связку ключей и самому огреть Шейбу, да со всей силы!
-Ну, как хотите... Я по доброте душевной предлагаю. Жалко же смотреть, как этот сукин... простите, святый отче, этот негодяй над вами изгаляется! - обиженно хмыкнул тюремный служащий и скрылся.
-Вы взваливаете свою вину на меня? И вам не стыдно? - с дрожью в голосе спросил священник.
"Хотим в церковь, хотим в церковь!!!" - крики стали громче. К ним присоединился грохот: осатаневшие без курева арестанты принялись бить ногами в двери камер.
-Почему я должен испытывать стыд? - с искренним недоумением воскликнул Шейба. - Это вы - священник, вам и служить мессу!
-Вы же прекрасно знаете, что я не могу служить ее без министранта!
-А я не могу быть министрантом без дополнительного кнедлика!
-Так вам какой-то паршивый кнедлик дороже благодати Божьей?!
-Он не паршивый!!! - голос Шейбы устыдил бы даже Нерона. - Он - благословенный!..
-Не смейте кощунствовать!!! Чревоугодник и корыстолюбец!!!
-Уж кто бы говорил... - тяжело вздохнул Шейба. - Мой-то кнедлик стоит всего четыре геллера. В год - жалкие четыре кроны! И тех для меня пожалели... Сэкономим, дескать, казне будет прибыль. А вы за каждую мессу получаете целых десять крон! И при этом, видите ли, не можете обходиться без министранта!
-Гореть вам в аду!!! - взорвался капеллан.
-Только с вами за компанию... - смиренно согласился Шейба.
В камеру опять заглянул надзиратель.
-Святой отец, пан начальник тюрьмы рвет и мечет! Вы же знаете: в десять часов он должен быть в винном погребке... ой, что я несу, на совещании у руководства...
-Вон!!! - взревел капеллан таким голосом, что надзирателя как ветром сдуло. - Подождет его погребок, никуда не денется! Вчера, мерзавец, выиграл у меня целый золотой... - спохватившись, он зажал рот ладонью.
-Святой отец... - ласково произнес Шейба. - Все мы грешные люди... Пообещайте, что мне вернут добавочный кнедлик, и я тотчас отправлюсь в часовню! Даже расписки с вас не возьму!
Священник машинально и от души покрыл его такой руганью, которая любому другому грешнику обошлась бы как минимум в сто лишних "Отче наш" и столько же "Богородиц",  потом махнул рукой:
-Черт с вами, договорились! Прости, Господи, этому грешнику-чревоугоднику... Не ведает, что творит! Кстати, мне тоже пора потребовать прибавку: что такое каких-то жалких десять крон за мессу!..

:D :D :D :D

Пан Дракон, это прекрасно! Говорю же - неисчерпаемый кладезь.

;D

;) ;D
----------

ПИРОГ С КОШАТИНОЙ ;D
-----------------------------
(Пародия на рассказ Джерома К. Джерома "Падение Томаса-Генри"  ;) )

Ваша кухарка когда-нибудь готовила пирог с кошатиной? Наша тоже нет. Хоть и была близка к этому, когда ей на стол швырнули очередного дохлого кота... Точнее - павшего в честном поединке за право обладания прекрасной усатой дамой на четырех лапах... Ну, мы же не виноваты, что наш Томас-Генри был настоящим джентльменом, и никому не отказывал в вызове на поединок!
А наша кухарка не виновата нет более.
К слову, за убиенных Томасом-Генри котов с нас содрали очень даже солидную сумму. И это еще не считая того, что мы были вынуждены купить кухарке новый стол!
-Я не могу работать, когда вперемешку с мясом, мукой и картофелем у меня то и дело лежат дохлые коты! - вполне справедливо заявила эта достойная женщина. - Я боюсь что-то перепутать! Вам же не хочется, к примеру, отведать пирога с кошатиной?
Нам не хотелось. Посему новый затребованный стол был оплачен без возражений. (Лишние, между прочим, траты, и все из-за этого... любвеобильного джентльмена!)
Меня совершенно искренне занимал вопрос: неужели Томас-Генри поставил перед собой цель охмурить всех местных дамочек, не пропустив ни одной? Доводя тем самым до белого каления здешних джентльменов, а потом спроваживая их на тот кошачий свет?
Понятно, что провинциальные кошечки просто млели от ухаживаний коренного лондонского джентльмена... Женщина - она всегда женщина.  Даже если с хвостом, усами и на четырех лапах.
Понятно и то, что здешним мужчинам это было очень обидно! Ибо мужчина... (см. выше).
Я вполне понимаю и их хозяев. Коли павшего в поединке любимца уже не вернуть к жизни, почему бы не урвать хоть какую-то сумму за упокой его кошачьей души? Но надо же и совесть иметь! Совсем обнаглели эти провинциалы! В их глазах любой лондонец - чуть ли не миллионер...
-Он был настоящим христианином, этот кот! - с горечью и возмущением заявила мне как-то хозяйка очередного претендента на начинку для пирога.  Всем своим видом намекая, что уж за кота-христианина заплатить надо втройне. Это же не какой-то там кот-язычник...
Судя по останкам "христианина", внимательно осмотренным мною, хозяйка пыталась уморить его голодом, дабы он за свои страдания гарантированно попал в кошачий рай.  Но, из деликатности, я промолчал.
После долгих споров, весьма далеких от христианского смирения и любви к ближнему, мы сторговались на 18-и пенсах... Какие-никакие, а все же деньги!
Выпроводив хозяйку почившего великомученика, я велел кухарке подавать на стол жареную утку.
-А ее уже нет! - отрезала разгневанная женщина. - Ваш кот утянул! Всю, целиком!.. И отвернулась-то на пару секунд, а он... Вот из кого я бы с превеликим удовольствием приготовила пирог!!!
Я тяжело вздохнул.  У бедного Томаса-Генри, кроме женщин, была лишь одна, но пылкая страсть: жареная утка.  Это блюдо буквально сводило его с ума. Он готов был на все, лишь бы заполучить кусок жареной утки. А уж за целую жареную утку наш кот, наверное, продал бы душу дьволу...
Подумав об этом, я содрогнулся. Неужели хоть один любящий хозяин допустит, чтобы его коту грозили вечные муки?!
-Томас-Генри, мы спасем твою бессмертную душу! - прошептал я. - Ты попадешь в кошачий рай!
Кажется, садовник говорил, что в таких случаях хорошо помогает пруд и пара кирпичей... Надо, пожалуй, попробовать.

Не надо. Ну попадет Томас-Генри в кошачий рай, и что дальше? То же самое.

Киску жалко! :) :) :)

Как ни странно, мне тоже...  ;) :(
Но - все претензии к Джерому К. Джерому  :)

Эр Drago63, Ваши рассказы по мотивам русской классики - просто чудо! Особенно порадовал "Герой нашего времени". Так его родимого, так его болезного!
Рассказ по мотивам Гашека  тоже очень понравился. Надо будет обязательно найти и прочесть рассказы-оригиналы.
И по "пышному ЮГУ" Вы замечательно проехались.

Спасибо, эрэа NNNika!  :)

ДА, БЫЛО ВРЕМЯ!..
------------------------
(Пародия на "Озорные рассказы" Бальзака.  Простите, мэтр... :) )


Это было чудесное время, черт побери! Суровое, даже жестокое, но какое же замечательное! Когда торжествовали грубые инстинкты вперемешку с детской наивностью, когда люди искренне верили в Бога, что ничуть не мешало им грешить напропалую, когда зубы рвали без обезболивания, а невинной девице можно было месяцами рассказывать басни про таинственное явление, именуемое "супружеским долгом", оставляя ее в той же девственной неприкосновенности... Ну, разве в наши дни такое возможно?! Эх, нынешнее время - оно циничное... Сейчас даже грешат как-то скучно, без удовольствия.
Вот, скажите, какая нынешняя девица, с трепетом улегшаяся в супружескую постель после свадьбы, удовлетворится двумя поцелуями - в щечку и в грудку, да еще рассказами престарелого немощного супруга, что станет женщиною когда-нибудь в неопределенном будущем, в результате неких действий, алхимических и каббалистических? (Он, придурок, еще сказал бы: "астрологических"!) Таких девиц нет! Воспитывайте их хоть в самых строгих монастырях, они, созрев, уже многое знают! (А кое-кто и умеет. Свят- свят- свят, я вовсе ни в чем не обвиняю матушек-настоятельниц! Разве что в том, что спят слишком крепко - из пушки не разбудишь...)
А кто из нынешних девиц может, глазом не моргнув и не зардевшись, обрадовать своего благоверного старичка известием, что теперь-то она точно станет женщиной, а он в недалеком будущем - отцом? Поскольку аббат - дай Бог ему здоровья! - подсказал ей, что для этого нужна помощь со стороны.  А потом, не обращая внимание на изменившееся лицо мужа, еще и поинтересоваться, подойдет ли, на его взгляд, для оной помощи его личный телохранитель... И - самое интересное - даже не понять в итоге, отчего это муженек так рассвирепел, и в чем провинился бедняга-телохранитель, которого чуть не пинками выгнали из замка, и почему это аббата поминают какими-то странными словами, сроду не слыханными...
Да, тогда были ДЕВИЦЫ. До мозга костей! До кончиков пальцев. Которых маменьки воспитывали в полном неведении, и если чего и объясняли, то разве что, как ложку до рта донести...
И все почему-то шло своим чередом. И доходила до них в свое время сладостная тайна жизни и продления рода людского. И в часы, когда престарелые муженьки сладко дрыхли после сытного обеда, украдкой показывали они юным пажам прекрасные ножки свои... А коли этого было недостаточно, чтобы распалить пажей до нужной степени, то показывали и кое-что повыше... Ну, там и самый скромный мальчик превращался в храброго и пылкого мужчину!
И в срок, назначенный природой, обнаруживали мужья, что их непорочные лбы украшены неким головным убором... Этаким, знаете ли, раскидистым, ветвистым...
А куда теперь деваться? Дабы скрыть позор, делали вид, что еще сумели "развязать кошель и подать на бедность", как выражались тогда... И признавали чужих детишек, выдавая за своих, и даже любили, как собственную плоть и кровь. И гордо расправляли плечи, услышав за спиной завистливый шепот: "Глянь-ка, старик стариком, песок уже сыплется, а смог обрюхатить женушку..."
Да, было время! Всем временам время...

Спасибо, эр Дракон! Всегда любила Бальзака, особенно в молодые годы! С наступающим Вас!
[spoiler](http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2010-08/1281443766_68096.jpeg)[/spoiler]

Convollar, спасибо! У нас общие вкусы... ;) :-*

Когда-то в юности рассказывала "Озорные рассказы" своим ученикам. До сих пор вспоминают :)

Чудесная история! И новое открытие для меня, я читала только романы Бальзака, а об "Озорных рассказах" даже не слышала. Буду искать и читать.
Эр Drago! С новым Годом Вас. Счастья, здоровья, новых веселых пародий, и лихих детективов. А еще, чтобы Вас окружали исключительно нежные девы и юные жены, а злобные тетки-феминистки навсегда исчезли с вашего горизонта.

Tany, NNNika,  :-* :-*
------
Злобных феминисток я прогоняю.  Правда, не пинками, как вышеописанного телохранителя, а деликатно...  ;D Воспитание-с, никуда не деться!  ;)
С Новым Годом!!!

КАЖДОМУ - ПО ЗАСЛУГАМ!  ;)
----------------------------------
(Пародия на "Остров Сокровищ" Р.Л.Стивенсона... Сорри, сорри! ;) )


  Жил да был злой пират Флинт. Отвратительный был человек! Грабил и жег корабли, убивал людей.  Говорили, что даже Черная Борода по сравнению с ним - сущий младенец... Шептались, что корабль его, под названием "Морж", насквозь пропитался кровью... По справедливости, повесить бы мерзавца, да видимо, недосуг было Господу наказывать его, помер своей смертью, в Гаване. Видимо, от цирроза печени, судя по симптомам, хоть и недостоверным.  В последние минуты свои все кричал: "Рому, рому!!!" Алкоголик чертов...
  И был у него штурман - Билли Бонс. Тоже подонок еще тот.  Висеть бы ему рядышком с капитаном своим, на пару... Но милость Божья безгранична, помер сам, от повторного апоплексического удара, сиречь, инсульта. На почве такой же безграничной любви к рому, и прочим нехорошим излишествам. Перед смертью все просил Джима Хокинса, сыночка трактирщика, у которого жил и столовался: "Рому, рому!" Золотую гинею за кружечку предлагал, представляете? А Джим - лопух чертов! - вместо того, чтобы взять эту самую гинею и сказать: "Она пойдет в счет уплаты вашего долга моему отцу!", скорчил благородно-негодующую физиономию. Оскорбили его, видишь ли, взятку предлагали... В кого он таким уродился?! Не иначе, в мамашу!
  Да, мамаша у Джима была - еще та бабенка! Коня на скаку остановит, в горящий трактир забежит... На кой черт - самой непонятно. А последствия другие будут расхлебывать. Вот, к примеру, вбила себе в голову, что она - честная женщина, и должна у покойника (сиречь, у Билли Бонса) взять ровно ту сумму, какую он им задолжал. Ни больше, ни меньше.  И долго копалась, хотя сынок умолял ее поторопиться, зная, что дружки покойника уже идут к трактиру... А потом вдруг (ну, конечно же, в самый неподходящий момент!), когда надо мчаться сломя голову, спасаясь от беды, у нее ноги ослабли... Ну, вот как это назвать?! Люди мы воспитанные, поэтому убедительно просим не добавлять к слову "бабье" никаких уточняющих определений... Хоть это было бы только справедливо!
  А пират из шайки Билли Бонса, по прозвищу Старый Пью - тоже еще тот субъект... Веревка по нему плакала солеными слезами... А он, мерзавец, отделался всего лишь потерей иллюминаторов. Глаз, то есть. Правда, потом попал под лошадь... После того, как тщетно искал у покойника (у Билли Бонса, то есть!) карту, где было отмечено местонахождение клада Флинта. То есть не он искал, конечно, а другие пираты! Тоже каким-то чудом не попавшие на виселицу... Милостив Господь, ох, милостив!
  Или вот, к примеру, сквайр Трелони. Добрейшей души человек! Да еще с деловой жилкой. Когда к нему явился Джим Хокинс с той самой картой (хватило ума взять ее у покойника!), сквайр сразу же смекнул, что дело пахнет хорошими денежками... Снарядил за свой счет корабль, нанял с помощью прекрасного моряка и достойного человека по имени Джон Сильвер команду, взял с собой трех слуг, Джима Хокинса и доктора Ливси, и отправился за сокровищами... В итоге: денежки получил, но был вынужден признать себя ослом, натерпеться изрядного страху и рисковать жизнью. А все почему? А черт его знает! Пути Господни неисповедимы...
  Или тот самый прекрасный человек Джон Сильвер.  Оказавшийся квартирмейстером того самого Флинта. Единственный человек, которого этот Флинт боялся! Висеть бы подлецу на солнышке... а он только ногу потерял. (В том самом деле, где Пью - иллюминаторы). Сквайр к нему, как к человеку, а Сильвер задумал взбунтовать команду, да еще голову своему благодетелю отрубить собственноручно! Вы представляете?! Ах, подонок! Не подслушай Джим Хокинс их разговор... В итоге, Сильвер сокровищ не получил, но и виселицы избежал. Смылся, черт одноногий!
   А Джим Хокинс... Страху пережил - не дай Бог никому. Спас своих друзей. Рисковал головой. Угнал у пиратов корабль.  Нашел Бена Ганна (того самого, который разыскал-таки сокровища Флинта...) Заполучил ночные кошмары (хорошо, хоть не энурез в придачу)... И в итоге, услышал от капитана, что тот никогда больше не возьмет его в плавание. Дескать, избалованный мальчишка, из породы любимчиков...
   Да уж, каждому - по справедливости! Господь - он все видит...

Эр Дракон! Сорри, не сорри, а Стивенсон собирается выкопаться из могилы и добраться до автора пародии! Берегитесь. ;D ;D ;D И спасибо за прекрасное начало Нового года! :D :D

Дракончик, не боись, Стивенсону с упокоившего его острова все же далековато добираться, да и эпитафия там замечательная, к прогулкам за душами беспутных пародистов не располагает. Если автор захотел бы, то в первую голову добрался бы  многочисленных киношников, исказивших его творение до полной неопознанки ;) С Новым годом!
(http://s020.radikal.ru/i706/1312/36/d9a8751b638e.jpg) (http://radikal.ru/fp/94254df092dc4d31b55d953471b0fcb6)

Да уж! За один кадр общим планом, после слов капитана: "Эта шхуна слушается руля, как хорошая жена слушается мужа!" (зубовный скрежет феминисток пропускаем ;D), когда изображен БРИГ, съемочную группу надо бы подвергнуть килеванию и бичеванию кошками-девятихвостками. ;D "Это первое дело... А уж опосля!!!"  >:( ;D (с)

ПРОКЛЯТОЕ САМОДЕРЖАВИЕ
--------------------------------------

(Пародия на повесть "Динка" В.Осеевой. Воспоминание о школе 70-х...  ;)  ).

  Страшные были дореволюционные времена. Просто жуть! Не зря же последний царь из династии Романовых вошел в историю с прозвищем "Николай Кровавый".
  Вы только подумайте, детишки, как хорошо, что теперь нет царя! Вот, к примеру, ваша ровесница, маленькая девочка Динка... Жила в те времена. Без папы! Только с мамочкой и сестренками... Что? Нет, нет, папа у нее вовсе не умер... И оставьте глупые ухмылочки! Вовсе не бросил он Динкину маму.  В Сибири он был, в ссылке! Кровавый царский режим беспощадно расправлялся с политическими противниками... Представляете?! Оторвали человека от жены, от детей, и в Сибирь сослали! Всего лишь за то, что вел революционную пропаганду... Вот ужас-то... Что? Кто там бормочет: "При Сталине расстреляли бы"? Много вы знаете, как было при Сталине...
  И осталась бедная женщина с кучей дочек на руках. Еле-еле хватало средств летнюю дачу снимать, служанкам платить... Что? Да вас, никак, зациклило! "А при Сталине и ее сослали бы, а дочек - в детдом"! Вы тут что, антисоветскую агитацию ведете?! Глядите у меня! Вызовем родителей, а не поможет - обратимся, куда надо... Да не в жандармерию!!! Где вы слов-то таких нахватались?! Ах, да, в "Динке" про жандармов много сказано...
  Кстати, насчет жандармов! Когда будете читать книгу, обратите внимание, как мужественно держалась Динкина мама, с каким холодным презрением общалась с этими цепными псами царского режима... Те чувствовали себя, будто их облили помоями... Злятся, а сделать с ней ничего не могут... Так, хватит!!! Мое терпение лопнуло!!! Если еще кто-то хоть прошепчет: "А при Сталине ей морду бы набили, без долгих разговоров!", я не знаю, что сделаю!!! Радуйтесь, мерзавцы, что сейчас школьников не секут, как при проклятом царизме!.. Хотя кое-кого стоило бы!..
  Так, на чем я остановилась?! С мысли сбили... Ах, да! Но Динкина мама не дрогнула. Она была достойной женой революционера... Помогала листовки печатать, вести агитационную работу... Да знаю, знаю, что при Сталине за то... Да что там Сталин! При Владимире Ильиче ее бы тоже расстреляли! Потому, что нечего агитировать против самой справедливой и гуманной власти!!! А вот кровавый царизм не смел прибегать к таким мерам! Ясно вам, обормоты?! Цитайте книгу, да помалкивайте! И благодарите судьбу, что проклятое самодержавие больше не вернется!

;D Кстати, я сейчас, вспоминая любимые в детстве "Динку", "Девочку в бурном море", "Волны Черного моря" и т.п., думаю: а что стало бы с героями в дальнейшем, в действительности? ;)

Эр Drago63


Даже если случайная опечатка, получилось замечательно!

"Девочку в бурном море" раз сто перечитана была...

;) ;D
------

СЕВЕРНЫМ ЛГУНАМ
-------------------------

(Пародия на произведения А.Доде - миль пардон! ;) )

Мы, южане, вовсе не лгуны и не истерики. Все это - гнусные выдумки уроженцев холодных и болотных мест, где даже не растет лаванда. Ну, чего еще ожидать от людей, которые обделены солнечным светом и не кладут в пищу чеснок?! Да, представьте, они даже не знают, какая это прелесть - густой и наваристый супец с чесночком! Убогие людишки... Северяне, одним словом.
Им невдомек, что это такое - воздух, густо наполненный ароматом пряных трав! Могучая полноводная Рона! Улочки, побелевшие от жаркого Солнца... Наконец, наш Тараскон - самый лучший, черт раздери, город во Франции,  а значит, и во всем мире! Они этого не знают. Поэтому и завидуют нам. Лютой и безнадежной завистью.
Называют нас - нас!!! - лгунами! Да людей, честнее тарасконцев, во всем мире не найдешь! Каждый знает, что слово тарасконца крепче, чем... а чтоб, как его...  Крепче головки молодого чеснока, вот!  Мы не лжем. Никогда и никому! Это все знают.  Даже те болваны с Севера, которых наши предки утопили в Роне при Великой Революции, и те знали! Ну, те самые, про которых сложили чудесную песенку:

   Охотой, иль неволей,
   Но только в эти дни
   Из башен Тараскона
   Бултых - и прямо в Рону
   Попрыгали они!

   А за что утопили? А, чтоб им, мы давно уже не знаем! Видимо, за что, что явились к нам с Севера.  Отец-батюшка Тараск свидетель, это вполне достаточная причина. Но наши предки им не лгали! Сказали: "Утопим!" - значит, так тому и быть.  Ибо слово тарасконца... об этом уже было сказано.
   Мы не лжем! Это знают даже идиоты из Бокера... Что? Вы не знаете, что это за штука такая - Бокер? Вам повезло. Этот жалкий городишко позорит звание южан. Можно смело держать пари, что его основали выходцы с Севера... Иначе, откуда в наших благословенных краях взялась бы такая ошибка природы? И ведь находится - тьфу!!! - в двух шагах от нашего милого Тараскона! Только мост через Рону перейти... Какое гнусное северное коварство!
   Ничего, пусть смотрят на нас и исходят желчью от бессильной зависти... Ибо сравнивать Тараскон и Бокер, это... Ну, нет никакой возможности выразиться искренне, от всей благородной щедрости южного сердца! Эти строки ведь дамы могут прочесть... Скажем, так: как если бы сравнили полную тарелку густого благоухающего буйабесса с какой-то жалкой нормандской похлебкой. Смех один, да и только!
   Ах, наша кухня, с душистым оливковым маслом, пряными травками и чесночком!!! Ах, наш Тартарен... Да, наш! Был, есть и будет Тарасконским! Что?.. Кто там посмел прошептать: "Он уже не ваш, а бокерский"?! По Роне соскучились? Глядите, она глубокая...
   Да, он ушел в Бокер! Но душою-то остался с нами! Что? Гнусная клевета! Вовсе не разорили мы его! Он сам продал все имущество с аукциона! Чтобы расплатиться с долгами... Настоящий честный южанин всегда платит по своим счетам!.. А какая разница, что мы могли бы проявить великодушие и простить? Кто там такой щедрый за чужой счет? Наверняка, северянин! Очередной северный лгун, вроде этого проклятого герцога Монского...

:D :D :D

ТЕЩА - ДРУГ ЧЕЛОВЕКА! ;D
-----------------------------------
(Пародия на "12 стульев" - простите, великие юмористы... ;) )

Бедному Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову так досталось в жизни, что мне его, честное слово, даже жалко.
Хоть и никчемный был мужичонка (увы, что есть, то есть!), из тех, про кого сложена грубовато-цинично-точная поговорка "толку - как от козла молока", а такой судьбы даже он не заслуживал.
Гоняться за ускользающим богатством, став мальчиком на побегушках у авантюриста и бабника. Терпеть не только нужду и лишения, но и побои (заслужил, спору нет, но унизительно-то как!), даже просить милостыню... А в конце и вовсе - стать убийцей! Фу, как некультурно... И это - бывший предводитель дворянства! Пусть всего-навсего уездного...
И что в итоге? Богатство-то - тю-тю! Можно было потрогать, а унести с собой - черт с два. Золото, бриллианты, жемчуга и прочие проклятые пережитки старого строя превратились в шахматный клуб. Стоило для этого - человека бритвой по горлу? Тут уж не только раненой волчицей завоешь, а целым зоопарком...
А главное, из-за чего все? Точнее - из-за кого? Из-за тещи!!! Додумалась, бестолочь старорежимная, драгоценности в сидение мягкого стула спрятать... Зятьку дорогому, мол, доверить никак нельзя, он же пустил по ветру имение ее доченьки...
Вот зараза! Хоть о покойницах плохо и не говорят, но куда же против правды?..
А повел бы себя Ипполит Матвеевич в свое время поумнее, глядишь, теще и в голову не пришла бы дурацкая мысль насчет мягкого стула из гарнитура мастера Гамбса! Пусть бы он хоть полдюжины дочкиных имений по ветру пустил, а саму доченьку оставил в одной, пардон, ночной сорочке. И то - заношенной.
Всего-то требовалось - подойти к теще с умом! Баба - она же в любом обличье баба. Даже в крокодилотещинообразном.
Сказал бы пару комплиментов на ушко, да при этом рукой нежно, ласково - по талии... Не придирайтесь к тонкостям! Пусть и по тому месту, где когда-то была талия.
Можно было и чуть выше талии. Но лучше - чуть ниже.
Хвалил бы дочкин ум, хозяйственность, житейскую мудрость... Да с непременным подчеркиванием: понятно, у такой матушки и дочка - образец всех достоинств! Теща растаяла бы... Будь хоть тупой, как пробка португальского дуба.
И досталось бы ему все богатство! Что? Промотал бы, мерзавец? На девочек, которых "в номера"? Не исключено. Но хоть было бы, что вспомнить!
Правда, с другой стороны, тогда и шахматный клуб был бы не построен...  ::)

Недаром говорят - ищите женщину! ::)

П
Так только тупая, как пробка и растаяла бы от такого примитивного "развода" ;D

ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ
(Пародия на роман В.Скотта "Айвенго" - как обычно, простите, мэтр! :) )
--------------

Отец Тук, озадаченно почесав сначала затылок, а потом – объемное брюхо, рассматривал нежданного гостя. Вроде рыцарь как рыцарь… Сколько их было! Сначала в плащах и доспехах, а потом без. После того, как побывали в гостях у Робина. Но что-то подсказывало: этот рыцарь другой. От него веяло не только громадной силой (достаточно было бросить взгляд на широченные плечи), но и спокойной, даже какой-то величественной уверенностью в своем превосходстве…
«Ну, это мы еще поглядим!» – подумал отец Тук, сам силач, каких мало. Но на всякий случай бросил взгляд на свою шиповатую дубину, прислоненную к стене хижины.
– Могу я спросить, как ваше благородное имя? – поинтересовался священник.
– Увы, святой отец, я не могу назвать его! – прогудел из-под шлема голос, похожий то ли на рев быка, то ли на отдаленные раскаты грома. – Не сочтите за обиду, я дал обет хранить его в тайне, пока, с Божьей помощью, мне не удастся вернуть себе то, что было злодейски украдено.
– Но как к вам тогда обращаться? К тому же, почтенный сэр рыцарь... Сняли бы вы эту штуковину! – отец Тук указал на шлем. – Также не сочтите за обиду, но в христианском жилище, даже столь скромном, не носят головные уборы. Надеюсь, вы не думаете, что смиренный служитель Божий способен огреть вас по голове?..
«Хотя вот это как раз запросто…» – машинально подумал священник, неоднократно проделывавший в прошлом описанную процедуру.
Ночной гость, не споря, снял шлем. Взору святого отца предстало грубоватое лицо с могучим квадратным подбородком, столь же могучими челюстными мышцами и глубоко посаженными глазами. Властный пронизывающий взгляд, аккуратно подстриженная окладистая борода и длинный белесый шрам, наискось пересекающий левую щеку до уха, дополняли картину.
– Зовите меня Черным Лентяем, святой отец, – произнес рыцарь.
– Странное прозвище! – не удержавшись, пробормотал священник.
– Вовсе нет. Как изволите видеть, мои доспехи и впрямь черного цвета, что доставляло мне немало лишних мучений в Святой Земле… Но – ради вящей славы Божьей! – в голосе рыцаря зазвенели восторженные нотки фанатика. – В конце концов, что значат страдания в черных доспехах на палящем солнце по сравнению с крестными муками Того, кто принял на себя наши грехи?! – он благочестиво перекрестился.
Отец Тук был так поглощен ужасной картиной, представшей перед его мысленным взором – собой самим, в этих чертовых черных доспехах под лучами беспощадного палестинского солнца, – что даже не последовал его примеру. Встретив недоуменно-осуждающий взгляд гостя, священник спохватился и также осенил себя крестным знамением.
– Ну, а лентяем-то вас за что прозвали?
– Дело в том, святой отец, что я вступаю в бой или участвую в поединке лишь при крайней необходимости. Моя сила и умение обращаться с оружием хорошо известны многим достойным рыцарям, которые меня знают, поэтому лишний раз доказывать это ни к чему. Казалось бы, разумно, но не всем это нравится. А поскольку даже злейший враг не посмел бы обвинить меня в трусости, пошли разговоры про лень… Ладно, Бог с прозвищем! Святой отец, не найдется ли у вас какой-то еды? Не скрою, я весьма голоден.
– Еды? – отец Тук весьма умело изобразил смущенную растерянность. – Боюсь, что пища скромного монаха-отшельника покажется вам очень скудной. Мы, служители Божьи, чураемся чревоугодия и прочих смертных грехов… – машинально начав гладить свой выпирающий живот, священник торопливо отдернул руку. – Немного черствого хлеба, гороха, зелени…
– Буду очень признателен! – широко улыбнулся Черный Лентяй, обнажив крепкие зубы, которым было бы сподручнее разгрызать мозговые кости, нежели пережевывать скудную пищу, упомянутую святым отцом. – А еще большую благодарность вы заслужите, если достанете вон из того шкафа мясной пирог…
– Откуда вы знаете? – испуганно вскинулся отец Тук, снова бросив быстрый взгляд на свою верную дубину. Но тут же, спохватившись, забормотал: – Надо же, я совсем забыл про него! Один добрый человек, сторож из соседней деревушки, время от времени навещает меня, приносит всякую снедь. Я отказываюсь, конечно, но он настаивает… Чтобы не обижать человека, я принимаю его дары, но сразу же прячу в шкаф, подальше от искуса. А потом кормлю всяких зверушек, птичек… Божьи создания! – он попробовал умилительно улыбнуться, отчего его физиономия стала выглядеть еще хитрее и лукавее.
– О, это богоугодное дело! – подхватил рыцарь. – Так представьте же, что ваш святой дом посетила еще одна зверушка вроде белочки, и дайте мне кусок этого пирога, который так соблазнительно пахнет! А заодно можно и гороха с зеленью…
«Кабан ты матерый, а не белочка!» – мысленно вздохнул священник, направляясь к шкафу.

***
– А когда к вам в последний раз приходил добрый сторож? – спросил Черный Лентяй, уничтожив половину огромного пирога.
– Неделю назад… – машинально отозвался отец Тук, с тоской глядя на оставшуюся часть.
– Самый воздух вашего святого жилища творит чудеса! – улыбнувшись, воскликнул рыцарь. – Я был готов поклясться, что жирный олень, послуживший начинкой, еще утром бегал по лесу в полном здравии! Успокойтесь, святой отец, не дергайтесь так! Я не донесу, веревка вам не грозит… И перестаньте украдкой смотреть на свою дубину! Вы все равно не успели бы ею воспользоваться, будьте уверены. Лучше скажите: у вас же наверняка есть и винцо? К такому пирогу – в самый раз! Вы же не откажете ближнему в такой малости?..
– Иным ближним не помешало бы стать дальними! – проворчал отец Тук, извлекая из тайника бочонок.
– Грешить так грешить! – воскликнул повеселевший рыцарь после того, как хорошенько промочил горло вином, попутно умяв еще кусок пирога. – Доставайте-ка кости, святой отче! Ручаюсь, они есть! Сыграем…
– Ох, искуситель! – простонал священник, снова направляясь к тайнику.
– А заодно прихватите второй бочонок. Чует сердце, он понадобится! – донесся сзади веселый голос Черного Лентяя.

***
Утром посланец Робина Локсли, предводителя шайки разбойников, застал своего товарища по ремеслу (а по совместительству – священника) в самом жалком виде. Жестоко страдающий от сильнейшего похмелья, отец Тук, в одних полотняных подштанниках, раскачивался, стиснув ладонями виски.
– А-а-а… Явился… Ой, моя голова-а-а-а… О, Господи… Накажи меня, если я еще хоть раз буду пить с этим… – священник трясущейся рукой ткнул в сторону гостя, выглядевшего возмутительно свежим и беззаботным. – Он обыграл меня вчистую, раздел, как разбойник… Это не Черный Лентяй, это самая настоящая Черная Смерть! Разрази меня гром…
– Надеюсь, Бог простит вам грехи ваши, святой отец… – смиренно произнес рыцарь. – Хотя бы за ваше гостеприимство!
И мысленно добавил: «оказанное Ричарду, законному королю Англии, который вскоре вернет свой трон!»

КОШМАРНЫЙ СОН
(Пародия на всемирно известное произведение Д.Дефо - сорри, сорри... :) )
-------------- 

Хриплый душераздирающий крик нарушил тишину теплой тропической ночи. Пятница, молнией вскочив с лежанки, застланной пальмовыми листьями, схватился за ружье.
– А-а-а!!! Не хочу, не хочу-у!!! – продолжал кричать его спаситель, господин и друг, метавшийся в гамаке. Через долю секунды он вывалился оттуда, с грохотом приложившись об пол. Крик тут же прекратился, сменившись крепкими выражениями, в которых попались даже богохульные слова, что изрядно озадачило Пятницу. Ведь Робинзон всегда без устали внушал ему, что христианский Бог – самый могущественный, мудрый и милосердный, он безмерно любит чад своих, но может и жестоко покарать за непотребства, а также за неуважение к своей небесной персоне.
«Бедный дикарь, наверное, никогда не понять этот белый люди…» – со смиренной грустью подумал бывший людоед, подбегая к хозяину, чтобы помочь ему подняться.
– Что случится? Почему господин так кричать, как женщина, которая рожать? – спросил Пятница. – Я уже думать, за нами приплыть дикари, чтобы съесть!
– Уф! – с трудом вымолвил Робинзон, ошалело кося глазами по сторонам и одновременно потирая ушибленную часть тела. – Лучше бы дикари! От них хоть знаешь, как отбиться…
– А от кого господин не суметь отбиться? – тут же раздался новый вопрос.
– От тещи! – сплюнул Робинзон с отвращением и, кряхтя, поднялся на ноги.
Пятница сделал максимальное умственное усилие, на которое только был способен, пытаясь понять услышанное.
– Но… Но ведь господин не иметь теща! Господин сам говорить Пятница, что он не иметь жена! А если нет жена – откуда есть теща?! Не понимать…
– Слава Богу, и впрямь нет! Но мне так приснилось, понимаешь?! Что будто бы у меня есть теща! Мало того – что она здесь, с нами, на нашем острове!
Пятница, изменившись в лице (хотя это трудно было заметить в густом мраке ночи), торопливо и неумело перекрестился.
– Твой всемогущий Бог избавить нас от такой беда!
– Это уж точно… Представляешь, она круглые сутки ходила за нами по пятам и ворчала: «Бездельники мужики, палец о палец не ударят…».
Пятница содрогнулся от возмущения.
– Это мы-то не ударять?! А огород? А хлебный поле? А кто делать новый загон для коза? А рыба, который мы ловить? А виноград, мы же его собирать и вялить? А пирога, который мы почти доделать?! У нее глаз есть или нет?!
– Даже два глаза! – скривился Робинзон. – И ни в одном ни капли совести! И доченька ее такая же была, вот только как ее звали и что с нею сталось, хоть убей, не вспомню. Ну, в общем, когда теща опять начала мне иметь мозги…
– Что она делать с твой мозги?! – изумленно переспросил Пятница.
– То самое!!! – Робинзон ощупью нашарил на столе самодельный кувшин и припал к глиняному горлышку, жадно глотая воду. – Кстати, ты еще забыл про посуду, ее ведь тоже мы делать… тьфу, делаем! Когда ты, наконец, научишься говорить правильно? Ну, в общем, я не выдержал…
– И господин съесть свой теща?! – жадно поинтересовался Пятница.
– Тьфу на тебя!!! Я же добрый христианин, а не язычник! Я ее просто задушил. А труп закопал на огороде, пусть на удобрение пойдет. Хоть какая-то польза… А кто-то донес, нагрянула полиция, тещу выкопали, меня – в кутузку… Потом без долгих разговоров – в суд. Ну, а судья, ясное дело, приговорил к виселице. Такие у нас законы… И вот меня уже волокут к веревке, а я упираюсь изо всех сил и ору: «Не хочу!!!» Ну обидно же! – Робинзон чуть не всхлипнул. – Ладно бы за дело, я бы и слова не сказал. А то – из-за тещи! Несправедливо-то как…
– Пусть господин не переживать, это же быть только сон! – ласково сказал Пятница, положив руку на всклокоченные, мокрые от пота волосы англичанина. – Никакой теща, никакой веревка… Все хорошо! Господин жить, Пятница служить ему и помогать во всем…
– Спасибо… Хороший ты человек, хоть и бывший людоед… – растроганно произнес Робинзон. – Ладно, Господь простит тебя, ты же грешил по неведению! Только знаешь, что я тебе скажу? Если мы когда-нибудь выберемся с этого чер… то есть благословенного острова и ты надумаешь создать семью, женись на круглой сироте! Вот мой добрый совет!
– Пятница сделать это! – кивнул дикарь.

Прелестно! ;D ;D ;D

;) Спасибо!

ВОЖДЬ БЕЛОЕ СОЛНЦЕ
(Пародия на "Зверобой" Ф.Купера и фильм "Белое солнце пустыни" - как обычно, сорри... :) )
----------------------

Красноармеец Федор Сухов, озадаченно крякнув, оглядел очередную попавшуюся ему голову. Честно говоря, было изрядное искушение пройти мимо, сделав вид, будто он ее не заметил. (Тем более, голова не звала на помощь, не плакала и даже не ругалась нехорошими словами, по той простой причине, что она была уже мертвой, это красноармеец опытным взглядом определил сразу). Но Сухов быстро прогнал эту недостойную мысль, подобающую разве что кровососу-эксплуататору рабочего класса, трудового крестьянства и прочих угнетенных наций, но никак не бойцу революции из полка имени товарища Августа Бебеля. Да не простому бойцу, а награжденному именным револьвером с подписью товарища комбрига М.М.Кавуна. Из чего следовало, что снова придется работать. На адской жарище.

«Почти полдень… — тоскливо констатировал Федор, подняв глаза к ослепительно-белому солнцу пустыни. — Ох, мать честная! Самое пекло! Ну ладно, не отрывать же целиком, как тех, других… Закидать только, а это недолго. Отмучился, бедняга. Вот же звери, живого человека — и по горло в песок! Их бы так…»

Аккуратно сложив на опостылевший раскаленный песок скатку, вещмешок, чайник, Федор вытащил из чехла саперную лопатку и приступил к скорбной, но гуманной обязанности. «И никто не узнает, где могилка твоя…» — с грустью подумал он, начав засыпать голову. Но тут дело чуть не дошло до его собственной могилы, ибо голова открыла сначала один глаз, потом второй, и что-то произнесла. Правда, чуть слышно, но эффект был потрясающий.

— Ы-ы-ы… — стуча зубами и чувствуя позорную слабость в ногах, а также холод в животе и многих других частях тела, только и вымолвил товарищ Сухов. Он выронил лопатку и чуть не сотворил крестное знамение. Хоть и искренне считал религию опиумом для народа.

Придя в себя, красноармеец ощутил, во-первых, радость по поводу того, что мертвец волшебным образом воскрес, во-вторых, злость на свой опытный взгляд, который в этот раз так позорно его подвел, а в-третьих, глухую тоску из-за того, что предстоящий объем работы увеличился многократно. Да на таком-то пекле!

«Хоть бы по плечи зарыли, сволочи, так нет же, опять по шею… Надеюсь, этот будет поспокойнее, за глотку не схватит, как прошлый…»

Тяжело вздохнув, красноармеец снова подступил к закопанному страдальцу с лопаткой. Голова, следившая за ним с равнодушно-обалделым видом наполовину сваренного (точнее, запеченного) человека, внезапно оживилась. Высохшие и потрескавшиеся от нестерпимого жара губы шевельнулись, что-то произнося.

— Что-что? — насторожился Сухов. — Повтори-ка, браток, а то я ни хрена не понял!

— Мой бледнолицый брат собирается снять с меня скальп? — повторила голова.

— Снять… чего?! — выпучил глаза красноармеец. — Да ты, бедолага, от жары заговариваться начал. Слова какие-то чудные… Ну-ка, попей! — Он торопливо снял с носика чайника защитный колпачок и просунул между высохших губ.

Судя по виду головы, ей отчаянно хотелось сохранить достоинство, ограничившись парой маленьких глотков. Но слишком уж сильной была жажда. Закопанный присосался к чайнику, как пиявка к коже. Сухову пришлось отнимать свое имущество силой.

— Ну, будет! Слишком много тебе нельзя, помрешь. Вот отрою — дам еще…

Отложив чайник в сторону, Федор принялся рыть песок. Глаза у головы выкатились из орбит:

— Так мой бледнолицый брат собирается спасти меня?!

— А ты что, против? — недовольно пробурчал Сухов, утирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Гляди, могу так и оставить! Сказал бы лучше, как тебя зовут. Может, Насрулла? Или Махмуд? Или какой-нибудь Саид?

— Я — Чингачгук! — с достоинством отозвался закопанный. — Вождь прославленных лени-ленапов. Или же делаваров, как их называют многие бледнолицые братья, а также ирокезские собаки и подлые вейандоты.

Товарищ Сухов вначале энергично поморгал обоими глазами сразу, потом ущипнул себя и даже хлопнул по щеке, да не жалеючи, а с силой — точь-в-точь, как хлопнула его много лет назад ненаглядная Катерина Матвеевна, тогда еще просто Катюха, в тот вечер, когда он, набравшись храбрости, впервые позволил себе потрогать ее «там, где нельзя». Убедился, что не спит, не бредит и что ему больно.

«Проклятое солнце… — сердито подумал Федор. — Напекло бедняге голову, сам не соображает, что несет. Надо скорее откапывать, и в тень, под бархан…»

И он с удвоенной силой заработал саперной лопаткой.

Закопанный был откопан в рекордно короткий срок. Рубаха Федора, изначально белая, стала темно-серой от пота. Он хрипло, тяжело дышал, проклиная и этого неизвестного ему Насруллу-Махмуда-Саида, вообразившего себя каким-то Чингачгуком, и тех неизвестных злодеев, которые зарыли его в песок, и собственное мягкосердечие, так не подобающее храброму бойцу революции, беспощадного ко всякой контре, и еще более беспощадное белое солнце пустыни, которое, похоже, сегодня превзошло само себя.

— Я благодарю своего бледнолицего брата! — прохрипела голова, извлеченная вместе с прочими частями тела из песчаной ямы. — Он великий воин!

— Э-э-э… — из последних сил промямлил Сухов, жадно присасываясь к носику чайника. Вода в нем, конечно же, давно стала горячей! Но хоть что-то…

— Ну, великий не великий… Но абы кому наградной револьвер не пожалуют! — усмехнулся красноармеец, освежив пересохший рот. — Спасибо на добром слове, — он придвинул чайник поближе к спасенному. — Возьми отхлебни! Только немного — до ближнего источника еще почти сутки топать.

— Мой бледнолицый брат, без сомнения, поглощен мыслями и заботами величайшей важности, как и подобает столь прославленному воину… — начал было Насрулла-Чингачгук.

— Ты пить будешь или нет? — нахмурился Сухов, не любивший слишком заумных и долгих речей.

— …Не то он, без сомнения, заметил бы, что у меня связаны руки, — вежливо договорил спасенный. — Как, впрочем, и ноги.

Хлопнув себя по лбу и мысленно даже обозвав «телятиной», Федор принялся распускать тугие узлы, стягивающие запястья и щиколотки странного человека. Неизвестные сволочи постарались на совесть. Но, как правильно говорил товарищ Бланк-Ульянов-Ленин, нет таких узлов, которые не сумели бы развязать большевики. Или речь там шла не об узлах? А-а-а, один хрен…

В конце концов, спасенный был освобожден и от пут. «Вот точно так же мы освободим от оков всех трудящихся в мировом масштабе!» — вспомнилась вдруг красноармейцу любимая фраза товарища М.М.Кавуна. Сухов улыбнулся. Командир был бы им доволен! Может, еще один наградной револьвер преподнес бы… А еще лучше — маузер! Федор очень любил это десятизарядное чудо сумрачного тевтонского оружейного гения. Тяжеловат, правда, требует твердой мужской руки, так у него именно такая. Маузер он оставил бы себе. Шутка ли — можно наповал уложить вражину с расстояния в целую тысячу шагов! Ежели чудом попадешь, конечно, ведь на такой дистанции рассеяние пуль огромное. А «наган» подарил бы своей любимой Катерине Матвеевне, чтобы контру недобитую и всяких кобелей двуногих отгоняла в его, красноармейца Сухова, отсутствие…

Тяжело вздохнул Федор, будто обнаружив еще одного закопанного. Потому, что не видел он свою ненаглядную супругу уже долгие годы. И не ощущал. Во всех смыслах. В том числе, и в том, какой ему, как здоровому мужчине в полном расцвете сил, был очень даже необходим. И закрадывалась порой бессонными ночами горькая и нехорошая мысль: а Катерина Матвеевна-то как себя ведет, этого смысла тоже годами не ощущая? Ей-то, как ладной бабенке в самом соку, без него тоже — ох, тяжко! Гнал он эту мысль, а она, подлая, упорно возвращалась.

«Узнаю, что изменяла — убью! — стиснул зубы и кулаки красноармеец. — То есть, прощу, пожалуй, но вожжами отхожу так, что неделю ни сидеть, ни лежать не сможет! Стоп! А как же тогда… Может, только ремнем постегать? Пару десятков раз влепить, для порядку, и будет с нее. А еще лучше всего десяточек. И то — вполсилы… Ну не устояла, так баба — она и в пустыне баба, ей ласка мужская нужна!»

Но от такой гуманности стало только тошнее. Слишком уж явственно предстали перед мысленным взором те соблазнительные округлости Катерины Матвеевны, по которым предстояло прогуляться его солдатскому ремню в случае жениной измены. А уж там было, где гулять! И особенно — местечко между оными округлостями… Сухов чуть не застонал, чувствуя прилив крови к голове и не только.

«Ох, Катерина Матвеевна... Катя, Катенька-а-а…» — мысленно чуть не заплакал он.

— Мой бледнолицый брат тоже тоскует по своей любимой скво, с которой его разлучила злая судьба? — вдруг спросил спасенный.

— Э-э-э… — только и смог пробормотать товарищ Сухов, с трудом вернув на место отвисшую челюсть. Он даже каким-то чудом понял без всяких переводов, что означает слово «скво». — А ты как догадался?!

— Имя «Чингачгук» не зря означает «Великий Змей»! — с гордостью хлопнул себя по мускулистой груди спасенный. — А змеи, они мудрые…

—Ты по-человечески объяснить можешь?! — вскипел Федор, с трудом преодолевая соблазн достать из кобуры наградной подарок комбрига М.М.Кавуна и допросить эту странную личность с пристрастием, пусть даже на грани нарушения революционной законности.

—Чингачгук все может! — улыбнулся странный собеседник. — В том числе, делать выводы, наблюдая за выражением лиц других воинов. А также за состоянием их штанов… — и он многозначительно перевел взгляд немного ниже пояса товарища Сухова.

Смущенный красноармеец поспешно одернул нижний край гимнастерки.

— Змеюка ты подколодная! — не сдержавшись, проворчал он.

Спасенный покраснел. Хотя заметить это, при его и без того красной коже, было непросто.

— Благодарю моего бледнолицего брата за столь лестную оценку. Да, Чингачгук отменно умеет прятаться! В том числе, за поваленными деревьями.

Сухов только простонал, и то — мысленно. Вроде надо рассердиться на этого … Змея, даже по морде съездить… Но как-то не хочется. С виду взрослый дядька, а в душе — словно дитя неразумное и неиспорченное. Таких обижать — великий грех. Особенно если учесть, что такие сами кого хочешь обидят.

— Давай-ка лучше в тень переберемся! — проворчал красноармеец. — Во-он под тот бархан. А то торчим, прости господи, на самом пекле. Как три тополя на Плющихе… То есть, два, конечно.

После перебирания в упомянутую тень пришлось потратить некоторое время, чтобы разъяснить краснокожему попутчику, что такое Плющиха и тополя. Федор даже взмок еще сильнее, поскольку про Плющиху его познания были весьма скудными. Слышал он эту фразу от товарища комбрига М.М.Кавуна, который сам подхватил ее от комдива У.У.Бирнбахера, ссылавшегося, в свою очередь, чуть ли не самого Льва Давидыча…

— Да леший с ней, с этой Плющихой! — не выдержав, в сердцах воскликнул он. После чего потратил еще пяток минут, подробно объясняя любознательному Чингачгуку, что такое леший и где он водится. Вождь лени-ленапов, удовлетворенно кивая, говорил что-то насчет того, будто в их лесах по берегам Саскуихэнна, Мохока и Скохари такие лешие тоже попадаются. Только называют их по-другому.

— Так! — решительно заявил товарищ Сухов, окончив свой рассказ и сдвинув брови. — Вот теперь говори-ка ты! Кто таков, откуда здесь взялся и что у тебя за любимая скво. Давай, выкладывай! Можно грубо говоря, но — мягко выражаясь!

Краснокожий вождь степенно кивнул, устроился на песке удобнее и начал свое повествование.

Если изложить его вкратце, было оно таким. Чингачгук из прославленного рода Черепахи, несмотря на свою молодость, уже успел прославиться как подвигами на военных тропах, так и в вигвамах у молодых скво. Среди коих особенно приглянулась ему некая Уа-Та-Уа, обладательница чудесных раскосых глаз, восхитительных упругих грудок, нежного и одновременно крепкого животика, в меру широких гладких и сильных бедер, копны иссиня-черных прямых волос, доходящих примерно посередине между нижним краем еще более упругих ягодиц и обратными сторонами коленей…

— Без подробностей! Имей совесть! — прорычал Федор, чувствуя, что пуговицы с его штанов вот-вот отлетят к такой-то буржуйской матери.

— Благодарю своего бледнолицего брата за это своевременное замечание! — смущенно проговорил обладатель угрожающе вздыбившейся набедренной повязки. Составлявшей, к слову, его единственную одежду. Если не считать орлиного пера, воткнутого в прическу чуть выше левого уха. — В самом деле, воину не пристало так восторженно описывать низшее существо!

— Ну, это ты брось! — укоризненно пробурчал Федор. — Долой предрассудки! Женщина — тоже человек! Давай, рассказывай дальше.

Чингачгук вздохнул, поправил повязку и продолжил рассказ.

В общем, он тоже пришелся по сердцу обладательнице тех самых вышеописанных прелестей. В результате чего, естественно, влюбленные тут же нажили кучу врагов обоего пола. Среди которых самым злобным оказался некий Терновый Шип, по совместительству — сын главного колдуна племени. Судя по тому, как разворачивались последующие события, отвергнутый воздыхатель, взбешенный тем, что Уа-Та-Уа предпочла ему какого-то Чингачгука, попросил папашу, чтобы тот навел порчу на счастливого соперника. Ну а папаша, похоже, побоялся огорчить отказом единственного сыночка, впавшего в горькую тоску.

— Он в тоске опасный! — объяснил Чингачгук.

Федор понимающе кивнул. В его родной деревушке тоже когда-то жил мужичок, попадаться которому в минуты тоски душевной было ой как плохо. А уж идти поперек — тем более. Когда тот по пьяному делу утоп, на поминках порвали два баяна.

— Ну так что колдун-то? — поторопил он Чингачгука. — Навел порчу?

Краснокожий вождь эмоционально ответил, что когда он снова увидит проклятого шамана, заставит его проглотить все снадобья и отвары подряд, без разбору. Чтобы научился работать, шарлатан и бездельник!

Видимо, на почве чрезмерной любви к огненной воде, у папаши Тернового Шипа в черепушке все смешалось. И вместо заклинания на порчу он выдал какую-то совсем уж поганую хрень, о которой наверняка не слышали даже гадюки-ирокезы и собаки-вейандоты. В результате счастливые влюбленные, успевшие на свидании почти полностью избавиться от одежды, вдруг были подхвачены могучим вихрем и перенеслись один Великий Маниту знает куда.

— Если бледнолицый брат встретит где-нибудь проклятого Тернового Шипа, пусть не убивает его! — выразительно произнес вождь. — Он мой!

— Заметано! — кивнул товарищ Сухов, понятия не имевший, как выглядит этот загадочный Терновый Шип. Ему было искренне жаль незадачливого вождя — перед самым интересным моментом и на тебе! — Ну а потом-то что было?

— Потом…

Волею то ли Великого Маниту, то ли злой судьбы, Чингачгук и Уа-Та-Уа оказались в каком-то странном вигваме, который, как им вскоре довелось узнать, назывался столь же странным словом «гарем». Причем в оном же гареме находился его хозяин по имени Абдулла со своей любимой скво Фатимой. Мало того: Абдулла находился в тот момент не только в гареме, но и в Фатиме. Внезапное вторжение в столь интимную обстановку двух незнакомых и практически голых людей, да еще сопряженное с грохотом и столбом пыли, привело к явлению, которое во всем мире именуется «собачьей сцепкой». Что отнюдь не добавило благодушного настроения ни самому Абдулле, ни его скво, ни сбежавшимся на их истошные вопли воинам…

— Х-ха! — гоготнул было Федор, но тут же представил себя и Катерину Матвеевну на месте обитателей гарема и посерьезнел. — Да уж, Восток — дело тонкое… Продолжай, Змей!

Пока одни воины, пыхтя и ругаясь, пытались отделить своего господина и повелителя от его благоверной, другие, ругаясь и вопя, вязали Чингачгука и Уа-Та-Уа. В конце концов и с той, и с другой работой удалось управиться, хоть с большим трудом. Кипящий от злости и стыда Абдулла приказал «закопать мерзавца и взять в гарем мерзавку». Негодующие возражения Фатимы, требующей закопать мерзавца и мерзавку вместе, он пресек ласковым замечанием: «Молчи, женщина!» Фатима умолкла, бросая злобно-ревнивые и завистливые взгляды на Уа-Та-Уа. Которая, к слову, пообещала, что собственноручно лишит Абдуллу не только скальпа, но и предмета его мужской гордости, если тот посмеет причинить хоть малейший вред ее любимому Змею. Хозяин гарема восторженно загоготал, заявив, что дает своей новой жене имя Гюльчатай, и добавив что-то насчет диких кошек, которые после укрощения становятся ласковыми домашними кисками. Больше Чингачгук ничего не слышал, поскольку его выволокли из этого самого гарема. И закопали по самое горло в песок. И если бы не его бледнолицый брат…

— Мой бледнолицый брат всегда будет желанным гостем в вигвамах славных лени-ленапов! — торжественно провозгласил Великий Змей. — Он может быть уверен: если его будут пытать, то только такими пытками, которых не выдержит обыкновенный человек…

Товарищ Сухов поперхнулся горячим пустынным воздухом, попавшим не в то горло, и инстинктивно схватился за кобуру.

— Ну ты и змеюка! — с нескрываемой обидой проговорил он, откашлявшись.

— …а если они будут дружить, это будет дружба вождей! — докончил фразу Чингачгук.

Красноармеец вздохнул так тяжело, будто ему предстояло пройти по этим проклятым пескам еще добрый десяток верст с краснокожим вождем на закорках.

***

«Дорогая моя и ненаглядная Катерина Матвеевна!

Не знаю, дойдет ли письмо мое до вас, и как скоро. А также не знаю, буду ли я жив и смогу ли увидеть вас и обнять. А также все прочее, что полагается между любящими супругами. Поскольку дела за последние двое суток случились такие, что только красноармеец Федор Сухов, великий вождь Белое Солнце, и мог их разрулить по понятиям. Другой человек в два счета скальпа бы лишился. Нет, я вовсе не хвастаюсь, клянусь великим сахемом! Чтоб меня гадюки-ирокезы к столбу пыток привязали, если вру.

Направляясь к вам, ненаглядная моя Катерина Матвеевна, брел я по жаркой пустыне и очень даже кстати наткнулся на зарытого в песок по шею человека. Ясное дело, откопал бедолагу, даже не затребовав с него никаких денег. Во-первых, откуда деньги у голого, во-вторых, я же не буржуй-кровосос какой-нибудь! Оказалось, что это не просто человек, а краснокожий, да еще великий воин из племени лени-ленапов, что обитают в буржуйской Америке. То есть, еще не буржуйской, поскольку прибыл он из стародавнего времени. Дорогая моя Катерина Матвеевна, не думайте, что меня в боях контузило в голову или что ее солнцем напекло. Хотя жарища тут такая, можно яичницу без огня изжарить.

Это его злой тамошний поп в другое время и место забросил. (Правильно говорил товарищ Маркс, что религия — опиум для народа!) Да еще так неудачно забросил, что оказался бедняга прямо в шатре у местного пахана Абдуллы Черного. Мало того, в тот самый момент, когда этот Абдулла со своей любимой скво миловался! Представляете? Из-за этого случилось еще одно дельце, о котором я на бумаге писать не стану, а на ушко вам, может, и расскажу, после того, как сами вдоволь намилуемся. В общем, Чингачгука — так краснокожего звали — за это самое враз под красны рученьки, да в песок, по горло. А его любимую скво, которую звали Уа-Та-Уа (поп их вместе перенес) — в гарем к этому самому Абдулле! Сущий беспредел, на который только собаки-вейандоты способны.

Гарем, ненаглядная моя Катерина Матвеевна, это вроде обычай такой. Ну чтобы мужчина мог не одну жену иметь (во всех смыслах), а сразу нескольких. В жарких местах считают, что чем больше у мужика женушек, тем он значимее. Опять-таки во всех смыслах. Надо прямо сказать, что в этом что-то есть! Одна скво обед стряпает, другая белье на мостках полощет, третья за детишками приглядывает, четвертая мужу одежду штопает, пятая — да мало ли хлопот по хозяйству! И никто не обижен, поскольку муж должен каждой скво внимание и уважение оказывать. В том числе и по ночному делу. Так мне мои жены объясняли: Зухра, Лейла и все прочие. Кроме Гюльчатай. Потому что она моей женой не была. Хотя вроде как и была. Тьфу, заговорился совсем! Вы не сердитесь, ненаглядная моя Катерина Матвеевна, не ревнуйте и не думайте чего дурного, я сейчас во всех подробностях все объясню.

Словом, после того, как спасенный Чингачгук поведал мне невеселую свою историю, договорились мы, что пойдем разыскивать этого злодея Черного Абдуллу и постараемся выручить из его гарема Чингачгукову скво. Так и сделали. Но оказалось, что Абдуллу еще разыскивал товарищ Амиров со своим эскадроном. Настигли у заброшенного города, многих из его шайки положили, но Абдулла с малым количеством людей ушел через потайной ход. Хитер, змей… Стоп! Змей — это Чингачгук, не будем путаться. И свой гарем бросил, успев только любимую жену Фатиму задушить. Он бы их всех задушил, включая Уа-Та-Уа, которая Гюльчатай (хотя вот насчет нее сомневаюсь, девка храбрая, сильная, с такой не враз справишься), да времени не было… Шкуру свою спасать требовалось.

А зачем задушил? Так ведь Восток — дело тонкое. Там, ежели скво мужчины другому мужику достанется, для него это вечный позор и бесчестие. Хуже, чем у нас для девки, которой ворота дегтем вымазали. Вот он так честь свою и блюл. Да только не соблюл, гарем-то мне достался. Тьфу, опять не то пишу! В смысле, что товарищ Амиров помчался за ним в погоню, а гарем-то с собой не возьмешь, вот он мне его под присмотр и передал. Доведи, мол, товарищ Сухов, этих освобожденных женщин Востока до первого нашего гарнизона, сдай там по головам под расписку, а потом можешь быть свободным. Ступай на все четыре стороны. А в помощники дал мне одного паренька-раздолбая, по имени Петруха. Мол, в эскадроне от него только хлопоты, а у тебя будет при деле.

Катерина Матвеевна, скальпом своим клянусь, не хотел я! Пытался отказаться, да куда там… Товарищ Амиров гикнул, кони с места в крупную рысь — только эскадрон и видели. И что — бросать баб в пустыне без присмотра и защиты, на верную смерть? Да вы первая мне бы этого не простили! Не возражайте, бабская солидарность — страшная штука. Хуже динамита.

Особливо если учесть, что задушенная Фатима оказалась только придушенной. Абдулла, видать, от спешки да от нервозности дело до конца не довел. Решил, что баба уже мертвая, бросил и удрал. Другие жены над ней повыли, оплакали, как положено. А она полежала себе труп трупом и вдруг оклемалась, стала хрипеть и дергаться! Представляете? И что же, оставить ее на верную смерть, после того, как она от этой самой смерти чудом вывернулась? Не по-мужски это, и недостойно бойца Красной Армии.

Но самые-то мучения начались после. Оказалось, бабы решили, что поскольку я теперь их начальник, то заодно и законный супруг! А Фатима даже заявила, что раз она была любимой женой у Абдуллы, то и у нового господина и повелителя (меня, то есть) должна быть в прежнем звании. Бабы ее чуть не побили, чтобы не задавалась. Вам, наверное, смешно, а мне было не очень! Я же объясняю: по тамошним обычаям, всем женам надо свое внимание оказывать, никого не пропуская. В том числе ночью. А на такой жарище за день ухайдакаешься настолько, что ночью хочется лишь одного: спать спокойно и беспробудно. Опять же, Катерина Матвеевна, я вас одну люблю и верность храню! Хотя, не скрою, слушал, как милуются Чингачгук с Гюльчатай, тьфу, с Уа-Та-Уа, и разные соблазны в голову приходили. Рядом же куча баб — только позови! Но — устоял, как и подобает сознательному красноармейцу из полка имени товарища Августа Бебеля. Особенно имеющему такую прекрасную супружницу, как вы.

А вот Петруха, тот оказался нестойкий до всяких искусов. Попробовал было к бабенкам клинья подбить, но те его так отколошматили всем, что под руку попалось, что еле ноги унес. Дескать, они мои жены, и только, пускай чужой мужик не лезет! Я ему по этому поводу строгое внушение сделал, а он чуть не плачет: «Я ж по-хорошему хочу, согласен даже жениться! Только надо же сначала личико увидеть, вдруг какой крокодил попадется.» Надобно объяснить вам, Катерина Матвеевна, что тамошние бабы, а также девки незамужние, лица закрывают. Ихний опиум так велит, то есть религия! Лицо может видеть только муж, или отец, или какой-то близкий родич. Другим мужикам — ни-ни! И бабе позор, и мужика за это прирезать могут. Я же говорю, что Восток — дело тонкое. Даже жених лица невесты видеть до свадьбы не может, представляете?! Так что Петруху я понимаю. И вправду, сочтешься законным браком, потом глянешь, а там — крокодил страшенный. Крокодил, Катерина Матвеевна, это такой хищный зверь с огромной зубастой пастью. Так товарищ М.М.Кавун объяснял. А ему рассказал товарищ У.У.Бирнбахер.

Я говорю Петрухе: понимаю, мол, как мужчина мужчину, но приказываю терпеть и баб не трогать. А также не пытаться увидеть их лица. Поскольку может выйти изрядный конфуз с мордобитием и расцарапыванием оной же морды. А для красноармейца это недопустимо.

На следующий день добрались мы до маленького поселка на берегу моря. Я обрадовался было: сдам женщин и свободен! Ага, как же. Выяснилось, что никакой советской власти там нет и прочих властей — тоже. Один бывший царский таможенник живет на отшибе, у самой воды. Но непонятно: то ли за нас, то ли контра. Отправил я к нему Петруху, чтобы тот поразведал, что да как, а сам пока баб устроил в бывшем музее. Сделали там общежитие освобожденных женщин Востока. Правда, смотритель-старикан чуть из штанов не выпрыгивал: «Вы наследите мне на коврах, а ковры у меня все персидские!» Но я его деликатно послал — за входом следить. Чтобы чужие мужики в общежитие не шастали, особливо после 23-00 по местному времени.

Жду, жду Петруху — нет парня! Плюнул и пошел сам к таможеннику. В результате оказался третьим. Тот бывший царский служащий моего парня в плен взял, приняв за лазутчика. Потом, правда, выяснил, что к чему, и даже полюбил. Не подумайте чего дурного, Катерина Матвеевна! Как сына полюбил. Петруха ему его собственного мальца напомнил, что умер в раннем детстве. И меня тоже таможенник полюбил. За храбрость. Когда я у него снизу огоньку попросил, чтобы прикурить, тот мне от щедрой души скинул со второго этажа брусок динамита, с зажженным шнуром. Ну, я от шнура прикурил, а потом что есть силы — брусок в сторону! И сам на песок упал, фуражку придерживая. Громыхнуло сильно. Таможенник на меня с большим уважением взглянул, в дом позвал, за стол усадил. Они там с Петрухой уже пузырь водки почти уговорили, но мне тоже досталось, жаловаться не буду.

Вот с закуской было хуже. Одна черная икра! Хоть бы картохи вареной пару штук. Да где ж ее раздобыть, в песках этих треклятых…»

***

Катерина Матвеевна, всхлипнув, прекратила чтение вслух и перевела умоляющий взгляд на пожилого серьезного человека в белом халате.

— Еще много написано, сил уж нет читать. Сердце так и рвется… Доктор, миленький, есть надежда? Или он на всю жизнь подвинулся умом? Горе мое горькое-е-е…

— Трудно сказать, голубушка! — прокашлявшись, отозвался врач. — Нужен осмотр, проверка рефлексов… А, все равно не поймете, что это такое! Судя по тексту, все признаки вялотекущей шизофрении и маниакально-депрессивого психоза с элементами раздвоения личности… Тьфу! Опять заговорил, как со специалистом. Извините, привычка… В общем, дело серьезное, но надеяться не только можно, но и нужно! Медицина сейчас делает большие успехи. Так, хотя бы вкратце: а что же в конце письма? Чем дело-то закончилось?

Катерина Матвеевна зачем-то оглянулась на дверь, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает.

— Ой, и хвалиться-то неловко. Ну, словом, выходит, что я жена героя!.. В тот поселок вернулся Абдулла, со всеми своими людьми, какие уцелели. И еще новых где-то взял. Хотел порешить свой гарем, чтобы смыть позор! Представляете?! И Феденька с ними воевал! Ну не один, конечно. Ему и этот, как его… Чин… Чинга… Ох, язык сломаешь! Ну, краснокожий этот, помог, и тот Петруха, и бывший царев таможенник… Сварливый дедок, и тот взял ружье! Не хочу, говорит, чтобы бандиты в моем музее жили, пускай уж лучше бабы. И даже краснокожая баба, и та стреляла! Ох, куда мир катится?!.. В общем, сражались геройски, многих злодеев поубивали, а тут еще товарищ Амиров подоспел, покрошил тех, которые оставались. Одного Абдуллу пощадили, взяли в плен, чтобы судить пролетарским показательным судом. По слухам, хотели дать ему «вышку», да передумали, может, еще исправится. Влепили то ли десять лет, то ли побольше… В общем, слава богу, все хорошо кончилось. Феденьку только в левое плечо ранили, но несильно. Петруху тоже, и вроде дедулю слегка. А баб потом пристроили в какой-то техникум… Знать бы, что это такое! Ну да бог с ними, вы мне про Федю скажите! Что же делать-то?! — Она запричитала, обхватив руками голову и раскачиваясь. — Столько лет мужа ждала, и вот явится — сумасшедший! Вождь Белое Солнце!.. А-а-а!!! За что?..

— Голубушка, не отчаивайтесь! — участливым, но твердым голосом заявил доктор. — Все еще можно исправить. Не исключено, что психическое расстройство окажется слабее, чем кажется по тексту… Повторяю, сначала нужен осмотр. В конце концов, медицина знает немало случаев, когда излечивались даже самые тяжелые пациенты! В результате внезапного потрясения, сильного удара, например…

Катерина Матвеевна, прекратив плакать и раскачиваться, медленно поднялась с табурета. Ее щеки порозовели, губы растянулись в доброй понимающей улыбке.

— Спасибо, доктор! Вы меня просто спасли! Век буду за вас бога молить…

Сложив и тщательно спрятав письмо за вырез кофты, она вытерла слезы и направилась домой. На душе у нее все пело.

«Возвращайся скорее, Феденька, любимый! Уж я тебя мигом излечу… Слава Богу, чугунных сковородок в доме хватает! Будет тебе и Лейла, и Зухра, и Фатима, и прочий гарем… Мигом вспомнишь, с кем в храме божьем венчался! А заупрямишься — еще и за Гюльчатай добавлю!»

;D
Вау! :D ;)

1. Да не Солнце, а Пламя! Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов. Но чтобы пародировать этого автора, надо становиться в очередь. Хотя есть одна лазейка - вместо "Ведьмака" пародировать "Стража". Хе.

2. Доктор Фрейд дочитал последнюю страницу и отодвинулся от стола, удобно развалившись на стуле. Дело было ясное, но сложное. Мания преследования из первого рассказа причудливо накладывалась на сексуальные фантазии из второго, сублимируясь в образе тяжелой сковородки. Да... Это не пациент, а просто... дракон какой-то. Но - надо лечить. Для начала что-нибудь действующее на воображение. Почему-то всех литераторов приводит в ужас обертывание холодной мокрой простыней...

(Да простит меня пан Гашек  ;D ;D ;D).

;)
Ну-с, похулиганим еще немного, пока отдельные смельчаки возятся с мокрой простыней... ;D

КОРАБЛЬ ЛЮБВИ
(Публикуется в СИЛЬНО сокращенном и смягченном варианте ;) )
По отдаленным и весьма вольным мотивам "Одиссеи капитана Блада" с привлечением "Ивана Васильевича", "Собачьего сердца", "Хождения по мукам", русских народных песен и так далее).
---------------------

Грозному атаману Степану Тимофеевичу приснилось, что его снова возжелала неутомимая пленница-персиянка. И так ему сделалось страшно и паскудно на душе, что он тотчас пробудился. Сел, рывком выпрямившись, торопливо наложил на себя крестное знамение, пробормотав пересохшими губами что-то среднее между «Свят, свят!» и «Что, опять?!». Сердце, бухавшее в груди кузнечным молотом, понемногу успокаивалось.
Разин утер потное лицо рукавом полотняной рубахи и взглянул на пленницу — хвала Создателю, крепко спавшую! Судя по ласково-блудливому выражению лица персиянки, а также по сладострастным стонам, срывавшимся с полных чувственных губ, шахова дочь во сне снова действовала все с той же неутомимостью и воображением, которое могло бы вогнать в краску самого матерого казака.
«Утоплю заразу! — бесшумно всхлипнув, решил атаман. — Завтра же! Волга-мать примет! Давно я ей подарков не делал…»
Утешившись оной мыслью, Разин снова улегся, напоследок с сожалением оглядев тело пленницы. Жалко все-таки… Девка, ну, бывшая девка то есть, — в самом соку! Посмотришь на широкие гладкие бедра, плавно переходящие в тонкую талию, и сразу вспомнится груша. Сочная, вкусная… А ноги-то какие нежные, гладкие, и в то же время сильные! Как стиснет — не вырвешься… И вот такую красоту — да на корм рыбам и ракам? Нехорошо… Опять же, казаки могут бучу поднять. И без того ворчали, что атаман против всяких обычаев бабу в походе завел. А теперь и вовсе взъярятся: коль надоела, зачем же в воду? Отдал бы другим! А то ни себе, ни людям, словно не казак, а какой-то христопродавец.
«Да ладно, пусть только попробуют!» — мысленно усмехнулся Степан, прогоняя жалость, которая все-таки ворочалась где-то в глубине сердца. И вскоре уснул…

***


Над широким водным простором лилась удалая, залихватская песня:

Как от славной от Тортуги,
На простор морской волны
Выплывают горды струги —
Левассеровы челны!

На переднем гордый Лева
С персиянскою княжной,
Эта девка — ох, здорова!
Лева будет с ней одной!

Правда, раньше обещался
На Мадлен жениться он,
Но потом с ней разругался,
Слово Левино — закон!

«Это что еще за хреновина? — остолбенело подумал Разин, углядев на корме своего собственного челна (а уж его-то он не спутал бы ни с одним другим!), идущего во главе целой ватаги, какого-то смазливого чернявого мужика, безбородого, с кудрявыми волосами и тонкими залихватски подкрученными усиками. Сидевшего в обнимку с шаховой дочерью! — Мою добычу лапать?! Да я ему, сучьему сыну…»

Но тут грянули какие-то диковинные шестиструнные гусли, и раздалась новая песня:

Вперед, друзья! Вперед, пора настала!
Канун исхода празднует народ!
Тортугское казачество восстало,
В Кайенской бухте был переворот!

«Тортугское казачество? А это что за хреновина? — в голове у бедного атамана все смешалось. — Почему не знаю? Я всех казаков знаю! Запорожских, донских, яицких, волжских… Тортугских отродясь не бывало!»

Невидимый хор вдруг помянул его:

Стенька Разин, Стенька Разин!
Твой поступок безобразен!
Ишь, придумал: Волгу-мать
Женским телом засорять!

Атаман поперхнулся слюной и закрыл глаза. А когда вновь открыл их, обнаружил, что оказался на том самом челне. Своем собственном. Хотел было навести порядок, напомнив, кто тут главный, но его опередили.
— Вот он, мой обидчик! — произнесла персиянка, вперив в Степана Тимофеевича указующий перст. Да с таким негодующе-осуждающим видом, будто не доводила его каждую ночь своего плена до полного изнеможения, могучими бедрами пресекая малейшую попытку к бегству.
Смазливый чернявый мужик с тонкими усиками тут же проворно поднялся и положил ладонь на рукоять длинной шпаги.
— Месье, вы есть моветон и мизерабль! Я требую сатисфакции…
— Чего требуешь?! — выпучил глаза атаман, отроду не слыхивавший столь диковинного слова.
— Поединка, деревня! — с презрением пояснил кучерявый наглец.
В глазах у Разина потемнело. Назвать станицу деревней — страшнее обиды не придумаешь! Ах, стервец, решил вольного казака к мужику приравнять!
Атаман, когда чувствовал себя оскорбленным, действовал быстро. Никто — ни персиянка, ни казаки на челне, ни даже тот самый поганец с усиками — глазом не успел моргнуть, как обидчик плюхнулся в воду, взметнув фонтан брызг.
— Э-эх! — крякнул Степан Тимофеевич, отряхивая ладони.

И за борт его-о броса-ае-е-ет,
В набежа-авшу-ую-ю-ю волну-у-у-у… — грянул невидимый хор.

— Лева, мон шер!!! — истошно взвыла персиянка, заламывая нежные руки свои. И уже хотела сигануть вслед за кучерявеньким, но тут раздался крик:
— Корабль по левому борту!

---
— Питер, по-моему, нам надо вмешаться! — с опаской предложил одноглазый Нэд Волверстон, прислушиваясь к звукам, доносившимся из штурманской рубки, которые весьма напоминали самый разгар яростной абордажной схватки. — Эта мегера покалечит Джереми! Хорошо, если не убьет…
— Рано! — авторитетно заявил капитан Блад, с интересом наблюдавший в подзорную трубу зрелище, разыгравшееся на траверсе. — Ух ты, вот это силач! Швырнул Левассера в воду, как котенка! Нам бы такого в команду… Хотя нет. Больно уж властный и самоуверенный. Мне второй капитан на «Арабелле» не нужен. Но что это за тип, и как тут оказался Левассер, да еще в такой диковинной лодке, надо выяснить… Нэд, прикажи изменить курс. Мы идем на сближение вон с теми посудинами.
— Сейчас сделаем. Только как же насчет Питта, а? Ведь жалко же человека... Она же его залюбит до смерти!
— Ничего, потерпит! — сурово отрезал Блад. — Не маленький. Я его много раз предупреждал: выбрось из головы эту пустышку-блондиночку, от нее будут одни проблемы. Не нужна она тебе! А он послал меня… э-э-э… в пешее эротическое путешествие. Вот пусть теперь сам путешествует, до полного изнеможения! Будет наука…
— Ох… Где же мы второго такого штурмана найдем?! — простонал Волверстон, удаляясь.

***


— Эт-то как понимать?! — гремел Степан Тимофеевич, потрясая пудовыми кулачищами, грозный аки морская буря. — Ты чего себе позволяешь, вобла пересушенная? — (Тут атаман от гнева и уязвленного мужского самолюбия ляпнул явную глупость, ибо назвать персидскую княжну с ее пышно выпирающими формами «пересушенной» можно было либо спьяну, либо сослепу). — Забыла, кто тебя в плен взял, кто твой хозяин? Ты к кому ластилась?! Гляди, у меня недолго и с плеткой спознаться! А то и проще: в куль да в воду! А вы, браты-товарищи? Атамана своего предали? Чужого человека на струг пустили, поклонились ему! И не совестно?
«Браты-товарищи», красные от стыда, как вареные раки, потупили головы.
— Прости, батька, — еле вымолвил кто-то. — Обдурил он нас. Такие сладкие речи толкал — заслушаешься! Мол, только изберите меня президентом… тьфу, атаманом, и мигом станете второй Францией! В Европу будете ездить без виз, да кошт каждому положат — минимум тысячу евро… Знать бы еще, что это за хреновины!
— Тьфу! — только и смог промолвить Разин. — Ну, удружили! Вот спасибо-то. Верно говорят: «Казак — у него и ум назад».
— А я люблю Леву! — всхлипнула вдруг персиянка. — Он хороший и добрый. Он научил меня французской любви…
— Чему научил? — выпучил глаза Разин, став удивительно похожим на рака. Только не вареного.
Персиянка, помявшись для приличия, пояснила вслух, в чем заключается оная французская любовь. Причем с подробностями. Казаки, не сговариваясь, испустили дружный стон.
— Господи… — прошептал Степан Тимофеевич. — И вот в эту Европу вы стремились, дурни? А ну ступай к своему Леве, извращенка!

Воздух прорезал пронзительный бабий визг, заглушенный шумным всплеском.
С дальних челнов снова грянул хор:

Стенька Разин, Стенька Разин,
Твой поступок безобразен!


***


— Какие страсти кипят! — присвистнул капитан «Арабеллы», оторвавшись от окуляра подзорной трубы. — Шекспир рыдал бы от зависти… Спустить шлюпку, живо! Вытащить и этого сукина сына, и эту сукину дочь… тьфу, потенциальную утопленницу!

***


Питер Блад оглядел насквозь мокрого и злого Левассера с плохо скрытым брезгливым злорадством, затем — столь же мокрую, растерянную, но беспредельно счастливую женщину — с сочувственной жалостью.
— Месье Левассер… Сударыня… Я рад предложить вам гостеприимство на своем корабле. Правда, очень скромное гостеприимство, но все лучшее, что у нас есть, будет в вашем распоряжении. Бенджамен! Бенджамен! Господи помилуй, где этот черномазый бездельник? Бенджамен!!!
— Хороший вы человек, масса Блад, но и у вас есть склонность к расизму, — прозвучал укоризненно-ленивый голос. — Вот почему сразу «черномазый бездельник»? Почему бы не сказать политкорректно: «афроангличанин, уклоняющийся от общественно полезного труда»?
Капитан поперхнулся воздухом, попавшим не в то горло.
— Ты… Ты где таких слов нахватался? — откашлявшись, кое-как вымолвил он.
— Прогресс добрался и до Тортуги! Там только что открыли клуб равноправия меньшинств — сексуальных и расовых. Я посетил пару лекций… — начал было объяснять чернокожий слуга в ливрее.
— Вернемся на Тортугу — сожгу этот клуб ко всем чертям, — рассердился Блад. — Слушай приказ: сейчас же переодеть эту даму и этого… джентльмена во все сухое. Женской одежды, правда, на борту нет… Ну, подберешь что-нибудь. А их мокрое платье повесь сушиться. Ясно?
— Уж куда яснее. Раз черный — на него можно свалить всю черную работу. Эх, говорила мне моя бедная мамочка: «Не ходи, Бенджаменчик, в море, там одни расисты…»
— При дворе моего почтенного отца такому наглому слуге отрезали бы язык, — мелодичным звонким голосом произнесла вдруг спасенная персиянка. — А потом ослепили бы и оскопили.
Теперь уже воздух попал не в то горло Бенджамену. Негр даже побледнел — насколько это вообще можно было заметить.
— Э-э-э… Сударыня… Сэр… прошу вас, пойдемте… Сейчас все будет сделано. В лучшем виде, не извольте беспокоиться, я уж постараюсь, — низко кланяясь, он повел Левассера и персиянку в кубрик.
— Вот это я понимаю, дисциплина! — уважительно прогудел Волверстон. — Видать, крутой мужик ее папашка…
— А ну стойте! — раздался вдруг истошный женский визг.
Злая, как тысяча чертей, Мадлен преградила дорогу спасенной паре. О старшую дочь губернатора Тортуги можно было прикуривать сигары: такая раскаленная злоба исходила от нее.
— Чтобы я еще хоть раз взял женщин на борт… — покачал головой капитан. — Пусть губернатор хоть на колени встанет — ни за что. Тьфу! Поддался на уговоры: мол, его дурочкам нужно развеяться, сменить обстановку. И что в итоге?
— Лева, кто это? — спросила персиянка, нежно прижавшаяся к французу.
— Та, на которой этот подлец обещал жениться! — прорычала Мадлен, топнув ногой.
— С трудом верю, что у Левы может быть настолько дурной вкус… — истинно по-женски уязвила ее дочь шаха. — Впрочем, он мужчина, и его желание — закон. Если он захочет взять тебя в гарем какой-нибудь младшей женой, я смирюсь. Лишь бы быть для него самой главной и любимой.
Мадлен с яростью дикой кошки бросилась на соперницу. Левассер предусмотрительно отпрыгнул в сторону.

***


— Да, брат… От этого бабья нам столько несчастий! — вздохнул Степан Тимофеевич и снова залпом опрокинул кружку первосортного ямайского рома. Блад смотрел на него с ужасом и восхищением, ожидая, что странный kassak и ataman из далекой Moskovii сейчас падет хладным трупом. — Всю душу нам выматывают, подлюки, всю плешь проедают, — Разин постучал крепким, как железо, пальцем по макушке, густо заросшей кучерявыми темно-русыми волосами, будто там и в самом деле была проплешина. — Скандалят, плачут, сами не знают, чего хотят, особенно в эти свои дни… Тьфу! И сами мучаются, и нас мучают.
Капитан «Арабеллы» тоже тяжело вздохнул. Вспоминая свою бывшую хозяйку на Барбадосе, в честь которой и был назван трофейный «Синко Льягас», он никак не мог отделаться от смутных и нехороших подозрений, что у мисс Арабеллы Бишоп критические дни длились минимум половину месяца, если не все три четверти. И к тому же протекали на редкость тяжело. Иначе с чего бы ей быть такой нервной, злоязыкой и ехидной? Хотя, конечно, не стоило так шутить с нею при их тогдашнем разговоре. Особенно если учесть разницу в общественном положении. Попросил прощения — и хватит. Довольно с нее. Зачем надо было еще унижаться: «Умоляю, мисс, смените гнев на милость! Неужели я никогда не буду прощен? Я, конечно, всего лишь раб, но ведь и вы можете заболеть!» Как она вспыхнула, услышав это, прямо содрогнулась от презрительно-брезгливого негодования. Поджала губки, носик вздернула, словно почуяв дурной запах. А уж с какой ледяной ядовитостью прозвучал ее голос: «Вы не единственный врач на Барбадосе». И вот тут словно дьявол дернул его за язык. Или, как говорят на исторической родине Стьепана Тьимофееффича (Господи, ну и имена, язык сломаешь, пытаясь выговорить!), «вожжа под хвост попала». Он поклонился хозяйке и с безукоризненным почтением произнес, улыбнувшись: «Но зато единственный гинеколог!» Каким жарким румянцем полыхнуло личико Арабеллы… такое недоступное, обворожительное, сводящее с ума, снящееся каждую ночь… Она звенящим от негодования голосом воскликнула: «Но я не ваша пациентка! Запомните это раз и навсегда». С силой огрела хлыстом ни в чем не повинную лошадь и сразу же с места взяла в галоп… Ох, Питер, Питер! Что же ты натворил, глупый доктор и ссыльный каторжник! Ну неужели не мог промолчать! Да и какой из тебя, хирурга, гинеколог, к чертовой матери. Разве что, как в старом анекдоте: «Нет, но могу посмотреть».
— Но ведь без них все равно нельзя, верно, брат? — проникновенно произнес казачий атаман, снова поднимая налитую до краев кружку рома.
— Нельзя! — вздохнул Блад с такой тяжестью и скорбью, словно его уже вели к виселице по приговору судьи Джеффрейса, гореть ему в вечном адском пламени.
— Так выпьем же за них! За окаянных, проклятущих и любимых. Чтобы были поумнее, посговорчивее. Чтобы меньше мучили нас.
«За тебя, моя недоступная владычица!» — подумал Блад, немного отхлебнув из кружки. Разин поначалу пенял ему, что негоже, мол, пить маленькими глоточками. Но потом махнул рукой: что возьмешь со слабосильной Европы! Одни извращения на уме, вроде, прости господи, французской любви…
— Сволочи эти французы, между нами говоря! — сказал он Бладу.
— Хоть и лопают красиво, да все с красным вином… — кивнул капитан «Арабеллы».
— Я попросил бы! — вскинулся было Левассер.
— А ты вообще молчи, мизер моветонный! — рявкнул Разин. И вспыльчивый француз, к всеобщему удивлению, послушно заткнулся.
Недоразумение, возникшее в самом начале встречи, когда Блад представился, назвав свою фамилию, и тут же получил кулаком в челюсть под негодующий крик: «Будет меня еще какой-то англичанишка срамной бабой обзывать!», быстро разрешилось. Даже все зубы остались на месте. А синяк — пустяки, скоро пройдет. Казачий атаман, хлопнув Блада по спине с радушной силой здоровенного медведя, виновато прогудел: «Извини, браток, обмишулился! Со всяким случается. Выпьем мировую, чтобы зла друг на друга не держать».
Дерущихся баб тем временем растащили и облили забортной водой — для пущего успокоения. После чего отправились в каюту Блада, «поговорить за жизнь» и «тяпнуть по маленькой», как выразился Степан Тимофеевич.
— Скажи честно, как есть: любишь мою персияночку? — грозно прогудел Разин, положив могучую ручищу на плечо Левассера.
Тот, опасливо дернув кадыком и моргнув, кое-как выдавил:
— Люблю… Безумно!
— Э-эх… Да как же ее не любить?! Ох, басурманочка, красотою лепа, телом изобильна… А уж по ночному делу — ух! Морда, правда, сейчас расцарапана да под глазом — здоровенный фонарь… Но это ничего, заживет. Любишь, значит? Так и женись, хороняка! Я отпускаю ее. Но гляди у меня, борода многогрешная: ежели за тобой что худое проведаю…
— Э-э-э… Так она же… В смысле, не христианка…
— И что с того? Уговори, покрестится. Хоть и в вашу поганую латынскую веру.
— Я попросил бы!..
— Гляди, и впрямь допросишься! — проникновенно сказал Разин, показав французу такой кулачище, что у Левассера нервно дернулось лицо. — А не уговоришь — сам переходи в магометанство. Всего-то дел — обрезаться, молиться пять раз в день да не пить вина…
— Лучше умереть! — зарыдал француз.
— Ничего, привыкнешь, — атаман ласково, как сына родного, погладил Левассера по голове. — Главное — сможешь тогда всех своих баб в гарем взять! Ежели, конечно, достанет и мужской силы, и богатства. Там-то нужно каждой женушке внимание уделять, никого не пропуская. И ночью, и подарки всякие подносить, словами ласковыми задабривать. Там с этим строго, не отвертишься. Э-э-э, да ты совсем раскис, я вижу. Ну-ка, гряньте что повеселее! — он повелительно махнул хору, кое-как разместившемуся в углу каюты. — Чтобы ноги сами в пляс пустились.

Тут же грянула песня:

Лева радостно сияет,
С персиянкою-княжной!
В брак законный с ней вступает,
Сам тверезый, не хмельной!

— Издеваетесь, сволочи? — всхлипнул француз и, торопливо наполнив до краев ромом свою кружку, перекрестился и осушил ее в три глотка. После чего с диким криком заживо обдираемого кота вылетел на палубу, чудом не вынеся дверь каюты вместе с косяками.
— Молодец! Человеком становится, — уважительно кивнул Степан Тимофеевич. — Его бы к нам, хотя бы на месячишко… Ну-ка, Петруша, давай еще выпьем. За баб уже пили, теперь — за удачу нашу казацкую! И не спорь, ты же пират — значит, тоже вольным промыслом живешь. Э-эх, понеслась! Сарынь, на кичку!!!
— Человек за бортом! — донесся снаружи всполошенный крик вахтенного.

***


Степан Тимофеевич, снова пробудившись, ошалело водил глазами по сторонам и хрипло, надсадно дышал. Тьфу ты, пропасть, приснится же такое! Какой-то французик миловался с его персиянкой, затем — пиратский корабль с капитаном Петькой Блудным… или как там его, собачьего сына, звали? А-а-а, Питер Блад! Тьфу ты, ну и фамилия… Плохо расслышишь — впору в морду дать. Хотя, кажется, он ему и дал. Крепко так дал, от души, как у казаков и заведено… А потом они пили мировую. А потом — за встречу. Потом — за удачу. За добычу. За береговое братство. За гибель какого-то тупорылого гоблина Яшки Второго… За попутный ветер. За семь футов под килем. За баб — ну куда же без них? За… Ох, много было выпито, чего уж там. Тот французик с перепою аж за борт сиганул, еле выловили, мизерабля мердского…
Персияночка во сне снова что-то ласково залопотала, призывно извиваясь всем телом и причмокивая пухлыми губками… Ох, грехи наши тяжкие! Атаман снова посмотрел на нее и внезапно почувствовал, что не сможет утопить пленницу. Ну вот не сможет — и все тут. Пусть ворчат, обзывают слабаком, укоряют, что, дескать, на бабу променял… Будет жить, басурманка любимая! Глядишь, скрестится турецкая кровь с казачьей. Тьфу, она же не турчанка. А, какая разница! Главное — красивая…  :-*

Какие истории! ;D Какие сны! ;D Бедный Степен Тимофеевич! ;D Зато персиянка  стала  дорога  его сердцу, раздумал  топить любимую женщину! И то  славно!  :D

Ох, эр Дракон! Какие дивные сны иногда снятся!  :D :D А как интересно читать всё это, спасибо вам огромное! :) :) :)

Дамы,  :-* :-*

ПЕРЕЖИТЫЙ КОШМАР
(Пародия на книгу А.Шклярского "Томек на черном континенте").
------------

Седоволосый мужчина с умным волевым лицом и лукаво-добрыми глазами, улыбнувшись, посмотрел на притихших ребятишек, мальчика и девочку. Дети, дрожа, инстинктивно прижались друг к другу. Они были обуяны ужасом. Настолько явственно стояла перед их мысленным взором картина, только что описанная любимым дедушкой.
– Ну, ну, не надо так пугаться, дорогие мои! – рассмеялся мужчина. – Я же перед вами, живой и здоровый, значит, тигр меня не съел. Хотя, если честно, как я тогда не хлопнулся в обморок от страха – як бога кохам, до сих пор не могу понять! Наверное, меня спасла только мысль: нельзя показать себя слабаком перед Смугой… Вильмовские еще никогда не раскисали, как девчонки!
– А пан Смуга – он очень храбрый, да? – робко спросила девочка.
– Да, золотце мое, Смуга был храбрецом из храбрецов! Ну, если уж совсем честно… – дедушка пожал плечами, выдержав небольшую паузу, – тогда и ему было не по себе. Знаешь ли, никто не обрадуется при мысли, что им сейчас пообедают! И ладно бы свои братья-христиане, а то – хищная зверюга…
– А как же этот тигр выбрался из клетки? – подал голос мальчик.
– Бог ведает! Уборщики клялись всеми святыми, что замок был заперт. И, похоже, не врали… Скорее всего, во время шторма клетка билась о соседние, вот он и сломался… А чего тигру сидеть за решеткой, коли путь открыт? – дедушка усмехнулся. – Все-таки он в чем-то был похож на нас, поляков… Не любил неволю!
– Дедуля, милый! – всхлипнул внук, уткнувшись лицом в жилетку дедушки. – Тебе грозила такая ужасная опасность!
– Так все же хорошо закончилось! – принялся успокаивать мальчика дед, ласково поглаживая его крепкой натруженной рукой по голове. – Хвала Езусу, у меня был заряженный штуцер… Я же сказал, кажется, что это случилось в корабельном тире? Прибежал туда, чтобы потренироваться в стрельбе, открываю дверь… Матка Бозка!!! Смуга – у переборки, бледный, как полотно, перед ним – тигр. Припал к полу, готовый к прыжку… Ну, а как меня увидел – повернулся, стал приближаться… Тут я ему пулю прямо меж глаз и всадил! С Божьей помощью. А также благодаря Смуге. Если бы он мне не сказал: «Спокойно, Томек! Не паникуй, целься, как в мишень!», я бы точно промазал. И не было бы тогда у вашей бабки Салли мужа Томека…
– А-а-а-а-а-а!.. – хором зарыдали малыши. Дедушка, досадливо хлопнув себя по лбу, кинулся утешать их. Кое-как восстановилось спокойствие.
– Дедуля, это было самое опасное приключение в твоей жизни? – спросила девочка, утерев слезы.
– Ох, если бы! – Томаш Вильмовский смущенно улыбнулся. – Должен признаться, однажды я хлебнул больше виски, чем нужно, и пришел домой сильно пьяным… Что мне наутро устроила Салли! Она тогда носила вашу маму в животике, и поэтому была особенно нервной… Вот это было, доложу я вам, приключение!.. Бр-р-р, до сих пор страшно вспоминать…

ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО
(Пародия на роман Ж.Верна "Пятнадцатилетний капитан" - миль пардон, мэтр! :) )
-----------------------

Мой старинный приятель Андре Буше всегда славился спокойным, даже флегматичным нравом. Казалось, что нет в нашем грешном мире такой вещи, которая могла лишить его душевного равновесия. Это было тем более странным, что Андре много лет служил в военном флоте, оставив за кормой тысячи морских лье, а также получив два ранения и контузию. В каких только передрягах он ни побывал! Порой у меня закрадывалась крамольная мысль: неужели даже под огнем неприятеля он сохранял ту же каменную невозмутимость?

Столь долгое вступление необходимо для того, чтобы читатель лучше уяснил себе мое потрясение, когда я, в очередной раз посетив не по-холостяцки уютную квартиру Андре, расположенную в доме на рю де Риволи, застал друга в сильном негодовании. Немного придя в себя, я тщательно перебрал в голове все возможные варианты событий, которые могли привести к такому результату. Неужели в нашу милую Францию снова вторглись пруссаки?! Но почему тогда об этом не объявили, не призвали народ к оружию? Или лопнул банк, где Андре держал все свои сбережения? Или правительство амнистировало вожаков коммунаров, позволив им вернуться с каторги?

— Что с вами, мон ами? — не выдержав, воскликнул я.

Вместо ответа Андре, презрительно фыркнув, ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелись зазеленевшие деревья в саду Тюильри. Посмотрев туда же, я заметил на небольшом журнальном столике книгу. Раскрытую, лежавшую вверх обложкой! Чтобы Андре, об аккуратном обращении которого с книгами, граничащем с благоговением, ходили легенды, так поступил… Это было неслыханно.

— Как легко обмануться в человеке! — воскликнул мой друг голосом доброго католика, внезапно усомнившегося в существовании Создателя. — Месье Верн казался мне таким искусным писателем! Особенно после того, как я прочитал его роман об экспедиции капитана Гаттераса! Вы ведь помните, Мишель, как высоко я ценил это произведение?

— Помню, конечно! — кивнул я.

— Особенно мне пришлась по душе его точность во всем, что касается морского дела. Сразу видно, пишет знающий человек! Не то что сухопутные крысы, которые берутся описывать будни моряков, а сами путают барк с бригантиной или шканцы с кормой… Я уж не говорю о том, что у них вечно туалет вместо гальюна, потолок вместо подволока и стенки вместо переборок. А вот месье Верн — у него все к месту… — продолжал Андре. — Поэтому, когда я вчера гулял напротив Нотр-Дама и увидел у книготорговца его новый роман, купил сразу же, без колебаний! Тем более такое название… Ну, какой моряк прошел бы мимо?!

— Разрешите? — я взял в руки книгу. — «Пятнадцатилетний капитан»! В самом деле, название заманчивое. Я бы, пожалуй, тоже не удержался… Хотя представляю из себя самую что ни на есть «сухопутную крысу»! — Я рассмеялся, надеясь, что мое веселье хоть немного улучшит настроение Андре. Увы, с тем же успехом можно было пытаться вернуть на прежнее место дворец Тюильри, безжалостно сожженный в дни Коммуны. — Но что же так огорчило вас, друг мой? Месье Верн на этот раз сплоховал? Книга оказалась скучной?

— Если бы! Я читал не отрываясь! Но представьте мое возмущение при виде непростительных оплошностей, которые заметил бы любой моряк! Да и не моряк тоже, если у него на плечах голова, а в ней — хоть немного разума… В общем, присядьте и слушайте. Краткое содержание таково…

В следующие несколько минут я убедился, что знаменитый писатель Жюль Верн и впрямь не посрамил своей заслуженной славы. Сюжет был захватывающий! Как зачарованный, я следил за событиями, развернувшимися в далеких южных морях на борту шхуны-брига «Пилигрим». Я смеялся до слез над чудачествами энтомолога Бенедикта, искренне сочувствовал несчастным неграм, брошенным на произвол судьбы посреди бескрайних вод и чудом спасенных «Пилигримом». Я мысленно поддерживал грубоватого, но доброго капитана Гуля, оказавшегося в нелегком положении, и желал миссис Уэлдон и ее сыну поскорее присоединиться к любящему отцу семейства, с нетерпением ожидавшему их в Сан-Франциско… И мне очень понравился юнга Дик Сэнд, этот толковый и трудолюбивый мальчуган. А после описания трагической сцены гибели капитана Гуля и его пяти матросов во время охоты на кита я чуть не прослезился. Хотя я отнюдь не сентиментальный человек, и нервы у меня крепкие.

— Жаль бедняг, конечно, но они знали, на что шли! — пожал плечами мой друг. — Ремесло китобоя очень рискованное… Слушайте дальше, Мишель!

«Дальше» все стало еще интереснее и драматичнее. Бедный Дик! В пятнадцать лет вдруг оказаться капитаном корабля! Взвалить на свои еще неокрепшие плечи такую огромную ответственность! Не только за корабль — за всех людей на его борту! За жену своего хозяина и благодетеля, за маленького мальчика, за нескладного и рассеянного, но доброго ученого-энтомолога, за тех пятерых спасенных негров, даже за хмурого и нелюдимого кока Негоро… Теперь только от него зависело, дойдет ли «Пилигрим» до Сан-Франциско. И при этом — Дик не умел пользоваться секстантом!..

— Боже мой! — не сдержавшись, пробормотал я.

— На первый взгляд задача не такая уж сложная! — продолжал говорить мой друг. — Парень ведь знал курс, который вел его прямо в бухту Золотые Ворота. Норд-ост тридцать восемь! Надо только строго придерживаться его. Если повезет с погодой и не будет шторма, так вообще ничего страшного. Научить негров ставить и убирать паруса не так уж трудно. И к штурвалу можно пустить кого-то из них, потолковее… Только вот этот самый кок Негоро оказался мерзавцем. Однажды ночью, когда негр у штурвала задремал, кок подложил под компас железный топор!

— Зачем?! — изумился я.

— Естественно, чтобы отклонить стрелку компаса! Негр, проснувшись, подумал, что во сне повернул штурвал не в ту сторону и корабль сбился с курса. Разумеется, он вернул его на «правильный» курс. И «Пилигрим» пошел не на норд-ост тридцать восемь, а на зюйд-ост! Градусов не знаю, но, судя по всему, значение было примерно такое же… А чтобы мальчишка-капитан не заметил расхождения в показаниях основного и запасного компаса, Негоро испортил запасной. Что в результате? Вместо Сан-Франциско корабль сначала оказался в проливе Дрейка, оставив к норду Огненную Землю… А уже там, во время сильного шторма, Негоро сделал вид, что потерял равновесие, упал на компас, незаметно вытащил из-под него топор и выбросил за борт! Стрелка, естественно, снова приняла правильное положение, рулевой опять подумал, что сбился с курса, повернул штурвал… и «Пилигрим» бодро пошел к берегам экваториальной Африки! В страну, так сказать, работорговцев и рабов… А мальчишка и все его спутники, кроме Негоро, разумеется, увидев берег, были свято уверены, что это — Америка!

— Какой ужас! — ахнул я. — Но, надеюсь, мальчик и его спутники с честью вышли из этого положения? И для чего коку понадобился весь этот маскарад?

— Негоро оказался работорговцем, компаньоном одного из самых главных тамошних мерзавцев! — пояснил Андре. — Его чуть не повесили англичане, вот он и спрятался на китобойном корабле. Выдав себя за кока. А уж когда капитан и матросы погибли, решил воспользоваться удобным случаем и вернуться к своим дружкам. И заодно взять выкуп за добычу — жену и сына богатого судовладельца… Ладно, сейчас не об этом речь! Вы ничего не замечаете? Никаких нелепостей?

— Признаться, нет…

— Ну, как же, Мишель! Прикиньте, сколько времени ушло на такое вот плавание! — Андре, сердито фыркнув, достал из шкафа большой атлас и раскрыл его на карте полушарий. — Смотрите! «Пилигрим» в момент гибели капитана и матросов был примерно здесь. Расстояние от этой точки до оконечности Южной Америки почти такое же, как до Сан-Франциско. Но дальше-то! Посмотрите: от мыса Горн до африканского берега примерно в том районе, куда прибило «Пилигрим», еще столько же! Неужели мальчишка ничего не заподозрил? Ведь, судя по тексту, парень был уверен, что с курса они не сбивались, значит, уже давным-давно должны были уткнуться в американский берег! Кроме того, за такое долгое плавание у них должна была выйти вся пресная вода, даже при самом экономном расходовании. И каким чудом, позвольте спросить, люди на борту «Пилигрима» не заметили собачьего холода, оказавшись в проливе Дрейка?! Один этот факт должен был показать, что корабль занесло в высокие широты! Наконец, главное: КАК, черт побери, этот треклятый топор умудрился не вылететь из-под компаса при качке?! Даже если предположить, что щель была очень узкой и кок силой впихнул туда чертову железяку, это немыслимо! Ну ладно, допустим, что так и было. Но в таком случае, как ему удалось извлечь топор обратно буквально одним движением, незаметным для сторонних глаз? Ведь у штурвала был рулевой! Я уж не говорю о том, какова вероятность, что стрелка компаса с первой и единственной попытки отклонится именно на нужный угол… Эх! — тяжело вздохнул мой друг, пожав плечами. — Разочаровал меня месье Верн… Самое настоящее издевательство над читателями-моряками! Хотя написано чертовски увлекательно. Что да, то да!

Дракон, вот явятся они к тебе в один прекрасный день все: и писатели, и герои, вот тогда повеселишься :D ;) ;D

Написано чертовски увлекательно ;D В стиле  мэтров! Жаль, что мало! ;D ;D ::) ::)
Спасибо, эр Дракон!

Дамы,  :-* :-*

Ну, поиздеваемся над классиками еще немного...  ;D

ПРОКЛЯТЫЙ ОСТРОВ
Пародия на "Остров сокровищ", "Зверобоя" и "Трех мушкетеров" - сорри и миль пардон, мэтры... ;)
---------------

Сквайр Трелони, доктор Ливси и прочие достойные джентльмены, а также многие месье, краснокожие обладатели томагавков и вампумов и прочие представители рода людского, речь о коих еще впереди, настойчиво упрашивали меня записать ту историю, участником которой мне довелось быть в пору беззаботной юности моей. (Хотя, скажем откровенно, назвать ее беззаботной — значит, погрешить против истины). Они неоднократно заявляли, что раз уж Господь одарил меня талантом связно и образно излагать свои мысли на бумаге, то было бы просто грешно не увековечить в назидание потомкам те поистине достойные восхищения события. (Я бы сказал, чего еще они достойны, но боюсь, что бумага таких определений просто не выдержит, а высекать их на камне — каторжный труд, коему я, к тому же, не обучен). По здравому размышлению, я вынужден был признать их правоту. К тому же, хотя гордыня и бахвальство, слава Богу, не входят в перечень моих недостатков, которые у меня, как и у любого смертного, есть, мне все же утешительнее примириться с мыслью о бренности собственного существования, зная, что мой труд будет напоминать грядущим поколениям о Джеймсе Хокинсе.

***


Итак, я снова мысленно очутился в главном зале нашего трактира «Адмирал Бенбоу», в тот самый день, когда туда пришел моряк, назвавшийся «Капитаном». И принес с собою целый ворох приключений и бед… Увы, ни мой бедный отец, ни матушка не знали об этом, поскольку дар предвидения не присущ людям. Иначе, несмотря на неписаное, но свято соблюдаемое правило, гласящее, что любой платежеспособный клиент вправе рассчитывать в «Адмирале Бенбоу» на стол и ночлег, независимо от пола, возраста, вероисповедания, национальной и расовой принадлежности, а также политических взглядов и сексуальной ориентации, мои родители отказали бы этому человеку и в том, и в другом. Под любым правдоподобным предлогом или же вовсе без оного.
Это был мужчина средних лет, с грубым, загорелым до черноты лицом, которое пересекал застарелый белесый шрам, и столь же грубыми манерами. Его хриплый голос звучал резко и повелительно, как у человека, который не привык дважды повторять свои указания. Заказав яичницу с беконом и кружку рома, а также справившись, есть ли в нашем трактире свободная комната, и получив утвердительный ответ, что есть, удобная и чистая, на верхнем этаже, он уселся за дальним столом, вытянул ноги и откинулся на высокую спинку стула.
— Хорошо ли идут дела, приятель? — спросил он моего отца. — Много постояльцев?
Отец ответил, что, к сожалению, совсем немного.
— То, что мне нужно! — хмыкнул моряк. — Я поживу у вас какое-то время. Человек я простой, неприхотливый. Ром, яичница, свиная грудинка да койка, да еще надежный подволок, чтобы не текло, — вот и все, что мне нужно... Можете звать меня капитаном. Держи задаток, приятель! — и он швырнул на пол несколько монет. — Эй, несите сундук наверх! — эти слова уже относились к двум дюжим носильщикам, которые его сопровождали.
Отец покраснел, нагнувшись за деньгами. Было видно, каких усилий стоит ему терпеть такое унижение. Я кипел от негодования, мысленно посылая проклятия по адресу этого грубияна-капитана. Хотя еще одно неписаное правило «клиент всегда прав!» (простите за невольный каламбур) было накрепко привито мне матушкой. «Эти люди кормят нас, — много раз повторяла она мне еще с тех времен, когда я только начал помогать родителям в трактире. — Поэтому волей-неволей надо смириться и с их грубостью, и с неотесанностью. Что поделаешь, сынок! Моряки, рыбаки и фермеры — простой и суровый народ. А джентльмены вроде доктора Ливси захаживают к нам нечасто…»
— Это твой сын, приятель? — вдруг спросил моряк моего отца, а затем немигающими глазами уставился прямо на меня. Признаюсь честно, в тот момент я сильно испугался. Мне показалось, что он прочитал мои мысли.
— Да, сэр. Мой сынок Джим.
— Я вижу, из него может выйти толк! Работящий, расторопный, вроде бы послушный. Только что ему делать в этом захолустье? Всю жизнь разносить тарелки и кружки? Пф-ф! — он презрительно фыркнул. — Ей-Богу, если бы я снова вышел в море, охотно взял бы его к себе на борт юнгой. Парень стал бы настоящим мужчиной и моряком, чтоб меня пустили по доске, если вру! Но я, похоже, бросил якорь всерьез и надолго… Впрочем, любой капитан, у которого на плечах голова, а не юферс, охотно возьмет его.
— По доске? Боюсь, сэр, я не вполне понимаю, что вы имели в виду… — растерянно пожал плечами отец. — Но Джиму нечего делать в море. «Где родился, там и пригодился», гласит народная мудрость. Да, хлеб скромного трактирщика скуден, но это верный хлеб. Ремесло же моряка ненадежно: то густо, то пусто. К тому же, оно очень опасное. Сколько их гибнет! И не остается даже могилы, куда можно придти, помянуть…
— Э-эх! — презрительно махнул рукой наш новый постоялец. — Сломаете жизнь мальчишке, помяни мое слово. Неужели этот жалкий трактир — все, на что он может надеяться?
Неизвестно, насколько далеко зашел бы спор о моем будущем, но тут снаружи раздался весьма громкий шум, необычный для нашего сонного уголка, где даже пьяного буйства почти никогда не случалось.
— Это что еще за беспорядки на полубаке?! — свирепо нахмурившись, прорычал капитан. Вскочив, он быстро направился к выходу. Мы, разумеется, составили ему компанию.

За порогом «Адмирала Бенбоу» нас ожидало прелюбопытное зрелище. Жители близлежащей деревушки, а также разбросанных по округе ферм, толпились вокруг двух людей, один из коих был престранной наружности. Его кожа имела красновато-коричневый оттенок, а в черные, как смоль, волосы чуть выше левого уха было воткнуто орлиное перо. Одежда состояла из кожаных штанов, украшенных бахромой и разноцветной вышивкой, такой же рубахи и диковинной обуви. В правой руке краснокожий держал топорик, в левой — ружье. А у его пояса висели нож в кожаных вышитых ножнах и рог — видимо, с порохом.
Его спутник также был очень смуглым, как человек, много времени проводящий под открытым небом, но принадлежал, безусловно, к европейской расе. И его одежда гораздо больше походила на наше обычное повседневное платье. За исключением разве что обуви, являвшейся точной копии той, что была на ногах краснокожего. Он озирался по сторонам со спокойным достоинством человека, совесть которого чиста. Но мне что-то подсказывало: при необходимости он без раздумий пустит в ход ружье (забыл сказать, что и у него оно было).
— Демоны! Демоны!!! — ревела толпа.
— Где демоны?! — рявкнул капитан, повышая голос, чтобы перекрыть общий гвалт. — Вот эти?! Да у вас, крысы сухопутные, как я погляжу, на плечах даже не юферсы, а помойные ведра! Вы что, индейцев никогда не видели? Это же делавар!
— Мой бледнолицый брат ошибается: я — могиканин! — с достоинством произнес тот, кого он назвал индейцем. Его голос прозвучал твердо и спокойно.
— А, один хрен! — махнул рукой моряк. — Лишь бы не гурон: вот их я ненавижу!
— У моего бледнолицего брата гуронские собаки тоже похитили невесту? — оживился индеец, засунув топорик за пояс и забросив ружье за спину — видимо, в подтверждение своих миролюбивых намерений.
— Невесту?! Ха-ха-ха! — скрипуче рассмеялся наш новоявленный постоялец. — На кой хрен моряку невеста? От этих баб одни неприятности!
В толпе снова поднялся негодующий гвалт, правда, не такой сильный, как прежде. И частично даже перекрытый согласным гулом. Как легко можно догадаться, негодовала прекрасная половина округи, а соглашался с капитаном сильный пол.
— Сэр, я вижу, вы здравомыслящий человек! — подал вдруг голос спутник индейца. — Даю вам слово доброго христианина, мы никакие не демоны, хотя недоумение и злость этих добрых поселян вполне понятны и даже простительны. Признаться, я сам до сих пор не возьму в толк, по какому неисповедимому умыслу Божьему мы внезапно очутились в совершенно незнакомой местности, словно подхваченные могучим ураганом, хотя стояла совершенно спокойная погода... Но, видимо, в том есть неподвластный нашим жалким умам промысел Создателя. Нам остается лишь смириться с этим, хоть и весьма досадно, что мы были отвлечены от дела первостепенной важности…
— Стоп! — рявкнул капитан, растерянно моргая и крутя головой. — Парень, укоротил бы ты свой язык на полдюйма! Ты что, проповедник?!
— Не смею даже надеяться, что буду удостоен столь великой чести, поскольку я неграмотный, — покраснев, пробормотал этот странный человек. — Меня зовут Натаниэль Бампо или Натти Бампо, как меня называют друзья и мои постоянные покупатели, которым я продаю шкуры. Живу в штате Нью-Йорк, в североамериканских колониях Его Величества, там же и зарабатываю на жизнь охотой. Делавары же, которые меня воспитали, когда я осиротел, сначала называли меня Правдивым Языком, поскольку я никогда не лгал, потом Голубем, поскольку я рос быстрым и проворным. Затем они наделили меня прозвищем «Вислоухий», так как я хорошо находил след дичи на охоте, уподобившись собаке, и, наконец, «Убийцей Оленей», когда я разбогател настолько, что смог купить себе ружье…
— Меня самого сейчас назовут Убийцей Убийцы Оленей!!! — взревел капитан, побагровев и потрясая кулаками. — Господи, помилуй! Помяните мое слово: эти чертовы американские колонии когда-нибудь затрахают мозги всему миру! Уж если там даже простые охотники так выражаются, чего ожидать от крючкотворов-адвокатишек и прочей мерзкой братии?!
— И все равно они демоны! — взвизгнула какая-то женщина. — Свалились с неба, средь бела дня — и целехонькие! Добрые христиане все косточки бы себе переломали…
— Почтеннейшая, вы находитесь во власти естественных и простительных, но жестоких заблуждений, — начал было объяснять неугомонный мистер Бампо, он же Убийца Оленей, но договорить ему было не суждено. Ибо с ясного неба грянул гром, а тотчас же вслед за этим, возле перепуганной толпы закружилось черное спиралевидное облако. От пронзительного, разноголосого и на редкость синхронного женского визга у меня заложило уши. Впрочем, справедливости ради надо признать, что в оном хоре отчетливо различалось не только сопрано моей матушки, но были слышны и куда более низкие мужские нотки — правда, редкие.
Невозмутимость сохранил один лишь краснокожий сэр, и только его индейский бог знал, чего ему это стоило. Даже мистер Бампо испуганно вздрогнул и торопливо закрестился. А капитан побледнел как полотно (насколько это вообще было возможно при его выдубленной ветрами и загорелой до черноты коже) и трясущимися губами изрыгал такие выражения, за самое безобидное из которых наш доктор Ливси, который был также мировым судьей, влепил бы ему нехилый штраф.
Черное облако понемногу начало светлеть и рассеиваться. Вскоре оно вовсе исчезло, оставив на своем месте молодого джентльмена верхом на весьма немолодой лошади (то, что четвероногое средство передвижения явно пребывало в очень почтенных годах, было ясно даже моему неопытному взгляду). Всадник был сбит с толку и рассержен, конь выглядел, скорее, усталым и разочарованным. «Когда же меня, наконец, оставят в покое?!» — так и читалось на его грустной рыжей морде. Или не совсем рыжей… Ибо, клянусь ранами Создателя, столь диковинной масти у лошадей мне еще не доводилось видеть. Да и не только мне, если судить по тому, с каким изумленным остолбенением уставились на вновь прибывшую парочку наши соседи.
— Мой бледнолицый брат рассказывал мне, что его Великий Дух очень могущественный и может сотворить любое чудо, — с потрясающим спокойствием произнес краснокожий джентльмен, покачав головой. — Должен признаться, я не очень-то в это верил, полагая, что никто не может сравниться в могуществе с Маниту, которому поклонялся и мой отец, и отец отца, и прочие мои предки. Но теперь вижу, что был неправ! Ибо такое чудо не смог бы сотворить даже Маниту. Со всем подобающим смирением признаю свою ошибку и готов перейти в христианство.
— Точно, не демон! — облегченно и с чисто женской нелогичностью выдохнула та самая скандалистка, которая громче всех обвиняла краснокожего пришельца в связи с нечистой силой. — Слышите? Хочет христианином стать!
— А на фига нам такой брат во Христе? — сварливо осведомился какой-то рыбак. — От этих цыган одни проблемы!
— Болван! — топнул наш новый постоялец. — Перепутать делавара с цыганом!
— Мой бледнолицый брат снова ошибся: я могиканин! — повторил индеец.
— Какая разница?! Лишь бы не ирокез! — отмахнулся капитан.
— У моего бледнолицего брата вражда с собаками из пяти племен? — оживился индеец. — Наверное, они замучили у столба пыток кого-то из его родственников?
— Ой, страхи-то какие! — ахнула другая женщина.
— Да что вы к краснокожему прицепились! — повысил голос один из наших постоянных клиентов. — Надо решить, что делать вот с этой парочкой! — он ткнул пальцем в сторону новоприбывшего визитера и лошади непонятной масти.
Словно почуяв, что речь зашла о нем, дряхлый одр так пронзительно и жалобно заржал, негодуя на несовершенство нашего грешного мира, что даже у самого черствого человека могло бы заболеть сердце.

— Пошто животинку мучаешь?! — напустилась на всадника упомянутая скандалистка. — А ну слазь! Конь-то при последнем издыхании…
— Да уж лучше ему, бедолаге, околеть, чем жить с такой мастью! — сплюнул Гарри Смит, местный кузнец. — Это же не масть, а сплошная срамота! Любой кобыле на смех…
— Смеется над конем тот, кто не рискует смеяться над его хозяином! — вскипел вдруг всадник, соскочив с седла. Говорил он с чудовищным акцентом, жестоко терзавшим наши уши, но каждое его слово было понятно. — Если вы благородного происхождения, берите шпагу и защищайтесь! А если из низкого сословия, я проучу вас, отвесив добрый гасконский пинок, чтобы не марать руки!
— Чего-о-о? — остолбенело протянул силач-кузнец, разгибавший голыми руками подковы. — Я правильно понял? Этот жалкий цыпленок грозится насадить меня на свой вертел или дать пинка? Ни хрена ж себе… Убивать вроде жалко, да и не хочу болтаться в петле из-за такого дурня. Может, просто врезать ему пару раз по роже, и то вполсилы?
Толпа дружным согласным гулом выразила полное ободрение. С развлечениями в нашей унылой скучной округе всегда было туговато, а тут назревала драка! Кто же в здравом уме откажется быть зрителем?
— Пожалейте его, он еще совсем мальчишка! — попробовала было вступиться моя мать, всегда славившаяся добродушием и снисходительностью. Но ей сразу же хором напомнили библейскую истину про мальчишек и розги, а также заявили, что молодежь нынче стала совсем невозможная, от рук отбилась, так что надо учить уму-разуму, для ее же пользы! И матушка, оказавшись в явном меньшинстве, испуганно умолкла.
Конь снова заржал — еще жалобнее и пронзительнее.
— Вы…Вы собираетесь бить меня по лицу, да еще и похваляетесь этим?! — трясущимися губами кое-как проговорил «мальчишка» — высокий, тощий как жердь, в потрепанном камзоле, таких же штанах, сапогах с широкими раструбами и нелепом берете в петушиным пером. Казалось, он не верит своим ушам.
— Ну, это уж куда попаду, — благодушно прогудел кузнец, неторопливо засучивая правый рукав.
— Пусть мой бледнолицый брат не торопится мстить за обиду! — внезапно обратился к нему индеец. — Судя по тому, какое яркое и длинное перо украшает голову этого человека — он указал на «мальчишку», — перед нами великий воин, прославившийся подвигами! Иначе соплеменники просто не удостоили бы его такой чести…
Обладатель берета с петушиным пером вдруг густо покраснел и потупился. Но тут же снова вскинул голову и яростно засверкал глазами:
— Да знаете ли вы, месье грубиян, что удар по лицу — тягчайшее оскорбление, которое можно смыть только кровью, и то далеко не всегда?! — крикнул он кузнецу, топнув и уперев правую руку в бок.
— Да не переживай! Сказал же — врежу вполсилы, аккуратно… — отмахнулся тот и стал засучивать левый рукав.
С яростным воплем юнец выхватил шпагу из ножен и сделал выпад. Я испуганно зажмурился… Раздался дружный хохот и улюлюканье. Ободренный этими звуками, отнюдь не подобающими смертоубийству, я решился снова посмотреть на свет Божий. Живой и невредимый кузнец продолжал невозмутимо засучивать рукав, а у его ног валялась отобранная у пришельца шпага, согнутая посередине в виде буквы U.
— Экий молодец наш Гарри! — с восхищением произнес кто-то. — С виду-то медлительный, добродушный, увалень увальнем… Чисто наш кот, когда притворяется спящим. Уж сколько птичек на этом обожглось!
— Надо послать за доктором Ливси! — крикнула какая-то женщина. — Попытка убийства — дело серьезное, тут тюрьмой пахнет. Вот пусть мировой судья и разбирается…
— Тьфу! Ну и дерьмовое оружие! — с презрением сплюнул кузнец. — Я-то думал, клинок переломится, а он только погнулся! Не шпага, а кочерга какая-то… Ну, парень, вот теперь ты конкретно попал. Набью тебе морду от души, как мужчина мужчине!
Юнец с петушиным пером, побагровев от ярости и жгучей обиды, уставился округлившимися глазами на испорченное оружие, потом — на Гарри Смита.
— Да вы… Да вас… Если посмеете хоть пальцем прикоснуться к моему лицу, вас казнят, как графа Шале! — закричал он, чуть не всхлипывая. — Публично! И уж будьте уверены, палач окажется еще большим неумехой, об этом позаботятся мои родственники…
— А что это за тип такой — граф Шале? — заинтересовался кузнец.
— Это французский вельможа, который в прошлом веке устроил заговор против кардинала Ришелье и короля Людовика, — пояснил мой батюшка, который по праву слыл одним из самых образованных людей в нашей округе. — Заговор раскрыли, графа приговорили к смерти. Родственники пытались спасти его, подкупили палача, который сказался больным. Но кардинал не хотел ждать, поэтому предложил одному преступнику помилование, если тот согласится отрубить графу голову. Этот недотепа согласился, только вот справился с делом из рук вон плохо. Он сумел отделить голову бедняги лишь с двадцать восьмого удара или с двадцать девятого, тут точно не помню…
— Ах!!! — вскрикнула матушка, схватившись за сердце. Другие женщины, и даже некоторые из мужчин сочувственно завздыхали.
Странный юноша с петушиным пером изменился в лице, начал энергично моргать и даже затряс головой, словно пытался отогнать навязчивое видение.
— Месье, что за шутки? — возбужденно воскликнул он, смерив отца подозрительным взглядом. — Или, может, меня обманул слух? Вы сказали — в прошлом веке?!
— Ну, да! — кивнул отец. — Ведь граф Шале жил в семнадцатом веке! Заговор-то был, если я не ошибаюсь, в 1626 году…
— Совершенно верно! А сейчас какой год, по-вашему? — голос юнца как-то истерично завибрировал.
— Похоже, бедняга слаб на голову, — обратился сосед-фермер к кузнецу. — Не стоит его бить. Чего доброго, окончательно свихнется!
Гарри озадаченно почесал в затылке, обдумывая неожиданную ситуацию.
— Совсем даже наоборот: мозги от сотрясения встанут на место! Главное, не бить очень сильно, — возразил другой фермер, охочий до таких зрелищ.
— Сейчас, сударь, 17** год от Рождества Христова! — спокойно и безупречно вежливо, как и полагается говорить со слабоумными, ответил батюшка.
Толпа дружно закивала головами.
— 17**, чтобы мне захлебнуться в соленой воде, коли вру! — прорычал и наш постоялец-капитан.
Юнец в берете с петушиным пером побледнел, торопливо перекрестился, затем пошатнулся и закатил глаза. Дряхлый одр неопределенной масти последовал его примеру — то ли из солидарности, то ли из старческой слабости.
— Держите его, он сейчас упадет! — ахнула матушка, испуганно глядя на странного юношу.
Англичане, как известно, очень любят животных. Поэтому толпа, услышавшая призыв к милосердию, рванулась к лошади, проигнорировав ее хозяина. В результате пожилой конь устоял на копытах, а спешенный всадник принял горизонтальное положение, угодив точно в руки краснокожего джентльмена, проявившего просто потрясающую расторопность. И ему очень повезло, поскольку в противном случае он приземлился бы… точнее, приводнился в небольшую и неглубокую, но весьма грязную лужу.
— Чингачгук ошибся: это не великий воин! — с ледяным презрением произнес индеец. — Но даже слабой скво, падающей в обморок, не пристало валяться в грязи…
— Доктора! Доктора! — запричитала мягкосердечная матушка. — Мальчику плохо!

***


Пока спешно вызванный доктор Ливси, как всегда, безукоризненно выбритый, щегольски одетый, невозмутимый и вежливый, осматривал пациента, мы (то есть мои родители, капитан и все соседи) слушали рассказ индейца, называвшего себя Чингачгуком, и его спутника мистера Бампо. В зале «Адмирале Бенбоу» яблоку негде было упасть. Мне, сыну хозяев трактира, места возле стола, за которым сидели Чингачгук и Бампо, не нашлось. (С детьми в Англии тогда вообще обращались достаточно бесцеремонно, хотя мои почтенные родители, мир их праху, были приятным исключением из общего правила). Поэтому я кое-как примостился в углу и напрягал слух, чтобы не пропустить ни слова.
История, поведанная двумя друзьями, белым и краснокожим, была грустной и трогательной. Молодой краснокожий воин влюбился в прекрасную девушку из какого-то индейского племени. Звали ее Уа-Та-Уа, и по словам краснокожего, равной ей красавицы нельзя было найти не только во всех американских колониях Его Величества, но и во французской Канаде. К его восторгу, девушка также полюбила Чингачгука, и, казалось бы, ничто не предвещало беды, но тут у счастливого влюбленного нашелся соперник. Какой-то индеец со столь длинным и труднопроизносимым именем, что я не смог его повторить (поэтому ограничусь переводом, который употребил сам Чингачгук — «Терновый Шип») тоже страстно возжелал ввести прелестницу Уа-Та-Уа в свой вигвам. (Я догадался, что таким странным словом называли индейские дома). Он начал ухаживать за красавицей, осыпая ее подарками. Она их принимала, поскольку была хорошо воспитанной девушкой и не хотела обижать мужчину отказом, но сразу же дала понять, что ее сердце прочно занято, и отнюдь не Терновым Шипом. Легко представить, что неудачливый поклонник в восторг от этого не пришел.
— Терновый Шип — презренный трус! — сверкнул глазами индеец. — Он побоялся вызвать меня на поединок! Ведь победитель получил бы не только Уа-Та-Уа, но и скальп побежденного…
— А что это за хреновина такая — «скальп»? — поинтересовался кузнец.
В разговор вступил доселе молчавший мистер Бампо. Он так подробно и точно объяснил, что это за «хреновина», что присутствующие женщины, включая мою матушку, завизжали от страха.
— Сударь, вы могли бы употребить иносказательные выражения! — не выдержав, упрекнул отец.
— А что тут такого? Подумаешь, содрали волосы и кожу с головы! — хмыкнул капитан, попыхивая трубкой. — Вот, помню, как-то возле Драй Тортугас мы захватили… Кх-м! — он поспешно умолк и как-то неестественно закашлялся, будто подавившись табачным дымом. — Не обращайте внимания. Это я так…
— Извините, я не хотел… — смутился Убийца Оленей. — Мы в колониях люди простые, что на уме — то и на языке. Говори дальше, Змей! «Чингачгук» — означает «Великий Змей», в переводе с их наречия, — торопливо пояснил он.
Индеец продолжил свой рассказ.
В общем, когда уже полным ходом шли приготовления к свадьбе, невеста внезапно исчезла. Чингачгук рвал и метал, подозревая Тернового Шипа, но тот клялся Великим Маниту (так, оказывается, назывался индейский бог), что невинен, аки непорочная девица, и чист, будто вода в каком-то Гленнском водопаде. Ни Чингачгук, ни многие другие индейцы, а также мистер Бампо ему не верили, но подозрения — они и в североамериканских колониях Его Величества остаются только подозрениями.
Поиски Уа-Та-Уа, предпринятые всем племенем, ни к чему не привели. А вскоре пришло известие, что ее вроде бы видели в одном из гуронских стойбищ. Чингачгук немедленно отправился выручать суженую, а его друг мистер Бампо, разумеется, счел своим долгом принять участие в столь благородном деле. И когда они были уже недалеко от того места, где (может быть!) находилась в плену девушка, их подхватил какой-то могучий вихрь и перенес в наши места... Дальше мы все видели сами.
— Горе-то какое! — всхлипнула моя бедная сердобольная матушка. — Вместо счастья — разлука!
— Н-да… — проворчал капитан. — Черт знает что! Парень уже к брачной ночи готовился, а тут такой облом…
Женщины подняли дружный галдеж, негодуя по поводу столь грубой откровенности и черствости. Кто-то из них ехидно прошелся по поводу «мужиков, которым от женщин нужно только одно». Сильный пол не остался в долгу, съязвив, что у «бабья глаза вечно на мокром месте, видимо, от безделья». Разгоравшуюся ссору погасил спустившийся по лестнице доктор Ливси:
— Тихо, тихо, почтеннейшие! Не нужно беспокоить пациента. Я дал ему лекарство, он пытается уснуть.
Все тут же забыли про начавшиеся распри и принялись горячо уговаривать доктора рассказать об этом странном человеке. Кто такой, откуда и вообще, что все это значит? Почтенный эскулап не стал ломаться, попросив только рюмочку виски, чтобы промочить горло.
Ему тут же освободили лучшее место и приготовились внимать рассказу, затаив дыхание.
Со слов доктора, юношу звали д'Артаньяном. По происхождению он был французом, а точнее — гасконцем, и принадлежал к дворянскому сословию.
— Так вот почему он так оскорбился, насчет рожи-то… — глубокомысленно заметил Гарри Смит. — Значит, из благородных!
Все дружно зашипели на него, требуя тишины. Доктор, отхлебнув новый глоток ароматной янтарной жидкости, продолжил рассказ.
Сколь бы невероятным это ни казалось, но д'Артаньян действительно явился к нам из прошлого века! Об этом свидетельствовало все: и его искренняя убежденность в том, что сейчас 1628 год (при полном отсутствии каких-либо признаков помешательства), и его странная одежда, казавшаяся неописуемо старомодной, и письмо, написанное его отцом и предназначенное для капитана королевских мушкетеров де Тревиля, которое было датировано тем же 1628 годом…
— Одно из двух: или он великолепный актер, а одежда и письмо — бутафория или… — доктор растерянно пожал плечами. — Но даже в первом случае непонятно, каким чудом он возник из воздуха у вас на глазах! Не могло же такое множество людей в один момент стать жертвами массовой галлюцинации!
— Да еще не один возник, а с этой морковной лошадью! — снова не утерпел Гарри, за что был отруган еще громче.

Доктор пояснил, что отец юноши принадлежал к древнему и прославленному роду, но, увы, обедневшему до неприличия. Дело дошло до того, что когда подросший д'Артаньян собрался в Париж, страстно мечтая о плаще мушкетера, любящий родитель смог дать ему в дорогу, кроме — разумеется! — отцовского благословения, ничтожно малой суммы, составляющей всего 15 экю, рецепта бальзама для заживления ран и кучи полезных советов, лишь старого коня, мирно доживавшего свой век. Да и то со строгим условием, что сын не будет утруждать его быстрой ездой и прочими нагрузками, а также ни за что не продаст и позволит достойно умереть от старости. Д'Артаньян дал слово, но можно лишь догадываться, какие страдания и унижения он вынес по дороге до Парижа из-за столь необычной масти своего Буцефала. Правда, никто не осмеливался смеяться над конем вслух, поскольку у всадника был не только очень сердитый вид, но и длинная шпага. Однако искоса бросаемых изумленных взглядов и еле скрываемых усмешек было более, чем достаточно, чтобы жестоко ранить самолюбие вспыльчивого гасконца.
Так продолжалось до городка Менга, где впервые нашелся наглец, посмевший не только изумленно поднять брови и фыркнуть при виде бедного коня, но и вслух высмеять его. Это был человек средних лет в фиолетовом камзоле и таких же штанах, державшийся с высокомерным достоинством, с бледным породистым лицом, самой заметной частью которого был еще более породистый крупный нос. Причем он отпускал едкие характеристики по адресу несчастной лошади, находясь в присутствии небольшой компании, которая не замедлила разразиться взрывом хохота. Такая бестактность могла бы рассердить даже куда менее горячего и самолюбивого человека. А уж для молодого гасконца, чьи нервы и без того были перенапряжены, это явилось последней каплей.
— Эй, вы, в фиолетовом! Да, я именно к вам обращаюсь! Смеется над конем лишь трус, который не посмеет смеяться над его хозяином! — запальчиво вскричал он. — Вынимайте шпагу, сударь, и защищайтесь!
Д'Артаньян уже готов был соскочить на землю, но тут вдруг глаза его недруга полыхнули каким-то дьявольским огнем. Мужчина в фиолетовой одежде сделал несколько пассов руками, что-то пробормотал, и бедного гасконца вместе с его четвероногим другом подхватил могучий вихрь. Все вокруг почернело, раздался зловещий грохот, и незнакомый голос отчетливо произнес: «Никто не останется безнаказанным, посмев угрожать Рауш Форру, верному слуге и советнику самого Коорди Наала…» После чего вихрь понес оцепеневшую от ужаса пару куда-то вдаль. Все остальное нам известно.
— Боже милостивый! — трясущимися губами еле выговорила моя матушка, тщательнее обычного перекрестившись. Все присутствующие, даже грубиян-капитан, последовали ее примеру.
— Может, позвать священника? — робко предложил кто-то. — Чует сердце, тут без святой воды не обойтись! Да и окурить трактир не помешало бы…
— Лучше полицейского! — возразил один рыбак. — Похоже, это все-таки французский шпион. Вот пусть и разбираются!
— Да какой это шпион?! Он же еще совсем мальчишка! — ахнула матушка.
— Хорош мальчишка, нечего сказать! Чуть не проткнул Гарри… О-ой! Ты что, рехнулся?! Я ж не в том смысле… Я про шпагу!..
— Твое счастье! — проворчал кузнец, потирая кулачище.
— Точно, шпион! Французики нам всегда гадили… Да и что еще ждать от этих пожирателей лягушек?!
Поднялся неописуемый шум и гам. Доктор Ливси чуть ли не впервые на моей памяти был близок к тому, чтобы сильно рассердиться. Он стучал кулаком по столу, требуя тишины, но делал это настолько осторожно и неумело, что ничего не добился (видимо, сказывалось отсутствие практики).
— Эх… Разве так надо?! — презрительно скривился капитан. И вдруг с такой силой ахнул кулаком по столешнице, что чуть не расколол ее пополам, сопроводив удар яростным криком:
— Эй, там, на палубе, молчать!!!
А заодно выругался скверными словами.
Тотчас наступила тишина. И в очень отчетливо раздались негромкие мерные постукивания.
Капитан взглянул в ту сторону, откуда они доносились и его лицо побелело. Настолько, насколько это вообще возможно. Побелел даже старый шрам, пересекавший его левую щеку от подбородка почти до уголка глаза.
Доктор Ливси, заметив это, насторожился и закрыл рот, уже приоткрывшийся для того, чтобы дать строгую отповедь по поводу сказанной капитаном нецензурщины.
— Спокойно, Билли! — произнес неприятный скрипучий голос. — Я не вижу тебя, но мне даже отсюда слышно, как шумно и хрипло ты дышишь, как колотится твое сердце. Не следишь ты за здоровьем, Билли… А рому хлещешь наверняка еще больше, чем прежде. Не приведи Бог, тебя хватит удар. А меня это очень огорчит, и не только меня. Сам знаешь, кого и почему. Нехорошо забывать старых друзей, Билли, очень нехорошо!
Все присутствующие, как по команде, уставились на вошедшего в залу человека. Это был сгорбленный старик, в рваном матросском плаще и какой-то нелепой шляпе с зеленым козырьком, закрывавшим глаза. Выглядел он на редкость уродливо и почему-то внушал страх. Во всяком случае, мне. В правой руке он держал узловатую палку.
— Я слышу также дыхание совсем юного существа. Чистое, нежное дыхание… — продолжал этот странный и страшный слепой, медленно повернув голову в мою сторону. — Мальчик, это ведь трактир «Адмирал Бенбоу», я не ошибся?
— Вы не ошиблись, сэр… — пролепетал я, чувствуя, как морозные иглы впиваются мне в кожу. Это было настолько нелепо и необъяснимо, что я чуть не рассердился на себя. Какая опасность могла мне грозить от этого жалкого старого слепца? Да еще в присутствии моих родителей, доктора Ливси, силача Гарри и кучи прочего народа! Тем не менее, меня обуял животный страх.
— Очень хорошо! И ведь именно в этом трактире сегодня остановился мой друг Билли, правда?
— Я не знаю имени этого джентльмена, сэр… Он не представился, только велел называть его капитаном…
— О, да, Билли всегда хотел стать капитаном! Но не поднялся выше штурмана, — усмехнулся старик. — Хотя штурманом он был хорошим, врать не стану... Мальчик, окажи мне услугу. Возьми меня за руку и подведи к Билли. Надеюсь, ты не боишься бедного, беспомощного и слепого старика?
Если бы он не произнес эти слова, пожалуй, я не осмелился бы к нему подойти. Но показать себя трусом перед таким количеством свидетелей?! Мои щеки и уши жарко запылали при одной мысли об этом. Я буквально заставил себя подняться с табурета и приблизиться к слепому. Его рука оказалась на ощупь холодной как лед и твердой как камень. Я чуть не поморщился от боли, когда его крепкие пальцы стиснули мою маленькую кисть.
— Подведи меня к Билли, мальчик! — повторил слепой.
Я повиновался, внутренне обмирая от ужаса. Больше всего на свете мне хотелось заорать: «На помощь!!!» Как я сдержался, ведомо одному лишь Создателю.
С каждым нашим шагом лицо капитана белело все больше. Хотя, наверное, мне это просто показалось с перепугу. На этого дородного, сильного и грубого мужчину жалко было смотреть: он был похож на нашкодившего мальчишку перед строгим наставником.
— Протяни руку, Билли! — проскрипел старик.
Капитан протянул правую руку. Она мелко дрожала.
Их ладони на мгновение слились воедино. Потом слепой резко отодвинулся и выпустил меня.
— До свидания, Билли! Я не прощаюсь. Мы еще увидимся.
Он повернулся и пошел к двери, постукивая своей палкой.
Хотите верьте, хотите нет, но никто — никто! — из целой толпы не сделал попытки его задержать, даже не попытался выяснить, в чем дело. Впрочем, а за что, собственно, надо было хватать слепого старика? В трактир может войти кто угодно, а вел он себя спокойно, не буянил. Да и в его словах если и слышалась какая-то угроза, то весьма смутная… Доктор Ливси впоследствии также признавал, что с юридической точки зрения, никаких основания для задержания слепого не было.
Капитан, не мигая, уставился на свою правую руку, по-прежнему крепко сжатую в кулак. Словно панически боялся разжать его. Потом он перевел взгляд на дверь, но слепого там уже не было.
— Да я вас всех… — зарычал он, приподнимаясь. И вдруг его голос оборвался на полуслове, сменившись булькающим хрипом. Дородное тело резко дернулось, потом обмякло, и капитан с размаху уткнулся лицом в столешницу.
Какая-то женщина пронзительно завизжала, другая начала истошно кричать: «Доктора! Позовите доктора!» Хотя доктор Ливси был рядом. Он тотчас начал хлопотать над капитаном, призвав себе на помощь мистера Бампо и Чингачгука: видимо, они показались ему наиболее спокойными и толковыми из всей окружающей массы людей. Увы, его усилия оказались тщетными. Апоплексический удар, сразивший нашего постояльца, был настолько силен, что не помогло даже кровопускание. Через некоторое время утомленный доктор со вздохом развел руками:
— Я сделал все, что мог... Теперь нужен не врач, а священник. Хотя… — он внимательно всмотрелся в лицо капитана, потом положил руку на его шею, нащупывая сонную артерию. — И священник уже не потребуется. Он умер. Господи, прими его душу!

(продолжение следует...)

Как это верно, эр Дракон!
От себя добавлю, что ещё и интересно! :D :D :D

Convollar,  ;) :-*

Надо ли рассказывать, какое сильное впечатление произвела на меня эта ужасная сцена? Хотя нашего постояльца, который не провел под кровом «Адмирала Бенбоу» даже одну ночь, при всем желании нельзя было назвать приятным человеком, я испытал глубокое потрясение и горько плакал. Матушка, сама сильно опечаленная, тщетно пыталась утешить меня, повторяя, что «на все воля Божья». Отец, который всю жизнь был безупречно честным человеком, поклялся, что он не оставит себе денег, полученных от капитана за постой, а пожертвует их на добрые дела.
К счастью, у соседей, заполонивших «Адмирал Бенбоу», хватило ума быстро разойтись. Ведь мало кто захочет оставаться в том месте, где лежит покойник, только что покинувший наш грешный мир. Хотя, наверное, им очень хотелось узнать побольше и о Чингачгуке с мистером Бампо, и о загадочном гасконском дворянине д'Артаньяне… Впрочем, темами для пересудов и сплетен вся округа теперь была обеспечена на много месяцев вперед!
— Боже милостивый, — вздохнул доктор Ливси, когда мы (то есть, я, мои родители, индеец, его друг-охотник, а также спящий на верхнем этаже гасконец остались в трактире одни). — Да если бы мне кто-то сказал еще этим утром, что я стану свидетелем и участником таких событий… Я прописал бы ему двойную дозу успокоительного эликсира, а заодно настойчиво порекомендовал меньше употреблять рома, виски и прочих горячительных напитков. Боюсь поверить собственным глазам и ушам! Жители северо-американских колоний сваливаются с небес! Мало того, следом за ними — французский дворянин из прошлого века! Да еще с лошадью неописуемой масти! Кстати, надо будет устроить ее или в моей конюшне, или у Трелони… Если я расскажу это кому-то из своих коллег, наверняка тут же сделаюсь его пациентом. Причем независимо от собственного желания. И обо мне еще поместят статью в каком-то руководстве по психическим болезням! Н-да, незавидное положение… Но что будет, когда сплетни об этих потрясающих событиях распространятся по всей Англии — вообще страшно представить! А ведь этого не избежать. Нет такой силы, которая заткнула бы рты десяткам сплетников и сплетниц, особенно в провинции…
— Настоящий воин не обращает внимания на сплетни! — строго промолвил вдруг Чингачгук. — Как бы ни бушевал ветер, могучий дуб выдержит его натиск!
— Слово «дуб», вероятно, надо расценивать как комплимент? — задумчиво произнес доктор. — Что же, почтенный сэр, во многом вы правы. Тем не менее… Что это такое? — воскликнул вдруг он, заглянув под стол. — Джим, мальчик мой! Ну-ка, залезь туда, достань эту штучку и дай мне!
Я исполнил его просьбу. «Штучкой» оказался небольшой клочок бумаги, вырезанной в форме кружка (на мой взгляд, весьма криво и неумело). С одной стороны, кружок был черным, с другой виднелись какие-то каракули.
— Даем тебе срок до 10 вечера… — прочитал вслух доктор. — Интересно, что бы это все значило?
— С вашего позволения, я пойду по следам этого слепого. Мне кажется, это опасный человек, к тому же, у него могут быть сообщники, — сказал мистер Бампо. И он уже начал подниматься, когда доктор Ливси повелительным жестом приказал ему оставаться на месте.
— С моего позволения, вы никуда не пойдете, пока я во всем хорошенько не разберусь! Позвольте напомнить: вы оказались в моем округе при весьма загадочных и пока еще непонятных обстоятельствах. А я не только врач, я и судья. И отвечаю за общее спокойствие и благополучие.
— Как вам угодно, сэр! — с явным неудовольствием и разочарованием произнес Убийца Оленей. — Конечно, я не потеряю его следа и спустя долгое время, но старик может оказаться вне пределов досягаемости. Между тем, как вам должно быть известно, оперативно-следственные мероприятия желательно проводить в возможно более короткое время после установления факта преступления или обнаружения мертвого тела, для наиболее полного сбора доказательной базы, что облегчит последующее изобличение преступников…
Доктор Ливси, сделав судорожное глотательное движение, не мигая, уставился на мистера Бампо.
— Сэр! Можно узнать, из каких именно мест северо-американских колоний вы прибыли?
— У меня нет постоянно места жительства, мой дом — мать-природа… — с благоговейным восторгом произнес мистер Бампо, глаза которого вдруг потеплели, а на лицо наползла едва заметная, но очень добрая улыбка. — Но чаще всего мне приходится бывать в той части штата Нью-Йорк, которая расположена между реками Гудзон и Саскуихэнна…
Доктор Ливси скорбно вздохнул:
— Бросить бы все к черту и уехать на берега этой... как ее… Соски… Саски… Временами Англия меня выводит из себя… Извините, это к делу не относится! У кого есть версии, что означает эта штука? — он ткнул пальцем в черный кружок.
— Мне ясно лишь одно: не к добру это! — опасливо поежился мой батюшка, который, надо указать справедливости ради, при всей своей честности, аккуратности и образованности никогда не отличался храбростью. (Впрочем, я не вижу в том ничего постыдного: не всем же быть смельчаками.)
— Ой, и мне так кажется! — вздрогнула мать, перекрестившись.
— Настоящий воин всегда смело встречает опасность! Подобно тому, как могучий дуб не клонится под натиском бури… — снова начал было Чингачгук.
— Сэр, извините, но сейчас не время для ботанических экскурсов! — вежливо, но твердо перебил его доктор Ливси. — У вас есть предположения, что это может быть?
— Если моему бледнолицему брату угодно знать мнение скромного краснокожего вождя, я охотно отвечу. Это — «черная метка» или нечто вроде томагавка и вампума, только у морских разбойников, которых в Англии называют «пиратами», — поклонившись, произнес индеец. — Когда краснокожие присылают своим союзникам или врагам томагавк и вампум, это означает: «Начинается война, приготовьтесь». Когда пираты присылают черную метку, это значит примерно то же самое.
— Господи! — запричитала было матушка, ломая руки. Но тут же взяла себя в руки., вспомнив, что в доме, где лежит покойник, надо вести себя с достойным спокойствием. Она вообще была очень набожной и старалась привить мне благочестие и богобоязненность. Но ей это удалось лишь частично. Впрочем, если бы было иначе, вы едва ли прочитали бы мой скромный труд!
— Господи! — повторил и доктор Ливси, но не с испугом, а с изумлением. — Прошу прощения, откуда вы это знаете?
— Понятия «краснокожий» и «невежественный» отнюдь не тождественны, хотя многие бледнолицые думают иначе, считая индейцев чем-то вроде неразумных животных, — улыбнулся могиканин. — Чингачгуку приходилось общаться со святыми отцами, которые пытались увести нас от Маниту и привести к христианскому богу. Они были образованными, знающими людьми, многое испытавшими в жизни. Кое-кто из них в молодости занимался отнюдь не благочестивыми делами. Чингачгук общался также с торговцами пушниной, чиновниками, офицерами и солдатами. И многое слышал. Ведь среди них тоже попадались всякие люди... Вот как-то мне и довелось услышать от одного миссионера рассказ про «черную метку». Служитель христианского бога был просто в ярости, отнюдь не подобающей своему сану. Его больше всего возмутило, что пираты вырезали эту метку из Библии! Хотя, наверное, у них просто не нашлось другой бумаги. Я не стану повторять те слова, которые он о них произносил, но прошу поверить, они были очень крепкими!
— Точно, переселюсь в Америку, — прошептал доктор Ливси, с благоговением глядя на Чингачгука. — Похоже, та земля очень благотворно влияет на людей!
— Уверяю моего бледнолицего брата, скверных людей и там хватает! — усмехнулся индейский вождь. — В общем, святой отец описал эту «метку» очень подробно: с одной стороны бумажный кружок должен быть черным. А с другой стороны, белой, должно быть написано какое-то требование. Он еще назвал его очень мудреным словом, смысла которого бедный индеец так и не смог понять, хоть очень старался…
— Уж не «ультиматум» ли? — встрепенулся доктор Ливси.
— Мой бледнолицый брат — великий шаман своего народа! — воскликнул индеец с неприкрытым восхищением. — Он владеет пророческим даром! Именно такое слово и употреблял святой отец! Потрясающе!
— Ну, шаман не шаман, но все-таки… — смутившись, пробормотал доктор. Было видно, что похвала доставила ему удовольствие. Впрочем, как известно, «доброе слово и кошке приятно», а что уж говорить о людях! — Продолжайте, сэр вождь, прошу вас.

Из дальнейшего рассказа Чингачгука стало ясно, что черную метку пираты обыкновенно присылают или своим капитанам, или другим собратьям по преступному ремеслу, когда чем-то недовольны и хотят выдвинуть какие-то требования. Смысл коих и заключается в тексте на светлой стороне «метки».
— Даем тебе срок до 10 вечера… — еще раз прочитал доктор, машинально взглянув на «метку». И тут наши большие напольные часы, отличавшиеся массивностью конструкции, устаревшим внешним видом, а также точностью хода и силой боя, напомнили о себе. Матушка, услышав первый громкий звон, взвизгнула, подскочила и схватилась за сердце — причем все это она проделала одновременно. Вздрогнул и отец, слышавший этот звон многие тысячи раз. Изменился в лице и доктор Ливси. Про свое лицо не скажу, поскольку в тот момент не смотрелся в зеркало, но мороз пробежал по спине, а волосы на голове чуть не встали дыбом. Полную невозмутимость сохранили только индеец и мистер Бампо. Я, несмотря на испуг, поймал себя на мысли, что чертовски им завидую. Так хотелось быть столь же храбрым и хладнокровным!
— Пока еще только 7 часов. У нас еще уйма времени, — спокойно заметил Убийца Оленей, когда затих звонкий гул от последнего удара. — Мы все успеем обсудить и подготовиться к обороне.
— К обороне?! — пролепетала матушка, побледнев. — Вы хотите сказать… Сюда могут нагрянуть враги? В наш «Адмирал Бенбоу»?!
— Не только могут, но и почти наверняка нагрянут, — со спокойной серьезностью, от которой мне стало совсем нехорошо, кивнул мистер Бампо. — Ведь ваш постоялец мертв, следовательно, он не сможет выполнить то самое требование, именуемое мудреным словом «ультиматум», которое ему выдвинули пираты. Судя по всему, это его бывшие дружки или сообщники по какому-то нехорошему делу…
— Боже, какой позор! Какой срам для нашего трактира! — вспыхнула матушка, с чисто женской нелогичностью и непоследовательностью перейдя от испуга к гневу. — Бывший пират захотел получить приют в «Адмирале Бенбоу»! С тех пор, как мы открыли наше заведение, здесь столовались и жили только честные люди! Пусть простые, грубые, но честные!
— Почтеннейшая миссис Хокинс, вы же не знали о его прошлом! — успокоил матушку доктор Ливси. — К тому же, какими бы ни были его прегрешения, он уже мертв. А добрым христианам негоже дурно отзываться о покойниках. Давайте лучше подумаем, что вообще было нужно его дружкам или сообщникам. Чего они хотели от этого капитана или штурмана… не знаю, кем он был в действительности.
— Если бы мой бледнолицый брат, — кивнул в сторону доктора вождь, — разрешил моему бледнолицему брату, — последовал кивок в сторону Убийцы Оленей, — пойти за слепым пиратом, мы бы уже это знали. Чингачгук получил бы он него все нужные сведения, причем, за очень короткое время.
В этих словах послышался едва заметный упрек, и доктор Ливси снова покраснел. На этот раз, от досады.
— Ну, это еще не факт! Старый слепой мошенник мог бы упереться и рта не раскрыть… — пробурчал он.
— Уверяю, это длилось бы недолго, — улыбнулся Чингакгук. — Потом он заговорил бы с такой скоростью, что мой брат не успевал бы за ним записывать!
Доктор вздрогнул всем телом.
— Так вы… Вы прибегли бы к пытке?!
— Разумеется! — кивнул могиканин. — И, признаться, я не понимаю, что привело моего бледнолицего брата в такое замешательство. Ведь то, что вы, бледнолицые, понимаете под словом «пытка», вызовет смех даже у индейского ребенка.
— Святая правда! — вступил в разговор мистер Бампо, оживившись. — Вот, помню, как-то ирокезы захватили форт на берегу Онтарио. Те солдаты, которых сразу убили и оскальпировали, могли считать себя счастливчиками. Выжившие умирали почти двое суток, потеряв перед смертью глаза, уши, носы, зубы, ногти, а также те части тела, кои необходимы для продолжения рода людского… Почтеннейшая, что с вами?!
Моя матушка сначала побледнела, потом позеленела, а затем, сдавленно захрипев, заткнула рот передником, вскочила и поспешно выбежала.
— Твоя скво носит ребенка? — с участливым интересом спросил индеец моего батюшку.
— Нет!!! — возмущенно отрезал он, когда понял, о ком шла речь. И потом, немного подумав, растерянно добавил: — Нет, наверное…
Чингачгук вздохнул так тяжело, будто ему на плечи взвалили огромный груз.
— О Великий Маниту, как же тяжело краснокожему понимать бледнолицых…

***


После того, как матушка, облегчившая душу и желудок обильной рвотой, вернулась и снова заняла свой любимый стул (правда, передвинув его на всякий случай подальше от Чингачгука), началось конкретное обсуждение: что нам следует сделать до истечения срока ультиматума. Прежде всего, над входом было вывешено объявление: «Сегодня не обслуживаем, трактир закрыт», после чего дверь надежно заперли на засов. Карманы покойника были обшарены (прости, Господи, это было необходимо, ведь нам угрожала серьезная опасность!) Однако, кроме складного ножа, носового платка, весьма замызганного и протертого, нескольких монет, пары кусков жевательного табака и тому подобной чепухи мы ничего не нашли. По предложению индейца, доктор Ливси осмотрел также шею мертвеца и обнаружил ключ на тонком, но крепком шнурке.
— Надо посмотреть, подойдет ли он к сундуку покойного! — воскликнул доктор, перерезая шнурок. — Боже мой, это же самый настоящий незаконный обыск… Ладно! Я судья, даю разрешение.
Мы поспешили наверх, в ту комнату, которую оплатил наш постоялец, не успевший провести в ней даже одной ночи. По пути нас встретил богатырский храп гасконского дворянина, уложенного в другой комнате для гостей. Судя по переливчатым руладам, то взмывавшим в сопранные высоты, то ворочавшимся в басовых низинах, снадобье доктора Ливси обладало убойной силой.
— Пусть спит, бедняга! — улыбнулся доктор. — Сон — лучшее лекарство… В любом случае, нам сейчас не до него.
— Хотя еще один воин нам бы не помешал… — с беспристрастностью профессионала отметил индеец.
Сундук — крепкий, массивный, потемневший от времени — высовывался из-под кровати. Видимо, носильщики либо поленились, либо просто не смогли запихнуть его на всю глубину, вплотную к стене. Чингачгук и мистер Бампо, поднатужившись, вытащили имущество мертвеца и передвинули на середину комнаты. Доктор Ливси торопливо вставил ключ в замочную скважину, провернул два раза. Раздался щелчок.
Я сгорал от нетерпения и любопытства, буквально приплясывая на месте, сжимая кулаки. Как мне хотелось самому поскорее откинуть крышку и исследовать сундук! Лишь поймав укоризненный взгляд индейца, в котором так и читалось: «Будущие воины должны быть образцом спокойствия и хладнокровия!», я кое-как заставил себя успокоиться и принять равнодушно-отстраненный вид. Взор могиканина сразу стал теплее.
Когда крышку наконец-то откинули (эти секунды показались мне вечностью!), нашим взорам предстал старый матросский бушлат, лежавший на самом верху. Доктор Ливси отбросил его в сторону, правда, перед этим хорошенько прощупав и убедившись в отсутствии потайных карманов.
Потом обнаружилась пара изящных пистолетов. А потом — деньги. Много денег. Сундук был буквально набит монетами. (Неудивительно, что дюжие носильщики кряхтели и скрипели зубами, затаскивая его наверх!) Там были английские гинеи, французские луидоры, и еще какие-то деньги из самых разных стран.
— Вот оно что… — глубокомысленно протянул доктор. — Теперь все ясно! Негодяи хотели, чтобы их бывший дружок поделился с ними награбленным. Или, может, он был… как это у них называется… «смотрителем общака». И попросту сбежал с деньгами всей шайки. То есть, как это у них говорят… э-э-э… «кинул» своих сообщников!
— За такое предательство точно можно снять скальп, — очень серьезно произнес индеец. — Разумеется, не сразу, а после хотя бы трех-четырех часов у столба пыток…
Матушка снова позеленела, захрипела и заткнула рот передником. К счастью, ее желудок уже был пуст, иначе в комнате мертвеца пришлось бы делать влажную уборку.
— По-моему, твоя скво, мой бледнолицый брат, все-таки носит ребенка! — сказал Чингачгук батюшке.
— По-моему, краснокожий сэр, говорить о таких вещах на людях просто неприлично! — рассердился отец.
— А что такого я сказал? — искренне удивился индеец.

(Продолжение следует...)

Эр Дракон! Мы с вами в детстве явно читали одни и те же книги! Но тогда мне казалось, что лучше Купера ничего быть не может (где мои восемь лет?). Теперь я вижу, что Ваши пародии  интереснее! ;D ;D ;D ;D

Эх Дракон, всем хорош твой рассказ, вот только пошто гасконца обидел? ;D Ну не верю я, что нормальный здоровый молодой человек может шмякнуться в обморок ото всякого пустяка. Да и Дюма о таких особенностях организма своего героя никогда не упоминал ;) [spoiler]Мне вообще трудно поверить во все эти обмороки у героев книг, поскольку как-то  ни разу не довелось самой испытать. То ли я чудовище такое бесчувственное, то ли еще какая причина, да только и я детям своим приказала: "Мои классы на линейках в обморок не падают!" За 33 года ни один из моих не упал :)[/spoiler]
А книги мы да, одни читали :)

Дамы,  :-* :-*

— Перестаньте! — рассердился доктор Ливси. — Нашли время и тему! Ну-ка, проверим, нет ли чего внизу, — Он запустил руку в толщу денег, нащупывая дно сундука. — Тут ничего, тут вроде тоже… Стоп! Что-то есть! — Доктор стал шарить в монетах и второй рукой. — Вот, держите!
На свет Божий был извлечен небольшой пакет, туго перетянутый бечевкой с сургучной печатью.
— Надо сейчас же посмотреть, что там внутри! — заторопился доктор. — Здесь слишком тесно и темно, давайте спустимся в зал…
В этот момент снизу донеслись звуки, заставившие меня похолодеть. Сначала раздалось то самое мерное постукивание, которое производила узловатая палка слепого старика, затем — лязгающий стук засова. Кто-то с силой дергал дверь трактира, пытаясь открыть ее. Но дверь была крепкой, засов — тоже. Через некоторое время снова застучала палка, и к моему огромному облегчению, звуки начали слабеть, становиться все тише и тише. Слепой удалился восвояси.
— Вот теперь его точно надо схватить! — заторопился доктор Ливси, направляясь к выходу их комнаты. — Разумеется, ни о каких пытках не может быть и речи, но я пригрожу ему именем закона…
Индейский вождь с поразительной быстротой метнулся вперед, преградив врачу и мировому судье дорогу.
— Скальп жжет моему бледнолицему брату голову? — спросил он. — За порогом этого дома ждут в засаде пираты! Сообщники слепого.
— Совершенно верно! — кивнул мистер Бампо. — Они прольют вашу кровь прежде, чем ее успеет разгорячить погоня.
Моя матушка ахнула и перекрестилась, взывая и к Господу, и к Матери Его, и к святым угодникам. Отец побледнел, и даже доктору Ливси стало не по себе.
— Откуда вы знаете?! — излишне резко спросил он, стараясь нарочитой грубостью замаскировать свой испуг и оплошность.
— Сейчас не время объяснять. Но пусть мой бледнолицый брат поверит мне! — произнес индеец. — Надо готовиться к бою. В этом доме есть оружие?
— Откуда? — бессильно развел руками отец. — Мы же мирные люди! Разве что пара вертелов и кухонный топорик, да еще разделочный нож…
— Если бы к этим пистолетам нашлись порох и пули… — доктор кивнул на сундук.
— Пистолеты — детская забава! — презрительно хмыкнул мистер Бампо. — Ладно, попробуем обойтись нашими ружьями. Но два стрелка не удержат весь нижний этаж… Значит, будем защищать лестницу, ведущую наверх! И пусть не зовут меня Убийцей Оленей, если сегодня мы не отправим в преисподнюю несколько оголтелых мерзавцев!
Словно в ответ на его слова, внизу раздался грохочущий звук удара. Кто-то ударил чем-то твердым и тяжелым в дверь, пытаясь ее высадить. И тотчас вслед за этим донесся шквал грубейшей ругани.
Матушка вскрикнула и схватилась за сердце.
— Полезай под кровать, скво! — спокойным, но не допускающим возражения тоном отдал ей распоряжение индеец, указав пальцем на то самое место, откуда недавно был извлечен сундук.
К великому изумлению батюшки (а также и к моему), покрасневшая мать послушно опустилась на четвереньки, затем легла на живот и, ерзая той частью тела, которую прикрывали пышные юбки с оборками, кое-как скрылась из виду.
— Это самое безопасное место! — пояснил Чингачгук отцу, словно неразумному ребенку. А потом, видимо, для пущего успокоения, добавил: — Особенно для тех скво, которые носят детей в животе.
У отца не хватило духу ни выбранить могиканина, ни возразить.
Снизу донесся еще более громкий звук удара. А потом чей-то хриплый голос прокричал:
— Эй, Билли! Лучше сам отдай нам то, за чем мы пришли! Иначе ты очень скоро позавидуешь мертвым! И хозяева этого чертового трактира — тоже!

***


Какой бы жизненный срок ни отмерил мне Господь, события этой ужасной ночи никогда не изгладятся из моей памяти. Грохот выстрелов, сопровождаемый клубами пороховой гари и едким кисловатым запахом; угрозы, проклятия и страшная брань, доносящаяся снизу; всхлипывания и молитвы моей бедной матери, раздававшиеся под кроватью; звон разбиваемых бутылок и оконных стекол и многое другое, включая неописуемо ужасный и дикий боевой клич мистера Чингачгука (после которого, простите за такую откровенность, у меня лишь чудом не опорожнился самопроизвольно мочевой пузырь), а также богатырский храп француза, продолжавшего почивать безмятежным сном невинного дитяти, — все это смешалось в ужасную какофонию. Такое явится тяжелым испытанием даже для взрослого и опытного мужчины, многое повидавшего и испытавшего в жизни. Представьте же себе, как это подействовало на мальчика, испуганно забившегося в самый дальний угол комнаты!
Как выяснилось впоследствии, нападавших было не менее семи-восьми человек, во главе с тем самым слепым стариком. Так утверждал начальник местной таможенной стражи мистер Данс, который, на наше счастье, как раз в это время направлялся в Китовую бухту во главе небольшого отряда, чтобы проверить слухи о каком-то подозрительном люггере, вроде бы бросившем якорь в оной бухте накануне вечером. Думая, что речь идет о простых контрабандистах, мистер Данс меньше всего ожидал оказаться свидетелем вооруженного штурма «Адмирала Бенбоу». Но еще более неприятным сюрпризом, к нашей удаче, оказалось приближение вооруженного конного отряда для пиратов, громивших наш трактир. (Они к тому времени выломали входную дверь и рассыпались по залу, частично ведя перестрелку с мистером Бампо и Чингачгуком, частично — обыскивая покойника и выражая лютую ярость по поводу отсутствия сундука и ключа от него). Кто-то из пиратов — видимо, дозорный, оставленный снаружи — подал знак тревоги, и злодеи поспешно убежали, скрывшись в темноте и бросив своего страшного и беспомощного предводителя. Мистер Данс своими ушами слышал, как слепой истошно призывал на помощь, плача и прося: «Джонни, Черный Пес, Дерк! Вы же не бросите в беде старого Пью, вы же не оставите старого Пью!» А потом он, видимо, окончательно потеряв голову от страха и ярости, заметался по сторонам и попал прямо под копыта лошади переднего всадника. Отлетев в сторону, слепой при падении расшиб голову о камень и тут же умер.
— Туда ему и дорога! — заявил доктор Ливси. — Конечно, нехорошо так говорить христианину и врачу… Но факт остается фактом: это был злодей и мерзавец. И если бы он остался в живых, то ненадолго: сразу после излечения его ждала бы виселица.
(Уточню, что Чингачгук и мистер Бампо, обследовав почву в окрестностях трактира, категорически заявили, что нападавших было не семь-восемь человек, а тринадцать. Мол, хотя все было вытоптано и изрыто лошадиными копытами, опытный глаз не может ошибиться в таком простом деле).
Разумеется, мистер Данс направился в Китовую бухту, надеясь перехватить злодеев до того, как они попадут на борт своего люггера и поднимут парус. Но он опоздал, причем, совсем немного. Виною досадной задержки была необходимость спускаться по крутому каменистому склону, ведя лошадей под уздцы, чтобы те не переломали ноги. К тому времени, когда таможенные стражники приблизились к воде, люггер уже направлялся к выходу из бухты. А в ответ на требование остановиться именем закона и короля с палубы раздались насмешки, сопровождаемые похабными советами, куда королю следует пойти с этим самым законом и чем там заняться. Мало того, грянул выстрел, и пуля просвистела возле головы мистера Данса!
Начальник таможенной стражи был безутешен. Больше всего, как мне показалось, он боялся, что собственное начальство сочтет его виновным в нераспорядительности или, упаси Боже, в трусости, благодаря чему злодеи ускользнули от карающей руки правосудия. Мы утешали его, как могли. Доктор Ливси клялся, что при необходимости он, как мировой судья, даст самые лестные рекомендации о мистере Дансе. Матушка в весьма измятом, но безупречно чистом платье (полы в нашем трактире мыли очень добросовестно, в том числе, под кроватями), говорила, что никто не посмеет выдвинуть против этого достойного и храброго человека столь вопиюще несправедливых обвинений. Наконец, в пользу мистера Данса высказался и самый богатый дворянин в округе — сквайр Трелони, владелец большой усадьбы, лежащей примерно в двух с половиной милях к северу. Услышав о чудесных событиях, будто бы разыгравшихся возле трактира, сквайр, невзирая на очень поздний час, велел оседлать свою любимую лошадь и поскакал к «Адмиралу Бенбоу». Он надеялся все узнать из первых рук. (Что поделать, нетерпеливое любопытство свойственно отнюдь не только слабому полу!) И подоспел как раз к финалу драмы, когда труп старого Пью прикрыли плащом…
— Потрясающе! Просто потрясающе! — твердил сквайр, слушая рассказ моего батюшки и поочередно оглядывая Убицу Оленей и Чингачгука, после того, как успокоившийся мистер Данс отбыл с докладом к своему руководству. — Вот так вот — с неба?! На глазах у кучи свидетелей?! Господи, помилуй! А этот впечатлительный французик — он до сих пор дрыхнет?
— Месье, ваши слова оскорбительны! Если у вас есть шпага — вынимайте ее и защищайтесь! — раздался сверху негодующий голос.
Моя матушка, схватившись за виски, истерично захохотала: пережитое нервное напряжение дало о себе знать. Я присоединился к ней, буквально рыдая от смеха. Чуть позже компанию нам составил доктор Ливси, согнувшийся пополам. Рассмеялся и мой отец. Спокойствие сохранили только вечно невозмутимый Чингачгук и его друг мистер Бампо. Да еще сквайр Трелони, который, не в обиду ему будь сказано, особым умом и быстротой реакции сроду не отличался.

— Месье, позвольте заметить, что у вас больше нет шпаги, — простонал доктор Ливси, кое-как успокоившийся и вытирающий слезы. — Ибо после того, как ваше грозное оружие побывало в нежных лапищах Гарри Смита, оно перестало быть таковым. Спуститесь лучше к нам и выпейте немного рому или виски. Как врач рекомендую! Хотя тут везде битое стекло и прочий разгром, что-то уцелело.
— Разгром? — лицо сына Галлии приняло такое растерянное выражение, что мы чуть снова не расхохотались. — Боже милостивый, в самом деле… — Он, придерживаясь рукой за перила (видимо, снадобье еще давало о себе знать) кое-как спустился вниз и обвел глазами зал трактира. — Но что тут произошло?!
Доктор Ливси вкратце объяснил, что именно случилось, пока дворянин из-за Канала почивал сладким сном, после чего гасконцу чуть не пришлось снова давать двойную дозу успокоительного. Таким потрясением явилось для него известие, что он пропустил сражение с пиратами! Юноша от отчаяния рвал на себе волосы и бегал взад-вперед, причитая, что бесчисленные поколения его славных предков перевернутся в гробах, узнав, какую позорную оплошность допустил их потомок. Даже сквайр Трелони, глубоко презирающий французов, был растроган и счел своим долгом заявить, что здесь нет ровным счетом никакого позора. Ну не виноват же человек, что он был сражен сонным зельем!
Кое-как д,Артаньяна успокоили, усадили в кресло и чуть ли не силой заставили выпить большую рюмку рому.
— Так что все-таки хотели заполучить эти злодеи? Деньги из сундука? — с жадным любопытством спросил сквайр.
— Похоже на то. Но мне почему-то кажется, что их могло заинтересовать и содержимое этого пакета! — отозвался доктор Ливси, доставая упомянутый пакет из кармана камзола. — Мы как раз собирались его вскрыть, но тут злодеи начали ломиться в дверь...
Он попросил у отца нож и разрезал бечевку. После чего аккуратно извлек из конверта сложенный вчетверо лист плотной бумаги и какую-то толстую тетрадь, больше похожую на книжку, в потрепанной обложке, покрытой пятнами грязи и жира.
— Давайте сначала посмотрим тетрадь! — предложил доктор. Никто не возразил. Даже продолжавший предаваться отчаянию и мукам самобичевания француз не смог скрыть неподдельного интереса.
Первые несколько листов тетради не представляли ничего особенного. Там были какие-то каракули, напоминавшие проверки того, насколько тщательно очинено перо, или просто бессмысленное бумагомарание, весьма неважные стишки малопристойного содержания, изображение виселицы с болтающимся на ней трупом (довольно реалистично исполненное, надо признать), да еще малопонятная фраза: «Удачи Билли Бонсу!»
— Видимо, это была его фамилия — Бонс! — предположил доктор. — Ну, пока ничего интересного. Посмотрим дальше!
«Дальше» все страницы были заполнены какими-то таблицами, крестиками и числами. Видимо, эти числа означали денежные суммы, но кому и за что они были уплачены — неизвестно. Каждое число стояло напротив определенного количества крестиков. Изредка встречались дополнения типа «возле Каракаса». А в двух или трех местах я увидел упоминание о каком-то капитане Флинте. Эта фамилия мне ничего не говорила. А вот сквайру, судя по изменившемуся выражению его лица, она была знакома.
— Флинт? — потрясенно произнес он. — Значит, этот негодяй Билли Бонс был как-то связан с Флинтом? Боже милостивый! Да ведь Флинт — один из самых известных и кровожадных пиратов! Черная Борода — и тот младенец по сравнению с Флинтом! Испанцы боялись его, как дьявола. Признаться, поэтому я даже немного гордился тем, что Флинт — англичанин… Мне как-то довелось увидеть его паруса возле Эспальолы, но капитан нашего корабля так перетрусил, что тут же повернул обратно в Порт-О-Пренс…
— И слава Богу! — убежденно произнесла матушка. — Страшно подумать, что могло случиться с вами, попади вы в руки этому злодею…
— Кх-м! Да уж, приятного мало, — согласился сквайр.
— Полагаю, мой бледнолицый брат с достойным спокойствием стоял бы тогда у столба пыток, и вынес бы все испытания, как подобает воину! — сказал Чингачгук. — Наверное, у него хватило бы мужества и сил даже поразить врагов прекрасным исполнением предсмертной песни…
— Кх-ммм!!! — закашлялся сквайр. — Вот насчет песни, извиняюсь, не уверен… Мне медведь на ухо наступил, причем, на редкость упитанный. И еще потоптался, косолапый негодяй… Я имею в виду, что у меня совсем нет музыкального слуха! — торопливо объяснил он, видя изумление, которое не сумел скрыть даже хладнокровный индеец.
Чингачгук улыбнулся:
— Мой бледнолицый брат не только храбр и терпелив, он еще и очень скромен… Это качества великого воина!
— Ну, великого, не великого… — замялся польщенный сквайр, покраснев от комплимента, как юная девушка.
— Так что все-таки означают все эти цифры и крестики? — недоуменно пожал плечами доктор Ливси.
— Тут как раз все ясно, как божий день! — воскликнул сквайр. — Это нечто вроде приходной книги. Она принадлежала мерзавцу, которому больше пристало бы умереть на виселице, а не от апоплексии! Крестики — символы захваченных и ограбленных кораблей, городов или заложников. Числа — доля этого подлого душегуба в общей добыче. Обратите внимание, его доля росла со временем! Значит, он как бы «продвигался» по службе, если только морской разбой можно назвать службой. Сначала был простым пиратом. Потом мог стать боцманом, а там и штурманом или квартирмейстером… Видимо, все-таки штурманом, раз уж сообщники его так называли. Поэтому и получал с годами все больше и больше. Кое-где, видимо, чтобы не запутаться, он вставлял уточнения. Вот, например: «возле Каракаса». Это значит, что где-то неподалеку от Каракаса пиратами был захвачен какой-то несчастный корабль… Мир праху тех бедных моряков, которые на нем плыли! — Он перекрестился.
— Верно! — кивнул доктор. — По-другому и объяснить невозможно. Ну, теперь давайте просмотрим тетрадь до конца. Осталось уже немного.
Дальше опять шли крестики и числа, а в итоге, после нескольких исправлений, красовалась окончательная сумма (весьма изрядная, заставившая уважительно присвистнуть даже сквайра, хорошо обеспеченного человека) и указание: «Доля Бонса».
— Бережливый был человек… Такого не обсчитаешь! — усмехнулся доктор. — Но эти деньги, запятнанные кровью и омытые слезами, не принесли ему счастья. Что же, мы выжали из тетради максимум возможного. Давайте теперь посмотрим, что здесь! — И он развернул сложенный лист бумаги.
Это была карта какого-то острова. Очертаниями он напоминал нелепого и очень жирного дракона, вставшего на дыбы. Карта содержала сетку координат и изобиловала указаниями: промерами глубин, направлением и скоростью течений. А на самом острове я сразу же обратил внимание на три вершины, обозначенные символами «Холм Фок-Мачта», «Холм Грот-Мачта» и «Холм Бизань-Мачта». Недалеко от Грот-Мачты виднелся жирный крестик с пометкой, при взгляде на которую учащенно забилось мое сердце: «Здесь главный клад». Похожие пометки были и в других частях острова. В одном месте крестик сопровождался уточнением: «Серебро», а в другом — «Серебро и оружие». В самом низу карты виднелась подпись, похожая на сложный морской узел. Рядом с нею я увидел еще одну подпись, видимо, соответствующую «узловой» — «Дж.Флинт».
— Боже мой! — ахнул доктор, не сдержавшись. — Похоже, это… Да ведь это указатель места, где Флинт спрятал свои сокровища! Джентльмены, вы понимаете, что это значит?! То есть, леди и джентльмены… — поправился он, посмотрев на мою матушку.
— Ливси, вы должны немедленно бросить свою жалкую практику! — решительно воскликнул сквайр, вскочив со стула. — Я завтра же отправляюсь в Бристоль. Через месяц… нет, через две недели… нет, через десять дней у нас будет прекрасный корабль с прекрасным экипажем! Мы едем за сокровищами Флинта! Я — адмирал! — он горделиво приосанился, уперев одну руку в бок, а вторую заложив за отворот камзола. — Вы — судовой врач, Ливси! Джим Хокинс — юнга…
— Не пущу! — вскрикнула мать, инстинктивно прижимая меня к себе.
— Не позорь будущего воина, скво! — металлическим голосом произнес вдруг могиканин, метнув в мою матушку такой властный и ледяной взгляд, что она растерянно охнула и отступила на пару шагов.
— Мой юный бледнолицый брат, — столь же властным, но более теплым голосом обратился ко мне Чингачгук. — Скажи, ты готов отправиться в далекий путь по соленой воде, грудью встречая трудности и опасности?
— Готов! — решительно и торопливо закричал я, хотя мне было страшно (к чему скрывать), а также жалко бедную матушку.

(Продолжение следует...)

А если бы твой класс перенесся куда-нибудь на полтора столетия, каков был бы результат?  ;)

"И за борт его-о броса-ае-е-ет,
В набежа-авшу-ую-ю-ю волну-у-у-у… — грянул невидимый хор."

Это было незабываемо.  ;D  ;D  ;D

Да они бы и не заметили ;D И потом, все равно не понимаю - обмороки тут причем? Ну поплакали бы, повозмущались, поудивлялись...

Н-да... Хорошо их вышколила училка! ;) :-*
-------------------------------

— Джимми! — всхлипнула она, закрыв лицо руками.
— Нет, но как же… — растерялся отец, переводя взгляд с одного присутствующего на другого. — Вот так сразу… Он же еще совсем мальчик!
— Из любого мальчика должен вырасти мужчина, месье! — заявил вдруг гасконский дворянин, вскочив на ноги. — А испытания укрепляют и тело, и душу... Мессиры — он почтительно поклонился сквайру и доктору, — раз уж волею злой судьбы и каких-то темных сил я оказался заброшен не только в другую страну, но даже и в другой век, мне нужно найти какое-то применение своим силам и способностям. Прошу вас не отказать в любезности и взять меня на борт этого корабля. Моя шпага… — он, запнувшись, покраснел и исправился, — словом, все, что у меня имеется — в вашем распоряжении. Я готов сослужить вам любую службу, если только это не будет сопряжено как с личным бесчестием для меня, так и с ущербом для Франции. Если я правильно понял, вы хотите направиться куда-то в западную часть Атлантики? Оттуда совсем недалеко до Канады, и я уж как-нибудь доберусь. Ведь Канада, надеюсь, в вашем веке по-прежнему французская? — он с тревогой ждал ответа.
— Французская, французская! — успокоил его доктор Ливси.
— Слава Богу! Так какой же будет вас ответ, мессиры?
— Вы мне нравитесь! — улыбнулся сквайр. — Такой же горячий, как им я был в молодости… Как ваше имя, сударь?
—Д'Артаньян, с вашего позволения.
— Что же, вы поедете с нами, д'Артаньян. А еще я возьму трех слуг: Хантера, Джойса и Редрута… Ах, друзья мои, я просто горю от нетерпения! Представляете, чего мы сможем достичь, когда у нас в руках будут такие несметные сокровища?!
— Я смею надеяться, сэр, что вы возьмете на корабль также и нас с моим другом! — обратился к сквайру мистер Бампо. Ведь от тех мест до северо-американских колоний еще ближе, чем до Канады. А нам необходимо спасти невесту Великого Змея, похищенную гуронами.
— Разумеется! — сразу же согласился сквайр. — От души надеюсь, что вам улыбнется удача и вы вызволите бедную девушку из лап похитителей.
— Это, конечно, очень хорошо! — вмешался вдруг доктор Ливси. — Но есть один человек, который может все испортить. Сорвать все наши планы и подставить под улар все дело…
— Кто он?! — зарычал сквайр, сдвинув брови и потрясая кулаками. — Назовите эту подлую собаку, сэр! И я…
— Это вы, мой дорогой друг! — улыбнулся доктор. И. видя, как на лице сквайра изумленно-растерянное выражение сменяется обиженно-гневным, поспешно объяснил: — У вас слишком горячий нрав и чересчур откровенный язык. Уж не обижайтесь на правду. А ведь речь идет об опасном деле! Пираты, которые разгромили трактир — отчаянно смелый и наглый народ. Они уже показали, что не остановятся ни перед чем, лишь бы добраться до сокровищ. Мы должны проявлять разумную осторожность и бдительность.
— Мой бледнолицый брат совершенно прав! — кивнул Чингачгук. — Храбрость украшает воина, но не менее украшает его разумная осторожность, не имеющая ничего общего с постыдной трусостью.
— А главное, нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-то узнал, что мы отправляемся за сокровищами! – договорил доктор.
— Не беспокойтесь, друг мой, я буду нем, как рыба! – заявил сквайр с такой убежденностью, что у меня сразу же возникло какое-то нехорошее предчувствие (увы, впоследствии сполна оправдавшееся). – Я никому и ни за что не проболтаюсь о цели нашей экспедиции… Итак, собирайтесь! Немедленно! Чем скорее вся наша компания покинет это место, тем меньше будет сплетников, жаждущих взглянуть на пришельцев с неба. Я через два часа пришлю за вами повозки, и мы поедем в Бристоль. А пока будут готовить корабль, поживем в гостинице…
— Но я не могут вот так взять и сорваться с места! – растерялся доктор Ливси. – Мне как минимум нужно найти врача, который согласится замещать меня во время моего отсутствия. Оставить людей без медицинской помощи – это против всех моих правил, и профессиональных, и человеческих.
— Хорошо! Вы присоединитесь к нам в Бристоле, позже. Я сообщу, где мы остановились… Ах, да! – сквайр, уже направившись к двери, остановился и повернулся к моим родителям, окончательно растерявшимся и сбитым с толку. – Я прикажу моему управляющему, чтобы он отремонтировал ваш трактир за мой счет, и нанял какого-нибудь мальчишку пошустрее для помощи по хозяйству, вместо Джима.

***

Любезные читатели сего труда, не обижайтесь на автора, когда обнаружите, что описание весьма многих событий, последовавших за той ужасной ночью, попросту отсутствует. Увы, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает!» Я приступал к работе, будучи твердо убежденным, что смогу подробно изобразить все: и начало всех событий, включая чудесное появление возле нашего трактира пришельцев из других земель и даже другого столетия, и нападение пиратов на «Адмирал Бенбоу», и наше плавание на шхуне «Испаньола» через Атлантику, и случайное разоблачение заговора против нас, сопряженное с осознанием того ужасного факта, что большая часть нанятой в Бристоле команды – бывшие пираты Флинта, и многое, многое другое. Повторяю: я был в этом твердо уверен, иначе просто не взялся бы за дело. Увы, мое самочувствие внезапно и очень сильно ухудшилось. Я всегда легкомысленно относился к своему здоровью (подозреваю, что и как многие другие люди) и предпочитал лечиться, буде уж возникает такая необходимость, домашними средствами, вместо того, чтобы обращаться к врачу и принимать порошки и настои, нередко весьма горькие. Или вовсе ждать, пока все само пройдет. Однако приступ боли, скрутившей меня вскоре после того, как я написал главу, посвященную нападению на «Адмирал Бенбоу» и решению сквайра Трелони ехать за сокровищами Флинта, оказался столь жестоким и продолжительным, что я волей-неволей вынужден был послать за моим старым (увы, уже в полном смысле этого слова!) другом доктором Ливси. Он ведь гораздо старше меня, хотя до сих пор бодр и полон сил. Самый настоящий образец пользы здорового образа жизни!
Доктор прибыл так скоро, как только позволяло расстояние и погода. Он тщательно осмотрел меня, нажимал пальцами то тут, то там, задал кучу вопросов… Сам не пойму отчего, но мне вдруг все стало ясно, и я спросил его, как говорится, «в лоб»:
— Скажите откровенно, сколько мне еще осталось?
Мой друг изменился в лице, начал было уверять, что все вовсе не так страшно… И внезапно осекся на полуслове, махнул рукой:
— Джим, мы долгие годы были друзьями. Я обязан тебе жизнью, как, впрочем, и ты мне. Поэтому было бы неправильно и бесчестно обманывать тебя. Мне очень жаль, поверь… — он умолк, растерянно вертя в пальцах пенсне в тонкой золотой оправе, которое зачем-то снял.
— Сколько? – повторил я. Боюсь, что мой голос прозвучал слишком резко, даже грубо.
— В лучшем случае, два месяца, – тихо ответил доктор. – И надо молить Бога, чтобы обошлось без лишних страданий. Боли будут все чаще, сильнее и продолжительнее, Джим. Я буду приезжать каждый день, и давать тебе вытяжку опиума. Поверь, если бы я только мог… — он вдруг всхлипнул и поспешно вышел, не попрощавшись.
Надо ли описывать мое состояние? Извините, это выше моих сил. Да и вам это вряд ли нужно.
Поэтому, чтобы с толком использовать то недолгое время, еще отпущенное мне на этой земле, и успеть привести в порядок все свои дела, я ограничусь лишь кратким описанием тех чудесных событий, свидетелем и участником коих был. Не судите меня за это строго, любезные читатели!
Итак, мы все в самом скором времени собрались в путь. Матушка, обливаясь слезами, успела дать мне тысячу бесценных советов и наставлений. Отец крепко прижал меня к груди, посетовав, что-де не мастер он красно говорить, но очень любит и будет молиться за своего сыночка. Тут я сам лишь чудом не разрыдался. Остановила меня лишь мысль, что тем самым я уроню себя в глазах мистера Чингачгука.
Погрузившись в крытые повозки, присланные сквайром Трелони, мы выехали еще в предрассветной темноте, и поздним вечером того же дня прибыли в Бристоль. Там нас разместили в хорошей гостинице «Королевский фрегат». Сам сквайр, приехавший в Бристоль раньше нас, похвастался, что все идет очень хорошо, и один его знакомый пообещал снарядить отличный корабль, причем за весьма скромную сумму. При этом он добавил: вообще все в Бристоле рвутся помогать, стоит лишь намекнуть, что мы собираемся за сокровищами. Коллективный ледяной взгляд доктора Ливси, мистра Бампо и Чингачгука заставил его поперхнуться на полуслове.
— Посмотрите в зеркало, сэр! Вы там увидите некую подлую собаку… — с ядовитой вежливостью посоветовал доктор.
Сквайр страшно смутился и пробормотал нечто вроде: «Ох, ну как же так…» и «Да ладно, все в порядке!»
Зафрахтованный корабль оказался двухмачтовой шхуной водоизмещением двести тонн. Называлась она «Испаньола». Красавец корабль мне понравился с первого взгляда, чего нельзя было сказать про экипаж и капитана. Рожи у матросов были такие, что добрый христианин, не отличавшийся силой Геркулеса и мужеством Ричарда Львиное Сердце, повстречав подобных субъектов в темном переулке, сам поспешил бы отдать кошелек. Как сказал по этому поводу сквайр Трелони: «Внешность у них, конечно, не ахти какая, зато храбрости – хоть отбавляй! С такой командой мы можем драться даже с фрегатом!» По словам сквайра, нанять этих «бравых молодцов, настоящих морских волков, насквозь просоленных морем» ему помог наш корабельный кок – одноногий Джон Сильвер. Ногу тот бедолага потерял в бою, сражаясь под командой знаменитого адмирала Хока. «Он не получает пенсии! – негодовал сквайр. – В какое ужасное время мы живем!»
Сильвер мне сразу понравился. Простой, грубый человек, он обладал каким-то необъяснимым обаянием. С ним было интересно и спокойно. Его загорелое грубоватое лицо расплывалось в доброй улыбке, как только он видел меня. «У меня никогда не было детей. Джим, — говорил он, норовя угостить чем-то вкусным. – Но если бы был сын, я хотел бы, чтобы он был похож на тебя!» А сколько интересных историй он знал! Да, в конце концов, одного лишь того, что у нашего кока был говорящий попугай, обожавший изощренно ругаться и подавать команды типа: «Поворачивай на другой галс!» было бы достаточно для привлечения внимания наивного мальчишки, коим я был в ту пору.

(Продолжение следует...)

А вот наш капитан, Александр Смоллетт, мне ужасно не нравился. Впрочем, сквайр Трелони его просто ненавидел. «Этот человек рано или поздно выведет меня из терпения!» — часто повторял он. И еще больше выходил из себя, когда доктор Ливси начинал защищать капитана, называя его строгим, но справедливым. Доктора в этом решительно поддерживали мистер Бампо, Чингачгук и, как ни странно, гасконский дворянин! (Несмотря на то, что капитан Смоллетт даже не думал скрывать своего презрения к «лягушатникам»).
Плавание протекало хорошо, без каких-то происшествий. Если не считать таковым загадочное исчезновение штурмана мистера Эрроу. От него часто пахло ромом, а когда капитан устраивал ему по этому поводу выволочку, штурман клялся и божился, что давно уже не пил ничего крепче воды, и предлагал обыскать его каюту. Капитан однажды охотно последовал этому совету и не обнаружил в каюте штурмана даже капли спиртного. Он обыскал и камбуз, но там тоже не было рома.
— Этот корабль мне никогда не нравился, а теперь не нравится еще больше! – завил вредный мистер Смоллетт, чем разъярил сквайра до невменяемого состояния.
Словом, когда мистер Эрроу внезапно и загадочно исчез, один лишь капитан пришел от этого в хорошее настроение. Заявив, что вечно пьяный штурман на борту еще страшнее, чем обезьяна со спичками в пороховом погребе.
— У этого человека нет ни сердца, ни совести! – возмущенно заявил сквайр.
— А по мне, это настоящий капитан! – отозвался доктор Ливси. После чего он едва было не поссорились.
Время тянулось незаметно, и наступил момент, когда, судя по вычислениям капитана, до Острова Сокровищ (как мы его называли в своем кругу) осталось меньше суточного перехода. Завтра он должен был появиться на горизонте. Надо ли объяснять, как возбужденно забились наши сердца! Я в ту ночь от волнения не мог уснуть, долго и безрезультатно ворочаясь в гамаке. Во рту пересохло, и я решил съесть яблоко (забыл указать, что по приказу сквайра, относившегося к команде с большой заботой, на палубе стояла большая бочка с яблоками, лакомиться которыми мог любой желающий в любое время). Яблок там оставалось уже мало, на самом дне, и я забрался в бочку, чтобы выбрать то, которое получше. И вдруг раздались приближающиеся шаги и голоса… Сам не знаю, что заставило меня затаиться, ничем не выдавая своего присутствия. В результате, я стал невольным слушателем разговора, первые же фразы которого привели меня в неописуемый ужас.
Оказывается, на корабле возник заговор, во главе которого стоял наш кок. Да, да, мой любимец Джон Сильвер! Который так ласково улыбался мне и все время норовил подсунуть какое-то немудреное лакомство. Который, как оказалось, потерял ногу не в бою под командованием адмирала Хока, а при нападении на корабль, служа капитану Флинту. Тому самому Флинту, по сравнению с которым знаменитый пират Черная Борода был, по словам сквайра, сущим младенцем. Сильвер был у Флинта квартирмейстером, а Билли Бонс – штурманом.
Трясясь от ужаса и обливаясь холодным потом (несмотря на душную тропическую ночь), я слушал слова этого злодея, казавшегося мне милым и добрым, хоть и грубоватым, человеком. Сильвер уговаривал какого-то матроса (видимо, колебавшегося) примкнуть к заговору, суля ему сказочную и беззаботную жизнь, после того, как сокровища Флинта будут найдены и честно поделены. А в ответ на прямой вопрос: «Как поступить с этими?» (вы легко поймете, что речь шла о сквайре, о докторе, обо мне и многих других людях, включая французского дворянина), раздался спокойный ответ: «Убить. Как говорил Флинт, мертвые не кусаются». Боже, как ненавидел я в этот момент двуличного мерзавца-кока! Если бы я мог, я сам убил бы его.
Но мне вскоре пришлось испытать куда больший ужас. Сильвер вдруг заявил, что у него пересохло в горле, и попросил кого-то из своих сообщников достать ему яблоко из бочки. Как я не выпрыгнул оттуда с диким криком – до сих пор не понимаю. Видимо, на меня просто нашел ступор от панического страха. Моим невольным спасителем оказался наш боцман Израэль Хендс (как оказалось, тоже пират Флинта), который укоризненно воскликнул: «Что за охота сосать эту гниль, Джон! Давай-ка лучше выпьем рому!» И Сильвер, согласившись, послал какого-то матроса на камбуз, дав ему ключ от бочонка с водой и добавив: «Там двойные стенки, поэтому вреднюга-капитан ничего не нашел». Несмотря на ужас своего положения, я подумал: «Так вот где мистер Эрроу добывал ром!» Поистине, странная вещь – человеческая психика…
Вскоре после того, как принесенная кружка рома была поочередно выпита, раздались крики: «Земля!» Матросы высыпали на палубу. Воспользовавшись общей суматохой, я незаметно выскользнул из бочки, а потом разыскал доктора Ливси и попросил вызвать меня в каюту под каким-нибудь предлогом. Слова «Я сообщу вам ужасные новости!» возымели действие. Доктор понял, что я не шучу.
Услышав мой рассказ, сквайр Трелони схватился за голову, обозвал себя ослом, принес извинения капитану и пообещал беспрекословно повиноваться всем его распоряжениям. Капитан Смоллетт в ответ заявил, что он еще больший осел, раз умудрился проморгать заговор, готовящийся у него под носом. «Когда команда собирается бунтовать, всегда есть признаки! – горячился он. – А эта команда меня обманула. Провела, как младенца!»
Присутствовавшие в капитанской каюте мистер Бампо, Чингачгук и французский дворянин единогласно заявили, что мы можем рассчитывать на их полную поддержку и что они готовы сражаться до последней капли крови. Капитан спросил сквайра, можем ли мы твердо рассчитывать на его слуг – Хантера, Джойса и Редрута, и тот, не задумываясь, ответил: «Как на меня самого»…

***

К сожалению, силы оставляют меня. Неизбежный конец все ближе, слабеющей руке все тяжелее держать перо. Поэтому я расскажу лишь о самых запоминающихся событиях, причем очень кратко. Увы, это не моя прихоть, а печальная необходимость!
Проклятый Остров Сокровищ… Лучше бы никогда и ничего не знать о нем! Лежали бы себе эти золотые и серебряные слитки, монеты и ювелирные изделия в укромных тайниках и ждали своего открывателя… Они ведь вечные, с годами не портятся. А нам не пришлось бы пройти через ужасные опасности. Множество людей стались бы в живых. И я не просыпался бы потом долгие годы, чуть не каждую ночь, в холодном поту с бешено колотящимся сердцем.
Слуги мистера Трелони – Редрут, Хантер и Джойс – погибли. Редрута подстрелили в первый же день из засады. Хантер и Джойс был убиты при штурме блокгауза, который был кем-то построен на этом острове и послужил нам весьма подходящим убежищем. Но бунтовщиков погибло куда больше. Их настигли пули сквайра Трелони и мистера Бампо – первоклассных стрелков, их разил томагавк (так назывался боевой топорик) Чингачгука, их протыкала шпага гасконского дворянина (он по пути кое-как выпрямил согнутый клинок своей шпаги, и она ему очень пригодилась). Наконец, их головы разбивала дубина Бена Ганна, матроса, высаженного на этот остров и почти одичавшего за долгие годы одиночества. Того самого Бена Ганна, который отыскал сокровища Флинта, выкопал их и перенес в свою пещеру. А потом, случайно встретив меня, пообещал отдать их нам, но с двумя условиями: если мы оставим ему хотя бы тысячу фунтов, и если привезем его в Англию…
Оба эти пожелания были исполнены. «Испаньола» доставила и Бена Ганна, и уцелевших участников экспедиции домой. Разумеется, после того, как мы привезли в порт Нью-Йорка мистера Бампо, Чингачгука и французского дворянина, которому предстояло еще добираться до Канады. Надо ли уточнять, что каждому была предложена его доля сокровищ (Убийца Оленей и Чингачгук вежливо, но твердо отказались, а француз после долгих уговоров согласился принять небольшую сумму, чтобы хотя бы было, чем продержаться первое время), и какими добрыми друзьями мы расстались!
Ни Сильвера, ни прочих мерзавцев, нашедших могилу на острове Сокровищ, мне ничуть не жаль. Они получили по заслугам. Подумайте только, как много ни в чем не повинных людей расстались с жизнью по их вине! Сколько кораблей было сожжено и утоплено, сколько городов разграблено! Боже, Боже… Какими страшными созданиями могут быть люди…
Я вернулся домой, где был встречен отцом и матерью с ликованием и любовью. Но меня долго еще преследовали ночные кошмары. Единственное, что примиряло меня с ужасными воспоминаниями – мысль, что добытые деньги пошли на пользу моим милым родителям. На месте скромного «Адмирала Бенбоу» была возведена великолепная гостиница, по праву славящаяся не только на всю нашу округу, но и далеко за ее пределами. Мы наняли штат прислуги, и моей матери наконец-то удалось хоть немного отдохнуть… «Бог послал нам замечательного сына!» - часто говорила она, и отец согласно кивал, глядя на меня с любовью и гордостью. Они уже давно в лучшем мире, и очень скоро я присоединюсь к ним… Надеюсь, Господь простит мне пролитую человеческую кровь, ведь это была только самооборона…

***

Добавление доктора Ливси.



Моего дорогого друга Джеймса Хокинса, которого я называл просто «Джим», поскольку он по возрасту годился мне в сыновья, и я любил его, как сына, призвал к себе Тот, кто выше людей. Увы, есть болезни, против которых бессилен даже самый опытный и добросовестный врач. Клянусь, я сделал все, что мог, но единственное, чем я сумел помочь бедному Джиму – хоть как-то облегчить предсмертные муки. Я горько оплакал его. Не верьте, что врачи становятся с годами черствыми и бездушными, это бессовестный обман. Мы такие же люди, и нам также ведомы простые человеческие чувства.
Он умер в собственном доме, окруженный любящими детьми и внуками. Может, ему было от этого легче… Не знаю.
Вскоре после похорон, старший сын Джима попросил меня прочитать рукопись, которую его отец создавал вплоть до последних дней своего земного существования. Честно признаюсь: первым моим побуждением было отказаться, под любым благовидным предлогом. Мне показалась невыносимо тяжелой сама мысль, что я буду читать строки, написанные дорогим мне человеком, которого уж нет среди нас. Но я согласился, неожиданно для самого себя, и не пожалел. Хотя слезы много раз показывались на моих глазах, когда я читал воспоминания Джима, мне стало легче на душе.
Мой бедный друг не успел написать о многих важных вещах, касающихся всего, что связано с той трагической и поучительной историей. Поэтому я беру на себя смелость создать нечто вроде эпилога к его труду. Надеюсь, Джим не рассердился бы на меня за это.
Волшебное появление нескольких людей прямо из воздуха наделало много шуму в наших местах. Велось следствие, но все в итоге закончилось ничем. Родители Джима твердили, что сами момента появления не видели, а эти «пришельцы» были явно не в ладах с головой. Все прочие свидетели несли такую чушь, опровергая друг друга, что у высоких чинов, ведущих расследование, ум зашел за разум. Я же, перед тем, как отбыть в Бристоль, отвечая на вопросы, с важным видом твердил про массовые галлюцинации, порожденные невежественными суеверными умами. И для пущего эффекта сам вопрошал: «А если завтра вдруг какой-то фермер заявит, что он много раз видел на торфяном болоте огромную призрачную собаку с горящими глазами и свечением вокруг морды, неужели и этому нужно будет поверить?!» Как ни странно, это подействовало. Комиссия быстро убралась восвояси, больше никого не донимая. На прощание она посоветовала местным жителям чаще молиться, меньше пить и больше закусывать. И вообще, не отвлекать занятых людей от дела всякой ерундой!
Местные жители, разумеется, были смертельно обижены. И залили свою обиду таким количеством выпивки, что выручка родителей Джима подскочила чуть ли не втрое. (Разумеется, мистер и миссис Хокинс были этому только рады). А потом как-то само собой рыбаки, фермеры, арендаторы и даже кузнец Гарри Смит пришли к выводу, что им все действительно только померещилось. Женщины сопротивлялись дольше, но и их удалось в этом убедить. Так что, про «пришельцев» скоро позабыли.
О том, что происходило на борту «Испаньолы», Джим рассказал сам и весьма подробно, поэтому не стану повторяться. Я расскажу о событиях, случившихся после того, как сокровища Флинта были найдены и благополучно перегружены на корабль, пираты перебиты, а «Испаньола» отправилась в обратный путь. Но по дороге, как и было обещано, мы сначала зашли в Нью-Йорк, чтобы высадить там троих наших попутчиков. Признаюсь, на меня произвело колоссальное впечатление то, что я увидел. Какая природа, какие необъятные просторы! Подозреваю, что наши американские колонии еще заставят говорить о себе.
Итак, краснокожий вождь Чингачгук и его друг мистер Натаниэль Бампо, более известный в тех краях как Убийца Оленей, высадившись в порту Нью-Йорка, вновь направились на поиски невесты вождя, которую звали Уа-Та-Уа. Они надеялись, что теперь никакое злое волшебство не помешает им достичь цели. Я рад сообщить вам, любезные читатели, что их надежды оправдались в полной мере. Пропавшая девушка обнаружилась в стойбище гуронов, на берегу так называемого Серебряного озера, из которого берет исток та самая река Саскуихэнна, название которой я в свое время долго не мог выговорить. Посреди озера на отмели был построен дом, где проживала семья траппера, или охотника на пушного зверя с помощью капканов и ловушек. Состояла эта семья из самого хозяина по имени Томас Хаттер и двух его дочерей — Джудит и Хетти. Всем им довелось сыграть свою роль в освобождении Уа-Та-Уа, только поэтому я и упоминаю их. Джудит была потрясающе красивой, хоть и легкомысленной, а Хетти, бедняжка, не могла похвалиться умом, хоть природа и наделила ее кротостью и милосердием.
Увы, на долю семьи Хаттеров выпало много горя. Томас Хаттер был ранен и скальпирован гуронами и вскоре скончался от болевого шока и обильной кровопотери, Хетти получила случайную рану во время разгрома гуронского стойбища и также умерла. Уцелела лишь Джудит – девушка, как уже было мною сказано, потрясающей красоты, бойкого нрава и несколько… э-э-э… вольного поведения. Судя по слухам, дошедшим до меня, она даже предлагала мистеру Бампо жениться на ней и навсегда поселиться на берегах озера, благо тот был покорен красотой и богатством тамошних лесов. Так и сказала: «Вернемся сюда после того, как нас благословит в форте священник. И останемся здесь навсегда!» Но мистер Бампо отказался: то он просто ли не захотел связывать свою судьбу с девицей, хоть очень красивой, но обладающей весьма подмоченной репутацией, то ли слишком дорожил своей свободой, не желая менять ее на узы супружества. Джудит была потрясена до глубины души: такую красавицу отверг какой-то простой охотник! Но горевала она недолго, вскоре утешившись в объятиях одного из королевских офицеров, который и раньше дарил ей свою благосклонность, а теперь стал щедро содержать ее, не дав, однако, своего имени и титула. Ладно, не будем осуждать несчастную девушку. Как говорится, «не судите да и не судимы сами будете».
Мистер Бампо геройски проявил себя. Он так отважно сражался с гуронами, что внушил им не только страх, но и глубокое уважение. Представьте себе, пытаясь помочь другу, он попал в плен к дикарям! Гуроны отпустили его, чтобы отнести письмо в дом Хаттера, но предварительно взяли слово, что тот вернется на рассвете следующего дня. И мистер Бампо сдержал свое слово, хотя прекрасно знал, что ему грозят жесточайшие пытки. Перечислять их не буду, но поверьте, что при одной мысли о таких мучениях волосы дыбом поднялись бы на голове. Красавица Джудит умоляла его не идти на такие муки. Но он твердо ответил: «Я же дал слово, я обязан его сдержать!» Удивительный человек… Я неоднократно задавал себе вопрос: хватило бы у меня мужества поступить так же в подобной ситуации? И не находил ответа. Хочу надеяться, что хватило бы. Хотя, кто знает…

Господь дал ему силы перенести первые испытания и уберег от страшных увечий. А потом подоспели солдаты и разгромили лагерь гуронов. Именно в том бою и была смертельно ранена бедная Хетти Хаттер.
Гуроны дали мистеру Бампо прозвище «Соколиный Глаз» за его потрясающе меткую стрельбу. Он прославился в колониях, оказал большие услуги многим важным лицам. Судя по тем сведениям, которые у меня есть, мистер Бампо до сих пор не женат. А зря! Такие люди обязательно должны оставить потомство. Впрочем, тут за него решать никто не может, разумеется.
Чингачгук женился на Уа-Та-Уа, и в этом браке был рожден сын Ункас, впоследствии прославивший свое родовое имя. К сожалению, Уа-Та-Уа умерла меньше чем через пятнадцать лет после свадьбы, да и Ункас рано погиб. Порой у меня возникают мысли: может быть, именно эти трагедии в семье его близкого друга и отвратили мистера Бампо от желания вступить в брак и иметь детей? Очень даже возможно…
Что касается французского дворянина месье д'Артаньяна, то он каким-то чудом умудрился добраться до Канады, сохранив по дороге голову. Ибо горячий нрав упомянутого француза и его привычка видеть в любом чуть искоса брошенном взгляде чуть ли не смертельное оскорбление, которое можно смыть только кровью, нажили ему целую кучу врагов. Просто удивительно, как он не попал в тюрьму! (Или того хуже, на эшафот). Я сбился со счету, сколько раз его имя связывалось со скандалами и дуэлями (мы ведь в Англии читаем и газеты из северо-американских колоний, хоть и приходящих с большим опозданием). В конце концов, пылкий француз очутился в Квебеке, всполошив уже тамошнее общество. Если верить слухам, генерал-губернатор Канады чуть ли не орал на него в своем кабинете: «Хватит дуэлей! Я сказал, хватит дуэлей!!!» а потом добавлял, чуть ли не умоляюще: «На сегодня – хватит дуэлей!» Дамы были от него без ума, мужчины же испытывали совсем другие чувства, по вполне понятным причинам. Да, среди мужчин друзей у него почти не было. За исключением одной троицы таких же беспутных и отчаянных гуляк и задир. Звали их, если не ошибаюсь, Атос, Портос и Арамис (Боже милостивый, ну и имена! «Атос» — это вообще название горы, если мне не изменяет память…) Наш гасконец сделал карьеру по военной части и, если не ошибаюсь, уже дослужился до генеральского чина. Кто знает, может быть, станет даже Маршалом Франции (чем черт ни шутит!)
Сквайр Трелони разумно распорядился доставшимся ему богатством. Хотя, говоря откровенно, излишняя эмоциональность, всегда свойственная ему, а также доброе сердце и чрезмерная доверчивость порой служили плохую службу. Всякого рода проходимцы и ловкие мошенники, прослышавшие, что «Трелони купается в золоте», буквально засыпали его горестными жалобами и просьбами о помощи, расписывая свои невзгоды, или предлагая принять участие в каких-то сомнительных следках, будто бы сулящих быстрое и надежное обогащение. Слава Богу, что у сквайра хватило ума взять в жены очень здравомыслящую и сдержанную женщину, которая обладает мягким, но сильным характером и умеет влиять на мужа, остужая его пыл. Без нее, боюсь, он очень быстро пустил бы все свои денежки по ветру, как это сделал бедняга Бен Ганн… Как уже упоминал Джим, Бен Ганн согласился привести нас в ту пещеру, где лежали найденные им сокровища Флинта, если сквайр Трелони даст слово джентльмена, что хотя бы одну тысячу фунтов получит тот, кто их нашел. Как вы легко можете догадаться, он тут же получил это слово. И сдержал свое…
Да, Бен Ганн показал, на что он способен! Я ни за что не поверил бы, что взрослый человек, вроде бы находящийся в здравом уме, может растратить целую тысячу фунтов (повторяю, целую тысячу фунтов!!!) всего-навсего за три недели. Я рассмеялся бы в лицо тому, кто сказал бы такое. Я счел бы это за бред сумасшедшего. Но именно это и случилось. Через три недели после возвращения в Англию Бен Ганн предстал перед сквайром Трелони нищим и несчастным. И даже не смог ответить на простейший и естественный вопрос: куда, черт побери, он спустил такую кучу денег за столь короткий срок?! Только мямлил что-то, разводил руками и переминался с ноги на ногу, с беспредельно глупым и несчастным видом… Сквайр, конечно, отругал его по первое число (для его же пользы), а потом сделал доброе дело: взял к себе на службу. Бен Ганн стал привратником в его парке, а по воскресеньям поет в церковном хоре. Оказалось, что у него очень даже неплохой голос…
Капитан Смоллетт стал известным и уважаемым судовладельцем. Все подчиненные любят его за справедливость и заботу, хотя порой и жалуются на суровый нрав. Ну, что поделать, такой он по натуре человек! Кстати, Смоллетт и Трелони – добрые друзья. Я иногда в шутку напоминаю, как они сталкивались на борту «Испаньолы». А старички только улыбаются: мол, что поделать, и это было! Зато теперь!..
Ну, а что касается меня… Я мог бы бросить медицину и жить в свое удовольствие, на широкую ногу. Но не стал этого делать. Все-таки профессия врача накладывает отпечаток на человека. Тот, кто слишком хорошо знает, что такое – чужая боль и страдание, и как это важно – уметь их облегчать, дорожит этой возможностью. Не сочтите за высокопарность, для меня очень важно, что я могу хоть как-то помогать людям. Пусть даже далеко не все за это платят мне благодарностью… Да, благодаря своей доле сокровищ, я купил хороший дом, женился, стал счастливым отцом семейства и смог дать моим близким тот уровень жизни, который они заслуживают. Но врачом я был, врачом и умру. Уже скоро… Увы, время неумолимо. Надеюсь, мы встретимся с Джимом.
Теперь хочу сказать еще немного о том злодее, которому суждено было сыграть такую большую роль в нашей жизни. Я имею в виду долговязого Джона Сильвера – «Одноногого». Он как-то с гордостью произнес: «Меня боялся сам Флинт!» И, похоже, не врал… Вот откуда берутся такие люди? Ведь он любил Джима, относился к нему с искренней симпатией, это было очевидно. Тем не менее, он убил бы мальчишку, и рука бы не дрогнула. В том случае, если бы его замысел осуществился. Или приказал бы убить кому-то из пиратов. Сквайр Трелони относился к нему очень хорошо, с уважением. А Сильвер заявил: «Уступите мне сквайра. Я хочу своими руками отрубить его телячью голову». Джим слышал эти слова, сидя в бочке… Вот как это назвать? Что это – насмешка над промыслом Божьим, или расстройство психики?
Меня все время занимал вопрос: а если бы Сильвер не был убит на острове? Привезли бы мы его в Англию, в кандалах, зная, что там его ждет суд и верная виселица? Можете удивляться, даже возмущаться, но я в этом не уверен! В этом негодяе было что-то завораживающее. Очень даже может быть, что мы сжалились бы над ним. Например, оставили бы на этом острове, дав ему лишь самое необходимое, как Робинзону Крузо. Или даже позволили бы сбежать по дороге… Он тысячу раз заслужил смерть за свои злодеяния. Его руки по локоть в крови. Но, черт побери, мне его было жалко! И капитан Смоллетт, уж на что чуждый всякой сентиментальности человек, сказал про него: «Удивительная личность…» Правда, сразу же строго добавил: «И ему удивительно пристало бы болтаться на виселице».
В общем, перед вами воспоминания, написанные двумя их непосредственными участниками. Читайте же, и если они пробудят в ваших душах какие-то эмоции, заставят по-новому взглянуть на жизнь, стать добрее или поверить в чудеса – значит, авторы старались не напрасно. Помолитесь, пожалуйста, за упокой души бедного Джеймса Хокинса, а когда наступит и мой срок покинуть этот грешный мир (будет это весьма скоро) – то и за мою душу. С совершеннейшим почтением.

Дэвид Ливси, врач.

Как жаль, что в этой Вселенной мистер Сильвер был убит. Но насколько можно доверять этим свидетельствам? Не распускает ли эти слухи сам Джон Сильвер, переместившийся в наше время и обнаруживший в себе несомненный литературный дар? Чему столь же несомненно способствует ограниченность физических возможностей.

"Приключения Бена Ганна" - тоже книга интересная. И даже "Приключения долговязого Джона Сильвера" уже написаны, но там - предыстория.

Замечательная характеристика! ;D ;D ;D

О-о! Какой фейерверк рассказов! Прямо таки Болдинская осень.
Больше всего понравился  сон Степана Тимофеича.

воспоминания, написанные двумя их непосредственными участниками. Читайте же, и если они пробудят в ваших душах какие-то эмоции, заставят по-новому взглянуть на жизнь, стать добрее или поверить в чудеса – значит, авторы старались не напрасно.
И третий автор старался не непрасно ;) :D

;) ;D
Мне, признаться, он тоже нравился... Особенно в полном варианте, при чтении которого наша команда заползала под столы.  ;D

А у нас, что вариант сокращенный? ??? А где есть полный? ::)

---------------------
Копирую передовицу:
Ну-с, похулиганим еще немного, пока отдельные смельчаки возятся с мокрой простыней...  ;D

КОРАБЛЬ ЛЮБВИ
(Публикуется в СИЛЬНО сокращенном и смягченном варианте  ;) )
По отдаленным и весьма вольным мотивам "Одиссеи капитана Блада" с привлечением "Ивана Васильевича", "Собачьего сердца", "Хождения по мукам", русских народных песен и так далее).
---------------------

Э-э-э... мне казалось, что это обозначено достаточно подробно... ;) Но имея дело с прекрасным полом, ни в чем нельзя быть уверенным :-*
С полной версией можно ознакомиться на Фандомной Битве 2014, для которой, собственно, оная вещица (а также ряд других) и была создана. Команда Library of Adventures.  :)

КАРМА

(Трагическая пародия на произведение Д.Клавелла "Сегун".
Публикуется в сокращенном и смягченном варианте).
-----------------------


Лицо женщины на долю секунды изменилось. Изумление, ревность, гнев — все это последовательно промелькнуло с невероятной скоростью, сменившись прежней вежливой невозмутимостью.
— Фудзико-сан, что тут можно поделать? Он — дикарь, варвар. Хотя справедливости ради надо признать, что он делает большие успехи в обучении. Но понадобится еще много времени, чтобы исчезла его врожденная грубость и невоспитанность. Надо терпеть. Вы же знаете, как он важен для Торанаги-самы. Вы знаете, как высоко ценит его наш сюзерен. Повторяю: надо терпеть. Это карма. Вы — самурай, дочь самурая, внучка самурая. Вам должно быть это понятно.
Ее голос, невероятно красивый и мелодичный, подобный журчанию кристально чистого лесного ручейка, в полной мере соответствующий внешности, прозвучал ласково, но твердо.
Собеседница покорно склонила голову:
— Да, это карма, Марико-сан. Я понимаю. Могу лишь благодарить Будду, что мне не придется ждать, пока этот дикарь, волею Торанаги-самы ставший моим господином, в полной мере уподобится настоящему самураю. Торанага-сама сказал ясно: контракт будет действовать лишь шесть месяцев. Почти полтора из них уже миновали. Я выдержу. Даже если… — она на мгновение запнулась, и ее некрасивое квадратное личико, искаженное ужасом и отвращением, показалось в эту долю секунды особенно непривлекательным, — даже если он снова и снова будет овладевать мной, действуя с такой же грубостью. Раз он мой господин, это его право. Долг перед Торанагой-сама, перед памятью моего несчастного мужа, а также… — она опять запнулась, отведя глаза и покраснев. — Словом, я все вытерплю. Спасибо вам, Марико-сан, за то, что вы напомнили мне о моих обязанностях. Но, прошу прощения, это было излишне. Еще зеленого чаю или сакэ?
— Зеленого чаю, пожалуйста.
«Вы хотели договорить: "...перед памятью моего бедного отца, храброго самурая, гнусно оклеветанного врагами и вынужденного совершить сэппуку, чтобы восстановить свою честь?" — с грустью и жалостью подумала Марико, приняв из рук поклонившейся служанки новую чашечку с ароматно пахнущим напитком. — Но, бедная Фудзико-сан, ваш отец действительно струсил и нарушил свой долг. Благодарю вас, что вы не произнесли эти слова. Ведь мне тогда пришлось бы вступиться за честь моего мужа, обвинившего вашего отца, пусть даже я его ненавижу. И за его грубость, и за его любовь ко мне, а главное — за то, что оставил меня жить с несмываемым клеймом дочери предателя…»
— Фудзико-сан, я не хотела бы говорить о вещах, которые причиняют вам боль. Но мне было странно услышать, что Анджин-сан вел себя грубо. Конечно, он всего лишь иноземный варвар, но его предыдущее поведение… — Марико чуть подняла брови и покачала головой, надеясь, что этот жест выглядит естественно. — Прошу прощения, но может быть, вы чем-то разгневали его? Может быть, вы были невежливы или недостаточно услужливы?
«Конечно, один лишь Бог полностью разберется в этих мужчинах. Но… но ведь со мной он вел себя так ласково и деликатно! Он не был ни торопливым, ни грубым, хотя сгорал от страсти. Впрочем, я сгорала ничуть не меньше. О, Мадонна, прости меня… Я понимаю, что совершила смертный грех. Я ненавижу и презираю своего мужа, но ведь я обязана хранить его честь. А вместо этого как последняя бесстыжая эта… (1)  Но я ничего не могла с собой поделать! Жар, опаливший мое сердце и предательски проникший в лоно, оказался сильнее. Интересно, поверил ли он моим словам, что в темноте к нему пришла не я, а служанка? О, Господи…»
Квадратное личико Фудзико словно окаменело.
— Уверяю вас, Марико-сан, я вела себя как обычно. Даже более вежливо, учитывая его странные привычки и представления. В конце концов, хоть он и варвар, но хозяин в своем доме и его слово для всех домочадцев и слуг — закон. Что я сделала неправильно? Он же сам приказал, чтобы никто не трогал эту проклятую птицу! А когда она начала гнить на солнце и повсюду распространилось ужасное зловоние, налетели мухи… — Фудзико невольно содрогнулась от отвращения. — Может быть, он просто забыл про фазана. Неудивительно, ведь учения с самураями Ябу-сана отнимали у него столько времени и сил. Но приказ ведь не был отменен! Значит, его надо было выполнять. Ведь так, Марико-сан?
— Разумеется, — тотчас подтвердила Марико.
«Да, приказ господина — закон для всех нижестоящих. Это правило должно неуклонно соблюдаться, иначе наступит хаос, и горе, подобно цунами, затопит землю, дарованную нам богиней Аматерасу. Прости, Мадонна! Я — христианка, но я ведь еще и японка. А главное, я — самурай».
— Старый садовник Ёки-я поступил благородно и мужественно. Я надеюсь, что в следующей жизни он будет рожден самураем, — продолжала Фудзико. — Он снял фазана и закопал его подальше от дома. Он знал, что нарушение приказа господина грозит ему смертью, и все-таки сделал это. Чтобы избавить и меня, и всех других домочадцев от ужасного неудобства. Ведь дело уже дошло до жалоб соседей! Конечно, очень осторожных и вежливых, — торопливо уточнила Фудзико. — А потом он пришел ко мне и все рассказал. Я искренне поблагодарила его и пошла доложить обо всем Торанаге-саме. А что я еще могла сделать? Ведь это был мой долг!
— Да-да, конечно! — кивнула Марико.
«Ох, Анджин-сан, каким страстным и нежным вы были в ту волшебную ночь… И каким неутомимым был ваш огромный ян, ваш нефритовый жезл, ваш конопляный канатик… Такой чудовищно огромный, что я чуть не испугалась, прикоснувшись к нему в кромешной тьме… Но каким же блаженством было впустить его в себя и ощущать его могучее и в то же время нежное биение. Казалось, он заполнил меня всю. О, Мадонна! Прости грешницу…»
— Торанага-сама внимательно выслушал меня, а потом отдал единственно возможное распоряжение. За нарушение приказа господина — смерть! Он поступил очень деликатно. Мало того, что он избавил Анджин-сана от необходимости самому покарать ослушника, зная его странные варварские взгляды о святости человеческой жизни, он еще приказал самураю, которому предстояло обезглавить садовника, сделать это с одного удара, чтобы старик не испытал страданий. Более того, он дал самураю свой собственный меч, очень острый!
— О, это большая любезность со стороны Торанаги-самы, — серьезно сказала Марико.
«О, как же трудно было сдержать ликующий крик, готовый вырваться из моей груди! Хвала Будде, мне удалось это сделать, иначе я переполошила бы весь дом и моя постыдная тайна тут же стала бы общим достоянием. И вот тогда Бунтаро точно убил бы меня. Но это значит, что я нарушила бы свой долг перед сюзереном! Торанага-сама сказал совершенно понятно: «Марико-сан, мне нужен этот чужеземец. Значит, вы должны быть переводчицей». Бунтаро это ужасно не нравилось, но он тоже склонился перед волей Торанаги-самы. Ох, Анджин-сан, мой любимый варвар! То, что я тогда испытала — разве можно сравнить это блаженство с ощущением стыда и брезгливости, когда я вынуждена была отдаваться Бунтаро? Презренный, бедный Бунтаро… Настоящий самурай, один из самых храбрых и преданных вассалов Торанаги-самы. Как же я его ненавижу!!! За его внешность, за его упрямую любовь ко мне, за то, что не убил меня… Меня, дочь предателя!»
— Я всего лишь исполнила свой долг! — на глазах Фудзико блеснули слезы. — Будда свидетель, я вовсе не рассчитывала, что Анджин-сан поблагодарит меня за это, но не могла представить, что подвергнусь такому грубому оскорблению и унижению. Да еще в присутствии слуг! Он кричал на меня, как на простую служанку или, того хуже, как на женщину-эта. Он был в ярости. Я ничего не понимала из его варварского наречия, но достаточно было посмотреть на искаженное лицо. Мне стало ясно: он разгневан до безумия. Из-за меня! Я приказала служанке принести меч моего отца… Марико-сан, я готова была принять смерть от его руки! Я не надеялась даже, что она будет легкой, ведь Анджин-сан так и не начал упражняться с мечами. Ну и пусть! Главное — я присоединилась бы к мужу и сыну… А что сделал он? Швырнул меч на землю!!! Меч отца… Как какой-то мусор… — ее голос, задрожав, прервался.
«Бедная, бедная Фудзико-сан! Как же тяжело вам от мысли, что ваш отец струсил. Как прячетесь вы, подобно моллюску, в скорлупу придуманной вами сказки. Про самурая-героя, незаслуженно оклеветанного и оскорбленного...»

— Вам следовало заранее послать за мной, — с чуть заметной укоризной сказала Марико. — Ведь вы могли предвидеть, что в такой ситуации понадобится переводчик.
— Я… я не решилась беспокоить вас. Ведь к вам приехал Бунтаро-сан...
— О, вы очень деликатны! Но долг перед сюзереном — превыше всего. Бунтаро-сан все понял бы и не обиделся.
— Пожалуйста, простите меня. Я действительно допустила ошибку. Не сердитесь, Марико-сан.
— Нет-нет, я не сержусь. Надеюсь, мне удастся успокоить Анджин-сана и выяснить, что же привело его в такой гнев.
«Я это знаю заранее… Бедный глупый варвар считает и себя, и всех нас виновными в смерти старика-садовника. Он так и не понял, что такое карма. Пока еще не понял. Он такой большой, смелый, сильный… и такой наивный. Просто как ребенок! Например, он до сих пор верит, что Ябу-сан сдержит свое слово и не казнит жителей деревни. Хотя прекрасно знает, какое чудовище Ябу».
— Я буду очень благодарна вам, Марико-сан! В конце концов, раз я наложница варвара, мой долг — делать все, чтобы он был доволен. Чтобы покой нашего дома, его гармония, его ва (2) не страдали. Раз такова моя карма, я смирюсь. И, может быть, мне не придется снова… — Фудзико умолкла, покраснев.
Марико испытующе посмотрела на нее.
— Фудзико-сан, это было так ужасно? Он причинил вам боль? Или… или вел себя как-то особенно, к чему вы не были готовы?
Собеседница Марико на мгновение закрыла лицо ладонями.
— Он… Он схватил меня за руку и потащил в комнату. И там начал раздевать! Не позволил мне ни сделать это самой, ни позвать служанку. Но главное — он даже не помылся! Вы представляете?
— Вы хотите сказать… — у Марико перехватило дыхание.
— Да! Анджин-сан был потным, грязным. Он же только вернулся с учений. Кику-сан отказалась бы лечь с таким клиентом, даже за двойную плату! Не только Кику-сан, любая девушка из Дома наслаждений, даже низшего ранга. От него так ужасно пахло… Благодарение Будде, мне удалось сдержать тошноту. Как в тот день, когда он готовил зайца и приказал всем собраться на кухне и смотреть, как это делается.
— Какой ужас, — прошептала Марико.
«А я? Как я повела бы себя в такой ситуации? О, Мадонна…»
  Фудзико, лицо которой жарко пылало, прерывающимся голосом продолжала рассказывать о том, что ей пришлось перенести.
«Бедная Фудзико-сан… Ну что стоило вашему мужу проявить сдержанность? Если бы он тогда не бросился с мечом на Исиду, защищая честь нашего сюзерена, Торанага-сама не приказал бы его казнить. И вашего ребенка — тоже…»
— Вам… было больно?
— Да, очень. Этот варвар хотел причинить мне страдания и сделал это! Грубое чудовище! — Фудзико яростно сверкнула глазами, но тут же спохватилась. — Простите, Марико-сан, я не должна плохо говорить о своем господине. Раз Анджин-сану угодно так вести себя — значит, такова моя карма. Я все выдержу.
— Бедняжка! Я надеюсь, что этого больше не будет. Видимо, на него просто нашло безумие. Даже самые прославленные и воспитанные самураи иногда впадают в гнев, затмевающий им рассудок. И тогда они могут вести себя… неподобающе. Что уж ждать от варвара!
«Я поговорю с ним. Обязательно поговорю. Конечно, никто не смеет ему указывать, как вести себя в собственном доме. Даже Торанага-сама над этим не властен. Но все-таки… Ох, бедный, глупый варвар! Как же ты, наверное, страдаешь в чужой непонятной стране! И как страдаю из-за тебя я… Что ж, значит, это моя карма».
— Но сейчас вам, надеюсь, стало легче? — участливо спросила Марико. — Вас осматривал врач?
— Да, и оказал помощь. Теперь там не так сильно болит и жжет. Что бы сказал мой бедный отец, узнав, какому унижению подверглась его дочь! К счастью, он давно в Пустоте. И я скоро присоединюсь к нему, мужу и сыну, обрету покой. Осталось всего четыре с половиной месяца. Это карма…

***


Касиги Ябу, даймё провинции Изу, с нескрываемым удовольствием прикрыл глаза, наслаждаясь душевной гармонией. Горячая ванна, после нее — умелый массаж, вкусная еда и несколько чашечек сакэ, подогретого именно до такой степени, как он любил, — уже этого было бы достаточно для хорошего настроения. Но Ябу, гордый похвалой могущественного даймё Торанаги и особенно — заключенным с ним договором, решил превратить сегодняшнюю ночь в настоящий праздник.
Вопли, доносившиеся со стороны морского берега, звучали в его ушах восхитительной музыкой. Хотя они были не только приглушены расстоянием, но и стали гораздо слабее, чем прежде.
«Не следует ли признать Торанагу своим сюзереном? Пусть он всего лишь сын крестьянина, но в удачливости и изворотливости с ним мало кто сравнится. Хотя еще рано. Может, Исида все-таки сумеет добыть его голову. Но не прикажет ли после этого Исида отрубить голову мне?»
— Какая прекрасная ночь, не правда ли, Оми-сан? — вежливо обратился Ябу к молодому самураю, сидевшему по правую руку.
— О да, Ябу-сама. Ночь просто великолепна. Как красива эта растущая Луна! — с готовностью откликнулся Оми, почтительно склонив голову.
«Ты хороший и преданный вассал, но врать еще не научился. Твои глаза — зеркало твоей души. Ты досадуешь на то, что вынужден проводить эту ночь в доме своего сюзерена, а не с молодой красивой женой или с куртизанкой Кику. И ночь вовсе не кажется тебе великолепной», — снисходительно подумал Ябу.
Раздался новый крик, на этот раз более громкий и пронзительный.
— Мы наслаждаемся жизнью, а этот человек прощается с нею, — философски пожал плечами Ябу. — Такова карма. В конце концов, он совершил преступление и должен быть наказан. Я забочусь об этих крестьянах, даю им защиту, а что сделал он? Не уплатил положенный налог! Значит, заслужил смерть. Не так ли, Оми-сан?
— Разумеется, Ябу-сама! Преступление должно караться смертью, иначе наступит хаос.
«Когда это кончится?! Неужели нельзя было просто отрубить голову? Или проткнуть бамбуковыми кольями? Надеюсь, это не затянется до утра, как в тот раз, когда варвара сварили в котле».
— Игараки-сан, сходите и посмотрите, как там все происходит! — отдал распоряжение Ябу самураю, сидевшему слева.
Тот поспешно поднялся и вышел. Ябу снова отхлебнул сакэ и потянулся всем телом, словно разнежившийся кот. Ему было очень хорошо.
«Интересно, поверил ли Анджин-сан моему обещанию? Не удивлюсь, если окажется, что поверил. Бедный, глупый варвар! Такое большое тело и такие маленькие мозги… Он всерьез решил, что Касиги Ябу лишит себя такого удовольствия? За полгода наш язык не выучит никто. Значит, крестьяне той деревни будут казнены. Ведь так сказал даймё, а что такое жизнь каких-то крестьян по сравнению с его словом? Глупый варвар! Какую чушь он нес тогда: «Жизнь любого человека священна. Я не смогу вынести позор, зная, что из-за меня казнят невиновных! Я совершу сэппуку…». И ведь чуть не совершил. Хоть и неправильно: кто же при сэппуку пронзает сердце? Хорошо, Оми успел перехватить его руку. А если бы не успел? Разъяренный Торанага приказал бы отрубить мне голову. Оми — хороший вассал, его нужно наградить».
— Как ваш отец Мицумо-сан? Надеюсь, он здоров, с ним все в порядке? — вежливо спросил Ябу.
— О, да! Благодарю, Ябу-сама, — почтительно ответил Оми. — Мой отец счастлив служить вам. И моя мать — тоже.
«Твой отец — всего лишь жалкая кучка дерьма, а твоя мать — настоящее чудовище. Мне известно, как она мучает твою жену. Ты страдаешь из-за этого, Оми, но ты — хороший и почтительный сын».
— Я рад, что у меня такие усердные и преданные вассалы, — улыбнулся Ябу. — Со следующего года я прикажу расширить ваши владения. А пока дарю вам десять новых шелковых кимоно, мечи и двух лошадей.
— Ваша щедрость безмерна, Ябу-сама! Я не заслуживаю такой награды, ведь я всего лишь исполнял свой долг.
«Мог бы подарить и больше, ведь я сохранил твою голову! Опоздай я на ничтожный миг, Анджин-сан пронзил бы свое сердце. Страшно даже подумать, как разгневался бы тогда Торанага-сама…»
— Да, но господин обязан награждать за усердное выполнение долга. Я доволен вами, Оми-сан.
«Я погорячился. Пяти кимоно и мечей было бы достаточно».
Послышались шаги, затем — стук сбрасываемых сандалий. В комнату с поклоном вошел Игараки.
— Все делается именно так, как вы приказали, Ябу-сама! - И он торопливо, но подробно описал, как протекает казнь.
— Вы посмотрели в глаза преступнику? — спросил Ябу.
— Посмотрел, Ябу-сама.
— Что вы там увидели?
— Беспредельный ужас. Такую же беспредельную боль, отчаяние. И кроме того — тоскливое смирение.
— Великолепно! Лучшего и ожидать нельзя. Какая чудесная ночь!

***

Ёси Торанага-нох-Миновара, один из самых богатых и влиятельных даймё, медленно покачал головой. В его голосе, по-прежнему безукоризненно вежливом, послышались чуть различимые металлические нотки. А любому, кто хорошо знал Торанагу, было известно: это знак того, что даймё сильно рассержен.
— Я еще раз говорю «нет». Со всей вежливостью.
Сидевший напротив сюзерена седой самурай с суровым обветренным лицом, не сдержавшись, вздрогнул.
— Торанага-сама, со всем почтением и покорностью… Я надеюсь, что у вас за долгие годы не было повода усомниться ни в моей храбрости, ни в преданности дому Миновара. Долг верноподданного — беспрекословно повиноваться сюзерену. Но его долг также состоит в том, чтобы говорить сюзерену правду и предостерегать от ошибок. А вы, прошу прощения, делаете ошибку. Ужасную и роковую ошибку, которая может привести к гибели и вас, и ваш род, и всех ваших вассалов. Мне не жалко жизни, я не боюсь умереть. Старый Хиро-Мацу, служа вам, стольких людей отправил в Пустоту, что когда-нибудь должен наступить и его черед. Я беспокоюсь не о себе, а о вас, господин. О ваших сыновьях и внуках. Именно поэтому снова говорю: вы совершаете ошибку! Прошу прощения за дерзость и готов принять любое наказание, если мои слова разгневали вас. Угодно вам распорядиться, чтобы я побрил голову и стал монахом — будет исполнено тотчас же. Если вы прикажете мне немедленно совершить сэппуку — я готов. В достойных помощниках, надеюсь, недостатка не будет. Даже если… — голос старика чуть заметно дрогнул, — вы прикажете казнить меня, как обычного преступника, лишив чести, как был казнен муж моей бедной внучки… Значит, такова моя карма. Я покорюсь судьбе, уповая на то, что в будущей жизни снова буду рожден самураем.
Торанага мысленно посчитал про себя до пяти. Потому что ему очень хотелось закричать прямо в упрямое и заботливое лицо Хиро-Мацу: «Неужели ты считаешь своего господина безмозглым глупцом? Неужели не понимаешь, что все это — лишь игра?!»
— Ты сам знаешь, что это была заслуженная кара. Твой безмозглый родственник чуть не погубил меня и мой род!
Только к самым близким и преданным людям благородного происхождения Торанага обращался на "ты". Это было показателем либо его любви, либо безграничного доверия.
Лицо Хиро-Мацу исказилось от отчаяния и стыда.
— Да, Торанага-сама. Это всецело моя вина. Я должен был понять, что Усаги еще недостаточно подготовлен для столь ответственной службы. Именно поэтому, сразу после того, как он был по вашему приказу распят, а над его головой прикрепили табличку с надписью: «Этот человек родился самураем по ошибке», я попросил у вас разрешения немедленно совершить сэппуку.
— Разумеется, я отказал. Потому что твоя вина не столь уж велика. Кроме того, ты очень нужен мне. Ты сам знаешь, как я ценю тебя и доверяю тебе.
— Благодарю, Торанага-сама. Но тогда я тем более не могу понять, отчего вы так относитесь к моим советам, продиктованным заботой и беспокойством о вас.
«Потому, что твои советы были бы хороши для бездарности вроде Ябу. В крайнем случае, для посредственности вроде Исиды. Но у Торанаги они могут вызвать только горькую усмешку. Точнее — злость, в нынешней-то ситуации».
— Я понимаю, что ты заботишься обо мне и даешь советы от чистого сердца, — устало вздохнул Торанага. — Поверь, мой старый друг и верный помощник, твой сюзерен еще не выжил из ума. Он знает, что делает.
— Ради Будды, скажите мне, вы хотя бы видите истинную сущность этого Ябу? — почти простонал Хиро-Мацу. — Когда вы беседовали с этим маленьким надутым даймё будто с равным, а потом еще заключили с ним постыдный договор и мало того — скрепили его самым почетным образом, вместе помочившись... Я не верил своим глазам и ушам!
«Да, помочиться — это была очень удачная идея! Мой бедный мочевой пузырь к концу переговоров готов был лопнуть. А глупец Ябу пришел в восторг от столь великой чести. Особенно когда я сказал ему, что последний раз скреплял таким образом договор, заключенный с самим Тайко. Он так надулся, что был похож на шар».
— Не беспокойся, друг мой, я ничуть не обманываюсь по поводу даймё Изу. Этот кривоногий коротышка, любитель варить врагов, может задурить голову кому угодно, но только не мне. Для Ябу нарушить договор, даже самый торжественный, — что высморкаться. Я вижу это и понимаю.
— Но я-то ничего не понимаю! — сжал седые виски Хиро-Мацу. — Вы видите, что Ябу - коварный лжец, и все-таки заключаете с ним почетный договор и скрепляете его мочой! Вы отказываете моей внучке, дочери самурая, в почетной смерти, делая ее наложницей чужеземца-варвара. Вы не обращаете внимания на мои советы. Я, ваш подданный, требую у вас отчета, чуть ли не кричу на вас — а вы молчите! Наверное, я сошел с ума. Или весь мир сошел с ума. Ради Будды, отрубите мне голову или прикажите сделать сэппуку! Я больше не могу этого выносить...
«О Будда, пошли мне терпения! Собственный сын только что своими советами довел меня до бешенства. Храбрости — хоть отбавляй, еще бы ума хоть немножко. Так и этот туда же».
— Я не отрублю тебе голову. И не прикажу совершить сэппуку. И монахом ты пока тоже не будешь. Вместо этого ты прикажешь немедленно послать за этим чужеземцем, Анджин-саном, и за моим переводчиком, Тсукку-саном.
— Прошу прощения, Торанага-сама, именно за Тсукку-саном? Ведь в последнее время переводчицей была Марико-сан…
— Разве я недостаточно ясно выразился?
Металл в голосе Торанаги зазвучал настолько отчетливо, что Хиро-Мацу поспешно склонился в глубоком поклоне:
— Еще раз прошу прощения, Торанага-сама. Все ясно. Я сейчас же пошлю за ними.

***


Высокий мужчина в шелковом кимоно и сандалиях, с двумя мечами, неумело заткнутыми за пояс, выглядел весьма нелепо. Но мало кто рискнул бы сказать это ему в лицо, встретившись взглядом с яростно сверкающими глазами.
— Я ненавижу ее! Ненавижу! Проклятая гадина! Она казнила несчастного старика — и за что?! За протухшего, никому не нужного фазана? Боже мой, боже мой… Какая ужасная страна! — он затряс кулаками. Из его груди вырвался мучительный стон.
Марико вежливо, но твердо возразила:
— Прошу прощения, Анджин-сан, вы неправы. Садовник Ёки-я умер не из-за Фудзико-сан. Из-за вас.
— Из-за меня?
— Разумеется! Вы — глава дома, пользующийся доверием и расположением Торанаги-самы. Ваш приказ — закон для всех, кто там живет. Для вашей наложницы и слуг. Вы же сами подвесили фазана за шею на солнце, не так ли?
— Да, конечно! Фазан же должен «дозреть», тогда он станет мягче и вкуснее.
— Очень хорошо. И, кроме этого, вы приказали не трогать фазана. Ваш приказ был ясен. А что было потом?
— Да вы же сами знаете, Марико-сан! Я так вымотался на этих ежедневных учениях с самураями, что еле приползал домой. Тут от усталости собственное имя можно забыть, не то что птицу, подвешенную за углом. Да, я забыл про этого треклятого фазана! Напрочь! Но разве же это причина казнить человека?
— Разумеется.
— Господи, что такое вы говорите?!
— Да, вам трудно это понять. Но ведь ваш приказ был нарушен, причем умышленно. Вы приказали не трогать фазана. Садовник снял его и закопал. Умышленное нарушение приказа самурая карается смертью — таков закон. Все просто и понятно.
— Я, кажется, схожу с ума, — простонал Джон Блэкторн, англичанин и кормчий, волею судьбы занесенный в далекую Японию, где он получил прозвище Анджин-сан. — Ведь всем должно быть ясно, что я просто забыл про эту треклятую птицу. Почему мне никто про нее не напомнил? Неужели было непонятно, что протухший фазан не представляет ни малейшей ценности, что он мне не нужен? Наконец, какой я самурай?
— Самый настоящий. Вы же носите два меча! Кроме того, рада сообщить вам, что Торанага-сама официально даровал вам звание самурая. А что касается ваших прочих доводов… Поймите, здесь не принято обсуждать приказы господина. Мало ли для чего вам протухший фазан. Раз приказали не трогать — значит, нужен.
— Они что, решили, что я могу сожрать тухлую птицу? — возопил Блэкторн, хватаясь за голову.
— Ну кто знает, на что способны эти иноземцы, — вдруг озорно улыбнулась Марико. И тут же посерьезнела. — Анджин-сан, вы же не ребенок. Зачем мне объяснять вам элементарные вещи? Вы сами все прекрасно понимаете. Прошу прощения, но вы уже достаточно живете в нашей стране, чтобы составить представление о ее законах и обычаях. Вы должны были осознавать, что означает для нас приказ господина и что бывает за его нарушение. Вы забыли и о птице, и о своем приказе? Это ваше право. Но Ёки-я умер именно поэтому. Не из-за Фудзико-сан, которая всего лишь выполняла свой долг самурая и наложницы. И которую вы так грубо и незаслуженно обидели. А из-за вас, уж простите за правду.
«Мой глупый варвар… Я даже не могу сердиться на тебя по-настоящему. Хотя стоило бы. Как один и тот же мужчина может быть нежным, деликатным, и грубым, бесчувственным? Бедная Фудзико, она могла бы получить неистовое наслаждение, а вместо этого…»
Блэкторн зарычал, закрыв лицо могучими натруженными ладонями.
— Замолчите, пожалуйста!
«Ты права, ненаглядная моя искусительница. Я сразу понял, что сам виноват. И из-за этого озверел еще больше. Орал, топал... А уж когда мне приволокли этот меч, вообще взбеленился. Эта уродина решила взять вину на себя: руби, мол, мне голову, раз я тебя разгневала! И тогда мне захотелось сделать ей по-настоящему больно. Унизить, растоптать... Господи, какой же скотиной я был! Самому стыдно вспомнить. Как теперь смотреть в глаза этой Фудзико, слугам?»
— Как вам угодно, — вежливо поклонилась Марико.
«Ах, эти мужчины… Они скорее согласятся подвергнуться пытке, чем признают свою неправоту».
— Боже мой, — хриплым, безжизненным голосом произнес Блэкторн, отняв руки от лица и уставившись куда-то вдаль. — Теперь уже ничего не поправишь. Старик мертв, эта женщина унижена… Я все на свете отдал бы, чтобы повернуть время назад, но это невозможно. Карма! — он зло, истерически захохотал, утирая слезы. — Карма, будь она проклята!
— Да, карма, — очень серьезно сказала Марико. — Кажется, мои усилия не пропали даром. Вы уже начали что-то понимать.
— Я попрошу у нее прощения. При всех слугах! Скажу, что очень сожалею, что не помнил себя, был в отчаянии…
— Ни в коем случае! Тогда вы не только еще больше унизите ее, но и сами окончательно потеряете лицо. Запомните: господин может делать в своем доме все что угодно. Будет достаточно, если вы пообещаете мне впредь вести себя с ней спокойно и вежливо.
— Клянусь спасением души! — воскликнул Блэкторн.
«Ради Бога, признайся, что это была ты, а никакая не служанка. Я никому не проболтаюсь, ни за что. Прекрасная, неподражаемая…»
— Ну вот и отлично. А с Фудзико-сан я сама поговорю, без лишних ушей. Скажу ей, что вы сожалеете о своей несдержанности… Что такое?
В комнату вбежала служанка.
— Прошу прощения, Марико-сан, но Анджин-сана срочно требуют к Торанаге-саме.
— Только его одного? Без меня?
— Без вас, Марико-сан.
Прекрасная самурай-христианка, личная переводчица Торанаги, послушно вздохнула:
— Вам надо идти, Анджин-сан. Жду вас, когда вы освободитесь.
«Тебе еще многому предстоит научиться, мой прекрасный и страшный варвар... Но почему господин не позвал меня? Неужели не доверяет? Или… или он догадался, что я люблю Анджин-сана? Нет, не может быть, я же была так осторожна! В любом случае, если у него и возникли подозрения, надеюсь, он не поделится ими с Бунтаро. Он же знает, что тогда никакая сила, даже его категорический запрет, не удержит Бунтаро от того, чтобы убить и Анджин-сана, и меня. А мы нужны ему больше, чем Бунтаро… Впрочем, зачем терзаться ненужными мыслями? Будет то, что угодно Будде. Карма!»

-------------

(1) - Эта — каста париев в Японии, которые занимались т.н. «нечистыми» профессиями — например, забивали скот.
(2) - Ва — нечто вроде гармонии, покоя, порядка.

ДРЕВНЯЯ РУКОПИСЬ
(Пародия на "Собаку Баскервилей" и "Детей капитана Гранта" - как обычно, сорри и миль пардон...  ;) )
Публикуется опять-таки в сильно смягченном и сокращенном варианте.
----------------------

Мой друг, непревзойденный сыщик мистер Шерлок Холмс, всегда был образцом выдержки и хладнокровия. Сейчас же я с тревогой видел: он на грани того, чтобы утратить эту выдержку и нагрубить гостям. И, Бог свидетель, я не мог упрекать его за это, ибо сам испытывал точно такое же искушение — ведь всякому терпению есть предел.
«Спокойно, спокойно… — твердил я себе. — Что возьмешь с каких-то французов? Ну, не дал им Создатель счастья родиться англичанами, вот они и злобятся…»
— Месье Верн, — по-прежнему безукоризненно вежливо, но с различимым напряжением в голосе обратился Холмс к нашему нежданному визитеру — писателю из-за Канала, прославившемуся авантюрно-приключенческими романами для юношества и тех взрослых людей, которые упорно не желают умнеть и набираться опыта. — Я никоим образом не посягаю на ваше право как сочинителя изображать любых персонажей, а также давать их поступкам любую угодную вам мотивацию. Но, тем не менее, писатель должен придерживаться исторической правды, беспристрастности и объективности! Неужели вы всерьез уверены, что капитан Гарри Грант действительно хотел организовать в южных морях колонию шотландских переселенцев, будто бы испытывающих угнетение и дискриминацию в нашем отечестве? Готовых покинуть свою родину и искать счастья за многие тысячи миль от нашего острова? Помилуйте, это же нелепость! Никто не отрицает, что в прошлом англичане и шотландцы нередко враждовали, скрещивали оружие на поле боя. Но теперь все по-другому! Шотландцы — такие же граждане Соединенного Королевства, как англичане, ирландцы и валлийцы, в полной мере пользуются всеми правами и благами…
Писатель — уже немолодой, но прекрасно сохранившийся мужчина с пышной окладистой бородой и по-мальчишески озорными глазами — хотел было ответить, но его опередил другой гость, весьма упитанный и с тонкими подкрученными усиками, заставив своего соотечественника закрыть рот буквально на полуслове. Боже, какие дурные манеры! Впрочем, чего ожидать от жителей континента… Поучился бы в английской школе, знал бы, как себя вести.
— Ах, мистер Холмс, считайте, что шотландец Гарри Грант — такой же эксцентричный чудак, как географ Паганель! — он весело рассмеялся, оживленно жестикулируя, в восторге от своего остроумия. — Так вам будет легче примириться с мыслью, что для кого-то ваша страна не является образцом совершенства.
Какая невоспитанность! Кровь бросилась мне в лицо, и я судорожно сжал кулаки, стараясь перебороть вспышку гнева.
— Хорошо, месье Этцель, я буду так считать, с вашего позволения, — с едва заметным ехидством отозвался Холмс. — В конце концов, жители Соединенного Королевства могут перенять что-то, например, чудачества, у иностранцев, тесно общаясь с ними. В том числе у французов.
Браво! Вот это удар — хлесткий, болезненный и в то же время безукоризненно вежливый! Мысленно я аплодировал своему другу. Увы, наш так называемый гость даже не понял тонкую иронию Холмса. Точнее, понял ее как-то своеобразно.
— Увы, перенимают они явно недостаточно, не в обиду вам будь сказано! — прогудел он, укоризненно покачав головой. — К примеру, ваши соотечественники упорно игнорируют нашу восхитительную кухню, предпочитая объедаться этой ужасной овсянкой, этими йоркширскими пудингами… Бр-р-р, mon Dieu! Я бы такую гадость взял в рот только по приговору суда. Хотя мне не хочется верить, что найдется столь жестокий судья! — издатель романов месье Верна снова громко захохотал.
— Полагаю, господа, нам не стоит углубляться в исторические и кулинарные дебри! — заторопился месье Верн, видимо, почувствовав, что дело может зайти слишком далеко. Все-таки какие-то зачатки хорошего тона у этого француза имелись, надо отдать ему должное. — Мистер Холмс, надеюсь, вы не откажете иностранцу, восхищенному вашим талантом, в помощи? Я недавно получил весьма странное письмо, которое меня очень озадачило, и что с ним делать — ума не приложу… А раз уж судьба привела нас в Лондон, то было бы просто грешно не обратиться к такому умелому и известному сыщику!
Мой друг при всех своих бесчисленных достоинствах был всего лишь человеком и не чуждался ничего человеческого. Комплимент, пусть довольно грубый, достиг цели. Гневная складка на лбу Холмса разгладилась, лицо снова приняло вежливое выражение.
— О каком письме идет речь, месье Верн?
— Вот оно! — гость извлек из кармана сложенный вдвое лист бумаги и протянул его моему другу.
Холмс с загоревшимися глазами — верный признак пробудившегося интереса — взял письмо.
— Ну-ка, позвольте… Бумага мелованная, плотная… Не из дешевых! Большая часть текста вырезана из передовицы «Паризьен ревью»…
— Откуда вы знаете? — недоверчиво воскликнул грубиян-издатель. — Обычный шрифт, как в любой газете…
— Полагаю, месье Этцель, вы можете по вкусу отличить упомянутую вами ужасную овсянку от какого-нибудь шедевра высокой французской кулинарии? — с ласковой улыбкой спросил Холмс.
— Разумеется, могу!
— Каким образом, позвольте спросить? И там еда, и тут еда…
— Ну, знаете ли! У меня, слава Богу, есть голова на плечах!
— У меня тоже. Поэтому я знаю сто сорок образцов типографских шрифтов. Передовицу «Паризьен ревью» спутать ни с чем нельзя! — с прежней безукоризненной вежливостью пояснил Холмс и снова начал рассматривать письмо. — Так! «Месье Верн, весь мир считает вас французом, но мне известно, что это обман. Вы — польский еврей Юрий Ольшевич. Если вы хотите избежать разоблачения, я готов сохранить вашу тайну всего за двадцать тысяч франков…» Однако, у этого шантажиста неплохие аппетиты! Требует почти восемьсот фунтов… Да, миссис Хадсон?
В гостиную величественной поступью вплыла наша почтенная хозяйка. Два француза поспешно вскочили на ноги, рассыпавшись в комплиментах (на мой взгляд, чересчур эмоциональных, да и просто двусмысленных, если уж откровенно!). Но миссис Хадсон, к моему удивлению, прямо-таки расцвела.
— Ах, благодарю, благодарю, джентльмены! Мистер Холмс, к вам вчерашний посетитель — тот самый, который долго ждал вас, а потом ушел и забыл свою трость. Он очень просит о встрече, утверждая, что у него исключительно важное и совершенно неотложное дело. «Вопрос жизни и смерти!» — вот его собственные слова.
— Вот как? — Холмс поднял брови. — Вопрос жизни и смерти! Гм… Джентльмены, надеюсь, вы не сочтете за неучтивость, если я уделю некоторое время этому посетителю?
— Да, разумеется! — кивнул писатель.
Невоспитанный месье Этцель пробурчал что-то маловразумительное, видимо, также соглашаясь.
— Пожалуйста, пригласите его, миссис Хадсон! — обратился Холмс к нашей хозяйке. Та кивнула и удалилась.
— Чтобы не мешать вам, мы могли бы уйти и вернуться, например, через два часа… — предложил месье Верн.
— Нет-нет, прошу вас остаться! Вы мои гости, это было бы просто невежливо с моей стороны.
— В крайнем случае, Холмс, если дело окажется конфиденциальным, вы можете выслушать этого человека в своей спальне, — предложил я.
Издатель захохотал, запрокинув голову:
— Да, в спальне! В интимной, так сказать, обстановке! Ох, уж эти англичане!
«Ох, уж эти французы!» — мысленно возопил я, заскрежетав зубами. И чтобы удержаться (в который раз уже) от вспышки гнева, перевел взгляд на ту самую трость, забытую вчерашним визитером.
— Человек, посетивший вас, похоже, обаятельный, рассеянный. Кроме того, если не ошибаюсь, он живет в сельской местности и имеет собаку, которая больше терьера, но меньше мастифа, — произнес вдруг писатель, который тоже рассматривал эту вещицу.
Я чуть не подскочил в кресле. Даже Холмс — человек с железными нервами! — чуть заметно вздрогнул.
«Двести лет назад этого француза сожгли бы на костре», — подумал я.
— Можно узнать, как вы пришли к таким выводам? — с нескрываемым интересом спросил Холмс.
— О, я просто кое-что приметил… Например, наконечник этой трости сильно сбит. Значит, ее владелец часто и подолгу ходит пешком. То есть, с большой долей вероятности, это сельский житель. На серебряной пластине чуть ниже рукоятки я отчетливо вижу дарственную надпись с примечанием: «От коллег». Значит, тот, кому предназначалась трость, — обаятельный человек, пользующийся расположением и уважением окружающих. Иначе с какой стати они делали бы ему подарок? Наконец, насчет собаки… Вот эти характерные отметины могли быть сделаны только собачьими зубами. А судя по ширине…
— Превосходно! Просто превосходно! Вот именно такой помощник нам и нужен при распутывании преступлений, не правда ли, Ватсон? — не сдержавшись, воскликнул Холмс.
Я, сделав усилие, пробормотал: «Да, конечно». Не скрою, мне было не по себе. Какой-то француз сходу угадал то, над чем я вчера долго и напряженно ломал голову! Точнее, он угадал все, что пришло в голову Холмсу. Ведь я додумался только до того, что владелец трости — сельский житель.
От невеселых мыслей меня отвлек ликующий крик: «О, какое счастье!». Я снова тяжело вздохнул, негодуя по поводу несдержанности сынов Галлии. Однако оказалось, что оную несдержанность проявил сын нашего Туманного Альбиона — долговязый тощий субъект с тонким золотым пенсне.
— Я никак не мог вспомнить, где я ее оставил: у вас или в пароходной компании? — пояснил он, прижав к груди ту самую трость со следами собачьих зубов. Зубы, судя по всему, принадлежали кокер-спаниелю, который явился к нам вместе со своим хозяином. — Мне было бы безумно жаль ее потерять, ведь это подарок коллег… Ой, простите, джентльмены! Позвольте представиться: доктор Джеймс Мортимер из Гримпена, Девоншир.
Я, подождав своей очереди, также назвал имя и профессию, что вызвало у девонширского коллеги целую бурю эмоций. Одного этого уже было бы достаточно для моего осуждения: ведь врачам полагается быть сдержанными, вести себя с достоинством! А его восторженное восклицание: «Как, неужели вы тот самый прославленный писатель Жюль Верн?!» окончательно расстроило меня. Нашел кем восторгаться! Ладно бы нас посетил месье Оноре де Бальзак… к сожалению, давно уже покойный.

— Мистер Холмс! — торжественно произнес доктор Мортимер, усевшись наконец-то в предложенное кресло. — Передо мной внезапно встала задача исключительной важности и такой же ответственности. Считая вас вторым по величине европейским экспертом-криминалистом… — он сделал паузу, откашлявшись и протирая пенсне.
— Вот как? — с металлом в голосе произнес мой друг. — Осмелюсь спросить, кто же, по вашему мнению, имеет честь быть первым?
— Господин Бертильон пользуется большим авторитетом среди людей научного склада ума… — запнувшись, пояснил доктор Мортимер. Видимо, до него начало доходить, что он совершил бестактность.
— О, это неудивительно, ведь Бертильон — француз! — тут же встрял в разговор проклятый издатель, расплывшись в слащавой улыбке до ушей. — Ах, la belle France…
— Тогда почему бы вам не обратиться к нему? — металла в голосе Холмса заметно прибавилось.
— Во-первых, он в Париже. Во-вторых, вопрос нужно решить в кратчайший срок! В-третьих… Простите, надеюсь я не позволил себе… — доктор Мортимер растерянно заморгал. Спаниель, инстинктивно почуявший настроение хозяина, тихонько взвизгнул.
— Так, самую малость! — смягчился Холмс. — Мы вас внимательно слушаем. Рассказывайте все как можно подробнее.
— У меня в кармане лежит одна древняя рукопись… — начал наш визитер.
— Первая половина восемнадцатого века, если я не ошибаюсь? — уточнил Холмс.
— Потрясающе! Как вы догадались?! — ахнул девонширский доктор.
— Она торчит у вас из кармана. Правда, я вижу лишь самый край рукописи, шириной в пару дюймов, но эксперту с моим опытом этого достаточно. Я датирую ее… — Холмс на мгновение замялся, — 1730-м годом, с точностью в десять-двадцать лет.
— Точная дата — 1742-й год! — восхищенно кивнул доктор Мортимер. — Джентльмены, эта рукопись имеет самое непосредственное отношение к животрепещущей проблеме, которую мне необходимо решить с помощью мистера Холмса. Поэтому, с вашего позволения, я прочту ее вслух.
Возражений не последовало, и наш гость из Девоншира, удобно расправив извлеченный из кармана свиток плотной бумаги, начал зачитывать старую и жуткую легенду о проклятии, тяготеющим над одним дворянским родом Англии…
Признаться, мне стало не по себе. Я немало повидал и испытал в жизни, был ранен в Афганистане, чуть не умер в госпитале от брюшного тифа, видел кровь и страдания. Но даже у меня невольно пробежал холодок по спине при словах доктора: «…вороная кобыла пронеслась мимо них, вся в пене, без всадника и с брошенными поводьями». Я инстинктивно почувствовал, что упавшему всаднику, беспутному и жестокому сэру Хьюго Баскервилю, грозит ужасная беда. И мои подозрения оправдались в полной мере.
Затаив дыхание, слушали мы слова доктора Мортимера:
— «…Луна освещала лужайку, посреди которой лежала несчастная девица, скончавшаяся от страха и от потери сил. Но не при виде ее бездыханного тела и не при виде лежащего рядом тела Хьюго Баскервиля почувствовали трое бесшабашных гуляк, как волосы зашевелились у них на голове. Над Хьюго стояло мерзкое чудовище — огромный, страшный зверь, схожий видом с собакой, но выше и крупнее всех собак, каких доводилось видеть смертному. И это чудовище у них на глазах перегрызло глотку Хьюго Баскервилю, а затем, повернув к ним окровавленную морду, сверкнуло горящими глазами…»
— Mon Dieu! — ахнул издатель, схватившись за голову.
— Тише! — вежливо, но твердо осадил его месье Верн.
Доктор Мортимер закончил читать эту старую жуткую легенду, завершавшуюся напутствием одного из потомков беспутного Хьюго своим сыновьям: «Остерегайтесь выходить на болота ночью, когда силы зла властвуют безраздельно». После чего сразу же перешел к событиям, более близким по времени. Как зачарованные, слушали мы его рассказ о загадочной скоропостижной смерти сэра Чарльза Баскервиля, о громадных собачьих следах, обнаруженных самим доктором Мортимером недалеко от тела покойного, об ужасе, охватившем всю округу… Как выяснилось, доктор Мортимер рассказывал нам все это с одной-единственной целью: получить от Холмса совет, как уберечь от беды сэра Генри Баскервиля, последнего отпрыска этого древнего и злосчастного рода, племянника покойного сэра Чарльза, который должен в самом скором времени приехать из Канады, чтобы вступить во владение Баскервиль-холлом.
— Мистер Холмс, наверное, вам покажется странным, что образованный человек, врач, придает такое значение суевериям. Но после загадочной смерти сэра Чарльза и особенно после этих проклятых следов… Я уже готов поверить в любую чертовщину! Я содрогаюсь от ужаса при одной мысли, что и с сэром Генри в Баскервиль-холле может случиться какая-то беда. В то же время нельзя отрицать, что все благополучие нашей унылой, нищей округи зависит от того, поселится ли сэр Генри в Баскервиль-холле, продолжит ли добрые дела, начатые сэром Чарльзом… Если поместье будет пустовать, все начинания бедного сэра Чарльза пойдут прахом! Что мне делать? Ради бога, дайте совет!

Холмс посмотрел на писателя.
— А вы что скажете, месье Верн? В конце концов, разгадывание загадок — не только мой хлеб, но и ваш! Вспомните, в какую ситуацию попали ваши герои… Широта сохранилась, а долгота смыта морской водой… Где искать капитана Гранта? Этого храброго шотландца, страдающего от английского гнета? — в его голосе послышалось чуть различимое ехидство. — Так что, по-вашему, лучше сделать сэру Генри Баскервилю — махнуть рукой на древнюю легенду и приехать в дом своих предков или держаться подальше от него?
— Могу ли я прежде задать уточняющий вопрос мистеру Мортимеру? — вежливо спросил француз.
— Да, конечно! — кивнул доктор.
— Скажите, почему вы, читая рукопись, пропустили довольно большой кусок и, кроме того, заменили часть текста своими словами?
Девонширский доктор заметно вздрогнул.
— Э-э-э… Вы ошибаетесь, месье… Уверяю вас, я ничего не пропускал и не заменял!
— Нет, я не ошибаюсь. После слов про лужайку, где лежала несчастная девица… Что там было? Почему вы скрываете это от нас?
Лицо доктора внезапно залил яркий румянец.
— Джентльмены, даю слово… Там нет ничего особенного!
— Тогда тем более непонятно, зачем это скрывать, — настаивал месье Верн.
— В самом деле, — нахмурился Холмс. Было видно, что он сильно уязвлен: какой-то писака, да еще и иностранец, подметил то, что ускользнуло от взгляда такого опытного и проницательного сыщика! — Доктор Мортимер, я всегда требую от клиентов полной откровенности. Только тогда я могу им помочь. Будьте любезны, прочитайте пропущенный кусок рукописи, слово в слово!
На доктора было жалко смотреть. Его губы нервно подрагивали, щеки и уши жарко пылали. Кокер-спаниель несколько раз тоскливо взвыл.
— Ну, если это так необходимо… — пробормотал девонширский медик, снова разворачивая плотную бумагу. — О Господи, где же… А, вот… «Посреди лужайки лежала несчастная дочь фермера. Хьюго Баскервиль, догнавший и схвативший беглянку, усердно «трудился» над нею, издавая хриплые и торжествующие звуки, более подобающие дикому хищному зверю, нежели христианину и дворянину… — доктор Мортимер сглотнул слюну, переведя дыхание. — Девушка, имевшая несчастье понравиться беспутному и похотливому сквайру, давно ставшему притчей во языцех во всем Среднем Девоншире, громко кричала от боли и ужаса, умоляла своего мучителя остановиться, но с тем же успехом она могла взывать к милосердию Гримпенской трясины, засасывающей очередную жертву.
Торжествующий насильник не ведал, что судьба уже занесла над ним свою неумолимую длань. Может, чаша терпения Создателя и не переполнилась бы в эту ночь, но хозяин Баскервиль-холла, услышав не только рыдания обесчещенной им девицы, но и ее угрозы, что она все расскажет отцу, а тот обратится с жалобой в королевский суд, пришел в неописуемую ярость. Он торопливо отстранился от своей жертвы, выхватил из ножен кинжал и с воплем: «Никому ты ничего не расскажешь!» воткнул прямо в сердце. Несчастная умерла сразу же, не издав даже стона.
Именно это зрелище и увидели трое бесшабашных гуляк, решившихся спуститься по склону оврага — самые храбрые или же самые хмельные из всей толпы друзей и знакомых Хьюго, которые помчались вслед за беглянкой и за ним. Но не при виде бездыханного тела девицы почувствовала эта троица, как волосы зашевелились у них на голове! Из зарослей, окружающих лужайку, бесшумно вышло страшное чудовище — громадный зверь, схожий по виду с собакой, но выше и крупнее всех собак, каких доводилось видеть смертному. И это чудовище у них на глазах, молниеносно метнувшись вперед, опрокинуло Хьюго Баскервиля на спину и сомкнуло свои ужасные челюсти на его горле. Два оставшихся в живых свидетеля (поскольку третий, как говорят, умер в ту же ночь, не вынеся ужаса, который увидел) навсегда запомнили страшную картину: чудовище, которое, подняв и повернув к ним голову, сверкает горящими глазами, и корчащегося на земле Хьюго Баскервиля, истекающего кровью. А потом чудовище принялось за трапезу, шумно и жадно чавкая. Не в силах вынести этого кошмара, трое беспутных гуляк с воплями бросились прочь, настегивая лошадей, тоже перепуганных до полусмерти…».
— Джентльмены, все остальное вы слышали… — пробормотал пунцовый, как вареный рак, доктор Мортимер.
— И это все? — с нескрываемым разочарованием спросил издатель. — Простите, а чего тут было стыдиться? Ох, эти англичане! Интересно, как вы еще не вымерли со своей викторианской стеснительностью…
— Во всяком случае, мерзавец получил по заслугам! — строго сказал месье Верн. — Пусть это всего лишь легенда…
— Простите, но как вы догадались, что доктор что-то скрыл от нас? — со смущением и едва заметным недовольством спросил Холмс. Было видно, что его самолюбие жестоко уязвлено.
— Как вы говорили в рассказе «Второе пятно», у меня тоже есть свои профессиональные тайны, — усмехнулся писатель. — Давайте лучше подумаем, что же посоветовать нашему дорогому доктору по поводу сэра Генри Баскервиля…


***

Вечером того же дня, перед тем как удалиться в спальню, Холмс вдруг обратился ко мне:
— Дорогой Ватсон, если вам когда-нибудь покажется, что я стал чересчур самонадеянным или слишком поспешно сделал выводы, не изучив всех обстоятельств дела, скажите всего два слова: «древняя рукопись». И вы меня очень этим обяжете!

Что-то у доктора, кмк, неладно с личной жизнью! ;D ;D ;D

Так англичане же... ;)

Нечто вроде трагической пародии на "Град Обреченный" братьев Стругацких. (Как всегда - извините, мэтры...)
В слегка сокращенном и измененном варианте.

ОЗАРЕНИЕ
-------------

Женщина, с трудом восстановив дыхание, медленно покачала головой.

— Ну и ну… Дождалась высокой чести госпожа советница! — В ее грудном голосе смешались неприкрытое изумление и сладкая истома. — На полу, в коридоре! Ладно бы хоть на ковре, если уж до спальни дотерпеть было нельзя… И без всяких предварительных нежностей, даже не спросив согласия, как последнюю шлюху…

— А ты и в самом деле шлюха! — хриплый мужской голос прозвучал ласково и нежно. — Лучшая в мире шлюха... Господи, Сельма, какое счастье, что ты есть у меня! Как же я люблю тебя, если бы ты только знала!

— Угу, конечно! Это теперь называется любовью? Прямо у дверей, даже не помывшись… Ты хоть чувствуешь, какой вонью от тебя несет? Может, ты решил, что у нас снова Эксперимент и он пошел в обратную сторону? Мусорщик Андрей Воронов, блин...

— Ну, не ворчи, радость моя. Тебе же понравилось!

— Андрюша, тебе сколько лет? Ты никогда не слышал, что женщины часто имитируют оргазм, чтобы не огорчать партнеров? — Сельма, усмехнувшись, ласково погладила мужа по густо заросшей грязной щеке.

— А кое-какие спазмы они тоже имитируют? — шепнул господин советник, целуя раскрасневшееся ушко жены.

— Ну, ты негодяй… — притворно сердито фыркнула госпожа советница. — И циник к тому же! Ты до Эксперимента точно был звездным астрономом, а не гинекологом? Впрочем, чего еще ожидать от русского медведя... Господи! — она вдруг всхлипнула. — Я уже не надеялась, что ты живой! Андрюшенька, родной мой… — ее голос прервался рыданиями.

— Ну, ну, перестань, девочка моя. Драгоценная… Не плачь, солнышко, не надо. Живой я, живой, ты же видишь! И прости, ладно? Сам понимаю, что вел себя по-скотски. Набросился, будто маньяк какой... Но ты пойми, я уже к смерти готовился! Об одном только мечтал: хоть на миг увидеть, сказать, что люблю, что последняя мысль будет о тебе… И вдруг — спасение! Я же только там, в этой треклятой пустыне, понял, какое ты чудо! И какой я дурак, что спутался с Амалией. Ты же знала про нее, да? И ни словом не упрекнула… Золотце мое!

— Так и я ведь не безгрешная, Андрюша. Правильно ты сказал: шлюха! Изменяла тебе, а ты прощал и того доктора, и других… Иной мужик хорошенько врезал бы такой бабе и пинком за дверь выставил.

— Сельма, любимая, не говори так! Я только вспомню, как ударил тебя в ту ночь, так все внутри переворачивается! Готов сам себе надавать по морде! Ты тогда такая была… Ну, не мастер я красиво говорить! Ты… Помертвела, дрожала всем телом, и все-таки опять сказала: «Не пущу!». Так боялась, что меня убьют… Любила, поэтому и боялась. А я тебя за это по лицу… ох! Прости…

— Да простила я, давным-давно простила, горе мое… Успокойся, не реви… Ну как ребенок! Будем считать, что это за того доктора. Как ты тогда сказал дяде Юре? «Он не только доктор, он теперь еще и кровельщик. Крыши кроет, баб кроет…» — госпожа советница игриво захихикала. — А дядя Юра, бедняга, глаза выпучил: «Баб-то ладно, а если с крыши сверзится и шею сломает? Кто ж тогда лечить будет?!» Ха-ха-ха! Вот за это я и люблю русских! Никогда не знаешь, что вы выкинете! Надо же было такое ляпнуть! Швед бы точно не ляпнул. Не догадался бы!

— Сельма, милая… Слово тебе даю, страшной клятвой клянусь: даже не взгляну больше на Амалию! И ни на какую другую женщину, кроме тебя! Господи, ну почему люди такие дураки?! Почему только перед смертью прозревают?

— Андрюша, не смей такое говорить! Какая, к черту, смерть?! Ты живой! Ты спасся! Это главное… И плевать мне на этих Амалий! Делай, что хочешь, переспи хоть со всеми бабами в своем департаменте, только будь со мной! И больше не ходи ни в какую экспедицию, прошу! Я… Я больше этого не вынесу… Все глаза проревела, тебя дожидаясь, как настоящая русская баба…

— Милая… А кто же ты еще? Если столько лет с русским мужиком живешь.

— Ну, сначала я думала, что ты швед! — улыбнулась сквозь слезы госпожа советница, положив голову на плечо мужа. — Судя по языку. Мне даже показалось, что у тебя классическое стокгольмское произношение.

— А я думал, что ты с Кубани, судя по говору. И удивлялся: внешность-то северная!

— Ох, совсем молодыми были, глупыми... Ты хоть помнишь, что тогда нес?! «Вступила бы в комсомол, боролась бы за коммунизм…» Или что-то в этом роде. Я от потрясения чуть дара речи не лишилась!

— Помню. Ну, что поделать, дурак дураком был! Идейным… Или, как говорил Изя, «оболваненным».

— Ой, а Изя-то как? Он тоже спасся? — вскинулась Сельма.

— А что ему сделается. Везунчик! Вот полковнику, сержанту Фогелю, Паку и многим другим — не повезло…

— А Пак — это кто?

— Один человек, который к нам присоединился. Умный, порядочный… Они его убили, твари! — Андрей яростно, хрипло задышал. — И нас с Изей бросили в пустыне, на верную смерть. Понимаешь?! В пустыне, без воды! Да за это… Я обязательно узнаю, не объявились ли здесь. Если сдуру сунулись — сам расстреляю! Собственноручно! Без суда и следствия! Первая пуля — гаду Хнойпеку! Пусть Фриц за это хоть из советников погонит...

— Андрюша, милый, успокойся! Ты прямо побагровел, вены на лбу набухли!

— Да как вспомню, от ярости все клокочет! Адская жара — и мы без воды! Одна мысль: найти бы источник. Не то такая смерть, что злейшему врагу не пожелаешь… За это и расстрела мало будет, вешать надо! Четвертовать! Сажать на кол! Они, мерзавцы, дезертировали, бросили своего начальника на верную гибель! А тех, кто пытался им помешать, прикончили! Да в войну бы за это… Твари!!!

— Андрюша, перестань! Мне страшно!

— А мне, думаешь, тогда не страшно было?! Ну, что ты? Не надо… Девочка моя… Не плачь. Все в порядке, я пришел в себя! Не плачь, любимая! Самая лучшая, красивая, замечательная…

— Ох, я и сама готова в это поверить… Ты же меня не только хотел, озверев от воздержания. Ты еще и любил! Всем сердцем, каждой клеточкой! Женщина такое сразу почувствует… Если, конечно, у нее на плечах голова, а не задница. Андрюшенька, милый, а как же вы с Изей спаслись? Помог кто или случилось чудо?

— Именно чудо. Когда мы уже вконец обессилели и поняли, что до оазиса не дойдем, вдруг появился Наставник. Возник прямо из этого марева… Сказал: «Я чувствую свою ответственность за неудачный Эксперимент, поэтому помогу вам вернуться домой. Вас там ждут и любят. Простите, не поминайте лихом!» И исчез. А потом все потемнело… Я очнулся у наших дверей, а где Изя — не знаю. Скорее всего, у той вдовы! — господин советник улыбнулся.

— Вот теперь они точно распишутся! — уверенно заявила Сельма.

— Ох, сомневаюсь. Ты что, Изю не знаешь? Правильно Фриц про него говорил: бабник сверхъестественный. Останется вольным стрелком, будет бегать за каждой юбкой… Но если попробует к тебе клинья подбивать — морду начищу! Не взгляну, что друг!

— О, да вы ревнуете, господин советник? А это что? Ну-у-у… Кто бы говорил про сверхъестественного бабника! Мы уже опять готовы к бою… Нет, Андрюшенька, хватит! Ну, не надо же… Давай лучше в ванну, тебе помыться нужно.

— Хорошо, в ванну. Потом… вместе… Любимая моя! На меня озарение нашло, понимаешь? К черту Эксперимент, к черту Новый Порядок, Фрица, Амалию! Главное, чтобы любимый человек был рядом! Сельма, милая…

— Андрюша, ну не на… А-а-а, хороший мо-о-ой… Ненаглядны-ы-ый…

Коль озабочен
Чем-то серьёзно Дракон -
Бойтесь и прячьтесь.
Не пощадит никого,
Но сперва извинится. ;D ;D ;D

Неожиданный финал "Града"! Спасибо, эр Дракон! Порадовали. :D :D :D :D

Спрятаться можно,
Но не пришла б потом мысль:
"А стоило ли?!"  ;) ;D

Хорошая мысль.
Жаль, приходит нечасто.
Что тут добавить?  :'( :'( :'(

– Что это, что это? – Спрашивает кто-то мыслю. – То ли стихи в прозе, то ли проза в стихах…
– А может что-то и не то, и не другое, – отвечает мысль, уходя вдаль безвозвратно. :'(

УКЛАДЫВАТЕЛЬ ЛАНЕЙ, ИЛИ НА ТРОПЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ВОЙНЫ
(Пародия на "Зверобоя" Купера и отчасти на "12 стульев" Ильфа и Петрова - как всегда, сорри... :D )
------------------------------------

22 декабря 1685 года. «Делаварское обозрение».
Передовица.

«Наш Великий Бледнолицый Отец, обитающий в сияющем вигваме по ту сторону необъятной Соленой Воды, снова явил детям своим беспредельную мудрость и доброту. Вместо того, чтобы привязать к столбам пыток презренных предателей, этих вонючих скунсов, осмелившихся восстать против его власти, и дать им возможность проявить напоследок храбрость свою и стойкость, вынеся испытание ножами, томагавками, стрелами, огнем, заостренными палочками и прочими предметами, или хотя бы сразу милосердно оскальпировать, он решил прислать их нам, возлюбленным своим краснокожим детям. Они будут нашими невольниками. Возблагодарим же Великого Бледнолицего Отца! Торги состоятся утром следующего дня по адресу: Площадь Поникшего Хемлока, рядом с вигвамом-таверной «Гурон – просто скво». Репортаж об этом захватывающем событии будет вести наш новый корреспондент Тощий Волчонок. Молодое, но многообещающее дарование! Не пропустите завтрашний выход газеты.
Помните: только у нас последние новости в режиме нон-стоп, а также наилучшая реклама во всей Новой Англии. Постоянным подписчикам – скидка».

23 декабря 1685 года.
Черновик статьи «Страсти, как на военной тропе».

«Едва Великий Маниту озарил солнечным светом наше благословенное поселение, на Площадь Поникшего Хемлока стали стекаться краснокожие братья. Иные даже брали с собой своих скво. Великий Маниту, конечно, едва ли одобрил бы такое поведение, ведь место скво – в вигвамах. Но иногда можно и допустить небольшое отступление от правил приличий. Ведь скво – тоже человек! Во всяком случае, мне так порой кажется. Особенно, когда мой бледнолицый брат Два Ствола, владелец вигвама-таверны «Гурон – просто скво», угощает меня огненной водой. Я тогда становлюсь чересчур добрым, не в пример многим моим краснокожим братьям, которые в пьяном виде уподобляются глупым жестоким гуронам.
Итак, потенциальные покупатели были в сборе и ждали начала торгов… С уверенностью могу сказать, что на площади собрался цвет нашего краснокожего общества! Там был, например, Большое Брюхо, владелец столь же больших плантаций кукурузы (хорошо скаламбурил, правда?) Разумеется, пришел и Свирепый Хомяк со своей болотной пустоши, которую он который уже десятый год бесплодно пытается осушить. Всем известно, что у него с Большим Брюхом смертельная вражда. Неизвестно только, по какой причине, да они и сами этого не помнят… Судя по злым взглядам, которые они кидали друг на друга, и по тому, как лихорадочно перебирали кипы бобровых шкур, каждый из этих почтенных краснокожих мужей готов был скорее умереть, чем допустить, чтобы лучшие невольники достались не ему, а противнику.
На торги явился также Тупой Дуб, который, как всем известно, очень гордится своим славным именем и всегда, услышав его, подтверждает со скромностью, подобающей храброму воину: «Да, могуч я, чего уж там…» Пришел и Хромой Лось, при виде которого мои краснокожие братья поспешно сделали вид, что внимательно разглядывают верхушки деревьев. Ведь всем известно, что зазевавшийся вынужден будет в сто первый раз выслушивать подробный рассказ, как бесстрашный герой в сражении у Гленнских водопадов еще не хромой ногой убил два десятка гуронов, проведя десять неотразимых ударов мае-гири и столько же – йоко-гири. На последнем ударе нога сломалась одновременно с черепом врага, поэтому бесстрашный воин и охромел. Что поделать, Великий Маниту приказал почитать безумцев! Не виноват же Хромой Лось, что у него от огненной воды отшибло память вместе с разумом, и он не помнит, как сломал эту ногу в нескольких местах, свалившись мертвецки пьяным с верхушки того самого поникшего хемлока, в честь которого и названа эта площадь!
Увы, я опоздал перевести взгляд, и именно мне в результате пришлось выслушать эту историю в сто первый раз. Почтительно улыбаясь и повторяя выражение моего бледнолицего брата Два Ствола: «ой, ни фига ж себе, якорь мне в задницу!» В переводе на наш делаварский язык это примерно означает: «мне очень хотелось бы надеяться, что я с течением времени смогу стать таким же храбрым и искусным воином, как мой почтенный собеседник, и наводить такой же страх на проклятых гуронов». И это вместо того, чтобы смотреть на… Впрочем, не буду отвлекаться.
В конце концов, Хромому Лосю было угодно отвязаться от меня и привязаться еще к какому-то лузеру (Два Ствола очень любит это слово, вероятно, означающее у бледнолицых высокую степень похвалы). И я мог, наконец, перевести взгляд на… Извините, краснокожие браться, мои личные предпочтения вас не касаются.
Да, Строптивая Лань была прекрасна, как всегда! Точнее, еще прекраснее, чем обычно. Лишь неисповедимостью желаний Великого Маниту можно объяснить, что у такого человека, как Большое Брюхо, имеется такая племянница! Ее родители, увы, давно в стране Вечной Охоты.
Ни длинная рубашка из оленьей шкуры, ни штаны из оленьей же кожи, украшенные бахромой и вышивкой, вовсе не скрывали соблазнительных изгибов ее тела, хотя, с точки зрения приличий, придраться было не к чему. Меня всегда занимал вопрос: как умудряются наши молодые скво, будучи полностью одетыми, производить впечатление полностью раздетых??? А Строптивая Лань особенно владеет этим искусством!
Какая жалость, что сейчас мир… Если Великому Маниту будет угодно, в наше поселение принесут томагавк и вампум, и тогда я отправлюсь на войну за подвигами и славой. Первый делаварский военный корреспондент – это вам не баран чихнул… (Еще одно выражение, которое любит употреблять Два Ствола). Когда я вернусь, прежнего Тощего Волчонка уже не будет. Перед Строптивой Ланью предстанет Грозный Волк… Если вернусь, конечно…

Накажи его Великий Маниту, приперся и Пантера! В вигваме не сиделось?! Какие плотоядные взгляды он сразу начал бросать на Строптивую Лань! Будто других скво мало…
Вот кого лично оскальпировал бы, и с превеликим удовольствием!
Наконец, появились наши почтенные вожди – Шаткий Тростник и Свирепый Вепрь. Это означало, что торги вот-вот начнутся.
Меня разбирало любопытство: как же выглядят эти презренные скунсы (выражение нашего главного редактора Перо Под Ребро), рискнувшие восстать против Великого Бледнолицего Отца! Я нетерпеливо приплясывал на месте, ожидая, когда же их приведут, и нечаянно наступил на больную ногу Хромому Лосю… В результате, пришлось слушать его повествование в сто второй раз!!! Великий Маниту, как я только сдержался… Мое заостренное гусиное перо просто жаждало крови бедного безумца.
Но тут, наконец, показались те самые «скунсы»… Что сказать? Запах, исходивший от них, весьма напоминал вышеупомянутых вонючек. Одежда вообще не заслуживала такого слова, ибо больше походила на жалкие лохмотья, к тому же грязные и засаленные. Буквально всюду были прорехи, к большой радости тех скво, которые азартно спорили со своим сестрами по полу, заключая пари (еще одно новшество, принесенное нам бледнолицыми братьями!), все ли тело у невольников белое. Доказательство было налицо.
Я невольно покраснел (хотя при моем цвете кожи увидеть это непросто) при мысли, что Строптивая Лань тоже смотрит на эти прорехи. Точнее, на то, что за ними. У меня, правда, теплилась надежда, что она, как подобает добропорядочной юной скво, еще не познавшей мужчину, деликатно отвлечется, рассматривая верхушки деревьев… Увы! Прекрасные глаза Строптивой Лани были направлены прямо на этих «скунсов».
А гнусные зенки (хорошему слову научил меня Два Ствола!) проклятого Пантеры были направлены на нее. Буквально раздевая.
Великий Маниту свидетель, я ему прищемлю кое-что волчьим капканом!!! Пантере, конечно, а не Великому Маниту, упаси меня Великий Маниту от такого ужасного кощунства…
Кто-то из вождей (судя по писклявому голосу, это был Свирепый Вепрь), приказал приступать к торгам. Владелец невольников подал знак, и его воины вытолкнули вперед первого «скунса».
Владелец начал расписывать его достоинства, которые были выше самого высокого хемлока, слаще меда диких пчел и прозрачнее самого чистого ручья. Если я правильно понял, этот безумец, восставший против Великого Бледнолицего Отца, управлял какими-то очень большими пирогами. Может быть, в два, или даже в три раза длиннее, чем моя. Признаться, не вижу в этом ничего особенного. Не говоря уж о том, что в такой большой пироге ни за что не спустишься по водопаду – сразу перевернется!
Но «скунс» был молод и крепок. Поэтому, как только раздался свирепый рык Шаткого Тростника: «Называйте цену!!!», за него закипел жаркий торг. Большое Брюхо тут же предложил три бобровые шкуры. Свирепый Хомяк, глумливо расхохотавшись, крикнул: «Четыре!» Большое Брюхо поднял ставку (какие все-таки забавные слова у наших бледнолицых братьев!) до пяти. Свирепый Хомяк предложил семь шкур. Большое Брюхо, побагровев, воскликнул: «Десять!» Мои краснокожие браться уважительно кивали: десять первосортных бобровых шкур – большая цена! Даже за хорошего невольника.
– Эх, где наша не пропадала!!! – вскричал вдруг Тупой Дуб, от которого так и разило огненной водой. Это еще одно из излюбленных выражений моего бледнолицего брата Два Ствола, смысл которого пока что покрыт для меня густым мраком. Что это за «наша», и куда она могла пропасть?! – Двенадцать шкур даю, Великий Маниту свидетель!
– А я – тринадцать! Чертову дюжину! – заскрипев зубами от ярости, воскликнул Большое Брюхо.
– Кто больше, кто больше? – приплясывал от нетерпеливого возбуждения владелец невольников. – Мои дорогие краснокожие джентльмены, не стесняйтесь! Говорите хорошую цену за хороший товар!
– Четырнадцать! – выкрикнул Свирепый Хомяк.
– Пятнадцать!!! – отозвался Большое Брюхо.
– Двадцать!!!
– Двадцать пять!!!
– Двести!!! – раздался вдруг счастливый громкий голос Хромого Лося.
Наши почтенные вожди, впав в ступор, не сговариваясь, хором воскликнули: «Сколько-о-о-??!» Причем, на этот раз писклявый фальцет вылетел из горла Шаткого Тростника, а громоподобный рев испустил Свирепый Вепрь. Видимо, потрясение оказалось слишком сильным.
Что творилось с владельцем невольников – ни гусиным пером написать, ни у столба пыток произнести. Делаварский язык слишком беден для этого. Подозреваю, что даже гадюки-ирокезы не справились бы с такой задачей.
– Двести шкур – раз!!! – возопил он, заламывая руки. – Двести шкур – кто больше?.. – два!!! Двести шкур… джентльмены, джентльмены, не стесняйтесь, прибавляйте!.. – двести шкур… неужели все?.. двести шкур – три!!! Продано!!! Вот этому славному джентльмену с дурацкими перьями… сорри, я хотел сказать – с восхитительным головным убором из перьев! Этот невольник по имени Повелитель Большой Пироги теперь ваш! Прошу уплатить мне его стоимость. Поздравляю, краснокожий сэр, с прекрасной покупкой! Двести тридцать бобровых шкур – совсем немного за такое приобретение…
– Почему двести тридцать??! – снова синхронно выкрикнули оба вождя. На этот раз, у них вышло что-то вроде карканья полузадушенной вороны.
– Пятнадцать процентов комиссионного сбора! – с радостной улыбкой ответил владелец невольников.
Мои краснокожие братья, вот тут я абсолютно ничего не понял. Сколько странных слов у этих бледнолицых!
– Какой еще сбор?! – прорычал Шаткий Тростник, придя в себя от негодования.
– А морда не треснет??! – пискнул Свирепый Вепрь.
– Да у него все равно нет ни одной шкуры!
– Он сумасшедший! Великий Маниту помрачил его разум!
– Сумасшедший??! – ахнул торговец, схватившись сначала за сердце, потом за голову. Потом его лицо побагровело, потом посерело, а потом он и вовсе лишился чувств. При этом он так пронзительно и жалобно всхлипнул, что мне даже стало бы его жалко, если бы это зрелище не выглядело слишком позорным.
Из толпы «скунсов» кто-то выбежал и склонился над распростертым телом. Я увидел, что это человек примерно тридцати лет, черноволосый, с ярко-голубыми глазами. Судя по тому, как уверенно он начал ощупывать упавшего, в своем поселении он был знахарем.
Потом он что-то прокричал, подняв голову. Я разобрал лишь обрывки отдельных предложений, мысленно пообещав себе, что непременно выясню у моего бледнолицего брата Два Ствола значение слов «фак», «шит» и некоторых других. Но мне стало ясно главное: требовалась огненная вода, причем срочно!

Я объяснил это вождям, попутно растолковав, что сам побежать за огненной водой не смогу, поскольку Перо Под Ребро приказал мне никуда не отлучаться и вести записи в режиме нон-стоп. Они поняли меня и отправили за лекарством Тупого Дуба, приказав ему поторопиться. И Тупой Дуб, надо отдать ему должное, действительно не задержался. Правда, поскольку исходящий от него запах стал гораздо сильнее, я полагаю, что по пути он употребил часть целебного снадобья.
Человек с черными волосами и голубыми глазами влил драгоценную жидкость в рот торговца. Тот захрипел, задергался, сел и произнес еще несколько непонятных слов (обязательно надо также спросить, что значит «факин крейзи»). А потом вдруг вскочил и, тыча пальцем в сторону Хромого Лося, зло выкрикнул:
– Согласно правилам аукциона, лица, отказывающиеся уплатить полную сумму за товар, должны покинуть место торгов! Попрошу вас!!!... – и сопроводил свои слова негодующим жестом руки: убирайся, мол.
Что вы думаете, мои краснокожие братья? Хромой Лось вдруг смутился, растерянно оглянулся по сторонам, и похромал прочь!!! Мы были вне себя от радости. Особенно те, которые стояли рядом с ним, и опасались услышать описание славного боя у Гленнских водопадов в сто третий раз.
Даже вождь Шаткий Тростник был так обрадован, что счел необходимым выразить благодарность жадному торговцу:
– Мой бледнолицый брат может быть уверен, что славные делавары по достоинству отблагодарят его! – прорычал он, постаравшись придать своему лицу самое доброе выражение, на какое только был способен, отчего оно стало казаться еще более зловещим. – Если они прибегнут к пыткам, это будут лишь такие пытки, которых не выдержит обыкновенный человек!
Побледнев и закатив глаза, торговец снова лишился чувств. Я, наверное, никогда не пойму этих бледнолицых… Ведь вождь сделал ему комплимент! А тот даже не дослушал окончания: «… а если они будут дружить с ним, это будет дружба вождей!»
Черноволосый и голубоглазый знахарь снова привел его в чувство огненной водой. При этом, он опять произнес странные слова «факин крейзи», но почему-то с добавлением слова «чиф». Благодаря моему бледнолицему брату Два Ствола, я знаю, что это слово означает «вождь».
Чуть слышный вздох, долетевший сбоку, привлек мое внимание. Посмотрев в ту сторону, я увидел, что Строптивая Лань напряженно смотрит на упавшего торговца, над которым хлопотал знахарь. Уголки ее прелестных губ нервно сжимались, и то же самое происходило с ее пальчиками.
Великий Маниту!!! Ну, как понять этих скво?! Неужели… Я усилием воли прогнал глупую и недостойную мысль. Конечно же, Строптивой Лани не мог понравиться такой жадный и трусливый человек! Тем более, бледнолицый… Наверное, она просто пожалела его. Ведь сердце скво – все-таки не сердце воина…
Торговец вскоре снова очнулся, и продажа возобновилась. Большинство невольников, к великой досаде Свирепого Хомяка, купил Большое Брюхо. Ему достались и Повелитель Большой Пироги, за которого было уплачено целых тридцать бобровых шкур, и знахарь – Изгоняющий Болезни, и одноглазый великан Зоркое Око, и низенький кривоногий коротышка со странным именем Грохочущая Труба, и многие другие. Причем знахаря он поначалу не хотел покупать, утверждая, что из этого «мешка костей» не получится хорошего сборщика кукурузы. Но Строптивая Лань, снова проявив свой дерзкий характер, стала настойчиво доказывать, что дядя ошибается (мол, этот невольник только с виду тощий, а наверняка выносливый). И уговорила-таки дядюшку!
Когда она, с помощью Великого Маниту, войдет в мой вигвам, я буду любить ее и не стану обременять тяжелой работой. Но ни за что не позволю ей возражать мне, особенно при других краснокожих братьях! Всему есть предел.
Лишь бы не помешал проклятый Пантера! Сердце скво – оно же как майский ветер… К тому же, падко на воинские подвиги…
Ой, что это я написал! Половину придется выбросить, не меньше! Читателям ни к чему знать, какая скво ранила мое сердце.
А уж что сказал бы Перо Под Ребро, увидев мою статью в таком виде – боязно даже подумать.
Ничего, времени еще достаточно… Сдача номера в печать лишь после захода Солнца».

16 июля 1686 года. «Делаварское обозрение».
Коммерческий раздел «Срочно в номер!»

«Мои краснокожие братья, за исключением Свирепого Хомяка! Лично выдам сто первосортных бобровых шкур тому, кто принесет мне скальпы позора моего рода – Строптивой Лани, а также моего невольника по имени Изгоняющий Болезни. Бесстыжая скво влюбилась в бледнолицего и сбежала вместе с ним!!! Не зря я всегда подозревал, что лукавый гурон обольстил жену моего брата. Иначе откуда бы среди делаварок взялась такая развратница?!
Ваш несчастный и негодующий собрат Большое Брюхо.
P.S. Чужие скальпы просьба не приносить. Они оплачены не будут. Да и грех это – обманывать убитого горем собрата… Великий Маниту не простит!»

Рубрика «комментарии читателей»:

«Смотреть надо было в оба! И слушать ухом, а не брюхом!!!» – Свирепый Хомяк.
«Ничего удивительного: все скво – … (удалено главным редактором). – А с этим Укладывателем Ланей мы еще встретимся!!!» – Тощий Волчонок и его лучший друг Пантера.

24 июля 1686 года. «Гуронский вестник».
Передовица: «Воспоминания и объявление нашего бледнолицего брата».

«Почтенные краснокожие леди и джентльмены, прежде всего, хочу искренне и от всего сердца поблагодарить отважных гуронов за то, что они великодушно дали приют мне и моей даме сердца* в своих вигвамах. Прошел почти год после того, как меня бросили в тюрьму** по обвинению в мятеже против законного короля Англии***. И хотя тот король, говоря откровенно, был еще тем вонючим скунсом, но я против него вовсе не бунтовал! Вся моя вина заключалась в том, что я исполнил свой врачебный долг, оказав медицинскую помощь раненому мятежнику. Я так и заявил на суде этому … – (примечание: удалено главным редактором) – Джеффрейсу: меня, дескать, занимали его раны, а не его политические взгляды! Даже присяжные, эти безмозглые овцы****, и те заколебались! Но этот … – (примечание: удалено главным редактором) – Джеффрейс живо вправил им мозги, и они, трясясь от страха, вынесли вердикт: «Виновен!» И этот … – (примечание: см. выше) – Джеффрейс приговорил меня к повешению! Представляете?! ***** Хорошо, хоть король его одернул. Неразумно, дескать, попусту расходовать человеческий материал. Пусть пострадают на каторге, опять же – выгода… ****** Вот так я и попал в рабство к делаварам! Меня купил один редкостный придурок и мерзавец, по имени Большое Брюхо *******. Правда, справедливости ради надо отметить, что у него хватило ума использовать меня по специальности: я же доктор, черт побери! Спасибо его племяннице, моей дорогой даме сердца, которая уговорила своего дядюшку. Хотя, опять-таки, если кто-то думает, что у докторов легкий хлеб – пусть сам попробует! В любую погоду изволь тащиться к пациенту, а они, между прочим, бывают разные. Вот, к примеру, некий Хромой Лось – меня до сих пор при одном воспоминании о нем бросает в дрожь! Этот психически больной навыдумывает себе всяких хворей, а ты изволь его осматривать, выслушивать, убеждать, что с ним все в порядке, и прописывать ненужные лекарства. А потом, будто этого мало, еще черт знает в который раз внимать его истории, как он правой ногой будто бы убил два десятка гуронов в битве у Гленнских водопадов! ******** – (примечание главного редактора: «За нецензурную ругань буду банить!») – О Великий Маниту… то есть, Создатель, за что такие мучения бедному лекарю?!
Утешала меня лишь моя ненаглядная дама сердца. Ах, как романтично и нежно звучало ее имя – Строптивая Лань! ********* Я сразу понял: эта скво создана для меня. Я навсегда буду благодарен ей за то, что она пожалела несчастного узника, волею злой судьбы заброшенного на другой берег Атлантического Океана, в чужие дикие места… А потом, ради человека, которому она отдала свое сердце, решилась не только помочь мне бежать из неволи, но и разделить мою судьбу, покинув свое родное племя.********** Мы знали, что нас ждет в случае поимки, и были готовы ко всему. Спасибо то ли Создателю, то ли Великому Маниту, погоня не напала на наш след.************
Теперь все это уже позади. Мы нашли приют и защиту в вашем поселении. Пользуясь случаем, объявляю, что прием пациентов ведется ежедневно, с полудня до заката, в большом вигваме с красным крестом и полумесяцем, возле расщепленного дуба. Стоимость предварительного осмотра – 1 большой початок кукурузы (или 2 средних). Первичная обработка раны и наложение повязки – 1 горшочек меда, или большой кусок вяленого мяса, или копченая рыба. Хирургическая операция – оплата по договоренности, в зависимости от сложности. Жду вас, отважные краснокожие леди и джентльмены!
Постоянным клиентам – скидка по договоренности.
Бакалавр медицины************ Питер Блад, он же – Изгоняющий Болезни».

Колонка «Читательские отзывы»

* – Учитесь, воины, как надо называть женщин! – Храбрая Волчица.
** – А это еще что за вигвам?! – Ушибленный О Дерево.
*** – Речь идет о жалком и ничтожном вожде, которого глупые делавары называют своим Великим Бледнолицым Отцом за Великой Соленой Водой. Хотя даже ребенок знает, что настоящий Великий Бледнолицый Отец сидит в Версальском вигваме! – Главный редактор.
**** – А это еще что за вигвамы?! – Ушибленный О Дерево.
***** – Безобразие! Какое издевательство над мужчиной! Даже не приговорил к столбу пыток перед смертью… – Рогатый Олень.
****** – «Каторга» – а это что за вигвам??! – Ушибленный О Дерево.
******* – Все делавары – редкостные мерзавцы и придурки!!! – подпись неразборчива.
******** – !..!! – мы их…– ...!!!... – и еще так…!!! – а потом…!!!!! – и их скво тоже…!!!!!!!!!!!
********* – Подумаешь! А чем Храбрая Волчица хуже?! – Храбрая Волчица.
********** – Такие развратницы только у делаваров и вырастают! – подпись неразборчива.
*********** – Ясное дело, за ними же гнались делавары! От гуронов они не ушли бы!!! – подпись неразборчива.
************ – Тьфу! Сказал бы по-человечески: «знахарь»! А то изволь гадать, о чем идет речь! – Ворчливый Барсук.

31 июля 1686 года. «Гуронский вестник».
Аналитическая статья: «Шарлатанству – бой!»

«Мои краснокожие братья, осененные особой милостью Великого Маниту, ибо всем известно, что именно храбрые и благородные гуроны – Его любимцы, и бесконечно превосходят во всех добродетелях прочих краснокожих (особенно, конечно, презренных делаваров)!* Я считаю своим долгом предостеречь вас от ошибок и заблуждений, которые могут повредить храбрым гуронам, осененным… (см. чуть выше). Презренный бледнолицый, которого мы по природной своей доброте и великодушию, особенно свойственным храбрым и благородным гуронам, ибо они… (см. выше), приютили вместе с его скво, которая, не будем забывать об этом, принадлежит к презренному племени наших врагов**, несет нам угрозу! Он выдает себя за искусного знахаря, осененного милостью Великого Бледнолицего Маниту, но на самом деле, он обманщик и шарлатан! Я с самого начала это подозревал, а на днях убедился окончательно. Чтобы разоблачить бессовестного обманщика, вымогающего у вас кукурузные початки, мед, вяленое мясо, копченую рыбу и прочие продукты, я явился в его вигвам с таинственными красными знаками, притворившись, будто мне очень плохо. И что же?! Этот бессовестный бездельник даже не потрудился вдохнуть одурманивающий дым, не стал бить в бубен, плясать и произносить заклинания!!! *** Вместо этого он начал задавать мне глупые вопросы, щупать мое запястье, смотреть в глаза, а потом и вовсе предложил раздеться до пояса!!! **** Я буквально вылетел из его вигвама, задыхаясь от негодования. Спешу предупредить вас, краснокожие братья мои: не верьте Изгоняющему Болезни! Это обманщик! Помочь в исцелении могу только я, потомственный шаман Видящий Насквозь. Где находится мой вигвам, всем известно. Не верьте бледнолицему шарлатану, идите к человеку, кожа которого имеет тот же цвет, что и ваша! Видящий Насквозь поможет вам. Для первых десяти пациентов, расценки будут снижены по договоренности*****».



Колонка «Читательские отзывы» в режиме он-лайн.

*– Святая правда! Все делавары – …………. – примечание: пользователь забанен на трое суток за нецензурную ругань.
** – У этих делаваров даже скво – ………… – примечание: пользователь забанен навсегда за нецензурную ругань и использование дополнительного аккаунта.
*** – Когда я к тебе приходил, ты и дышал дымом, и выл, приплясывая и стуча в бубен… Ну, и много мне это помогло?! – Ворчливый Барсук.
**** – Выше пояса, или ниже? – Храбрая Волчица.
***** – Ишь, как заголосил-то! Боишься конкуренции? Правильно боишься, жулик! Теперь, хвала Великому Маниту, у нас есть настоящий знахарь! – Рогатый Олень.



Коммерческий раздел «Срочно в номер!»

«Ты бы, Рогатый Олень, лучше как следует следил за своей скво Храброй Волчицей! А заодно уточнил, как она раздевалась в том вигваме – выше пояса, или ниже… Смотри, как бы тебе вскоре не стать Очень Рогатым Оленем! Скорбящий о людской слепоте и потере нравственности потомственный шаман Видящий Насквозь».



1 августа 1686 года. «Гуронский вестник».
Передовица: «Скандал в одном из лучших гуронских семейств».

«Вчера вечером в вигваме Рогатого Оленя произошла бурная супружеская сцена. Видимо, почтенная скво Храбрая Волчица была чем-то так расстроена, что даже умудрилась забыть имя своего мужа и повелителя, поскольку попеременно называла его то Глупым Козлом, то Тупым Пеньком. А Рогатый Олень, в свою очередь, почему-то проявил ранее не наблюдавшийся за ним интерес к знахарскому искусству, настойчиво и громко спрашивая, что именно делала Храбрая Волчица в вигваме Изгоняющего Болезни, и была ли необходимость снимать там ее штаны, украшенные бахромой и бисером. Слышались также громкие звуки, как будто что-то разбивалось, и упоминания почтенных скво, родивших Рогатого Оленя и Храбрую Волчицу. Причем эти упоминания были весьма грубыми. Интересно, что бы все это значило?
Пронырливый Уж, корреспондент».


Колонка «читательские отзывы» в режиме он-лайн.

– Корреспондент, это ты – Глупый Козел, или Тупой Пенек! Великий Маниту, неужели наша газета не может найти никого получше?! – Ворчливый Барсук.
– Все скво – …….. – примечание: удалено главным редактором.
– А зачем ей вообще надо было снимать штаны?! – Ушибленный О Дерево.
– И ты тоже смени имя! Называйся Ушибленным О Самое Тупое Дерево! Великий Маниту, откуда среди гуронов берутся такие дураки?! – Ворчливый Барсук.
– Братья гуроны, все благополучно разъяснилось! Я напрасно подозревал свою любимую и верную скво. Оказывается, есть такое загадочное знахарское явление «гинекология», изучить которое можно, только снимая со скво штаны. Изгоняющий Болезни мне все объяснил и даже нарисовал углем на куске оленьей шкуры. Было очень интересно и занимательно. Поистине: «Век живи – век учись!» – Рогатый Олень.
– …И все равно рогатым дураком помрешь! – потомственный шаман Видящий Насквозь.
– Были бы у тебя рога – поотшибал бы!!! – Рогатый Олень.
– Да, Хвала Великому Маниту, у меня рогов нет. И не будет. Не то, что у некоторых… – потомственный шаман Видящий Насквозь.
– Конечно, не будет! Потому, что ты до сих пор не познал ни одной скво! Тебе же никто не дает, вот поэтому ты такой злой! Бе-е-еее! – Храбрая Волчица.
– Кто кому и чего не дает?! Ничего не понимаю! – Ушибленный О Дерево.
– Кто-нибудь, срубите к чертям делаварским это дерево!!! А не то я за себя не отвечаю!!! – Ворчливый Барсук.
– Все скво, начиная с Храброй Волчицы, – ………………!!! – (примечание: «за нецензурную ругань один из наших постоянных подписчиков потомственный шаман Видящий Насквозь переводится в режим «только чтение» сроком на трое суток. Главный редактор»).
– Какое дерево надо рубить, и почему?! – Ушибленный О Дерево.
– Великий Маниту свидетель, я этого не хотел!!! – Ворчливый Барсук.
– Ввиду ожидаемого увеличения числа клиентов, часы работы вигвама «Красный Крест и Красный Полумесяц» продлеваются. Отныне он будет работать с рассвета до заката! Ваш добрый друг бледнолицый знахарь Питер Блад, он же – Изгоняющий Болезни.



Коммерческий раздел «Срочно в номер!»

«Мои возлюбленные краснокожие сестры-гуронки, благородно приютившие делаварку! Я вам очень признательна, поэтому предупреждаю честно и заранее: если хоть кто-то из вас посмеет снять штаны в вигваме с красными отметинами, все волосы повыдергиваю, пасть порву и моргалы выколю!!! Объясняйте, что у вас болит, поверх штанов!!! Мой муж и повелитель будет изучать только мою гинекологию, понятно вам, тупые овцы?! Ваша любящая и благодарная сестра Строптивая Лань».

;D ;D ;D ;D ;D

Восхитительная Лисица,  :-*

;D ;D ;D
Дракон, становишься все остроумнее и непредсказуемее  ;)

;) :-*

Ну, тогда еще одна вещица...

ОЛИМПИАДА КАПИТАНА БЛАДА

(Из чудом найденных новых дневников Джереми Питта).   ;D
-----------------------------------------------------------------


«Не спорю, я поступил, как идиот… Надо же было додуматься: дать скотине Бишопу повод чуть не убить себя! Ведь знал же, знал, придурок, что я во всей нашей милой компании потенциальных драпальщиков – единственный штурман! Что наш дорогой Питер и в навигации, и в астрономии дуб дубом, не отличит пояс Ориона от подвязок Венеры… Нет, нет, при чем тут бисексуальность!!! Я вовсе не это имел в виду! Питер у нас мужик правильный… Что? Ну да, «конкретный пацан»… Господи, кто бы мне объяснил, что это значит! Умом я тронусь у этих московитов… Нет, нет, почтенный рашен сэр, я ни на кого вовсе не наезжаю! И ваша водка мне тоже очень нравится… Ей-богу, еще пол-литра, и я начну брататься с пьяными медведями, наигрывающими джигу на трехструнных русских лютнях, которые здесь называют непроизносимым словом «балалабакайла…» Или как ее… Тьфу! Еще раз, ваше здоровье! Би хелф!

Так о чем я? Ах, да! Надо же было сказать этой скотине: не знаю, мол, что это за беглец! В первый раз его видел! Прибежал, трясется, как ненормальный, и орет: подай, мол, ему Блада! Нет, нет, не даму легкого поведения, сорри… Вы меня неправильно поняли, русский сэр! «Блад» – это фамилия! Что? А у вас – профессия, или занятие для души? Однако… Насколько же отличаются наши обычаи… Хотя после снега на фоне пальм я уже ничему, похоже, не удивлюсь!

Так вот, надо было все свалить на этого придурка Нэтталла, которому понадобился Блад! Нет, именно понадобился, а не понадобилась! Я что, так непонятно объясняю? Сорри, видимо, из-за произношения… У меня хорошие способности к языкам, но ваш такой трудный! Сказал бы: что-то стряслось у того придурка, то ли его жена вздумала рожать, то ли двоюродный брат… Сэр, с вами все в порядке?.. У вас такое лицо, будто водка попала не в то горло! Я всего лишь хотел сказать: «то ли двоюродный брат заболел…» Вам теперь легче? Слава Богу!

Ой, что-то я забыл, на чем остановился… Ах, да! А я, мол, ему отвечаю, что знать не знаю, ведать не ведаю, где Блад… Что? У вас в России это даже ребенок подсказал бы? Надо же! Я и не подозревал, что Питер здесь настолько популярен… А тот придурок никак не унимается: нужен Блад, и все тут! Ишь, как приспичило-то… Что? Вы его хорошо понимаете? Странно… Неужели вы тоже знакомы с Бладом? С доброй дюжиной Бладов?! Боже милостивый! Я в этих снежных субтропиках точно рехнусь… Да, да, еще по одной! Не возражаю! Что? А потом вы повезете меня к Бладу? Или… сорри, ваш язык все-таки такой трудный… по Бладам?! Ничего не понимаю! А-а-а, ладно… Ваше здоровье! Би хелф! И чтобы сдох тупорылый гоблин Яков!..

А потом надо было сказать: мое терпение лопнуло, и я его отшил. Дескать, раз тебе нужен Блад, так и ищи сам, а я отлучиться никуда не могу. Я человек подневольный… Не приведи Бог, надсмотрщик увидит, что ты меня от работы отвлекаешь, нам обоим так влетит! И тут как раз вы появились, сэр!.. Да не вы, а скотина Бишоп! Ну, тот придурок перепугался и дал деру… Вот вам святой крест, так все и было! Ну, что мне стоило так сказать?! И придраться-то не к чему! А я стою с глупым видом, с ноги на ногу переминаюсь, только болвана Нэтталла про себя по матушке крою… О, да, почтенный сэр, ваш язык по части ругани – просто что-то с чем-то! Жаль, не знал я его тогда, у Нэтталла точно уши бы опухли.

Ну, скотина Бишоп разозлился за мое молчание, и меня тростью по спине – раз!!! Больно, знаете ли… Отвечай, кричит, кто этот беглец, а то хуже будет! И еще раз по спине. А там и третий… А потом уже во вкус вошел… Что? О, согласен, согласен, дорогой сэр! Вы мне потом, пожалуйста, все эти слова на бумажку напишите, я их специально выучу… Что? Лучше пришлете на электронный адрес? Какой забавный язык у этих московитов…

Словом, не стерпел я: больно же! Да и обидно… Я же квалифицированный штурман, столько лет за кормой оставил, а меня – как мальчишку какого-то… Набросился на Бишопа… Ой! Почтенный сэр, я рад, что вы одобряете мой поступок, но нельзя ли в следующий раз хлопать по плечу не так сильно? У меня такое ощущение, что меня огрел тот самый медведь, с которым мне еще предстоит брататься… Надеюсь, он хоть не будет слишком пьяным!..

Тем более, надо не одобрять, а ругать! Я же сказал: поступил, как идиот! Меня после этого – в колодки, и уж тут-то Бишоп сделал из моей спины кровавый бифштекс! Места живого не было… Что? Да, согласен, он и волчара позорный, и мент поганый… Господи, знать бы, что это означает!.. Что? Полицейский? Надо запомнить, на всякий случай…

Я от лютой боли потерял сознание. А там, на Барбадосе, еще и жарища, и мухи… Сэр, куда же вы? Бить морду Бишопу?.. Но он же за тысячи миль отсюда! Сядьте, прошу вас! Давайте-ка лучше еще выпьем… Какой дурак пугал нас московитскими морозами? Если есть водка – ничего не страшно! Что? Правильно рассуждаю? Молоток? Сорри, какой молоток… То есть, на борту «Арабеллы» есть любой инструмент, но здесь-то его… А-а-а, это вроде «классный парень»? Сенк ю! Спасибо! Вы тоже вери гуд гай… Ой, за что?!

А-а-а, вот в чем дело… Нет, нет, что вы! Я ничего такого, даже в мыслях… Черт, ну и кулак у вас… Как я теперь буду вести репортажи с таким фонарем под глазом?! И вообще, зачем было так реагировать? Подумаешь! Ничего страшного, вот у нас даже король Яков Первый со своим фаворитом герцогом Бэкингемским… О-ой!!! За что?!... Для симметрии?!.. Господи, я от этих московитов умом тронусь…

А это еще кто? Ху а ю?.. Ой, помогите!!! Меня похищают!!! Ай эм эн инглишмэн… Что? Это полисмен? И я его обозвал – как?.. Боже милостивый!!! Да чтобы мне!.. Сэр, поверьте, это недоразумение! Я никогда не посмел бы так неуважительно обратиться к менту поганому… Да куда меня вы тащите?!..

* * *

Сэр собутыльник, я вовсе не в претензии на вас. В конце концов, нас обоих… как это у вас говорят… замели! Видите, какие у меня уже успехи в русском языке… Ну, разобрались, выпустили… Хоть дело не стали шить, и то хорошо. Мы теперь на том же месте, пьем ту же водку. Только, прошу, не надо в следующий раз сразу бить! Тем более, я же не сказал ничего такого особенного… Ладно, ладно, оставим щекотливую тему! На чем я тогда остановился? Ах, да! В общем, из-за этих зверских побоев спина нагноилась, началась лихорадка, и я несколько дней провалялся в бреду. А за это время случилось-то самое интересное…

На Барбадос напали испанцы. Перетрусившие горожане уплатили большой выкуп, причем немалую часть пришлось внести этому толстому борову Бишопу. Ох, как жаль, что не видел я тогда его рожи! Мне потом рассказали, что испанская солдатня да матросня ночью веселилась в городе, грабила, ну и по бабскому делу, как же без этого… Наш Питер одну девчонку спас, заколов испанца… Что? Еще какой молоток! Первосортный…

А той же ночью Питер с парой десятков рабов Бишопа захватил испанский корабль. Меня туда тоже перенесли, в бессознательном состоянии. И – прощай, Барбадос!
А вот что за хрень потом случилась… Я же говорю, Питер наш что в астрономии, что в навигации – ни в зуб ногой. Или колдовство какое… Словом, когда я, наконец, настолько оклемался, что смог выбраться на палубу и взглянуть на звездное небо, меня чуть… как это у вас говорят… не хватил сэр Кондратий. Я сначала глазам своим не верил, думал, все еще в бреду. Потом трясущимися руками достал квадрант, произвел измерения… Потом определил координаты… А потом что творилось на палубе «Синко Льягас» – тогда наш корабль еще не был переименован в «Арабеллу», – даже московитским языком не описать. Слишком слабый он для этого… Ой!!! Вы опять?!.. Что?.. Бог троицу любит?.. Да чтоб вас… Теперь и на челюсти будет синяк. Черт с вами, еще по одной! Мировую!.. И медведя мне, медведя!!!...

Оказалось, что наш корабль мало того, что каким-то волшебством пересек всю Атлантику, а затем – Средиземное море… Он теперь был в Черном море, держа курс строго на ост!!!
Согласен, полное Бладство… Хоть и не совсем понимаю, что вы имеете в виду.
В каком состоянии был весь экипаж, начиная с Питера и заканчивая мною, легко представить. Моряки – вообще люди суеверные, а тут такое!!!... Это же… Я вот до сих пор не понимаю, как это случилось! Что? Искривление пространства, или времени? Сэр, боюсь даже думать о столь высоких материях, неподвластных моему скромному разуму. Я всего лишь штурман, хоть и весьма квалифицированный. Ученый муж из Кембриджа, или Оксфорда, может, и разобрался бы…
Мы были в полной прострации, когда перед нами прямо по курсу открылся гористый берег. И тут показался… Я, право, до сих пор затрудняюсь определить тип этого корабля. Ни одной мачты!!! Как же он мог двигаться?..
Мои товарищи по несчастью, судя по их совершенно обалдевшим рожам, задавались тем же вопросом. Только канонир Огл на всякий случай поинтересовался, надо ли приготовиться к бою… Но тут же сам устыдился своего вопроса, поняв все его нелепость. Этот волшебный корабль наверняка разделал бы нас… э-э-э… как Бог черепаху. Я не перепутал выражение?
Каким-то чудом Питер догадался лечь в дрейф. А потом велел нам всячески демонстрировать свое дружелюбие и мирные намерения… Вы только представьте картину: два десятка чумазых беглых каторжников, загорелых до черноты и одетых кто во что горазд, столпившись у борта, машут руками и корчат идиотские рожи! Я бы на месте капитана того корабля поостерегся вообще иметь дело с такими психами.
Этот капитан оказался храбрым. Он спустил на воду странную шлюпку (таких мы и во сне не видели!), куда сели несколько человек с еще более странными короткими мушкетами. Через считанные минуты они поднялись нам на борт. И началась беседа на дикой смеси московитско-английского языка… Слава Богу, у их начальника хватило ума спросить: «Ду ю спик инглиш?» Наш одноглазый верзила Волверстон, прослезившись от радости, завопил во всю мощь своей луженой глотки: «Ес, э литтл!!!» После чего дело пошло на лад.
Нас спросили, откуда мы. Питер честно ответил: «С Барбадоса!» Начальник, подозрительно окинув взглядом нашу милую компанию, поинтересовался насчет документов. И вот тут Питера, видать, озарило. Он воскликнул: «Все отняли пираты! В Средиземном море… А нашего бедного Джереми они чуть не забили насмерть!» И приказал мне продемонстрировать спину, что я и сделал с помощью Огла и Хагторпа.
Зрелище было такое красноречивое, что мне довелось услышать московитский эквивалент нашего выражения «факин бастардс!» (Перевод я узнал, конечно, позднее). Начальник московитов, заметно смягчившись, поинтересовался, являемся ли мы членами Олимпийской команды Барбадоса. Честно говоря, мы ни черта не поняли. Но Питер на всякий случай утвердительно кивнул. А потом еще раз с тяжелым вздохом уточнил, что все документы… того-с. У факиных пиратов. Абсолютно все! Равно как и деньги, ценности и даже фамильные безделушки.
– Хоть в живых остались, и то слава Богу! – рассудительно сказал московит. – А пострадавшего мы вылечим, не волнуйтесь… Добро пожаловать в Сочи, джентльмены!
Вот так я впервые услышал это странное название…

А потом мы окончательно уверились, что надо ничему не удивляться и делать вид, будто все идет, как надо. Иначе можно спятить. Поскольку при одном виде этого самого Сочи, открывшегося на горизонте, впору было начать каяться в грехах и давать обеты не пить, не возжелать чужого имущества, жены ближнего своего, а также его осла… Что?! Почтенный рашен сэр, это уже чересчур! Я не зоофил, а всего лишь процитировал Библию… Извинения принимаются. Что? Дать вам по морде? А зачем?.. Господи, сохрани мой рассудок в этой загадочной России…
Ну, не укладывалось в голове увиденное! Уж на что Питер наш молоток… ох, какой же яркий и образный ваш язык! – а и он побледнел. Несмотря на весь свой загар. Полученный под солнцем Барбадоса…
Похоже, вид у нас все-таки был чересчур обалделым, поскольку московит насторожился. Он о чем-то вполголоса поговорил со своим помощником. Естественно, по-русски! Но я кое-что понял. Например, слово «провокация» в переводе не нуждается… Что? Какой-то ваш литературный герой утверждал, что английские слова вообще похожие на русские? Только мы издаем шипение… э-э-э… где? В концах?! Боже милостивый… Я за своим дружком такого что-то не замечал… За каким дружком? Ну, тем самым. Который в штанах… Сэр, почему вы на меня так странно смотрите? Давайте-ка лучше еще выпьем! И, кстати, куда пропал мой медведь?! Где носит этого пьяного бездельника с самоваром водки?!.. За боярынями ухлестывает, тунеядец?!..
Но еще более насторожился другой московит, который поднялся на борт «Синко Льягас» уже в порту Сочи. Судя по почтительному обращению к нему первого московита, тот был каким-то высоким начальником. Слова «Олимпийская команда Барбадоса» – сами понимаете, тут особого перевода не требовалось – привели его в сильнейшее замешательство. Он начал что-то сердито выговаривать. А потом вдруг осекся на полуслове и оглядел всю нашу милую компанию очень нехорошим взглядом. И было в этом взгляде еще что-то… э-э-э… непередаваемое и непереводимое.
– Товарищ – … э-э-э… не уверен, что правильно запомнил титул, или чин… – говорит, что вы обманываете! – строго произнес первый московит по-английски. – Барбадос не выставлял команды на Олимпиаду! Еще раз спрашиваю: откуда вы?!
– С Барбадоса!!! – убежденно повторил Питер, улыбнувшись во все свои тридцать два зуба. Он очень хотел внушить московитам, что мы мирные и безобидные люди, не имеющие никаких дурных намерений.
Все остальные парни тоже, как по команде, заулыбались. Зрелище было еще то!
Новоприбывший московит с видом человека, осененного блестящей идеей, забормотал что-то, обращаясь к первому. Я снова уловил что-то насчет «провокашион», «факиных репортеров» и «парней». Только почему-то московит произносил слово «парни» немного неправильно.
– Извиняюсь, вы… геи? – спросил первый московит, оглядывая нас с какой-то странной настороженностью.
Мы дружно закивали головами, расплывшись в еще более радостной и дружелюбной улыбке. Ясное дело, парни, не бабы же!
Прибывший начальник сплюнул прямо на палубу – очень дурной тон, знаете ли! – но тут же спохватился. Видимо, устыдившись своей невоспитанности. И, натужно улыбнувшись, что-то забормотал. Первый московит переводил его слова:
– Товарищ… говорит, что вам, господа парни, нечего опасаться. Прошли времена, когда парни в России воспринимались, как второй сорт. Теперь они равноправны и пользуются всеми благами, предусмотренными российской конституцией. Хотя, конечно, товарищ… считает своим долгом напомнить вам, что на территории России нельзя пропагандировать свою принадлежность к парням, общаясь с несовершеннолетними, а также убеждать их в том, что быть парнем – это хорошо, правильно и естественно. Вам, скорее всего, это не понравится, но таков закон.
– Господи, куда мы попали?! – чуть слышно простонал Волверстон, единственный глаз которого чуть не выкатился из орбит.
– Нам тут что, в юбках ходить?! – не сдержавшись, воскликнул Огл. И тут же испуганно закрыл рот ладонями.
Московит перевел его слова начальнику. Судя по выражению лица высокопоставленного лица… сорри за каламбур, рашен сэр… вопрос привел его в величайшее замешательство. Он снова что-то вполголоса забормотал про факиных репортеров, «провокашион» и отчего-то упомянул взбесившиеся женские половые органы… Да, представьте, так и сказал: «Пасси риот!» Ой, за что на этот раз?!.. Больно же!.. Что? Вас эти органы достали настолько, что вы не хотите их ни видеть, ни слышать?!.. Так!.. Мне надо еще выпить. И еще. И еще. А теперь объясните, будьте любезны, КАК их можно слышать?! Это же не рот!!! Слушайте ухом, а не брюхом, достойный сэр! Я сказал: «рот», а не «риот»!!! Караул!!! Менты поганые, на помощь!!! На по…

***

Сэр собутыльник, я согласен, что мы оба вели себя, как дураки. Спасибо вашим ментам поганым, то есть сэрам полисменам, что снова разобрались и отпустили. Пара лишних синяков и негативное упоминание наших достойных матушек не в счет… Что? У вас еще и деньги сперли? Сочувствую. Прямо как драгуны полковника Кирка после битвы у Седжмура… Ничего, я угощаю! Веселись, душа наша русская! Эй, человек! Еще водки… И поищите, наконец, моего запропавшего медведя!!! Ну да, бурого… В армейской шапке-ушанке, на коньках и с самоваром водки в руках… тьфу, в лапах… Что? Нет, никакой психиатрички вдобавок не нужно, благодарю вас, вы очень любезны, с Новым Годом, пошли на фиг!..
На чем я остановился? Ах, да! Начальник, добродушно скрипя зубами, ответил, что в юбках ходить как раз не нужно. Разве только если среди нас есть шотландцы, тогда этот вопрос можно рассмотреть в особом порядке… Женские платья тоже надевать весьма нежелательно. Равно как и красить ногти в радужные цвета.
– Куда мы попали?! – возопил Хагторп, хватаясь за голову.
– В Россию! – не сдержавшись, рявкнул московит. – Где, слава Богу, пока еще чтут национальные традиции и семейные ценности, несмотря на все усилия факиного загнивающего Запада, факиных парней, факиных продажных СМИ и факиной доморощенной пятой колонны!!! Ой…
Дайк, схватившись за сердце, крикнул: «спасите!» и разрыдался. Начальник, сурово выговоривший московиту за его несдержанность, произнес что-то вроде: «ty tolko glyan, kak etogo fackinogo парня koriezhyt…»
– Убежали с каторги, а попали к сумасшедшим… – простонал Огл.
– Спокойно, парни, спокойно!!! – вскричал Питер. – Это какое-то недоразумение…
– Тьфу! Сам признает, что парни… Полное корыто извращенцев! – простонал начальник, скривившись. Но тут же взял себя в руки. – Так! Разбираемся по порядку, не спеша. Значит, вы с Барбадоса? – обратился он к Питеру.
– С Барбадоса! – еще раз подтвердил наш доктор.
– Кто вас сюда направил?
– Никто! Мы сами… э-э-э… приплыли.
– Значит, по собственной инициативе? То есть, по доброй воле? – подозрительно уточнил московит.
– По доброй! – улыбнувшись, закивал Питер.
Ясное дело, сэр собутыльник, кто же сбегает с каторги не по доброй воле! И вообще, чего вы такой хмурый, а? Ты меня уважаешь?! Тогда пей! И к факиной матери это обращение на «вы»! Ты мне теперь – как брат родной… Тьфу! Чего лезешь целоваться?! Все губы обслюнявил, как этот самый… парень!!! Да не брезгую я вовсе, а просто… Ой! Ты опять?! А ну, получай!!! Мишка, взять его! Фас!!!... Россия, вперед!!!...

***

Сэр собутыльник, ну не надо так на меня смотреть, а? И без того на душе… как у вас говорят… моторно. Что? Муторно? А-а-а, один хрен… Что? Да поживешь у вас, поневоле русским станешь! Давай-ка еще раз выпьем… Блин горелый, теперь позорные сэры и меня обчистили… Ой, слава Богу! Не догадались заначку поискать! Вот она, родименькая! Ты знаешь, я понял, куда мой медведь пропал. Его тоже замели. За нарушение паспортного режима. Или, может, за террориста приняли. Он же такой черный, заросший… Ну, еще раз твое здоровье! Шуме-е-ел камы-ы-ышшш….
Вот он! Мишка мой пропавший… Сбежал из ментовки, умница!.. Да не держи меня за руку!.. Что? Это леди в медвежьей шубе?! Ну-ка… Блин горелый, действительно… Что? Хорошо, что здесь Россия, а не факиный Запад? Там ей зеленые эту шубу облили бы зеленой краской?! Я точно рехнусь в этой России! Какие зеленые и почему именно зеленой?! Так!.. Надо еще раз выпить… Эй, человек! Да, да, именно ты! И не гляди на меня, как солдат на вошь! И вообще, стань по стойке смирно, когда с тобой разговаривает подпопорупо… Тьфу!!! Что? Сэр собутыльник, я вовсе не корчу из себя сэра Вересчша…. Тьфу, ну и факины фамилии в этом факином языке!.. О-ой!!! Караул, они меня бьют! Мишка мой, помоги-и-и!...

***

Сэр собутыльник, и чего мы в итоге добились? Мало того, что мне Питер отымел все мозги за поведение, недостойное члена Барбадосской команды доброй воли – лишь в переносном смысле отымел, хвала Создателю, – так меня еще и лишили аккредитации! Отобрали пропуск в зону… Да не в ту, которая почему-то вам все время вспоминается! А в Олимпийскую! А я там, между прочим, репортажи вел! У меня же прекрасные способности к языкам, я за считанные дни выучил русский. Конечно, лишь в ограниченном объеме, но для общения хватало. Прелестные московитские леди просто таяли, слушая мои комплименты. Ну и хохотали, конечно… Так забавно им было слышать: «sudarynya, u vas prekrasnye oghi chernye i grudi belye». Правда, кто-то и смущался… А пару раз я и по мордасам получал… Но это издержки репортерской профессии. Да, факиной, согласен… Давай-ка еще выпьем! Здесь, на борту «Арабеллы», выпивка пока еще бесплатная, дай Бог здоровья испанцам, ограбившим Бриджтаун… Полный трюм набили.
Да, наш бывший «Синко Льягас» теперь называется «Арабелла»! Питер так захотел. В честь нашей бывшей хозяюшки, племянницы и компаньонки проклятого Бишопа… Он в нее по уши втюрился. Только – тс-с-с!!! – это величайшая тайна! То есть, Питер думает, что это тайна. А на самом деле, про нее даже последняя трюмная крыса знает. Но мы делаем вид, что ни о чем не догадываемся. Зачем доставлять человеку лишние страдания! Ты куда?.. За Арабеллой?!.. Матушку твою почтенную, она же на Барбадосе!!! Как ты туда доберешься?! Ох, эти московиты… Коня на скаку остановят и что-то ему оторвут, горящую избу потушат, хоть сами ее подожгли… Да не издеваюсь я!!! Просто все эти дни старался понять загадочную русскую душу, и ни хрена не понял!!! Тошно мне, тошно!.. Ну-ка, еще по одной… То не ветер ветку-у клони-и-иттт… Кто плачет? Я??! А кто? Головка от болта?.. Боже милостивый, помоги тем, кто вздумает общаться с московитами! При чем здесь какая-то… Ой… Действительно, расплакался, все лицо соленое… Срамотища-то какая! Вот до чего Олимпиада довела!
А как вел репортажи? Сам удивляюсь. Только ведь наш брат моряк ко всему привыкает. Уж если наловчился управляться с квадрантом, определяя высоту звезд, неужели не разберусь с микрофоном? А азартно-то как, Боже мой! Особенно во время катания фигуристов… Признаться, мне было до слез жалко вашего сэра… ой, никак не могу выговорить его фамилию, что-то вроде ползущего по стене растения… Да, да, Pliushscenko! И в то же время такая злость взяла! Я из-за него, волчары позорного, пару штук проиграл. Заключил пари с соседом-комментатором, что ваш сэр фигурист возьмет золотую медаль в одиночном катании, а тот уверял, что снимется… И оказался прав!
Ваш город Сочи – это что-то чудесное. Хорошо, что мы с парнями сразу решили: ничему не удивляться. А то у нас точно бы… как здесь говорят… крыша поехала. Сразу же и бесповоротно. Ну, и пили, как же… В пьяном виде как-то легче убеждать себя, что ты просто спишь и видишь сказочный сон. Огромные дома неописуемо странной конструкции. Самодвижущиеся повозки, которых куда больше, чем карет в Лондоне. Девиц в таких непристойно коротких одеждах, что у нас их для начала мигом бы отхлестали плетьми, а затем выставили к позорному столбу. Пиво, кружка которого стоит, как целый лондонский паб… И много еще чего.
На соревнованиях биатлонистов наш старина Огл чуть не устроил международный скандал. Так сильно его разозлили частые промахи по мишени! «Я покажу эти слепым ублюдкам, как надо целиться!» – закричал он и кинулся в порт. За пушкой. Хвала Создателю, Дайк с Хагторпом перехватили его на полдороге и повели в ближайший трактир. Представляете, чем могло кончиться?!
Ну, а Питер… Старался делать вид, что его все очень интересует. А в глазах-то смертная тоска… Арабелла ведь осталась на Барбадосе! Ну вот скажи, что он в ней нашел?! Девчонка неплохая, спору нет. Даже странно, она ведь из той же семейки, что и мерзавец Бишоп… Но мало, что ли, девчонок вокруг? Да в вашем же Сочи… Я тебе одну умную вещь скажу, только ты не обижайся: ни хрена вы, московиты, не цените своих женщин! Это же настоящий клад! Давай-ка за них выпьем! За русских женщин, загадочных и обворожительных! Чтобы они любили нас не только в двадцать третий день февраля… И чтобы мы носили их на руках не только в восьмой день марта… Тьфу! Я что, снова плачу?..
Словом, нашел бы Питер себе тут хорошую девчонку, забыл бы свою Арабеллу… Ты куда? Знакомить его с… кем?! С телками??!.. Сэр!!! Со всем почтением… За такое оскорбление я бы и медведю набил морду!!! Да где же он, тунеядец косолапый?! Что? Иносказательное выражение? А-а-а… А я уже черт знает что подумал! Давай-ка еще по одной… Вихри враждебные веют над нами-и-и, гады плантаторы-ы злобно гнету-у-ут… Что? Хорошо, что хоть не… Сэр!!! Вы переходите все границы!!! А ну, вставай! Я преподам тебе урок доброго английского бокса!!! О-ой… Что это было? Пример русского рукопашного боя по методике… сорри… «А нам все по…» В каком смысле?! Вы имеете в виду высоту, или… Я точно умом тронусь!!! Хорошо, хорошо, мировую… А когда наконец-то объявится проклятый медведь… Согласен, мы ему вдвоем дадим… что?! Сэр, но у меня нет такой части тела!!! У вас, прошу прощения, тоже… А-а-а, еще одно иносказательное выражение? Какой богатый русский язык… Свои поймут, а диверсанты пусть обрыдаются нафиг…
Интересно, сможем ли мы выпить еще хоть по одной? Лично в меня, боюсь, уже не поле… Сэр! Где вы?! Куда исчезли?! Все как-то расплывается… Напилася-я-я я пьяна-а-а, не дойду-у я до дома-а-ааа… Хр-рррр…

***

Вчера я пил с русскими.  Чуть не умер. Сегодня я опохмелялся с ними же. Лучше бы я вчера умер… Как мало слов, как много житейской мудрости! Кажется, это был какой-то русский бородатый анекдот… Ах, Сочи, Сочи, Сочи, Сочи, Со… Стоп!!! А где?!.. А что за… отсутствующий орган?!.. Квадрант мой, куда ты подевался?! Ах, вот ты где лежишь… А вот и медведь! Отыскался, пьяница! Ну я тебя!!!... Стоп! Это же Медведица… Большая… А вот и Малая… И Полярная звезда… Почти прямо по носу, чуть левее!.. Значит, идем либо курсом норд-норд-ост, либо норд-ост… Так, звездочки мои ясные-ыееее… Тьфу! Ну-ка, трезвей! Ты теперь штурман! Одна высота… Вторая… Третья… Светит незнакомая звезда-а-а… Да чтобы я еще хоть раз сел пить… Е-пэ-рэ-сэ-тэ!!! Ды мы же снова в Карибском море! Мало того – возле Эспаньолы!!! Наш докторишка что, совсем свихнулся?! Он куда ведет «Арабеллу»?! Или «Синко Льягас»… Он что, решил сбежать с английской каторги, чтобы попасть на испанскую?! Эй, дама нетяжелого поведения!!! Да, да, я именно к тебе обращаюсь, хирург с гинекологическими мозгами!.. Кто прокладывал курс?! Пленный испанец?! А подать мне его сюда, Ляпкина-Тяпкина этого!.. И всех созывай, живо!!! Какие, на хрен, Сочи?! Мы снова в Вест-Индии! Не знаю, как!.. Опять то ли искривление пространства, то ли времени… Потом разберемся! А сейчас пока возьмем этого дона за Фаберже… Свои шкуры спасать нужно!»

Умеешь ты, Дракон, пространства искривлять ;D ;D ;D

О, сэр Кондратий, тьфу эр Дракон ...в искривлённом пространстве!  ;D ;D ;D ;D ;D

:D ;D :D ;D :D ;D :D ;D :D ;D :D

;) :-* ;) :-* ;) :-* ;)

ДВА СЫЩИКА
(По мотивам произведения Конан Дойля и О.П.Панкеевой. как обычно - сорри, сорри...  ;D )
-----------------------------

Его величество Шеллар III, король государства Ортан, чуть поднял брови и едва заметно покачал головой. Это означало сильную степень удивления и даже недоверия.
— Господин Костас, вы впрямь считаете, что этот сотрудник сможет успешно заменить вас в роли «злого следователя»?
Заместитель Главы Департамента Безопасности и Порядка улыбнулся и слегка поклонился — почтительно, но без тени заискивания, угодничества. Как и подобало опытнейшему профессионалу, у которого король (тогда еще лишь один из принцев) много лет назад проходил стажировку.
— Ваше величество, я ручаюсь. Он совсем недавно служит, но достиг просто невероятных успехов! Я был уверен, что господин Флавиус докладывал о нем. Зная ваш интерес ко всему необычному, особенно в делах, касающихся нашего Департамента…
— Нет, я ничего о нем не слышал. Видимо, Флавиус решил подождать, повнимательнее приглядеться к этому дарованию… А в чем, собственно, выражается эта самая необычность?
— Он создал оригинальную методику раскрытия преступлений, основанную, насколько я могу судить, не только на подробнейшем анализе всех улик, даже самых незначительных, но и на какой-то теории под названием «дедукция»… Извиняюсь, я так и не понял до конца, что это такое, хотя он пытался мне объяснить.
Слабый огонек любопытства, затеплившийся в душе короля, бывшего сыщика, за считанные секунды превратился в жарко полыхающее пламя.
— Я обязательно разберусь, что это за теория! Вы полностью ввели его в курс дела? Ему ясно, какого рода показания нам желательно получить от Дорианы Бефолин?
— Да, ваше величество. Он все понял.
— Вы предупредили его, чтобы он не прибегал к физическому воздействию?
— Разумеется, ваше величество… Уверяю вас, будет достаточно и слов. Ох, не завидую я виконтессе!
— Дориана сама виновата! — досадливо поморщился Шеллар. — Не будь она такой дурой, не вляпалась бы в скверную историю… Ох, эти женщины! Что плохого сделала им Ольга? Почему они так настойчиво пытались ее погубить?
— Ваше величество, вы же сами все прекрасно понимаете! — вздохнул Костас. — Даже самая достойная женщина безжалостна к сопернице. А уж когда этих женщин — целое змеиное гнездо… то есть, извините, компания, и достойными их едва ли назовешь… Госпожа Ольга имела несчастье привлечь ваше внимание. Вы выделили ее на общем фоне, этого было достаточно.
— Безмозглые курицы! — искренне возмутился Шеллар, нахмурившись, отчего его лицо, которое и без того не отличалось красотой, стало выглядеть просто зловеще. — Неужели они не поняли, что мне просто интересно общаться с Ольгой, что я вовсе не думал ни о чем таком… Она умная, в отличие от них! К тому же она переселенка, знает столько нового! Для постельных дел у меня целая куча смазливых дурочек, а вот найти толковую собеседницу…
— Может, действительно не поняли. А может, решили на всякий случай подстраховаться. Мало ли, что захочет ваше величество! Пожелает — и сделает переселенку королевой… — пожал плечами Костас.
— Я им такую подстраховку покажу! — воскликнул Шеллар. И после небольшой паузы добавил с тяжелым вздохом: — Точнее, показал бы, если бы умел гневаться.
В дверь кабинета постучали. После королевского: «Войдите!» появился секретарь и доложил, что виконтесса Бефолин на допросе осознала всю глубину и пагубность своих заблуждений, полна раскаяния, готова чистосердечно во всем признаться и покорнейше просит аудиенции, дабы, припав к стопам обожаемого монарха, ответить на его вопросы и попытаться вымолить прощение.
«Обожаемый монарх» бросил взгляд на часы.
— Однако! Так быстро?! Это просто чудо какое-то… Господин Костас, я хочу видеть этого сыщика. Сразу после допроса виконтессы! Пусть госпожа Бефолин войдет! — эта фраза была сказана уже секретарю.
Когда тот, поклонившись, скрылся за дверью, король улыбнулся:
— Кто из нас будет «добрым следователем»?
— Полагаю, вы лучше справитесь с этой ролью, ваше величество… — учтиво произнес Костас. — В конце концов, это ваша фаворитка, хоть и бывшая. Кому же понять и пожалеть заблудшую овечку, как не вам!

***
Высокий худощавый человек с орлиным носом и пронзительным взглядом больших карих глаз обхватил руками голову. Из его груди вырвался страдальческий стон.
— Какой позор! У меня просто нет слов…
— Зато они есть у меня, милый… — стройная женщина с длинными темными волосами ласково обняла его. — Перестань казниться! Ты все делал правильно, как всегда. В конце концов, важен лишь результат, не так ли? Шутка ли — удостоиться личного приема у короля и его похвал! Господин Костас уже в годах, да и здоровье пошаливает… Рано или поздно он уйдет в отставку, и тебя наверняка назначат на его место!
— Ах, Ирэн! Ты сама доброта и деликатность. Но мы-то знаем, что я позорно провалил поручение Костаса! Ну, или чуть не провалил, что для меня одно и то же. Эти женщины… Я готов был поклясться: она играла первую скрипку в заговоре! На это указывали все улики, включая ее поведение на допросе!
— Кстати, Шерлок, раз уж ты сам заговорил о скрипке, сыграй-ка что-нибудь. — ласково проворковала женщина. — И сам успокоишься, и мне доставишь радость…
Продолжая (но уже вполголоса) бранить себя за недопустимую оплошность и ротозейство, сыщик бережно извлек из футляра инструмент и смычок. Через минуту комнату заполнили нежные чарующие звуки. Хмурое расстроенное лицо мужчины преобразилось, будто по волшебству. Женщина, затаив дыхание, прикрыла глаза. Ей казалось, что она возносится к небу вместе с мелодией.
— Спасибо, милый! — от души поблагодарила жена, когда скрипка умолкла.
— По крайней мере, без работы я не останусь, — вздохнул муж. — Хороший музыкант всегда найдет себе место…
— Конечно, не останешься! — уверенно заявила Ирэн, на корню перебивая его новые угрызения совести. — Считай, что место заместителя Главы Департамента уже твое. А на будущее постарайся лучше понимать женщин!
— О-о-о, легче вычислить и схватить Потрошителя! — воскликнул Шерлок, укладывая скрипку в футляр. — Как же вас понять, когда ваши поступки и даже мысли так возмутительно нелогичны?! Ну вот что я мог подумать, видя, как виконтесса ерзает, словно уж на сковороде? Она страшно волновалась, лицо покраснело, пошло пятнами… Естественно, я решил, что она боится ответственности за содеянное! Ведь кроме незаконного занятия некромантией на ней висела попытка убийства переселенки Ольги, совершенная группой лиц, неоднократно и по предварительному сговору. То есть, с целым букетом отягчающих обстоятельств! Я спросил ее, уставившись ей прямо в глаза: «Кто был во главе вашей группы?» И она затряслась всем телом! Лицо стало просто багровым, выступили слезы… Ну, какая еще мысль могла прийти мне в голову?! Я снова обратился к ней: «Только чистосердечное признание смягчит вашу участь, сударыня! По совокупности преступлений организатору заговора грозит плаха, а если все расскажете, можете отделаться каторгой». Клянусь, я не кричал, не угрожал, просто смотрел ей прямо в глаза. А она вдруг — хлоп в обморок!
— Мне бы тоже стало плохо от одной мысли, что на меня смотрит такой видный мужчина, а мое лицо красное, будто у вареного рака, — улыбнулась Ирэн. — Ей всего лишь надо было припудриться!
Шерлок с тяжелым вздохом развел руками:
— Теперь-то я это понимаю! Она сама все объяснила… После того, как пришла в себя, вволю наревелась у меня на плече и дала показания на настоящего организатора — графиню Монкар… Ну вот скажи, милая: чего стоит вся моя дедукция, если имеешь дело с женской логикой?!

ИНТЕРВЬЮ
(По мотивам произведений Конан Дойля - простите. мэтр... ;D )
И этот, и предыдущий рассказ были написаны для зимней Фандомной Битвы, команда Ирэн Адлер.  ;)
-------------------------------

Мужчина с широким загорелым лицом, решительное выражение которого особенно подчеркивали слегка выпирающие скулы и жесткие рыжеватые усы, ободряюще кивнул девушке, сидевшей напротив.

— Я весь внимание, юная леди. Прошу, задавайте вопросы!

«Юная леди», залившись краской, сделала героическое усилие, чтобы прогнать робость.

— Э-э-э… Сэр, многих ваших читателей интересует вопрос: почему великий детектив Шерлок Холмс не только никогда не был женат, но даже, насколько известно, не заводил любовных романов. Согласитесь, это выглядит весьма странно! Холмс — здоровый крепкий мужчина в полном расцвете сил, отнюдь не чурается радостей жизни, может оценить прекрасное… Достаточно вспомнить о его любви к музыке и живописи. И при этом он так настойчиво игнорирует прекрасную половину рода людского! В чем же причина?

Прославленный писатель Артур Конан Дойл, улыбнувшись, пожал плечами:

— Мисс Эйнбрук… прошу прощения, я правильно запомнил вашу фамилию? Мне всегда казалось, что это было объяснено, причем неоднократно и достаточно подробно. Шерлок Холмс был и женат, и влюблен…

— То есть как?! — растерянно ахнула журналистка, уставившись на собеседника широко раскрытыми глазами, отчего ее юное личико в россыпи мелких веснушек, пробивающихся сквозь тщательно наложенный слой пудры, стало выглядеть еще более наивным. А также, скажем откровенно, более привлекательным. — Простите, может, я чего-то упустила… Как ее звали?..

«Прелесть какая дурочка!» — подумал про себя писатель с вежливой снисходительностью человека, которому эта молодая девушка годилась в дочери.

— Его жену и возлюбленную звали Работа, — терпеливо объяснил Конан Дойл. — Холмс только в ней видел смысл жизни. Он настолько отдавался любимому делу, поглощавшему все его время, силы, ум, что не мог уделять внимания женщинам. Ну, вот такой это был человек!

На светло-серые глаза девушки навернулись слезы.

— Сэр, но это так ужасно! — ее голосок задрожал. — Он мог любить и быть любимым, получать и дарить счастье. А вместо этого…

— Я же сказал: он был всецело увлечен своим делом! — чуть нахмурившись, объяснил писатель. Он терпеть не мог женских слез, чувствуя себя в такие минуты не в своей тарелке.

— Простите, но ведь другой ваш прославленный герой бригадир Жерар тоже всецело отдавался воинской службе! — горячо возразила мисс Эйнбрук. — А вместе с тем, как пылко он любил женщин! Ах, какой мужчина! — репортерша испустила сладострастно-восторженный стон, прикрыв глаза. Ее припудренные щечки порозовели.

«Черт знает что! Она меня учить вздумала?» — с глухим раздражением подумал писатель.

— Все люди разные, мисс. Кроме того, бригадир Жерар даже отдаленно не может сравниться с Холмсом ни умом, ни наблюдательностью, ни логическим мышлением… Иначе он просто не попадался бы столько раз в ловушки!

— Зато это был настоящий мужчина из плоти и крови! Который знал, в чем смысл жизни! — запальчиво повысила голос девушка, но сразу осеклась. — Ой, простите… Я не хотела показаться неучтивой.

— И в чем же, по-вашему, заключается смысл жизни мужчины? Вскружить головы множеству наивных дурочек, а потом оставить их с разбитыми сердцами? Хорошо, если не с приданым? — писатель, ехидно усмехнувшись, погладил свой живот. В следующую секунду, покраснев, он отдернул руку, как от огня. — Извините… Что-то наш разговор зашел… э-э-э… К тому же, вы несправедливы к Шерлоку Холмсу! Ведь он влюбился по-настоящему! Вспомните Ирэн Адлер!

— О-о-о… — репортерша снова простонала, на этот раз с торжествующим ожесточением. Ее глаза метали молнии. — Божественная, неподражаемая Ирэн! Как бы я хотела быть на ее месте! Чтобы заставить страдать этого бесчувственного, бессердечного болвана! Этого тупого мужского шовиниста!

— Мисс Эйнбрук! — не выдержав, писатель хлопнул ладонью по полированной крышке журнального столика. — Не забывайтесь, пожалуйста! Я не позволю вам так грубо и несправедливо оскорблять моего любимого героя!

— Правда глаза колет, сэр? — прошипела девушка, став удивительно похожей на рассерженную кошку. — Можете злиться сколько угодно, но я не возьму назад ни одного своего слова!

— В таком случае, извините, но интервью окончено! — Конан Дойл, сдвинув густые брови, резко поднялся с кресла и дернул шнурок звонка. — Дворецкий проводит вас.

«Ужас какая дура! И грубиянка к тому же…» — негодующе подумал он.

***

Примерно через полчаса, вволю нарыдавшись, кое-как успокоившись и с немалым трудом приведя себя в порядок, трепещущая мисс Эйнбрук предстала перед владелицей журнала «Дамский мир».

— Миссис Норбетон… — ее голос дрожал, трясущиеся руки лихорадочно теребили блокнот. — Вы вправе бранить меня, даже уволить… Я не выполнила задания! Позорно провалила его, как… Как… — девушка попыталась подыскать подходящее определение, не нашла его и из-за этого окончательно пала духом, уверовав в собственную никчемность. Слезы потоком хлынули из покрасневших глаз, снова уничтожая многострадальный макияж.

— Возьмите себя в руки, мисс! — раздался строгий, но очень красивый голос. — Выпейте воды. Успокойтесь. А теперь рассказывайте, что у вас случилось с мистером Конан Дойлем. И как можно подробнее, не упуская ни одной детали. Я жду!

Мисс Эйнбрук кое-как, запинаясь, то и дело всхлипывая, начала свое невеселое повествование. Миссис Норбетон, немолодая женщина с властным выражением лица, сохранившая, однако, остатки былой красоты, слушала ее внимательно, не перебивая, как матушка-наставница в монастыре…

— Вы так и назвали мистера Холмса? Бесчувственным болваном и тупым мужским шовинистом? — спросила она, когда девушка умолкла.

— Да… Я так разволновалась, что забыла главное правило репортера: никогда, ни при каких обстоятельствах не давать воли эмоциям! Я понимаю, что виновата. Мне нет прощения… Но я так обиделась за всех женщин! И особенно за бедную мисс Адлер! Которой пришлось столько вынести из-за этих мужчин! — девушка, собрав остатки храбрости, робко пролепетала: — Вы… уволите меня?

— Уволю! — строго произнесла владелица журнала. Но тут же добавила с улыбкой: — Если вы еще раз позволите себе что-то подобное. А пока ограничусь предупреждением. Ступайте, приведите себя в порядок!

Когда за всхлипывающей (уже от облегчения и радости) репортершей закрылась дверь, миссис Норбетон с грустной улыбкой покачала головой:

— Ах, глупая девочка… Тебе стало жалко Ирэн Адлер? Это делает честь твоему сердцу, но не уму. Ведь Ирэн никого не жалела. И ни о чем никогда не жалела… Кто знает, не стал бы мистер Холмс самым несчастным человеком на свете, если бы поддался ее чарам? Ах, Шерлок, Шерлок… Единственный, неподражаемый…

Ее глаза засияли каким-то волшебным, неземным светом. Лицо преобразилось. На какую-то секунду могло показаться, что исчезло бремя прожитых лет, и к женщине вернулась былая красота, повергавшая мужчин к ее ногам. Не было больше миссис Норбетон, хозяйки модного журнала, приводившего в восторг суфражисток и в тихое бешенство — сильный пол. В удобном кресле с высокой спинкой сидела бывшая авантюристка и актриса Ирэн Адлер, разбившая великое множество мужских сердец, включая сердце короля Богемии, а потом внезапно вышедшая замуж за скромного адвоката Годфри Нортона. Единственная дама, которую великий сыщик Шерлок Холмс, обведенный ею вокруг пальца, с благоговением называл Этой Женщиной.

Но волшебное мгновение прошло, словно его и не было.

— Думаю, с девочкой будет все в порядке, — улыбнулась владелица «Дамского мира», взявшая себе псевдоним от слегка измененной фамилии мужа. — Из нее выйдет настоящая акула пера — цепкая, въедливая, беспощадная. Или я вообще ничего не понимаю в людях!

(http://smayli.ru/data/smiles/smehs-378.gif) ;D ;D ;D

Ох, Дракон ::)

Прелесть :). И оба финала - ну классические конан-дойлевские :). Спасибо, эр Drago! :-*

Красный Волк,  :-*

Ну, тогда персонально для Вас (если так любите конан-дойлевские финалы):

ТАЙНА ТОРФЯНЫХ БОЛОТ
(По мотивам произведений Конан Дойля)
-----------------------------------------------


Как полагалось воспитанному человеку, я учтиво склонил голову, приподняв шляпу. И уже хотел представиться, но слова замерли у меня на языке. Потому, что женщина торопливо заговорила:

— Уезжайте отсюда! Немедленно уезжайте в Лондон!

Сказать, что я был ошеломлен — ничего не сказать. Вероятно, ваш покорный слуга в эту минуту выглядел весьма глупо. «Черт побери, что это значит?!» — лихорадочно думал я, тщетно пытаясь найти объяснение столь странному поведению дамы. При этом, боюсь, слишком настойчиво, на грани неучтивости, уставившись на нее. Благо, посмотреть было на что!

Женщина была очень привлекательна. Самый строгий критик признал бы это, пусть даже обнаружив в чертах лица некоторые детали, которые делали даму «всего лишь» миловидной, а не прекрасной. К тому же, ее красота была столь необычной, я бы сказал — экзотической, что невольно привлекала внимание. Жгучая — не «просто», а именно жгучая брюнетка, с иссиня-черными пышными волосами, пронзительным взглядом карих глаз и с безупречной изящной фигурой, на которой простое дорожное платье смотрелось как роскошный бальный наряд. И посреди девонширской глуши, да еще где — на болотах!

Голос ее тоже был очень красивым. Казалось, что журчит кристально-чистый лесной ручеек.

— Простите, сударыня, но почему мне надо уехать? — Я смущенно пожал плечами, отгоняя от себя нелепую мысль, что когда-то мы встречались. Уж женщину с такой внешностью я бы точно запомнил ! Но почему же ее голос кажется мне знакомым?

— Боже милостивый! — Она всплеснула руками. Даже этот жест, уместный разве что для служанок, фермерш и прочих женщин низшего круга, получился у нее очень красивым и естественным. — Не спрашивайте, ради Бога, не спрашивайте! Поверьте, я знаю, о чем говорю, я желаю вам добра! Уезжайте! Садитесь в первый же поезд до Лондона, и не возвращайтесь!

Теперь я готов был присягнуть в суде, что точно слышал этот голос раньше! Но где, когда?! Я напрягал память, но напрасно.

— Сударыня, это невозможно! Я только что приехал, к тому же по важному делу... Я не могу бросить все и уехать. По крайней мере, не получив от вас объяснений!

— Господи... — Ее лицо на долю секунды исказилось от гнева и отчаяния. Но в следующий миг женщина приняла невозмутимый вид. — Т-с-с, мой брат идет! Умоляю, не говорите ему о нашей беседе! Сорвите мне, пожалуйста, вот эту орхидею... — Изящный жест, которым она указала на цветок, мог бы сделать честь даме из высшего света.

Я молча повиновался, краем глаза заметив, что к нам приближается какой-то человек среднего роста, в серой куртке, высоких болотных сапогах, с бледным лицом и окладистой черной бородой. «Бородач в кэбе!» — пронзила меня мысль. Но я сразу же прогнал ее. Ведь Холмс сказал, что борода у соглядатая была наверняка фальшивая, а уж моему другу можно было верить.

— Рафлз! — окликнула его моя собеседница. — Ты решил нарушить свои планы?

— Как и ты, Ирэн! — весело рассмеялся мужчина.

«Ирэн!» — Я невольно вздрогнул. Господи, возможно ли такое чудесное совпадение?! Так вот чей голос мне померещился! Я слышал, правда, из ее уст всего одну короткую фразу: «Доброй ночи, мистер Шерлок Холмс!» И никакого внешнего сходства между таинственной незнакомкой и дамой, которую мой друг с благоговейным смущением называл Этой Женщиной, нет. Разве что рост примерно одинаков... Да и телосложение, если мысленно убрать платье... Я, покраснев, поспешно оборвал слишком вольные мысли. На свете сотни миллионов женщин, и среди них множество обладательниц одинаковых фигур и схожих голосов!

— Да, у меня что-то разболелась голова, я решила немного прогуляться... И встретила нашего соседа! Можно лишь искренне пожалеть, что сэр Генри не приезжал сюда раньше, ведь орхидеи уже отцветают, былого великолепия нет.

— Сэр Генри? — Бородач чуть заметно улыбнулся, подняв брови. — Ирэн, как ты думаешь, кто перед тобой?

— Сэр Генри Баскервиль! — уверенно заявила женщина.

— Нет, нет, не награждайте меня чужими титулами и именами! — заторопился я. — Сэр Генри сейчас в Баскервиль-холле, разбирает бумаги своего покойного дядюшки. Я — его приятель и гость, доктор Уотсон.

Невыразимое разочарование на какой-то ничтожный миг мелькнуло в прекрасных карих глазах жгучей брюнетки.

— Получается, мы вели разговор, не понимая друг друга... — тихо сказала она.

— Да вы не так уж долго и говорили, как мне показалось! — улыбнулся ее брат. — Кстати, позвольте представиться: мое имя — Рафлз Хоу. Я скромный естествоиспытатель, увлекаюсь зоологией и химией.

Мы пожали друг другу руки.

— Простите, а как вы узнали, кто я? В смысле, что я — не сэр Генри?

— Очень просто! Я сидел у моего приятеля и вашего коллеги, доктора Мортимера, и он показал мне вас из окна своей гостиной... Уж простите, мы здесь на болотах очень редко видим новых людей, тем более — образованных, поэтому я решил сразу же познакомиться с вами. Закончил беседу с Мортимером так быстро, как только позволяли правила приличия, и поспешил следом. Благо, дорога тут одна... Смотрю, а вы уже беседуете с Ирэн!

— Я приняла доктора Уотсона за нашего соседа... — вздохнула его сестра. — А доктору, наверное, все равно, цветут тут орхидеи или не цветут.

— Нет, отчего же, сударыня... Я люблю цветы, особенно такие красивые!

— Рада слышать это! — Она улыбнулась, ее глаза потеплели. — Может, вы зайдете к нам, в Меррипит-Хаус?

— Присоединяюсь к приглашению! — заторопился бородач. — Тем более, что наш дом совсем недалеко, всего в четверти мили отсюда. Вот по той тропинке...

Вначале я заколебался. Ведь Холмс строго приказал не оставлять Баскервиля одного! Но потом я вспомнил про груду деловых и личных бумаг, лежащих на столе баронета. Их разбор наверняка займет массу времени, и уж тут-то я ничем не смогу ему помочь. Более того, мое участие в таком деле было бы просто неэтичным! А Холмс дал мне четкие инструкции: навести справки про соседей покойного сэра Чарльза Баскервиля. Раз уж моя попытка выяснить, действительно ли дворецкий Бэрримор находился все время в Баскервиль-холле, не увенчалась успехом (я недобрым словом помянул про себя и ленивого мальчишку-посыльного, не удосужившегося лично вручить телеграмму Бэрримору, как было приказано, и его папашу — начальника почтовой станции в деревушке Гримпэн), надо собрать информацию где только можно. Пока сэр Генри занят бумагами, познакомлюсь поближе с этими людьми... Не исключено, что мне удастся узнать что-то важное.

— С удовольствием приму ваше приглашение, — улыбнулся я. — Только, извините, ненадолго, у меня на сегодня еще много дел...

***

Меррипит-Хаус оказался небольшим и весьма скромным коттеджем, расположенным за невысокой каменной оградой. Чахлый фруктовый садик и несколько маленьких цветочных клумб скорее подчеркивали непритязательность этого домика, нежели служили элементами украшения. Внутри, правда, жилище выглядело более изысканно, аккуратно, и это наверняка следовало поставить в заслугу мисс Ирэн Хоу. Хотя тот факт, что хозяева вынуждены вести строгую экономию, просто бросался в глаза.

— Да, живем мы небогато! — кивнул мистер Хоу, будто прочитав мои мысли. — Но все необходимое у нас есть, грех жаловаться. Многие живут куда стесненнее. К тому же мы с сестрой с детства неприхотливы. Крыша над головой есть, кусок хлеба есть — слава Богу! А для друзей и почетных гостей всегда найдется и чай, и вино, и домашняя выпечка, и сигары! Разрешите доказать это делом, доктор Уотсон.

Действительно, на столе через считанные минуты появилось простое, но очень вкусное угощение к чаю, которое я охотно отведал и искренне похвалил. Мисс Хоу, улыбнувшись, сказала, что ей очень приятно это слышать, поскольку она готовила эти пирожные и кексы собственноручно.

— Ирэн такая умница! У нее просто золотые руки! — кивнул мистер Хоу, отхлебывая ароматный чай. — Думаю, она прекрасно справилась бы даже с моими опытами, но я ее к ним не подпускаю и едва ли когда-нибудь подпущу.

— Но отчего же? — удивился я. — Они настолько сложны?

— Не столько сложны, сколько опасны. А там, где есть большой риск, прекрасному полу делать нечего. — Бородач усмехнулся. — Не сомневаюсь, что эти ненормальные суфражистки, которые появились и в нашей доброй старой Англии, прокляли бы меня за такие слова. Или даже попробовали бы побить. Но я так воспитан и не собираюсь меняться. Опасность должны встречать мужчины, а женщин от нее нужно оберегать.

— Чем же они опасны, если не секрет?

— Когда у вас будет больше времени, я охотно покажу вам свою лабораторию и подробно все объясню. Пока же скажу очень кратко: я использую в своих опытах электрические токи огромной силы. Они могут мгновенно испепелить неумелого экспериментатора, не оставив от него даже следа.

— Боже мой! — Я невольно содрогнулся. — Но как же вы не боитесь?..

— Не боюсь, потому что хорошо знаю, что и как нужно делать, — уверенно заявил мистер Хоу. — То же самое относится к моему второму увлечению... Вы позволите мне показать вам свою коллекцию? Много времени это не займет, уверяю!

Я, извинившись перед мисс Хоу, поднялся из-за стола. Ее брат повел меня по узкой скрипучей лестнице на второй этаж, распахнул дверь. Войдя в помещение, я оказался в настоящем музее! Вдоль стен под стеклянными крышками располагалась отличная коллекция бабочек самых разных видов, размеров и расцветок. Там были и экземпляры, хорошо известные мне с детских лет, и экзотические, явно из далеких тропических мест, судя по раскраске.

— Ну как впечатление? — с нескрываемой, хоть и сдержанной гордостью спросил бородач.

— Изумительно! Просто изумительно! — искренне отозвался я. — Да вы настоящий энтузиаст энтомологии, как я погляжу!

— Да, бабочки — моя страсть... Это еще одна из причин, почему мы с сестрой поселились здесь, на болотах. Казалось бы, места глухие, тоскливые, да еще рядом зловещая Гримпенская трясина. Но если знаешь тропинки, которые ведут в ее глубину, там откроется такое сокровище! Только проберитесь туда, и найдете несколько островков с твердой почвой. А там — какие бабочки!

— Что же, как-нибудь попробую пробраться, — сказал я.

Мистер Хоу как-то странно посмотрел на меня. Его лицо приняло очень серьезный, даже недовольный вид.

— Ради Бога, забудьте об этом! — строго сказал он. — Я никогда не прощу себе, если вы погибнете. А вы погибнете наверняка, можете в этом не сомневаться. Трясина засосет вас в свою страшную глубину, как засосала уже очень многих несчастных.

— Но вы же сами сказали, что можете пробраться туда... До тех островков!

— Да, хожу, но лишь потому, что долго искал и находил приметы... Слушайте! — Мистер Хоу, осекшись, поднял руку.

Ужасно тоскливый, терзающий вой донесся до нас. Он был совсем слабым, приглушенным и расстоянием, и стенами дома, но мне стало так невыносимо тяжело и тревожно на душе, что я едва не схватился за револьвер, лежащий в потайном кармане. Вой сверлил уши и мозг, действуя с неумолимостью бора зубного врача, а потом оборвался так же внезапно, как и начался.

— Боже мой... — прошептал я, переведя дух. — Что это было?!

— Да, таинственные места — дартмурские болота... — усмехнулся мистер Хоу, будто не слыша моего вопроса. Но тут же, без паузы, произнес: — Местные жители говорят, что так воет собака Баскервилей, когда ищет свою жертву.

Ледяной озноб пробежал по моей спине. Я будто снова очутился в нашей уютной гостиной на Бейкер-стрит, сжимая в руке загадочное письмо, полученное сэром Генри Баскервилем. Снова в моих ушах раздались слова: «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот».

— Но вы же образованный человек, вы не можете верить в подобные выдумки! — произнес я, постаравшись говорить спокойно, невозмутимо. — Какое объяснение можно дать этим звукам?

Бородач-энтомолог пожал плечами:

— Я сам много раз думал об этом... Возможно, на поверхность болота вырываются газы. Или оседает ил.

— Нет, нет! Это был голос живого существа!

— В таком случае, могла кричать выпь. В Англии эта птица почти исчезла, но в самых потаенных болотистых уголках еще встречается... Ладно, не будем говорить о грустном, доктор! Как вы полагаете, можем ли мы с сестрой нанести визит сэру Генри — например, завтра утром?

***

Отчет доктора Уотсона.

«Дорогой Холмс!

Полагаю, что уже смог набрать кое-какие сведения, которые наверняка заинтересуют вас и помогут пролить свет на эту невероятную историю. Как вы и просили, описываю их максимально подробно, не упуская ни одной детали, даже самой малозначащей. При этом (как вы, опять-таки, просили) постараюсь не впадать в излишнее красноречие и не отвлекаться от сути дела. Ох, дорогой друг, знали бы вы, в какое отчаяние меня иногда приводит ваш безупречно логический склад ума! Не зря я однажды в сердцах сказал: «Холмс, вы не человек, вы арифмометр!»

На следующее же утро после приезда я отправился в деревушку Гримпен, где находится дом доктора Мортимера, а заодно и почтовая контора. Начальник почты прекрасно помнил ту телеграмму, которую надо было передать дворецкому Бэрримору в собственные руки. Оказалось, что эту телеграмму в Баскервиль-Холл относил его сынишка Джим. Но ротозей отдал ее не самому Бэрримору, хотя на это было четко указано, а его жене! «Мистер Бэрримор был где-то на чердаке, а жена обещала сразу же передать ему телеграмму, как только он спустится», — твердил мальчишка. Больше узнать ничего не удалось. Папаша-конторщик встал на сторону сыночка: «А в чем проблема, ведь телеграмма доставлена по адресу и в срок. Если что-то не так, пусть мистер Бэрримор сам жалуется!» Как видите, ваша идея, имевшая целью проверить, действительно ли Бэрримор все время был в поместье, не выбирался ли он в Лондон следить за новым хозяином, ни к чему не привела. Увы.

Вообще, этот Бэрримор — очень подозрительная личность! Конечно, у него хорошая репутация, да и тот факт, что несколько поколений его предков жили в Баскервиль-Холле вместе с хозяевами, много значит. Тем не менее, он явно что-то знает и скрывает это. В первую же ночь, уже засыпая, я услышал звуки, очень похожие на приглушенный плач женщины. Утром я поговорил с сэром Генри, и выяснилось, что ему тоже почудились такие звуки! Он тотчас вызвал Бэрримора и спросил об этом. Дорогой Холмс, готов поклясться, в глазах бестии-дворецкого на какое-то мгновение мелькнул страх! Однако он тотчас взял себя в руки и ответил, что плакать могла одна-единственная женщина — его жена, но она точно не плакала. Тем не менее, через какой-то час я столкнулся с миссис Бэрримор лицом к лицу и увидел, что у нее покрасневшие и припухшие веки! Значит, она плакала, а ее муж солгал своему хозяину. Почему? И можно ли ему вообще верить, раз он лжет? Может, когда мальчишка приносил телеграмму, он был не на чердаке, а в Лондоне, выслеживая сэра Генри? Во всяком случае, борода у соглядатая была точно такая же: черная, окладистая, аккуратно подстриженная. Правда, кэбмен говорил, что тот был среднего роста, а Бэрримор довольно высокий, но ведь кэбмен мог перепутать...

Здешние места очень унылые. Они могут навести тоску даже на молодого, здорового и жизнерадостного человека. Легко представить, какое впечатление они производили на сэра Чарльза — пожилого и больного! Да еще находившегося во власти страхов и предрассудков, касающихся легенды об этой чудовищной собаке, которая будто бы преследует род Баскервилей. Вполне возможно, что в тот роковой вечер сэр Чарльз, прогуливающийся перед сном в тисовой аллее, действительно увидел какую-то собаку и, потеряв голову от страха, побежал прочь от дома... На болотах же много овчарок! Правда, это всего лишь предположение... К тому же доктор Мортимер, увидевший собачьи следы, клялся, что они были просто исполинских размеров.

Выполняя ваше указание, я постарался сойтись поближе с соседями сэра Чарльза. Особенно заинтересовали меня брат и сестра Хоу, живущие в маленьком коттедже примерно в трех милях от Баскервиль-Холла. Наше знакомство состоялось при весьма примечательных обстоятельствах. Возвращаясь ни с чем из гримпенской почтовой конторы, я столкнулся нос к носу с красивой брюнеткой. Которая вдруг категорично заявила: «Немедленно возвращайтесь в Лондон!» Как вскоре выяснилось, она приняла меня за сэра Генри. Дать какие-то объяснения столь странному требованию она не захотела, а вскоре к нам присоединился ее брат (она просила меня не говорить ему о содержании нашего разговора). Я принял их приглашение и посетил дом, осмотрев чудесную коллекцию бабочек, собранную братом — мистером Рафлзом Хоу... Холмс, вы будете смеяться, наверное, но при звуках голоса мисс Ирэн Хоу мне показалось, будто я слышу голос Этой Женщины. Понимаю, что это чушь и игра воображения...

Во время осмотра коллекции раздались ужасные звуки, похожие на отдаленный и заунывный собачий вой. Вы знаете, мой друг, что я не трус, но мне стало страшно. Я не стыжусь признаться в этом. Мистер Хоу, правда, предположил, что кричала какая-то птица, но я твердо уверен: выла собака. Я не стал рассказывать про эти звуки сэру Генри. Незачем расстраивать человека, он до сих пор под тягостным впечатлением от осмотра места трагической смерти дядюшки.

Кстати, когда я покинул их дом, мисс Хоу тайком выскользнула за мной, догнала на тропинке, ведущей к Баскервилль-Холлу, и объяснила, почему требовала моего отъезда. Дескать, ее так пугают слухи об этой призрачной собаке, что она твердо уверилась: сэру Генри здесь грозит большая беда. А брату она просила не говорить об этом потому, что он сильно рассердился бы на нее за суеверие. Он материалист до мозга костей, к тому же на дух не выносит всякие слухи и сплетни.

Мистер и мисс Хоу посетили нас на следующее же утро. Сэр Генри был очень рад и в скором времени нанес ответный визит к ним в Меррипит-Хаус... А потом эти встречи стали ежедневными. Холмс, что поделаешь — сэр Генри влюбился! Это видно невооруженным глазом. Я вполне понимаю его, мисс Хоу просто очаровательная дама, к тому же умная и воспитанная. Лучшей жены баронету просто не найти. Не говоря уже о том, какая это блестящая партия для нее!

Но, странное дело, ее брату интерес баронета к сестре явно не по душе. Я понимаю, конечно, что он привязан к ней... Но это же просто глупо и эгоистично! Тем более, что сэр Генри — такой завидный жених! Молодой, богатый, с титулом, хорошим характером, приятной внешностью... Баронет сам в полном недоумении из-за поведения мистера Хоу. Он даже спросил меня: «Уотсон, скажите честно, что во мне может не нравиться ее братцу?» И я не нашелся что ответить! Решительно все говорит в пользу сэра Генри. Не считая этой мрачной легенды о проклятии, тяготеющем над его родом... Но ведь Хоу образованный человек, он не может верить в такую чепуху!

Временами я думаю, что Рафлз Хоу просто не от мира сего. Нет, нет, я вовсе не хочу сказать, что он страдает душевным расстройством, просто это настоящий фанатик науки. Думаю, дорогой Холмс, вы нашли бы с ним общий язык... Ведь Хоу, помимо энтомологии, страстно увлекается химией. Особенно изучением воздействия сильных токов на металлы. Он показал нам с сэром Генри свою лабораторию — маленькую и так тесно заставленную, что в ней с трудом можно передвигаться, но безукоризненно чистую, где всякая вещь имеет свое, строго отведенное место.

Так, теперь я должен рассказать про событие, буквально переполошившее всю округу — побег арестанта из Принстаунской каторжной тюрьмы...»

***

Шерлок Холмс улыбнулся.

— Мой дорогой Уотсон! Поистине, вы тогда превзошли самого себя. Всякий раз, когда я перечитываю ваши отчеты по делу Баскервилей, я испытываю и гордость оттого, что у меня есть такой преданный, надежный друг, и угрызения совести, потому что я вынужден был обмануть вас. Или, скажем точнее, не открыть вам всей правды... Но вы же не сердитесь на меня?

Доктор Уотсон махнул рукой:

— Сердиться на вас бесполезно, Холмс! Хотя и стоило бы! Как вспомню, каким дураком вы меня выставили в пещере, где я вас подстерегал... То есть, конечно, я не знал тогда, что это ваше обиталище! Спрятался в самый темный угол, держу револьвер наготове, и вдруг слышу: «Сегодня такой чудесный вечер, дорогой Уотсон! Давайте поговорим на свежем воздухе!»

Приятели расхохотались.

— Вы меня удивили не меньше, друг мой! — сказал знаменитый сыщик. — Представьте мое изумление, когда на тропе, в десятке шагов от входа в жилище, я вдруг увидел окурок с клеймом «Бредли. Оксфорд-стрит»! Я-то был уверен, что вы сидите в Баскервиль-Холле рядом с сэром Генри, а оказалось, что прячетесь в засаде. С револьвером... Да, интересное было дело! Просто чертовски интересное!

Доктор Уотсон вдруг нахмурился:

— Знаете, Холмс... Как ни странно, мне даже жаль этого подлеца. Я все понимаю: он был опасным, жестоким, бессердечным. Из-за него погиб ни в чем не повинный сэр Чарльз, который успел совершить немало добрых дел! Рафлз Хоу заслуживал смерти и по законам божеским, и по законам человеческим. Если бы он не утонул в Гримпенской трясине, спасаясь от погони, наверняка попал бы на эшафот. Но все-таки... — доктор смущенно пожал плечами.

— Вы не одиноки в своих сожалениях! — произнес Холмс. — Особенно прискорбно, что на преступный путь его толкнула навязчивая, маниакальная, но все-таки благородная идея! Он был своего рода рыцарем науки. Он хотел облагодетельствовать все человечество. Но ведь не зря говорится, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Рафлз Хоу, точнее, Баскервиль сам выбрал свою судьбу. Надо лишь благодарить Бога, что он, погубив дядю, не успел погубить двоюродного брата.

— Да, бедный сэр Генри! — вздохнул доктор. — Он остался в живых, но получил такую жестокую сердечную рану! Он ведь так ее любил! Искренне, всей душой!

— Мой дорогой Уотсон... — в голосе Холмса послышались едва различимые металлические нотки. — Пожалуйста, давайте сменим тему!

Сыщик торопливо убрал в конверт несколько листов, исписанных изящным женским почерком, и запер в верхнем ящике стола.

***

«Мой дорогой мистер Холмс!

Судьбе снова было угодно свести нас. Надеюсь, вы еще не забыли злосчастную Ирэн Адлер, которую так ловко чуть не обвели вокруг пальца. Может быть, вам будет интересно узнать, что со мной сталось.

Покинув Лондон, мы с мужем сначала поселились в Париже, затем переехали в Рим. Не буду описывать подробности нашей супружеской жизни, могу лишь сказать, что я весьма скоро испытала горькое разочарование. Не хочу винить одного лишь Годфри. Наверняка в нашем охлаждении есть и моя доля вины. Жить с незаурядной женщиной, знающей себе цену (простите мне эту откровенность и не сочтите за бахвальство) — нелегкое испытание для мужчины. В конце концов, мы решили, что лучше не мучить друг друга и расстаться. С немалым трудом развод все-таки был оформлен. Порой у меня мелькала крамольная мысль: не лучше ли было остаться содержанкой короля Богемии... Но что толку горевать о прошлогоднем снеге!

После довольно долгих переездов из страны в страну, я оказалась в Коста-Рике. Мне пришлась по душе и ее экзотическая, пышная красота, которой мне так не хватало в Англии, и очень теплый климат, и дешевизна (что уж там, мои сбережения подходили к концу, приходилось экономить). И вот тут судьбе было угодно, чтобы мне встретился некий мистер Рафлз Баскервиль. До сих пор не могу понять, что меня привлекло в нем. Более несхожих буквально во всем людей трудно было даже представить! Тем не менее... Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает! Мы поженились. Так я стала Ирэн Баскервиль.

Может быть, меня увлекла его одержимость наукой, которую я раньше не встречала в мужчинах. Вы бы слышали, как он часами мог говорить о волшебных изменениях, которые произойдут в мире, когда его великое изобретение можно будет применить на практике! Да, я оказалась единственным живым существом, которому он открыл свою великую тайну: возможность превращения других металлов в золото. Правда, не до конца: Рафлз утаил от меня кое-какие подробности. «Когда-нибудь потом. Но не сейчас!» — говорил он.

Для того чтобы наладить выпуск золота в больших масштабах, требовалось сложное и дорогостоящее оборудование. Таких денег не было ни у него, ни у меня. Рафлз буквально потерял покой и сон, он сходил с ума при мысли, сколько добра он мог бы сделать, будь у него необходимая сумма! Он поставил бы свое изобретение на широкую ногу, и тогда накормил бы всех голодных, обеспечил жильем всех бездомных, оплачивал исследования, позволяющие бороться с болезнями... Это стало самой настоящей навязчивой идеей. «Денег, о Господи! — чуть не плакал он. — Где бы взять денег?!» Ведь ни один банк не выдал бы крупную ссуду без обеспечения, а обращаться к какому-нибудь богачу за помощью Рафлз боялся: ему пришлось бы раскрыть тайну своего изобретения, и тогда никто не мог бы поручиться, что оно не будет использовано во зло людям. Я страдала, видя его мучения. Единственное, что могло его как-то отвлекать от тягостных мыслей — охота на бабочек. Он был к тому же страстным энтомологом.

И тут муж каким-то образом узнал, что его дядя сэр Чарльз, совершивший прибыльные операции в Южной Африке, вернулся в Англию и поселился в своем родовом поместье. Отец Рафлза, рано уехавший в Латинскую Америку, считался в своей семье паршивой овцой, поэтому не поддерживал отношения с родственниками. Они даже не знали, что у него есть сын... Рафлз навел справки и выяснил, что у дяди нет ни жены, ни детей, а ближайшие родичи — два племянника. Сам Рафлз и какой-то Генри, живущий сейчас в Канаде. Причем, Генри — сын старшего брата сэра Чарльза, поэтому первый в очереди на наследство.

Лучше бы Рафлз никогда этого не узнавал! Мысль, что достаточно прервать две жизни и заветная места исполнится, лишила его разума. Он убедил себя, что смерть всего-навсего двух человек — ничтожная плата за счастье всего человечества. Я на коленях умоляла его одуматься, но с тем же успехом могла просить океан не шуметь... Что я могла сделать, мистер Холмс?! Я ведь любила его! Скрепя сердце, я согласилась сменить фамилию и выдать себя за его сестру. Мы рассчитали слуг и приехали в Англию, поселившись рядом с Баскервиль-Холлом.

Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-то в Англии узнал меня, поэтому я перекрасила волосы в жгуче-черный цвет и изменила внешность с помощью грима. Ирэн Адлер ведь была актрисой, вы помните... Мое настоящее лицо возвращалось ко мне лишь по ночам, за крепко запертой дверью спальни. А на рассвете я накладывала грим и только потом звала новую служанку, чтобы она помогла мне одеться.

Мы свели знакомство с сэром Чарльзом, много раз бывали у него в гостях. Я была вне себя от ужаса при мысли, что муж хочет убить этого славного старика, но не решалась идти против его воли. Рафлз к тому времени окончательно свихнулся. Я была уверена: если он решит, что я могу помешать ему, он тотчас убьет меня.

Бедный сэр Чарльз очень хорошо относился к нам. Он сам рассказал мужу предание о зловещей призрачной собаке, которая будто бы преследовала его род, и этим подписал свой смертный приговор. Рафлз уговорил какую-то женщину написать письмо сэру Чарльзу, умоляя его о помощи. Встреча была назначена на десять часов вечера в тисовой аллее. Ничего не подозревающий старик пришел туда, и Рафлз натравил на него огромную голодную собаку, намазанную фосфорной краской... (Он купил этого пса в Лондоне и держал на островке посреди Гримпенской трясины. Тропинку до островка Рафлз нашел, охотясь за болотными бабочками). Сердце несчастного больного старика не выдержало этого ужаса, и сэр Чарльз умер.

Не передать словами, что творилось со мной. Я ненавидела мужа, и в то же время жалела его. Я ненавидела и презирала себя. Когда же в Англию из Канады приехал сэр Генри, я поняла, что не могу допустить нового злодейства. Сидя взаперти в номере лондонской гостиницы, я составила письмо-предостережение, вырезав нужные слова маникюрными ножницами из «Таймс». Два недостающих слова, которых не было в газете — «торфяных болот», я написала от руки печатными буквами. Такими же буквами был написан адрес на конверте. Письмо, как мне известно, дошло до сэра Генри Баскервиля и побудило его обратиться к вам за помощью.

Я не помнила, как выглядит ваш друг доктор Уотсон, поскольку видела его всего лишь раз, со спины и в вечерних сумерках, поэтому по ошибке обратилась к нему, потребовав, чтобы он немедленно вернулся в Лондон. Я не поняла, почему его лицо так странно изменилось... Теперь-то ясно: он узнал мой голос! Внешность-то можно изменить, а голос остался прежним!

Я не предвидела, что сэр Генри полюбит меня. Рафлз пришел от этого в ярость, но кое-как сдержался. Ведь чувства сэра Генри ко мне лишь помогали завлечь его в ловушку! Мистер Холмс, я больше не могу. Я и так взяла на душу очень тяжкий грех... Приезжайте в Меррипит-Хаус и арестуйте моего мужа. Это письмо послужит доказательством его вины. Меня там вы уже не застанете. Я убегу куда глаза глядят и где-нибудь начну новую жизнь. Может быть, снова буду актрисой...

Пожалуйста, передайте сэру Генри, что я горько сожалею о смерти его дяди, невольной виновницей которой стала. Искренне желаю ему найти хорошую, достойную спутницу жизни. Которая вытеснит из его памяти злосчастную Ирэн Хоу, то есть Ирэн Адлер».

:o :o :o :o

Convollar,  ;) ;D :-*
На Фандомных Битвах фантазия иной раз ударяется в ТАКОЙ галоп...  :)

Н-да, у Конан-Дойля только один эпизод с Ирэн Адлер, но наш романтичный Дракон упорно пытается свести несчастного Холмса с Той женщиной ;D

Почему же несчастного?  :)

Да будет ли счастлив великий сыщик при Такой женщине? ;) Небось не до игры на скрипке и витания в опиумных грезах ему будет. ;D

Кто знает, кто знает...  ;)

Эр Drago, :-*! И - спасибо большое! :) :-*
А вот, кстати, любопытно: кто знает, может быть, и самого Конан Дойля, когда он придумывал сюжет "Собаки Баскервилей", не раз искушал соблазн взять - и ввести в него Эту Женщину? ;)

Красный Волк, спасибо!  ;) :-*

Ну, вот еще одна вещица с той же ЗФБ-2015. Наверное, ее можно назвать трагической пародией.

ДЕНЬ ГНЕВА
(По мотивам произведений А.Конан Дойля и романа Р.Джованьоли "Спартак")
--------------------------------

Симон Мела, некогда мирный житель Константинополя, а ныне — отшельник в далекой дикой степи, раскинувшейся за крайними восточными форпостами Империи, снова покачал головой и тяжело вздохнул. Множество раз за время, прошедшее после ссоры с братом Павлом, он запоздало сожалел, что не догадался найти более удачного ответа на вопрос: «Что ты, брат Симон, думаешь о природе Логоса?» Произнес бы, к примеру: «Дорогой мой брат во Христе, я долго и напряженно думал о сем важнейшем предмете, но так и не смог прийти к определенному выводу!», глядишь, не дошло бы до криков и проклятий. Старик, конечно, рассердился бы, побранил за недопустимое легкомыслие, а потом наверняка принялся бы убеждать, что Логос — лишь эманация Бога, ни в коем случае не равная Ему ни сущностью, ни вечностью. А он, Симон, сделал бы вид, что внимательно слушает поучения столь почтенного и мудрого человека… Но кто же знал, что Павел — убежденный сторонник Ария! И что слова внезапно объявившегося соседа: «Тут не может быть двух мнений. Логос — это, конечно, не что иное, как имя, которым святой апостол Иоанн обозначает божество», подействуют на него, как красная тряпка на быка! Да еще особенно злобного!
Симон невольно содрогнулся, вспомнив, какой лютой, испепеляющей ненавистью полыхнули глаза дряхлого старца. В ушах снова раздался хриплый вопль: «Вон из моей кельи, гнусный приверженец негодяя Афанасия! Сейчас же убирайся, не то я размозжу тебе голову дубиной!» И это не были пустые угрозы. Тяжелая сучковатая дубина, припасенная Павлом для защиты от волков, взметнулась в воздух. Откуда только взялись силы в высохших руках старика!
Взывать к рассудку взбешенного фанатика-арианина было не только бесполезно, но и смертельно опасно, поэтому Симон поспешно покинул его убежище. Сердце бывшего жителя столицы Империи разрывалось от мучительной боли. Он проделал такой долгий путь, спасаясь от религиозных распрей, дабы не видеть кровопролития и позора, пятнающего его святую веру, и здесь, уже за пределами империи, снова столкнулся с этим кошмаром!
С того дня прошло уже несколько лет, и ни разу за столь долгий срок они не перекинулись даже словом. Симон попытался пойти на примирение, как-то повстречав старого отшельника у родника, где они брали воду. Но Павел тотчас же решительным жестом велел ему оставаться на месте, скорчив такую физиономию, будто столкнулся с прокаженным. И Симон, устремившийся было к нему с улыбкой и распростертыми объятиями, застыл на тропе, словно его ноги вросли в каменистую почву. Слова: «Брат Павел, мы же веруем в одного и того же бога!» замерли на устах, так и не сорвавшись с них…
Если бы не молодой римский центурион Гай Красс из расположенного примерно в двадцати милях к западу укрепления под названием Тир, Симону Меле вообще не с кем было бы поговорить. Любопытство было свойственно даже римлянам, о дисциплине которых ходили легенды. К тому же этот человек происходил из семьи, придерживавшейся старых верований. Поэтому, когда до крепости дошли слухи о новом отшельнике, поселившемся за Днестром, центурион решил навестить его. Оглядывая пещеру Симона Мелы, где ложем служил кое-как обтесанный большой камень с тонкой тростниковой циновкой вместо тюфяка, а обеденным столом — тоже камень, только без циновки, римлянин не выдержал:
— Кому вы угождаете такой … жизнью? — спросил он, лишь из вежливости удержавшись от употребления слова «убогой».
— Тому, кто выше всех людей, даже цезарей! — сурово и убежденно отозвался Симон. — Мы показываем, что дух сильнее плоти, дабы стать достойными той великой награды, которая ожидает Его верных чад в жизни вечной.
— Разве для того, чтобы вести праведную жизнь, непременно нужно истязать свою плоть? — недоверчиво покачал головой Гай Красс. — Поверь, можно творить добрые дела и быть образцом всех совершенств, не возлежа при этом на жестком камне и не питаясь одним лишь сухим хлебом! Более того, поклоняясь тем богам, которых чтили бесчисленные поколения наших предков!
— Такие речи ни к чему не ведут, оставим их! — слегка повысил голос Симон, сдвинув брови. — Помни, неразумный, что конец света близок, и поспеши принять истинную веру, пока еще не поздно!
— То есть, по-твоему, я, Гай Красс, римский центурион, обречен на вечные муки, если не приму твою веру? Независимо от того, какой я человек и как живу? Но почему же?
— Потому, что лишь мой Бог истинный, твои же — идолища поганые!
Сказав так, отшельник отвернулся от римлянина и встал на колени перед деревянным распятием в углу пещеры. Гай Крас, пожав плечами, покинул жилище упрямца, спустился к подножию холма, сел на коня и поехал обратно, мысленно дивясь человеческому фанатизму. Через какое-то время Симон вышел наружу и долго смотрел ему вслед, пока бронзовый шлем центуриона, сверкавший в лучах закатного солнца, не превратился в крохотную искорку, а потом не погасла и она…
И опять потянулись долгие месяцы одиночества и безмолвия. Симон давно привык к этому, но иногда его мучила смертельная тоска по обществу людей, и он, охваченный страхом, с удвоенным рвением молился, дабы Создатель уберег его от искушения вернуться туда, откуда пришлось бежать.
Утром того дня, когда грянули события, перевернувшие весь дальнейший ход истории, Симон вновь почувствовал тоску. На этот раз она была такой сильной, что даже привычная молитва не принесла успокоения. Сожаление о ссоре со стариком-соседом, лишившей его единственного собеседника, терзало Симона, сводя с ума. Кроме того, келью буквально заполнил какой-то страх — назойливый, липкий, цепкий. Симон не мог понять, чем он вызван. Решив, что на свежем воздухе ему полегчает, отшельник взял бутыль из тыквы, служившую емкостью для воды, и вышел из пещеры, чтобы пойти к роднику. Но, не успев сделать и трех шагов, он замер, пораженный случившейся переменой. Утренний воздух гудел и дрожал. Отовсюду доносился низкий рокочущий гул. Симон торопливо перекрестился, затем, инстинктивно пригнувшись, поднялся к вершине холма. Какая-то неведомая сила заставила его лечь на живот, доползти до гребня и взглянуть на равнину. Отшельник содрогнулся при виде того, что предстало его глазам.
Вся огромная равнина была сплошь покрыта массой конников. Медленно и неумолимо сотни, тысячи, десятки тысяч конных воинов ехали с востока, направляясь к Днестру. Вооруженные копьями и луками, на небольших длинногривых лошадях, они надвигались, подобно стае прожорливой саранчи, готовой опустошить всю округу. У многих были также короткие мечи и арканы. Один лишь их вид этих невесть откуда явившихся воинов мог нагнать ужас на благочестивого христианина: плосколицые, с узкими глазами и смуглой кожей, с жесткими иссиня-черными волосами и симметричными шрамами-насечками на щеках, они казались демонами, вырвавшимися из преисподней.
Час проходил за часом, а этот страшный поток все так же медленно и неумолимо тянулся по равнине. Перепуганный Симон не верил глазам своим. Он был жителем огромного города, столицы Империи, куда стекались люди со всех концов земли — купцы, мореплаватели, искатели работы, просто любопытствующие. Симону приходилось видеть огромные толпы в порту и на ипподроме, но они показались бы сейчас жалкой кучкой по сравнению с этим нашествием. Время от времени поток конных воинов разрывали вереницы крытых повозок, конские табуны или стада коров и овец, а потом снова тянулись всадники — сотни, тысячи, десятки тысяч всадников…
Когда наконец начало темнеть, это неумолимое движение прекратилось. По всей огромной равнине загорелись огни бесчисленных костров. Ночная прохлада освежила разгоряченную голову отшельника, просто раскалывающуюся от потрясения. Ему стало немного легче, и Симон начал лихорадочно думать, как нужно действовать в столь неожиданной и страшной ситуации.
То, что это вражеское нашествие на Империю, не могло вызывать ни малейших сомнений. Симон, будучи образованным человеком, прекрасно знал, сколько раз восточные варвары беспокоили римлян. Разница заключалась лишь в том, что нынешнее нашествие было неизмеримо более сильным и опасным. А гарнизоны крепостей и жители поселений в Дакии ни о чем не подозревают! Лишь он, Симон Мела, может их предупредить, поднять тревогу! Отшельник перекрестился трясущейся рукой. Кто знает, не для этой ли великой цели Господь приказал ему поселиться здесь?!
Но чтобы вовремя добраться хотя бы до той же крепости Тир, нужна лошадь. Значит, надо подождать, пока неведомые пришельцы заснут, потихоньку украсть коня, и… Симон вдруг вспомнил о старике-соседе. В час беды полагается забывать о распрях и обидах! Надо хотя бы предупредить старика, может, он до сих пор молится к своей пещере и даже не подозревает, что уже наступил День Гнева…
Жуткое молчание встретило его, когда он, крадучись, стараясь не производить шума, приблизился к келье Павла. Он тихо окликнул соседа, на всякий случай добавив: «Брат Павел, стряслась беда! Ты должен выслушать меня!» Вновь тишина. Уже мысленно готовый к самому худшему, Симон ощупью вошел в келью, нашарил кремень и трут, высек искры и раздул огонь. Старик, раскинув руки, лежал навзничь возле своего каменного ложа; его голова была размозжена распятием, осколки которого валялись рядом. Симон перекрестился, шепча слова заупокойной молитвы и внезапно услышал приближающийся топот копыт. Сухая трава догорела, келью вновь затопила тьма. Симон, нашарив дубину отшельника, поднял ее над головой и бесшумно скользнул к стене сбоку от входа. В лунном свете он отчетливо видел незваного гостя, поднимающегося к пещере.
Это был низенький толстый человек очень уродливой внешности. Скорее всего, его привлек свет в пещере, или, может быть, он услышал от своих приятелей по оружию про старика, которого здесь убили, и захотел взглянуть на него. Как бы там ни было, он явился за своей смертью. Как только большая уродливая голова показалась на пороге, Симон со всей силы нанес удар дубиной. Пришелец рухнул ничком, не издав ни звука. С яростью, какой он сам от себя не ожидал, Симон ударил упавшего еще несколько раз, превратив его голову в кровавое месиво. Одна кровля была над первыми убитыми Европы и Азии.
Шатаясь, как пьяный, отшельник вышел из кельи. Он дрожал не от страха или раскаяния, нет! Его буквально трясло от энергии возбуждения, которая столько лет копилась без дела, а сейчас била ключом.
Он начал спускаться по склону холма, стараясь двигаться бесшумно. Теперь надо было украсть лошадь…
***
—

— Кто ты? Как твое имя?
Симон, уже мысленно препоручивший душу свою Создателю и умолявший Его отпустить смертный грех убийства, невольно вздрогнул. Поскольку этот вопрос был задан на греческом языке. Причем довольно чистом.
Человек, задавший его, также был скорее похож на грека, нежели варвара. Высокий, стройный, мускулистый, с правильными чертами лица и пронзительными умными глазами, он разительно отличался от других людей, толпившихся в огромном шатре, куда приволокли связанного и жестоко избитого отшельника.
— С-Симон М-Мела… — с трудом ворочая распухшими губами, кое-как проговорил пленник.
— Откуда ты родом? — раздался новый вопрос.
— Из Константинополя.
— Как ты здесь оказался?
— Я живу в этих местах уже несколько лет. Я бежал сюда, ища уединения и покоя, не в силах вынести того ужасного позора, который обрушился на святую церковь, того безумия, которое охватило многих моих собратьев по вере…
— О каком позоре и безумии ты говоришь?
— Это… — Симон сглотнул тягучую слюну, старясь освежить пересохшее горло. — Это сложный вопрос, боюсь, я не смогу объяснить в нескольких словах…
Отшельник мысленно опять проклял боязливую лошадь убитого им пришельца. Если бы она не удрала, почуяв чужака, а позволила сесть на себя... Но что толку горевать о том, что уже произошло!
— Ничего, говори, как умеешь! Я не спешу, — предводитель варваров, выглядевший как грек, внезапно улыбнулся.
— Прости, Шерлок, он сейчас упадет! — раздался вдруг красивый мелодичный голос, явно женский. Эти слова также были сказаны по-гречески. — Разреши ему хотя бы сесть. А еще лучше прикажи дать ему воды.
Не веря ушам своим, Симон Мела начал лихорадочно оглядываться по сторонам. Толпа смуглых плосколицых воинов со шрамами почтительно расступилась, дав проход женщине. Молодая, красивая и стройная, с копной длинных темных волос, она уверенно приблизилась к предводителю. Потрясенный отшельник готов был поклясться, что и она больше похожа на гречанку, нежели на дикарку из восточных степей!
— Что ты здесь делаешь, Ирэн? — в голосе странного человека слышалось чуть заметное недовольство. — Твое место у костров для женщин!
— Я немедленно удалюсь туда, как только удовлетворю свое любопытство! — улыбнулась она. — Сам подумай, нашлась бы сила, способная удержать меня в женском обществе, как только я услышала, что схвачен вор, пытавшийся украсть коня?
— Я не вор! — воскликнул Симон, весьма нелогично оскорбившись таким обвинением. И тотчас ахнул от боли: стоявший сзади воин огрел его плетью.
Человек, которого называли Шерлоком, что-то резко сказал ретивому исполнителю. Грубое варварское наречие, непонятное и гортанное, жестоко терзало слух грека.
— Вот как? — подняла брови красавица. — А зачем же тебе понадобился конь?
— Чтобы предупредить римлян об опасности!
Симон даже не подумал о том, что такая откровенность может стоить ему жизни. Впрочем, если бы и подумал, все равно не стал бы брать на душу смертный грех лжи.
Глаза Шерлока стали холодными, как два куска льда.
— Римляне так дороги тебе? — его голос прозвучал резко, отрывисто.
— Мне дорог любой человек, кем бы он ни был. Даже ты, пребывающий во мгле слепоты и невежества! Так учит Бог, в которого я верю!
Наступила тишина. Шерлок и Ирэн переглянулись.
— Я вижу, наш разговор займет немало времени, — произнес, наконец, предводитель. — Сейчас тебя развяжут. Потом дадут напиться. А потом ты подробно расскажешь все, в том числе каким таким позором запятнал себя твой народ…
Он отдал несколько приказов своим людям. И хотя его слова явно не пришлись им по душе, судя по выражениям лиц, никаких возражений не последовало. Веревки с рук Симона были тотчас сняты, а затем ему поднесли небольшой глиняный кувшин с водой, к которому он жадно припал. После чего воины удалились, оставив в шатре их втроем.
— Начинай свой рассказ! — величественно кивнул Шерлок, сев на ковер и скрестив ноги. — Только советую, ради твоего же блага, не делать глупостей… И я, и Ирэн, прекрасно владеем оружием. Хотя и без него справились бы с тобой в два счета.
— Я не плачу злом за добро! — с нескрываемой обидой произнес Симон.
— Рад слышать это, — кивнул Шерлок.
— Ну, начинай же! — с чисто женской нетерпеливостью воскликнула Ирэн, устраиваясь на ковре рядом со своим господином и повелителем. — Я жду!

***
— Ты рассказал нам много интересного. Ты был искренен и не пытался нас обмануть. Я чувствую такие вещи сразу… В награду за это я подарю тебе жизнь. Более того, дам коня и позволю беспрепятственно удалиться. Ты хотел предупредить римлян? Исполни это. Твое предупреждение все равно им не поможет, ибо наступил День Гнева.
Голос Шерлока прозвучал торжественно, словно он возвещал о чем-то исключительно важном.
Симон перевел дыхание, пытаясь успокоиться и вникнуть в суть услышанного.
— Благодарю тебя, вождь! Благодарю искренне, от всего сердца. Но почему ты упомянул об этом дне? Ты же не веришь в моего Бога…
Шерлок и Ирэн снова переглянулись. Длинноволосая красавица чуть заметно кивнула.
— Теперь и я хочу тебе кое-что рассказать… — медленно произнес предводитель. — Ты ведь слышал про восстание Спартака?
— Да, конечно! Этот варвар… — Симон поспешил исправился, видя, как мгновенно посуровели лица собеседников, — этот фракиец был хорошим солдатом и опасным противником Рима. Даже люди, ненавидевшие его всей душой, говорили: «Жаль, что он не родился римлянином!»
— Так вот, одним из ближайших помощников Спартака был мой предок! — сказал предводитель, медленно отчеканив каждое слово. — Его тоже звали Шерлоком. Он бился бок о бок со своим вождем в той роковой сече при Брадане, где восставшие были разбиты. Он не выпускал из рук меча, пока не пал, сраженный бесчисленным множеством ударов.
У него была любимая женщина, гречанка по имени Ирэн. Он вызволил ее из рабства, и она полюбила его со всей страстью, на которую только способна благородная женская душа. От их любви родился сын. После поражения при Брадане, женщины и дети восставших снова попали в рабство. Такая же участь постигла Ирэн и ее мальчика. Хорошо, что их хотя бы не разлучили!
Разум бедной женщины помутился от горя. Она медленно и тихо угасала, терпя брань и побои надсмотрщиков, считавших, что скверная рабыня просто ленится. Через несколько лет она умерла. Перед смертью Ирэн взяла с сына, уже достаточно подросшего, чтобы понимать, о чем идет речь, клятву. Это была страшная клятва, нарушить которую едва ли посмел бы даже самый подлый и пропащий человек…
— О, да! — тихо произнесла женщина, лицо которой приняло очень серьезное, даже испуганное выражение.
— Ирэн заставила сына поклясться, что он, повзрослев, убежит от хозяина, или сумеет выкупить себя… ну, словом, станет свободным. А затем или возьмет в жены гречанку по имени Ирэн, или, по крайней мере, заставит жену выучить греческий язык и сменить имя. А главное, что он при первой же возможности постарается беспощадно отомстить проклятым римлянам, убившим его отца. Ты понимаешь? Не просто двум-трем римлянам — всему народу, всему государству! Если же такая возможность не представится, он должен поручить это сыну, которого назовет Шерлоком, и взять с него точно такую же клятву. Сколько бы времени ни прошло, сколько бы поколений ни покинули эту землю, новые Шерлоки и Ирэн должны быть готовы подвергнуть римлян страшной каре. Принести им День Гнева. Только тогда душа далекого предка Шерлока успокоится и обретет вечное блаженство в Элисии.
Симон яростно затряс головой, стиснув виски.
— Боже мой! — ахнул он. — Но… Но это же самое настоящее безумие!
— Может быть, — пожал плечами предводитель. — Как бы там ни было, клятва звучала вновь и вновь. Признаться, я сам путаюсь в подсчетах, кем приходился мне тот Шерлок. Прапрапрапра… Ну, словом, это очень далекий предок. Ведь прошло-то уже больше четырехсот лет! Но я дал клятву и сдержу ее. И моя Ирэн — он взглянул на женщину, и его суровое лицо расплылось в нежной любящей улыбке, — тоже ее сдержит. Ведь это страшная клятва!
— Да, именно так, — кивнула женщина.
— Волею судьбы, я стал вождем этого народа — очень многочисленного и воинственного. Не стану рассказывать, как именно это произошло… Мои гунны помогут мне исполнить клятву. А я завоюю новые земли и прославлю свое имя.
— О Боже! — Симону казалось, что он спит и видит кошмарный сон.
— Теперь пойдем! — приказал Шерлок, проворно поднимаясь на ноги. — Тебе предстоит еще дальняя дорога.

***
Центурион Гай Красс с недоумением и некоторым испугом следил за всадником, скакавшим к его крепости. И лошадь, и человек, изможденные, покрытые потом и грязью, были чуть живы. Легионеры, повинуясь приказу, поспешно открыли ворота, выбежали наружу и подхватили наездника, бессильно сползшего с седла. Оборванный, взлохмаченный, с полубезумными глазами, он внушал сострадание и страх.
— Что случилось? — вскричал Красс, также выбежав за ворота. — Воды! Дайте ему напиться!
Но измученный человек нетерпеливо оттолкнул протянутую кожаную флягу.
— Центурион… — хрипло произнес он. — Скажи мне, как есть: не твой ли предок разбил Спартака при Брадане?
Римлянин смущенно потупился. Этот жест более подходил бы молодой девушке, нежели опытному солдату.
— Марк Лициний Красс действительно был моим предком, хоть и очень дальним. Ведь прошло уже больше четырех веков! Но я никогда не хвалился этим, да и какое это имеет отношение…
— Господи! — вскричал человек, вцепившись в слипшиеся от пота волосы. А потом трясущейся рукой ткнул в сторону восходящего солнца.
— К оружию! День Гнева наступил!
И, посмотрев туда, римлянин почувствовал, как ледяной озноб пробегает по спине. Потому, что вдали за рекой равнину медленно заливала громадная черная масса.

Эр Дракон!  ;) ;) ;) ;) ;)
Но  мне почему-то и Анатоль Франс вспомнился ::) ::)
[spoiler]Есть и ещё что-то знакомое в вашей пародии![/spoiler]

[spoiler]Начало ужасно похоже на Венечку.
«Что ты, брат Симон, думаешь о природе Логоса?»  ;D ;D ;D [/spoiler]

[spoiler]Скорее, уж на "Нашествие гуннов"  ;)[/spoiler]

:D
[spoiler]небольшое замечание:Днестр  в те времена назывался Тирас[/spoiler]

[spoiler]Естественно  ;)  Но из уважения к переводчику, трудившемуся над "Нашествием гуннов", особенности оригинального текста сохранены.  Это еще что, вот в "Скандале в Богемии" одна милая тетенька-переводчица сделала ляпис (азотнокислую соль серебра) азотной кислотой!  ;D[/spoiler]

[spoiler]и ляпис превратился в ляпсус ;D[/spoiler]

Ну-с, еще немного... По следам только что завершившейся Фандомной Битвы.  ;D
-------------- 
ОДНА БУКВА
(По мотивам "Детей капитана Гранта" и "Затерянного мира". Как обычно - простите, великие...  ;D

[spoiler]В кают-компании «Дункана» царила атмосфера, которая, пожалуй, не совсем соответствовала определению «траурная», но была весьма близка к нему. Лорд и леди Гленарван сочувственно смотрели на Мэри и Роберта, не решаясь произнести ни слова. Молчал и всегда сдержанный майор Мак-Наббс, хотя было видно, что бывалый вояка тоже сильно переживает. Безупречно вышколенный стюард Олбинет, одетый в отутюженную белоснежную пару, украдкой смахнул слезу. Даже эмоциональный, шумный Паганель на этот раз изменил своей привычке говорить без умолку, размахивая длинными худыми руками и приводя множество фактов из истории и географии. Француз тихо сидел, неподвижно глядя в какую-то точку. Его губы шевелились, издавая чуть слышный шепот:

– Ландия… Ландия… Зеландия…

Джон Манглс, капитан «Дункана», чьи нежные чувства к мисс Мэри Грант давно уже стали секретом Полишинеля, с затаенной любовью и грустью смотрел на предмет своего обожания. Больше всего ему хотелось привлечь девушку к себе и обнять со словами: «Ничего еще не потеряно, дорогая! Не нужно отчаиваться. Я уверен, что твой отец жив! Мы найдем его, даже если придется перевернуть всю землю!» Но правила приличия, въевшиеся в плоть и кровь, властно удерживали его на месте. И кроме того, храбрый моряк сам в глубине души понимал всю тщетность надежд.

Записка на французском языке, наименее пострадавшая от морской влаги, содержала четкое и ясное указание: место, где находятся капитан Грант и два матроса, спасшиеся после крушения трехмачтового корабля «Британия», расположено на 37-м градусе южной широты. Двигаясь вдоль этой невидимой линии, они практически обогнули весь земной шар. Испытали невероятные лишения, много раз рисковали жизнью, чудом спаслись от австралийских каторжников и новозеландских дикарей. Но, увы, нигде не было даже следа капитана Гранта! А единственный клочок суши, еще не осмотренный ими, крохотный необитаемый остров Марии-Терезии, курс к которому держал «Дункан», никак не походил на убежище потерпевших кораблекрушение. Ведь ни в одной из трех идентичных записок, составленных на английском, немецком и французском языке, при самом тщательном изучении не было найдено слова, похожего на название этого острова.

Собственно, они вели корабль к этому месту лишь для того, чтобы выполнить очень неприятную, но необходимую задачу: высадить отпетого негодяя, убийцу и разбойника Айртона, бывшего боцмана с «Британии». Того самого, который попытался поднять мятеж против капитана Гранта и был за это оставлен им на австралийском берегу… Благословенная природа Австралии с ее вечным летом не пошла на пользу бунтарю. Дурные наклонности снова взяли верх, и Айртон сделался главарем шайки беглых каторжников. Назвавшись Беном Джойсом, он наводил ужас на фермеров, золотоискателей и кучеров почтовых повозок. А потом судьба свела их на ферме доброго ирландца Падди О’Мура, куда Айртон устроился под видом поденщика, нуждающегося в заработке…

Джон Манглс невольно вздрогнул, представив, какая страшная судьба грозила О’Муру и его домочадцам, если бы злодей впустил туда своих сообщников. Лишь счастливый случай – встреча с людьми, разыскивающими капитана Гранта, – избавил ирландца, его жену и детей от жестоких пыток, а может, и от мучительной смерти. Айртон тут же смекнул, что ему выпала возможность захватить прекрасный, полностью оборудованный и быстроходный корабль, и наспех сочинил сказку о том, как «Британия» разбилась у скал на восточном берегу Австралии в бухте Туффольда… Мерзавец! Капитан стиснул кулаки. Будь его воля, бывший боцман «Британии» уже давно повис бы на нок-рее «Дункана» или полетел бы за борт. За все свои злодеяния. За то, что подверглись смертельной опасности лорд и леди Гленарван, чудесные люди, благодетели Джона. За тяжелую рану, полученную матросом Мюльреди. За ужас, пережитый лучшей девушкой в мире, дочерью отважного капитана Гранта! Как дрожал в ту страшную ночь ее голос, прерывающийся от слез и смущения… «Если муж имеет право убить свою жену, чтобы избавить ее от позора и мук, то и жених имеет право убить свою невесту! Вы ведь считаете меня своей невестой, Джон, я не ошибаюсь?» Милая Мэри… Дорогая, ненаглядная… Пока я жив, тебе ничего не будет угрожать!

– Леди и джентльмены! – раздался вдруг громкий бесцеремонный голос. – Я ничуть не посягаю на священное право каждой взрослой и дееспособной особи предаваться скорби и отчаянию. Тем не менее, как человек науки, считаю своим долгом указать, что это глупое и непродуктивное занятие. Да-с, весьма глупое, которое подобает лишь существам, находящимся на самой низшей ступени развития! Не лучше ли сделать хотя бы минимальное умственное усилие – я охотно признаю, что требую слишком многого от среднестатистических обывателей, но вдруг случится чудо! – и еще раз хорошенько подумать, где может находиться ваш капитан Грант? Ведь нужно-то всего-навсего внимательно прочитать текст записки и поработать мозгами!

[/spoiler]

[spoiler]Лицо Манглса приняло страдальческое выражение, а кулаки сжались до предела. Боже милостивый! Этот человек поистине способен взбесить голубенка или перессорить квакеров на молитвенном собрании! Зачем, зачем только их судьбы пересеклись в той проклятой Новой Зеландии!

Судя по выражению лиц многих присутствующих, бесцеремонная речь произвела на них примерно такое же впечатление. Майор Мак-Наббс досадливо поморщился и чуть не перекусил сигару. Лорд Гленарван вскинул голову и едва слышно хмыкнул. Для человека его положения в обществе и выдержки это было признаком сильного раздражения, грозящего перерасти в возмущение. Элен, его жена, плотно сжала губы, а ее прекрасные светло-голубые глаза будто заледенели на какое-то мгновение. Стюард Олбинет растерянно заморгал и пару раз сглотнул слюну, дернув острым кадыком. Француз-географ выпучил глаза и застыл на месте, как в тот день, когда принимал экзамен у ученика Толине, доказывавшего ему, что Франция – провинция Великобритании, а лорд Наполеон – губернатор Парижа. Лишь брат и сестра Грант отреагировали иначе.

– Профессор, да благословит вас бог за эти добрые слова! – чуть не всхлипнула Мэри. – Вы снова дарите нам надежду, что мы когда-нибудь сможем обнять отца!

– Спасибо вам, сэр! – подхватил и Роберт. – Вы замечательный человек!

Тот, кого назвали профессором, имел весьма примечательную внешность. Небольшого роста, но с невероятно широкими плечами, огромной слегка приплюснутой головой, растущей, казалось, прямо из плеч, мясистым красным лицом, большим широким носом и глубоко посаженными глазами, с толстыми волосатыми пальцами, в которых была зажата та самая записка на французском языке, он мог бы произвести комичное впечатление. Если бы не самоуверенная властность, которой была пропитана буквально каждая клеточка его тела, каждое слово и каждый жест. Сразу было видно: этот человек привык повелевать и не терпит прекословия. А что думают о нем окружающие, не заботит его ни в малейшей степени.

Похвала, вылетевшая из уст отчаявшихся детей, подействовала на него, как жаркие солнечные лучи на теплолюбивый цветок. Профессор умилительно прикрыл глаза и чуть не замурлыкал от удовольствия. Ни дать ни взять, разнежившийся кот, только какой-то особенной породы и раскормленный до чудовищных размеров.

– Сэр! Я долгое время снисходительно относился к вашему тону и манерам… – начал было Гленарван, но его прервали самым бесцеремонным образом.

– Скажите пожалуйста! Какая честь! Высокородный аристократ счел возможным снизойти до какого-то презренного научного червя! Устои Британской империи рушатся! – фыркнул странный профессор, моментально преобразившись. Его лицо, и без того полнокровное, побагровело, глаза метали искры, а густая черная борода чуть не встопорщилась вместе с усами. Теперь он еще больше походил на кота, только разозленного и готового к драке. – Милостивый государь, если ваше имя запомнят потомки, в чем я, признаюсь откровенно, испытываю сильные сомнения, то лишь потому, что вам выпало счастье встретиться с Джорджем Эдуардом Челленджером! Да-с, именно потому! И не воображайте, пожалуйста, что вы меня так уж сильно облагодетельствовали, вызволив из плена дикарей…

Гленарван только чудом не взорвался. Это чудо носило имя Элен и состояло с ним в законном браке.

– Профессор, при всем уважении к вашим научным заслугам… – торопливо заговорила она, стиснув ладонями руку разгневанного мужа. – Благодарность и справедливость должны быть присущи любому христианину, да и вообще любому порядочному человеку. Слова, которые вы только что произнесли, никому не сделали бы чести, а уж прославленному ученому, известному во всем мире, тем более. Мой супруг не заслуживает их ни в малейшей степени.

Челленджер, хоть и с явной неохотой, склонил голову перед дамой. Этот жест был сделан с грацией то ли гориллы, то ли носорога, и в другой обстановке вызвал бы взрыв добродушного хохота.

– Право, сударыня, вы слишком близко принимаете все к сердцу… Впрочем, слабому полу простительны такие маленькие слабости. Извиняюсь за невольный каламбур! Моя дорогая жена, миссис Челленджер, тоже очень переживает, когда гнусные гиены пера, именующие себя репортерами, пишут про меня всякую дрянь в своих газетенках. Она даже плачет, и это зрелище просто невыносимо! Во-первых, я тоже переживаю за нее, во-вторых, потом долго не могу сосредоточиться и войти в рабочее состояние! А ведь мое время буквально на вес золота.

– Несчастная женщина! – прошептал Мак-Наббс. – Точнее, просто святая. Жить с таким типом…
[/spoiler]

[spoiler]– В общем, заверяю вас, что я никоим образом не собирался обижать ни вашего почтенного муженька, ни кого-то из присутствующих. Я всего лишь пытался, ибо святая обязанность жрецов науки – просвещать невежд и наставлять их на путь истинный…

– Паганель, я был несправедлив к вам! – рявкнул Мак-Наббс, вскочив на ноги. – Тысяча извинений! Подумать только, я считал вас занудливым и высокомерным задавакой, обожающим выставлять напоказ свою образованность! Да вы просто образец скромности и всех прочих достоинств по сравнению вот с этим субъектом! – указующий перст майора угрожающе нацелился на профессора.

Челленджер застыл на месте с широко раскрытыми глазами и таким же ртом. У него был вид то ли доброго католика, на глазах которого надругались над святыми дарами, то ли благочестивого индуса, ставшего свидетелем убиения священной коровы.

– Зеландия… Да, никаких сомнений, я был прав… – бормотал француз-географ. Потом он встрепенулся и обратил затуманенный взор на негодующего майора: – Простите, вы что-то сказали?

– Господи, пошли мне терпения!!! – взвыл Мак-Наббс, схватившись за голову. – Эти ученые выведут из себя даже святого!..

– Господа, господа… – забормотал Джон Манглс, до которого хоть с опозданием, но дошло, что он на борту «Дункана» как-никак «первый после Бога», а значит, должен следить за порядком. – Прошу всех успокоиться!

– Не ссорьтесь, пожалуйста! – всхлипнула Мэри Грант, заламывая руки. – Вы просто разрываете мне сердце!

– Мой слух не обманывает? Меня – МЕНЯ – назвали нескромным и недостойным «субъектом»?! – прошипел Челленджер голосом, прерывающимся от праведного негодования. – Человека, которому любой университет Европы был бы счастлив предложить кафедру?! Вы… – задыхаясь от ярости, он уставился на Мак-Наббса горящими глазами. Если бы взглядом можно было убивать, на месте бравого вояки осталась бы только кучка дымящегося пепла. – Солдафон, тупица! Такие как вы, способны только поливать грязью людей, рисковавших жизнью во славу науки! Поносить пророков! Галилей, Дарвин и я… – профессор на мгновение умолк, набирая новую порцию воздуха в могучую грудь.

– Клянусь всеми святыми… – начал было багровеющий майор.

– Все! Довольно! Замолчите!!!

Наступила тишина. Никто даже не предполагал, что Элен Гленарван, всегда безукоризненно вежливая, невозмутимая, способна так разгневаться. Ее нежное личико побагровело, глаза сердито сверкали.

– Стыд и позор! Джентльмены, если вы оказались настолько невоспитанными, чтобы устроить скандал при дамах, значит, мне придется навести порядок. Майор, – она повернулась к Мак-Наббсу, – я понимаю ваши чувства и возмущение, но прошу вас держать себя в руках. А вы, профессор! Неужели вам не совестно вести себя подобным образом? – леди Гленарван горестно показала головой. – Здесь присутствуют несчастные дети капитана Гранта, а вы, призывавший нас не отчаиваться и продолжать поиски их отца, вместо того, чтобы подать какую-то новую мысль, идею, навести на след, устраиваете совершенно неприличные сцены! Я не ожидала такого от служителя науки. Просто не ожидала!

– Боже милостивый! Как вы похожи на мою супругу! – простонал Челленджер, стиснув могучими мясистыми ладонями виски. – Даже слова точно такие же! Про неприличные сцены и все такое…

– Вашей супруге надо соорудить памятник при жизни. Как великомученице! – сурово произнес Гленарван. – С постаментом из самого дорогого черного мрамора…

– Откуда вы узнали? – ахнул Челленджер, вздрогнув всем телом и изменившись в лице. – Проклятые репортеры проболтались?

– Что я узнал? – недоуменно поднял брови лорд.

– Ну, про постамент! Из черного мрамора! Который у меня дома… Для жены.

У Гленарвана вытянулось лицо. Впрочем, как и у всех присутствующих, за исключением Паганеля, который снова начал бормотать про «Ландию», уставившись куда-то вдаль.

– Э-э-э… Вы хотите сказать… У вас дома – постамент? При живой жене?!

– Ну да! А что тут такого, позвольте спросить? – снова вскинулся профессор. – Очень, знаете ли, полезная вещь! Хорошо ее дисциплинирует, приучает знать свое место…

Леди Гленарван ахнула и схватилась за сердце. Мэри Грант побледнела и прижала ладони к губам. Олбинет уронил поднос.

– Дисциплинирует? – еле выговорил Роберт Грант.

– Еще как! Стоит ей только позволить себе лишнее, я тут же говорю: «Ну-ка посмотри, дорогая, что там за черная штучка?»

– Капитан! – взревел владелец «Дункана», выйдя из терпения. – Сейчас же вызовите матросов! Приказываю посадить этого изувера под арест! Он явный сумасшедший, я не желаю рисковать жизнью супруги. И другими жизнями тоже! Мы и так чудом спаслись от смерти. Пусть побудет под замком.

– А куда же его, милорд? – растерялся Джон Манглс. – Не к Айртону же? Других помещений, которые запираются, на «Дункане» нет.

– Вот именно, к Айртону! Эти изверги составят хорошую компанию друг другу! Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Тем более, это ненадолго. Завтра утром высадим боцмана на остров, и вся каюта окажется в распоряжении профессора.

Манглс торопливо подошел к двери и дал свисток, вызывая матросов.

Челленджер, выйдя из ступора, издал рев разъяренного быка.

– Что? Меня?! Под арест?!

– Для вашей же пользы! – сухо отозвался Гленарван. – И для нашей безопасности.

– Идиоты! Тупицы! Недоразвитое промежуточное звено! Болваны, которые не могут додуматься до простейшей вещи! Да у вас всех мозги величиной с лесной орешек! У вас нет ни интуиции, ни соображения! Всесильными себя возомнили! Одна-единственная буква…

[/spoiler]

[spoiler]Нескольким дюжим матросам понадобилось немало времени, чтобы одолеть отчаянно упирающегося и размахивающего кулаками профессора. Повинуясь строгому приказу Гленарвана, они старались действовать как можно аккуратнее, не причиняя Челленджеру телесных повреждений. Поэтому борьба затянулась. Труднее всего оказалось изъять у взбешенного профессора драгоценный документ на французском языке, который он защищал с такой же яростью, с какой римская весталка – свою непорочность, не повредив при этом бумагу. Но в конце концов туловище Челленджера было плотно обернуто большой скатертью со стола как смирительной рубашкой. Пыхтя от натуги, матросы подняли его побежденное увесистое тело и вынесли из кают-компании.

– Новозеландские дикари дадут вам сто очков вперед! – доносились вопли профессора, постепенно стихающие. – Это же надо, быть такими слепцами! На кого руку подняли, пигмеи?! В ножки мне будете кланяться, вымаливая прощение!

Наступившую наконец-то тишину нарушил скорбный вздох Паганеля:

– Может кто-нибудь объяснить мне, из-за чего все случилось?!


***


Несколько часов спустя, когда «Дункан» в быстро сгущающихся сумерках приблизился к острову Мария-Терезия и сбавил ход до самого малого, Гленарван расспрашивал матроса, приставленного к каюте с арестантами.

– Как они ведут себя?

– Вроде бы успокоились, милорд. Точнее, Айртон и так был спокоен, а вот коротышка-профессор поначалу здорово бушевал. Но теперь притих. Сидят, беседуют. Вот только, милорд…

– Что? Говори, не бойся!

– Похоже, свихнулся он. Как есть свихнулся! Я хорошо слышал, как он сказал Айртону: «Этим тупицам невдомек, что люди, которых они искали по всему миру, на том самом острове, куда держит курс «Дункан». Вот они удивятся завтра утром! – а потом, немного погодя, добавил: – Это будет час моего торжества».

Гленарван растерянно уставился на матроса.

– Ты ничего не перепутал?

– Никак нет, милорд! Все сказал в точности, как было. Айртон еще ахнул: «Как?! Гарри Грант на том острове?!» И профессор ответил: «Именно там!»

– Да уж… Видимо, у бедняги в самом деле ум за разум зашел!

Отпустив матроса, Гленарван долго размышлял, что могло означать это невероятное заявление. Скорее всего, тут и вправду умопомешательство. Напряженная научная работа, постоянное переутомление уже сами по себе могут дурно подействовать на рассудок. А если добавить естественный страх профессора от встречи с дикарями, хотевшими убить его… Тут даже храбрый и сдержанный человек мог бы спятить. Что уж говорить про самодовольного спесивца! Невероятно грубое, вызывающее поведение Челленджера – лишнее доказательство тому.

Но лорда не покидало какое-то смутное, тревожное сомнение. Он напряг память, стараясь вспомнить все случаи, когда члены спасательной экспедиции изучали записки на разных языках, до хрипоты спорили, сопоставляя отрывки и сравнивая их с написаниями географических объектов. Может быть, хоть раз промелькнуло название необитаемого островка Мария-Терезия? Нет. Такого не было, в этом Гленарван мог поклясться под присягой. Майор Мак-Наббс, всегда бывший образцом точности, постоянно готовый видеть всюду подвох, еще в тот раз, когда Паганель заявил, что документ на французском языке был истолкован ошибочно и Гарри Грант находится вовсе не в Патагонии, а в Австралии, категорически потребовал новой проверки. «Предосторожность лишней не будет!» – заявил он. И снова три драгоценных листка переходили из рук в руки, а все участки суши, изображенные на картах «Дункана» вдоль тридцать седьмой параллели, подвергались самому тщательному изучению. И был сделан единогласный вывод: в английском, немецком или французском варианте текста нет даже намека на название «Мария-Терезия».

Но почему, почему чертов профессор так уверен в своей правоте?! Может, из-за того, что его самолюбие и эгоизм были жестоко задеты? Или есть какая-то другая причина? Да ну его! Такой человек не стоит, чтобы из-за него ломать голову, переживать. Грубиян, деспот, дикарь! Это же надо, притащить в собственный дом постамент для будущего памятника на могиле жены! Пугать им бедняжку! Какая дьявольская, циничная жестокость… Несчастная миссис Челленджер! Неужели она любит это чудовище в человеческом облике? Или просто панически боится? Что там такое?!

С палубы донесся какой-то шум, послышались тревожные крики. Гленарван поспешно вышел из каюты.

Дети капитана Гранта, прижавшись друг к другу, стояли у борта и плакали. Точнее, буквально сотрясались в истеричных рыданиях. Паганель и Манглс, растерянно переглядываясь, пытались утешить их, но, похоже, лишь ввергали брата и сестру в еще большее отчаяние.

– Отец! Он там! – всхлипывала Мэри, указывая рукой за борт, в ночную тьму. – Он кричал! Звал на помощь! Я слышала! Милорд, распорядитесь немедленно спустить шлюпку!

– Да-да, я тоже слышал! – подхватил Роберт дрожащим голосом. – Это был он! Ему надо помочь!

У лорда мучительно сжалось сердце. Никаких сомнений: несчастные дети стали жертвой галлюцинации. Они так долго ждали встречи с отцом, преодолели такие преграды, рисковали жизнью! И все лишь для того, чтобы исчезла последняя надежда. Безрезультатность поисков и последнее истолкование Паганелем злополучной записки на французском языке не оставляли сомнений в том, что Гарри Грант и его спутники попали в плен к дикарям-людоедам в Новой Зеландии. Оставалось лишь верить, что их смерть была быстрой и безболезненной… [/spoiler]

[spoiler]– Вам показалось, уверяю! – твердил Джон Манглс, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Это нервное напряжение… Ты слышал чего-нибудь? – обратился он к вахтенному матросу.

– Нет, капитан! Ничего не слышал! – отозвался тот.

– Вот видите… Мисс Мэри, мне очень жаль, но это галлюцинация.

– Джон, Джон! Я не могла ошибиться! – взмолилась Мэри, в отчаянии заламывая руки. – Я узнала бы этот голос из тысяч! Он доносился прямо из моря, как мольба о помощи, как последнее «прости»…

Голос девушки прервался от бурных, истеричных рыданий. Она упала на палубу.

– Отнесите ее в каюту! Быстро! – приказал Гленарван. – И попросите миссис Олбинет, чтобы побыла с ней, пока мисс Грант не полегчает.

– Милорд, Мэри ничего не выдумала! – воскликнул Роберт, утирая слезы. – Клянусь, мы оба слышали голос отца! Ведь не сошли же мы с ума!

– В любом случае, сейчас ничего нельзя сделать, – как можно мягче произнес Гленарван. В такой темноте за бортом не разглядишь даже вытянутой руки. Надо дождаться рассвета… Иди в свою каюту, мой мальчик. Ты устал, перенервничал, тебе надо отдохнуть.

Когда рыдающего Роберта увели, Гленарван обратился к Паганелю:

– Как вы считаете, это действительно галлюцинация?

– Насколько мне известно, медицина не знает таких случаев, – пожал плечами француз, также очень взволнованный. – Чтобы одновременно у двух людей… Ну-ка! – перегнувшись через борт, он громко крикнул: – Эй! Есть там кто-нибудь?!

Все люди на палубе, затаив дыхание, навострили слух… Увы, раздавался лишь тихий плеск волн.

– Им показалось. Бедняжки! – тяжело вздохнул Гленарван.

– Несчастная мисс Мэри! – с болью в голосе сказал Манглс.

– По крайней мере, я знаю человека, который будет ей надежной опорой в жизни, – улыбнулся лорд, дружески положив руку на плечо смутившемуся капитану. – И внутренний голос подсказывает мне, что это будет очень счастливый союз!

Гленарван направился в каюту.

«Но почему, почему проклятый профессор решил, что Гарри Грант на этом острове?!»


***


«Проклятый профессор» не зря уверял, что наступившее утро будет часом его торжества.

У всех людей на борту «Дункана» изумленно округлились глаза и учащенно забились сердца, когда они увидели на рассветном берегу небольшого островка трех человек, яростно жестикулирующих, один из которых размахивал британским флагом.

– Отец! Там наш отец! – твердил Роберт, приплясывая на месте от нетерпения. – Я уверен!

– Боже милостивый! – ахнул Гленарван.

«Неужели?! Нет-нет, этого не может быть! Это какое-то невероятное совпадение! Господи, что будет с Мэри и Робертом! Они могут не пережить такого страшного разочарования…»

– Милорд, велите спустить шлюпку! – взмолился сын капитана Гранта, на глаза которого навернулись слезы. – Или, клянусь всеми святыми, я прыгну в море и поплыву к острову! Умоляю вас!

– Да-да, милорд, шлюпку, шлюпку! – взмолилась и Мэри.

У лорда не хватило духу отказать.

– Хорошо. Шлюпку на воду! Джон! – обратился он к капитану «Дункана». – Быстро приведите сюда профессора Челленджера. Он поедет с нами. Если заупрямится – позовите матросов, пусть вытащат его из каюты силой.

– Зачем, милорд? – чуть не простонал Манглс. – Вам мало того, что он вчера устроил?

– Так надо! – отрезал Гленарван с непривычной для себя суровостью.
[/spoiler]

[spoiler]– Боже мой! – ахнула Элен. – Дорогой, неужели ты решил и его высадить на остров вместе с Айртоном?!

«Только женщине могла придти в голову такая мысль!» – с тоской подумал Гленарван. Но он был слишком воспитанным человеком и слишком любил жену, чтобы произнести это вслух.

Заспанный профессор Челленджер, появившийся спустя короткое время, своим торжествующе-снисходительным видом мог посрамить даже римского императора, удостоившего визитом дом простого горожанина. Бросив скучающе-ленивый взгляд на берег, он кивнул и процедил сквозь зубы: «Ну, как я и думал…» Потом оглядел людей, столпившихся у борта. Боже, что смешалось в этом взгляде! Искреннее удивление при виде безграничной людской тупости, снисходительная жалость гения к невежде, глухое раздражение врача из-за упрямства тяжелобольного пациента, пренебрегающего его советами и рецептами, и многое, многое другое…

– Сэр, вы уверены, что наш отец там? – воскликнул Роберт.

– Естественно, юноша! Где же ему еще быть! Разумеется, я не мог рассчитывать, что люди, которым выпала честь общаться с Джорджем Эдуардом Челленджером, хоть в малой степени обладают его умом и проницательностью. Но чтобы они оказались такими слепцами и тупицами…

– Спускаемся в шлюпку, живо! – резко скомандовал Гленарван, почувствовав, что больше не может выносить это бесстыдное, оскорбительное бахвальство.

– Вот видите, мне опять затыкают рот! – с притворным отчаянием закатил глаза к небу профессор. – Голос ученой правды невыносим для невежества и злобы…

Он недовольно бурчал весь путь до берега, попутно жалуясь, что в шлюпке слишком тесно и утренний бриз чересчур прохладен. Вплоть до того момента, когда Мэри, вскочив, испустила душераздирающий крик:

– Отец!!!

Высокий бородатый человек, размахивавший флагом, услышав ее голос, побелел как полотно и без чувств упал навзничь.


***


– Боже милостивый… Я до сих пор не могу поверить своему счастью! Не могу поверить, что это не сон… Дети! Дорогие мои! Как же вы выросли…

И Гарри Грант, обливаясь слезами, снова и снова обнимал и целовал сына и дочку. Все присутствующие тоже плакали, не стыдясь своих слез. Настолько трогательным было это зрелище. Даже спесивый Челленджер пару раз прикладывал платок к глазам. Что ничуть не помешало ему принять еще более торжествующий вид. «Ну, теперь-то вы поняли, жалкие ничтожества, с каким человеком имели счастье познакомиться?!» – так и читалось на его лице.

Когда капитан Грант немного успокоился, ему рассказали, каким волшебным образом его дети оказались здесь, на крохотном острове, затерявшемся в необъятных просторах Тихого океана. Храбрый шотландец горячо поблагодарил лорда и леди Гленарван, а также всех участников спасательной экспедиции. Со слезами на глазах их благодарили и его верные спутники, два матроса, уцелевшие при кораблекрушении.

Узнав о предательстве и преступлениях Айртона, храбрый капитан сокрушенно покачал головой:

– Жаль… Ведь он, в сущности, был неплохим человеком! Но больно уж заносчивым. Его сгубила гордыня. Надеюсь, здесь он сможет исправиться.

Когда же капитан Джон Манглс, смущаясь и краснея, будто неопытный подросток, признался Гарри Гранту в том, что любит его дочь, и попросил благословения, спасенный моряк крепко обнял его со словами:

– Будь счастлив, сын мой! Я уверен, ты хороший человек и станешь любящим, верным мужем Мэри! – а затем добавил: – Леди и джентльмены, по столь счастливому поводу, а также чтобы отпраздновать наше чудесное спасение, приглашаю вас на обед! То есть, судя по времени, это скорее завтрак…

Никто не заставил себя упрашивать. Из хижины, служившей убежищем потерпевшим кораблекрушение морякам, вынесли грубо сколоченный стол, табуреты, матросские сундуки, на которых тоже можно было сидеть. Угощение, наспех собранное, было довольно скромным, но кто бы привередничал в такую минуту! Даже Челленджер предпочел промолчать, хотя его недовольный вид был весьма красноречив.
[/spoiler]

[spoiler]Но тут не выдержал Паганель. Бедный географ и так был на грани умопомешательства. Каким непостижимым образом капитан Грант оказался на острове Марии-Терезии? Неужели он, почетный секретарь французского географического общества, человек энциклопедических знаний, допустил ошибку?!

– Капитан, ради Бога, ответьте на мой вопрос! – воскликнул он. – Помните ли вы содержание тех записок, которые вложили в бутылку?

– Разумеется! – кивнул Гарри Грант. – До сих пор помню наизусть. Ведь в этих записках был единственный наш шанс на спасение!

– Умоляю вас, произнесите весь текст, слово в слово!

– Пожалуйста, – вежливо кивнул шотландец. – Но как вы знаете, я написал три записки, на разных языках. Какая из них вас интересует?

– Как, разве их содержание не было тождественным?! – ахнул Паганель, изменившись в лице.

– Было, за исключением одного-единственного слова...

– Естественно! – голосом профессора Челленджера можно было намазывать мед на ломти хлеба и одновременно счищать ржавчину со старого железа. – Я даже знаю, какое это слово. Но не буду мешать достойному шкиперу. Пожалуйста, капитан, продолжайте!

– Вы знаете? – изумленно поднял брови Гарри Грант. – Однако… Леди и джентльмены, текст какой записки вам зачитать? На английском, немецком или французском языке?

– На французском! – все с той же медовой ядовитостью попросил Челленджер. Хотя скорее его тон больше походил на приказ.

– Извольте. Вот содержание, слово в слово: «27 июня 1862 года трехмачтовое судно «Британия» из Глазго потерпело крушение в тысяче пятистах лье от Патагонии, в Южном полушарии. Два матроса и капитан Грант добрались до острова…»

– Табор! – торжествующе-ехидным голосом выкрикнул Челленджер, перебив капитана.

– Да вы просто волшебник какой-то! – изумленно ахнул бородатый шотландец.

– Какой еще Табор?! – негодующе возопил побагровевший Паганель.– Да ведь это остров Марии-Терезии!

Капитан Грант попробовал было ответить географу, но достойного шкипера тут же перебили. Разумеется, это снова был Челленджер.

– На английских и немецких картах этот жалкий клочок суши и впрямь именуется островом Марии-Терезии. Но на французских картах, месье почетный секретарь парижского географического общества, он называется словом «Табор»!

– Да, именно так! – кивнул Гарри Грант. Затем в записке было: «Здесь, терпя постоянные жестокие лишения…»

Тут речь капитана снова была прервана. Всегда невозмутимый майор Мак-Наббс вдруг от души огрел Паганеля по месту, расположенному между плечом и загривком.

– Географ!!! – произнес бравый вояка, вложив в это единственное короткое слово всю гамму чувств.

Паганель издал неразборчивый горловой звук. Его глаза округлились, руки затряслись, фигура сгорбилась…

– Боже мой, Боже мой… Какой позор! – простонал он. – Как я мог!

– Не отчаивайтесь! – со снисходительным великодушием прогудел коротышка профессор. – Любой человек может ошибиться… Кроме Джорджа Эдуарда Челленджера, конечно! – и он горделиво выпятил свою и без того выпуклую могучую грудь.


– Боже милостивый! – схватился за голову Гленарван. – Так, значит, вы в самом деле все знали! Вам было известно, что капитан Грант и его спутники находятся на этом острове!

– Конечно, знал! Мне это стало ясно вчера, сразу же после того, как я прочитал эту записку на французском языке. Тридцать седьмая параллель южной широты и странное слово «abor». Сделав минимальное умственное усилие, я понял, что не хватает одной буквы, заглавной, смытой морской водой. «Tabor»! Вот как должно было звучать это слово. Остров Табор. Лежащий на той самой тридцать седьмой параллели.

– Господи, а я–то считал этот обрывок частью слова «aborder» – «причаливать», «приставать»… – чуть слышно промолвил Паганель, закрыв ладонями пылавшее от жгучего стыда лицо.

– Профессор, но если вы знали это, почему же промолчали? – воскликнула Мэри Грант. – Почему заставили нас томиться в неведении? Ведь достаточно было одной-двух фраз…

– Действительно, почему? – поддержала ее Элен Гленарван. – Такое поведение не просто эгоистично, оно жестоко!

– Это я-то промолчал?! – возопил Челленджер, раздувая ноздри. Торжествующее благодушие вмиг исчезло, сменившись гневом. – Да я из кожи вон лез, пытаясь заставить всю вашу милую компанию выслушать меня! Разве я не указывал, что рано отчаиваться, не говорил про одну букву?! И встретил лишь презрительные насмешки, оскорбления и даже незаконное лишение свободы! Гениям всегда доставалось от невежд и завистников, но вчера были перейдены все границы приличия. Я был глубоко оскорблен и решил, что теперь уж из чистого принципа ничего не скажу. Сами виноваты! Вот так.

– Ну, знаете ли! – перекрывая общий ропот, повысил голос Джон Манглс, не выдержав такой чудовищной несправедливости. – Не валите с больной головы на здоровую! Это именно с вашей стороны исходили насмешки и оскорбления вместо объяснений! Вы вели себя с недопустимой грубостью и высокомерием даже в присутствии дам! Впрочем, чего еще ждать от человека, который пугает собственную жену постаментом, предназначенным для памятника на ее будущей могиле…

– На могиле?! Ха-ха-ха! – Челленджер захохотал, буквально сотрясаясь всем необъятным телом. По багровому лицу потекли слезы. – Это вы так поняли мои слова?! Боже, ну и тупицы! Этот постамент предназначался для горшков с цветами, а я нашел ему более полезное применение. Ставлю на него жену и не снимаю, пока не попросит прощения. Он высокий, она маленькая, сама слезть не может… Ой!

Стремительно вскочив с места, юный Роберт воскликнул: «Ты позволишь, папочка?», затем, не дожидаясь ответа растерявшегося отца, схватил со стола горшок с тушеными овощами и вывалил его содержимое на макушку Челленджера.

– П-профессор!!! – с невыразимым презрением произнес сын капитана Гранта.
[/spoiler]

И еще... ;D

РАДОСТИ ЖИЗНИ
(По мотивам всем известного произведения Жюля Верна ... миль пардон, мэтр! ;) )
----------------------------------

Паспарту смотрел на своего бывшего хозяина, чуть не приплясывая на месте от радости, буквально пожирая его восторженным взглядом, как и подобало сыну темпераментной Галлии. Филеас Фогг тоже искренне обрадовался встрече с бывшим слугой и верным попутчиком, но тщательно скрывал эмоции, как и надлежало благовоспитанному британскому джентльмену.

— Ах, мистер Фогг, вы ли это! — воскликнул француз. — Какое счастье!

— Рад видеть вас, Паспарту, — сдержанно, но с теплотой в голосе отозвался англичанин.

Количество теплоты было тщательно рассчитанным: чтобы подтвердить искренность своего заявления, но не нарушить правил приличия.

— Мон дьё, будто сто лет прошло… Я надеюсь, у вас все хорошо? Как поживает ваша супруга, прекрасная Ауда, то есть, прошу прощения, миссис Фогг?

По безукоризненно выбритому лицу англичанина будто промелькнула тень. Но это длилось ровно четверть секунды — ни больше, ни меньше. Мистер Фогг, как всегда, был абсолютно точен в мелочах.

— Благодарю вас, Паспарту, с ней все в порядке.

Английский джентльмен понял бы, что тему супружества и все, связанное с ним, лучше не затрагивать. Не джентльмен, пожалуй, тоже. Но Паспарту не был ни джентльменом, ни даже «просто» англичанином! Он был французом. Поэтому с неподдельным интересом спросил:

— А детишки у вас есть?

— Пока еще нет.

Металлический звон в голосе Фогга, едва заметный, но все же различимый, длился ровно полсекунды. Англичанин поспешил бы перевести разговор на другую тему. А на жизнелюбивого француза это подействовало, как укол шпорой – на скаковую лошадь.

— Не огорчайтесь, все еще впереди! — с доброй улыбкой воскликнул Паспарту. — Вот увидите, у вас появится целая куча очаровательных отпрысков!

— Прошу вас! — голос Фогга стал на целую четверть громче обычного.

Паспарту осекся. Его доброе темпераментное лицо приняло недоуменно-обиженное выражение. Которое, впрочем, быстро сменилось участливо-огорченным.

— Мистер Фогг, я вижу, что у вас какие-то проблемы. Причем серьезные! Давайте поговорим. Тут неподалеку есть вполне приличное заведение… Выпьем за встречу, и вы мне все расскажете. Может, я сумею помочь.

— Но, Паспарту…

— Мистер Фогг, не смущайтесь! Мы же не чужие люди! Столько пережили во время этого фантастического путешествия, выручали друг друга… К тому же я давно не служу, я стал коммерсантом, хоть и мелким. Так что вы себя не унизите, посидев со мной за одним столом.

— Помилуйте, Паспарту, неужели вы решили, что я подвержен сословным предрассудкам?

— Еще как подвержены, мой добрый бывший хозяин! — ласково проворковал француз, одной рукой беря англичанина под локоть, а второй указывая направление движения. — Пожалуйста, вон туда. Всего каких-то пару сотен ярдов…


***


— Никогда не думал, что смогу быть настолько откровенным, — растерянно вздохнул мистер Фогг. — Да еще в столь... э-э-э… деликатных вопросах!

Паспарту, на лице которого смешались изумление, жалость и раздражительность, горестно покачал головой:

— Ох, эти англичане… Даже самые лучшие из них порой такое выкинут, что хоть стой, хоть падай! Мистер Фогг, да вам надо было на коленях благодарить Создателя за такой подарок! А вы?!..

— Но поймите, я не так воспитан! Чтобы добропорядочная леди… э-э-э… проявляла инициативу, да еще в столь… э-э-э… необычной и темпераментной форме… Меня будто обдает ледяной водой! Я испытываю только одно сильное желание: поскорее сбежать из супружеской постели! — мистер Фогг, покраснев, поспешно огляделся по сторонам.

— А я испытываю сильное желание огреть вас по голове! — вздохнул Паспарту. — Да любой мужчина на вашем месте ликовал бы! Жена, в совершенстве владеющая искусством любви — об этом можно только мечтать!

— Но это неприлично! — чуть не простонал Фогг.

— Неприлично быть таким глупцом!!!

— Паспарту, вы забываетесь!

— Ничуть. Я всего лишь говорю правду. К тому же я давно уже не ваш слуга, а коммерсант!

— Мелкий! — с непривычной для него язвительностью уточнил англичанин.

— Зато вы крупный… А-а-а! — махнул рукой француз.

— Договаривайте, любезный!

— А зачем? Вы сами все понимаете.

— Ваши слова следует понимать как оскорбление?

— Нет, лишь как констатацию факта. Вот мой добрый совет: выбросьте из головы всю чушь, которой вас пичкали родители и учителя! И научитесь, наконец, получать удовольствие от радостей жизни!

— Благодаря этой, как вы изволили выразиться, чуши Британия создала величайшую в мире Империю! — голос Фогга стал громче обыкновенного на целую половину.

— Неудивительно! — едко усмехнулся француз. — Англичане в постели ни на что не способны, надо же куда-то энергию девать!

— Негодяй!!!

— Болван!!!


***


— Милый, тебе не больно?

— Нет, нет, дорогая… Мне хорошо! Знала бы ты, как хорошо! Пожалуйста, еще, еще! Не останавливайся! О боже, это что-то…

— Я пока ограничусь лишь прогулкой по окрестностям Сада Наслаждений, мой любимый… А вот потом, когда твои ссадины заживут, мы углубимся в аллеи.

— О да, в аллеи! Мы пройдем их все, вдоль и поперек! Вытопчем! Сорвем все цветы! О-о-о… Ауда-а-а…

— Но кто же тебя так сильно побил?

— Это не имеет значения… Тем более что ему тоже досталось по первое число… Ауда, милая, а если не только по окрестностям? Если хоть немного, но в глубину сада?

— Слушаю и повинуюсь, мой повелитель! Полностью расслабься…

— О-о-о, это просто… Милый Паспарту! Вив ля бель Франс!!!

Очаровательно! Эр Дракон, вы превзошли себя! ;D ;D ;D

Convollar,  ;) :-*