Форум официального сайта Веры Камши

Когда Витька Парфенов уходил в очередной запой, об этом сразу узнавала вся деревня. Получив «боевые», как именовалась в народе пенсия за службу на Кавказе, Витька первым делом брал в сельпо пол-ящика водки, пакет немудреной закуски и врубал на полную громкость музыкальный центр — единственную дорогую вещь, оставшуюся в родительском доме. Следующая неделя становилась для соседей адом: хриплые голоса, поющие про невинно осужденных страдальцев, сидящих уже пятый срок, не давали спать ни днем ни ночью. Родители Витьки несколько лет назад разбились на машине, в большом пустом доме, пропахшем перегаром, табачным дымом и прочей вонью, Парфенов жил один. На увещевания женщин отмалчивался, мужиков посылал, а близнецам Костиковым, что пришли с требованием выключить чертову бандуру, набил морды и выкинул за калитку, хоть были близнецы на голову выше и в плечах куда шире, к тому же трезвы как стеклышко. Местный участковый, двоюродный брат Витьки по отцу, только пожимал плечами и в очередной раз обещал поговорить с непутевым родственником, а потом снова исчезал из деревни в райцентр, где жил.
На третий день запоя Витька переставал показываться во дворе, на пятый день Пират, огромная кавказская овчарка, никогда не спускаемая с цепи, начинал жалобно выть от жажды и голода, едва не перекрывая вопли из динамиков, и, наконец, ровно на седьмой день этого кошмара качающийся, опухший, дико воняющий Парфенов выползал на крыльцо. Кинув Пирату остатки засохшей еды и налив воды в миску, Витька едва ли не на карачках лез топить баню, где заранее были приготовлены дрова и вода. А вернувшись в дом, открывал, невзирая на погоду, окна и выключал орущий центр ровно на месяц, до следующих «боевых».
В этот раз Витькин запой ненормально затянулся. Шел уже десятый день, а музыка все так же ревела на всю улицу, и оставалось только радоваться, что парфеновский дом стоит в самом ее конце, да еще на отшибе, так что достается нервам всего нескольких семей. Только вот радостью это назвать было трудно...
Пожилая женщина в отглаженном ситцевом халате вздохнула, разливая из фарфорового чайничка, расписанного нежно-розовыми пионами, заварку в такие же хрупкие, словно нарисованные, чашки. Гостья беспокойно поерзала на стуле.
— Сейчас, Леночка, — успокоила ее хозяйка дома. — Ничего у тебя дома не случится. Посиди немножко, чаю попей, а таблетки я сейчас найду. И тебе от головной боли, и Тёме от простуды. Варенье малиновое есть? Могу дать.
— Есть, Анна Артемьевна, и мед есть, спасибо. Мне надолго нельзя, Тёмка уже измучился, вторую ночь толком не спит. Температура туда-сюда прыгает, весь мокрый… Сама с ума схожу. Да еще этот идиот, когда он уже своей водкой захлебнется...
— Не надо, Леночка. Нехорошо так говорить. Я с Витей поговорю, обещаю. Может, он меня послушает.
Лена, уже пригубившая чай, фыркнула, едва не поперхнувшись, от неожиданности.
— Да вы что, Анна Артемьевна! Даже и не думайте… К нему сейчас соваться — все равно что к его Пирату. Загрызет! А трезвому потом хоть кол на голове теши.
— Посмотрим, Лена, посмотрим. Ты пей чай, детка. Чай хороший, Миша из Москвы прислал. Знает, какой я люблю, вот и балует.
Поставив чашку на вышитую льняную скатерть, Анна Артемьевна встала, открыла маленький шкафчик на стене и достала из аптечки несколько упаковок таблеток. Укоризненно покачала головой, глядя, как быстро глотает чай Лена, не притрагиваясь к печенью и конфетам. Положив таблетки в пакетик, кинула туда же пару апельсинов из вазочки на столе, насыпала конфет.
— Тёме привет передай. Пусть поскорее выздоравливает...
Когда за Леной, торопливо допившей чай, закрылась калитка, Анна Артемьевна сполоснула и убрала посуду, вышла из кухни в зал. Здесь было тихо и прохладно, как всегда. Опустившись в кресло возле журнального столика, бывшая учительница музыки привычно, не глядя, щелкнула кнопкой магнитофона, и через мгновение комнату заполнили переливы до последней нотки знакомой музыки. Гаврилин. «Перезвоны»… Бедная Леночка, столько дней слышать этот шансонный ужас. Еще и ребенок больной. Да, с Витей определенно пора поговорить. Она и так слишком долго тянула, надеясь, что мальчик одумается. Хотя какой он уже мальчик? Лоб здоровый… Это для нее они все мальчики-девочки… Но теперь она пообещала Лене, деваться некуда. Анна Артемьевна посмотрела на стену, где в рамках под стеклом поблескивали две фотографии: слева, на черно-белой, выцветшей, немолодой усатый майор, справа — цветной глянец — десантник в лихо заломленном берете.
— Знаю, Пашенька, все знаю… Не сердись, хорошо?
Дослушав композицию до конца, Анна Артемьевна еще несколько минут сидела в кресле, потом решительно встала, выключила музыку и на несколько минут спустилась в подвал. Накинув широкую летнюю куртку с большими карманами, она заперла дом и пошла вниз по улице к окраине деревни.
Большой, когда-то нарядный дом с наглухо закрытыми ставнями сотрясался от немыслимой какофонии. То ли Парфенов разочаровался в шансоне, то ли решил окончательно оглушить себя звуками, но то, что он слушал сейчас, напоминало вопли души, терзаемой в аду под аккомпанемент безумного оркестра. Открыв незапертую калитку, Анна Артемьевна прошла по широкой, давно не метеной дорожке к высокому крыльцу под хриплый лай рвущегося с цепи пса. На мгновение остановившись, покачала головой, увидев две совершенно пустые жестяные миски, и поднялась в дом.
Витя Парфенов, бывший первый школьный красавец и серебряный медалист, обнаружился в зале. Лежа на продавленном диване, невыносимо воняющем мочой, покрасневший и опухший, он спал, открыв рот, из уголка которого текла струйка слюны на серую от грязи наволочку. Вибрирующие колонки музыкального центра стояли едва ли не вплотную к дивану, и странно было, как хозяин дома еще не оглох.
Не пытаясь разобраться в куче кнопок, Анна Артемьевна попросту выдернула шнур из розетки, присела на деревянный стул, тщательно вытерев его платком, и подождала, пока рухнувшая на дом тишина разбудит Парфенова. Через пару минут, как и ожидалось, Витька открыл мутные, налитые кровью глаза и воззрился на гостью.
— Здравствуй, Витя.
Парфенов недоуменно хлопал слипшимися ресницами, не делая даже попытки встать. Одеяло, лежащее поперек, открывало волосатую голую грудь и такие же ноги, на щиколотке виднелась татуировка. Пока Витька сосредотачивался, Анна Артемьевна разглядывала стену позади него со светлыми пятнами на потемневших обоях. В этом доме ей приходилось бывать и раньше, когда люди, чьи фотографии новый хозяин снял со стен, были еще живы.
— А… Артемьевна… Чего надо?
— У тебя, Витя, музыка очень громко играет. И собака воет. Соседей не жалко?
— Да пошли они, — отозвался Витька, почесывая грудь и ища взглядом бутылку. — И это, Артемьевна, шла бы ты от греха...
— Что же ты, Витя, всех посылаешь, — покачала головой Анна Артемьевна. — Ну, да я тебе не нотации читать пришла. Школу ты уже закончил.
— А чего пришла тогда?
Обнаружив искомое, Витька прямо с дивана потянулся за поллитровкой. И замер от тихого щелчка предохранителя. Из рук бывшей классной на него смотрело вороненое, показавшееся огромным, дуло макарова. Пистолет Анна Артемьевна держала совершенно спокойно, без малейшей дрожи. На глазах у Витьки привычным движением передернула затвор и аккуратно прицелилась.
— Убивать тебя, Витя, пришла. Ты уж прости, если сможешь.
— Анартемьевна, вы чего...
Ошалевший Витька, с которого в момент слетела изрядная доля хмеля, даже не усомнился в том, что пистолет не игрушка, а бывшая училка выстрелит, не задумываясь. Чутье, спасавшее во вторую чеченскую, кричало об этом. Из голубых, нисколько не старческих глаз на Парфенова смотрела смерть. Кружившая рядом, когда умирали друзья, посмеявшаяся, когда отец не пустил выпившего сына за руль и сам повез мать в город, десятки раз скользившая мимо, мимо, мимо… А вот тут они сошлись, наконец-то… И Витька потерял дар речи, хватая воздух, будто выброшенная на песок рыба, вжимаясь в спинку дивана, не веря и веря одновременно.
— Что же ты так боишься, Витя, — укоризненно сказала Анна Артемьевна. — Днем раньше, днем позже. Не сейчас, так через несколько месяцев. Или лет. Тебе все равно, а людям столько мучиться? Сам посуди. Родители твои, светлая им память, погибли. Ты вон даже фотографии их снял, в глаза посмотреть боишься. Жены и детей тоже нету. Кто о тебе пожалеет, Витя? Хоть одна живая душа? Все только вздохнут с облегчением. Даже над собакой издеваешься, с цепи не спускаешь. Себя мучишь — ладно, а его-то за что? У Лены Саниной больной ребенок из-за тебя вторую ночь не спит. А ведь вы дружили.Помнишь, как ты всю школьную клумбу ободрал и ей на день рождения принес? А того не сообразил, что гладиолусы тогда в деревне только в школе росли, больше нигде. Ох, и выдрал тебя отец, даром, что ты уже выпускником почти был? Зато как у Лены глаза светились, это же видеть надо было… Помнишь, Витя? И как ты с ней на выпускном вальс танцевал, а я вам на рояле играла. А сейчас? Что ты с собой сделал, Парфенов? Жалко себя, да? Здоровый лоб, не раненый, не искалеченный… Мой Миша без ноги остался, но поступил, университет закончил, людям помогает. А Толя Синьцов в закрытом гробу домой вернулся, мать его так и не увидела, не простилась. Перед ним не стыдно? Тебе, Парфенов, за двоих жить надо, а ты? Пользуешься, что отца рядом нет, выдрать тебя некому...
— Анартемьевна, — прошептал Витька побелевшими губами.
— Я, Витя, уже давно Анна Артемьевна, меня еще твоя мать так назвать успела. Я тебя с первого класса до выпускного учила, а ты меня разве что матом не послал. Работу бросил, живешь на государственное подаяние, да и можно ли это жизнью назвать? Посмотри на себя, Парфенов, этого твои родители для тебя хотели? Об этом они мечтали? Хочешь умереть, так я тебе помогу. Быстрее будет, чем от водки...
— Анна Артемьевна! — заорал Витька. — Не надо, пожалуйста!

Боясь шевельнуться, он вглядывался в беспощадные голубые глаза, льдинками глядящие с сухого, заострившегося лица. И, уловив еле заметное колебание во взгляде, понес, торопясь и захлебываясь.
— Анартемьна, простите! Я все понял, правда! Я больше не буду, честное слово… Пожалуйста! Пожалуйста! Ну пожалуйста...
— Помолчи, Парфенов, — оборвала его бывшая классная, и Витька немедленно заткнулся, вцепившись пальцами в засаленное одеяло, часто-часто моргая...
— Почему я должна тебе верить? Пить бросишь? На работу устроишься? Музыку перестанешь слушать на всю громкость?
Витька быстро закивал, мечтая только о том, чтобы сумасшедшая учителка убралась куда угодно.
— Врешь, — грустно констатировала Анна Артемьевна, и Парфенов с ужасом увидел, как напрягается палец на спусковом крючке.
— Клянусь! — не своим голосом заорал Витька и зажмурился.
Секунда растянулась в бесконечность. Так и не услышав звука выстрела, Парфенов открыл глаза. Анна Артемьевна стояла у двери.
— Смотри, Витя, — спокойно сказала она, поймав взгляд бывшего ученика. — Ты меня знаешь. Сколько лет ты меня знаешь, Витя? Я когда-нибудь нарушала свое слово? Врала когда-нибудь? Не сдержишь клятву — убью. Если ты в этой жизни никому не нужен, то и жить тебе незачем.
Перед тем, как переступить порог, Анна Артемьевна сделала то, отчего Парфенов окончательно перестал понимать происходящее. Нагнувшись, она подобрала с пола остатки копченой курицы, полпалки сервелата и бутылку питьевой воды. А потом вышла, тщательно прикрыв за собой дверь.
Спустившись с крыльца, женщина подошла к глухо зарычавшей овчарке и бросила ей колбасу. Пока страшные челюсти рвали еду, осторожно, не делая лишних движений, развернула пакет с курицей и налила в миску воды, затем подвинула обе миски так, чтобы собака могла их достать, и ушла.
Вернувшись домой, Анна Артемьевна первым делом спустилась в подвал, затем, уже наверху, сняла трубку старенького телефона и набрала номер. Во временную искренность Вити Парфенова она верила, но и то, что алкоголику нельзя доверять, знала прекрасно. Меньше всего сейчас ее бывшему ученику следовало находиться один на один с самим собой и возможностью выпить. А вот получить медицинскую помощь и время подумать, ему было бы в самый раз. Через полчаса, когда приехала скорая, вернувшаяся к дому Парфенова Анна Артемьевна подтвердила врачам свой вызов, описала увиденное и отправилась домой.
Непрошеные, но вполне ожидаемые посетители появились через несколько дней. Участковый, на несколько лет старше Витьки, тоже закончивший местную школу, помнил Анну Артемьевну прекрасно, оттого был смущен, мялся и явно чувствовал себя ужасно глупо. Сопровождающий его сотрудник районного отделения, немолодой и лысоватый, в мятом мундире, тоже не был особенно счастлив от необходимости проверять чьи-то пьяные бредни. Не слушая вежливых отказов, Анна Артемьевна накрыла чай в зале, а не на кухне, как обычно. Принесла поднос с любимыми чашками, чайник, розовеющий пионами, несколько розеток с вареньем и домашнее печенье. Пока участковый заполнял бумаги по принесенному Анной Артемьевной паспорту, второй визитер уточнил, собирается ли гражданка Лыско подавать заявление на гражданина Парфенова.
— Да что вы, молодой человек, — искренне возмутилась Анна Артемьевна. — На Витю? Он же болен, бедный мальчик. Я потому и скорую вызвала, что он был явно не в себе.
— Еще бы, — пробормотал от столика участковый. — Рассказывал, как вы ему пистолетом грозили и убить обещали.
— Конечно, обещала, — кивнула Анна Артемьевна. — Он же к тому времени десятый день пил. Разумеется, я пришла к нему с пистолетом. А могла бы и с автоматом прийти. И пару гранат захватить тоже могла бы, отчего нет?
— Да нам и так все ясно, Анартемьна, — продолжал оправдываться участковый. — Белочка к Витьке пришла, а не вы.
— Так вы были все-таки у Парфенова или нет? — заинтересовался человек из района, с видимым удовольствием прожевав творожное печенье.
— Была, — подтвердила учительница. — Просила его музыку потише сделать, соседям не мешать. И еще собаку покормила. Витя совсем несчастное животное замучил.
— Пирата? — изумился участковый. — Как вы к нему подошли? Витька сам это чудище боится.
— Собаки, Коленька, не глупее людей, — сказала Анна Артемьевна, подливая гостям чаю. — А если не спускать с цепи, любой озвереет, хоть пес, хоть человек. Только псы сами себя на цепь не сажают. Кстати, Коля, как там Витя? Пришел в себя?
— Очнулся придурок, не переживайте. Уже сказал, что это ему по пьяни все привиделось: и вы, и пистолет… Кто бы сомневался. Только нам все равно беготня лишняя да бумаги. Зато поумнел маленько, решил на лечение остаться. Вот тут распишитесь, пожалуйста. Мишке привет. Звонит вам? Вон, Серега, видишь фотку на стене? С Витькой пацан служил, только нашему мозги отбило, а этому нет.
— Непременно передам, — кивнула Анна Артемьевна, вставая вслед за гостями. — И Пирата буду кормить, раз Витя в больнице, пусть не беспокоится...
Закрыв за гостями дверь, женщина вернулась в зал. Рассеянно тронула блестящий бок чайника, провела кончиком пальца по краю вазочки. Виновато взглянула на черно-белую фотографию.
— Прости, Паша. Я помню, что ты говорил. Только для самозащиты, только в крайнем случае. А разве этот случай не крайний? Ведь наш мальчик тоже мог вернуться таким. Если бы ты был здесь, сам поговорил бы с мальчишкой. А тебя давно нет, Пашенька. Миша — хороший сын, но у него своя жизнь. Я одна. Вот, уже сама с собой разговариваю. Музыку слушаю целыми днями. Почти как Витя Парфенов. Только тихо. Помнишь эту музыку, Пашенька? На концерте Гаврилина мы с тобой познакомились. Я тогда страшно удивилась, что курсанту делать в консерватории. А ты рассказывал о любви к классике. И только потом признался, что ходили вы с друзьями знакомиться со студентками. Как ты думаешь, Паша, у меня получилось? Я ведь обещала этому мальчику. Мне бы очень не хотелось, чтобы пришлось сдержать обещание. Лучше бы у меня получилось...
Тихо щелкнула кнопка магнитофона. «Перезвоны». Часть восьмая. «Ти-ри-ри»… Пожилая женщина в привычно наглаженном халате и бархатных тапочках сидела в кресле, грея пальцы о почти остывшую чашку с чаем. Фарфоровый сервиз, одиночество, Гаврилин...

Спасибо, Твиллайт! даже слов подходящих не найду - так всё живо и так грустно. Ничего необычного  в ситуации, но что-то есть мистическое - просто ощущение такое. Прекрасно и печально.

Жизненно, узнаваемо и цепляюще. Хорошая вещь.
[spoiler]Единственно, что царапнуло взгляд (не придирки ради, но точности для): точно ли героиня была классной с первого по последний классы? Вроде бы, начальную школу ведет одна учительница, а уже после, в пятом классе, назначается классный руководитель. [/spoiler]

Convollar, Вам спасибо! Очень-очень рада, что понравилось!)

Марриэн, спасибо!
[spoiler]Обычно так и есть, конечно. Но в маленьких сельских школах, вроде описанной, ситуация немного другая. У нас, например, есть учителя, которые ведут и начальные классы и, параллельно, предметы. Сопровождают детей с первого по одиннадцатый.)[/spoiler]

Хороший рассказ, молодец, Твайлайт!

Спасибо))) А почему  Твайлайт?)))) Меня так только один человек зовет...)))

Виноват!
Привык к прочтению, поэтому только.
Больше не повторится, товарищ Твиллайт!
Всегда Ваш,
Штайр

Спасибо :)

;D ;D ;D Рада. что понравилось)

Сильный рассказ.

Спасибо)

Два слова о рассказе «Слушая Гаврилина»

[spoiler]От женщины ожидается обычно — не мной ожидается, стереотип такой - что текст её будет эмоциональный и ни о чём, а ужо придёт, мол, мужчина, и ужо напишет, так напишет. Суровую, такую, напишет, очень мужскую напишет прозу «о чём-то».
Ерунда, на мой взгляд. Нет ни мужской ни женской прозы, есть стиль жизни, переходящий в стиль писательства (или наоборот? да и имеет ли это значение?), и тут стиль либо есть, либо, извините, нет.
Не могу утверждать наверняка, что в рассказе «Слушая Гаврилина» явный стиль, но как минимум хорошая заявка на стиль есть.
В книгах мы видим разные типовые решения, разные наборы литературных схем, что, кстати, нормально, ведь в схемах, как таковых, ничего плохого нет; плохое, обычно, в неумелом их применении.
В нашем случае, первая схема — столкновение несчастной судьбы бедолаги и сочувствующей ему женщины, которая, очевидно, никакими обычными путями не способна ему в этой судьбе помочь. Далее по этой схеме лишь безнадёжность, мрак, отчаяние, разве что изредка - слабое упование на лучшее будущее. Эта схема ни хороша, ни плоха, она просто есть, и в литературе не может её не быть.
Другая схема тоже не нова. Убедившись, что дальше так нельзя, отчаявшийся человек — неважно, женщина или мужчина — принимается за крайние меры, например, за пистолет. Знакомо? Да. Хорошо, плохо? Это уж - как применить.
Искусство появляется на стыке схем.
Соединение этих двух схем не укладывается в наши представления о литературе, ведь если идти по накатанной дорожке, то либо либо учительница должна маяться-страдать, и всё будет  плохо-плохо-плохо, либо взять пистолет в руки должен суровый матёрый дядька с будённовскими усами и боевым прошлым, он должен сказать «что ж ты, сынок», а сынок должен устыдиться, и тогда всё будет хорошо-хорошо-хорошо.
Получившаяся же в расказе стыковка непредсказума, при этом, однако, непротиворечива. В самом деле, с чего мы взяли, собственно, что учительница на пенсии должна быть вялой бессильной страдалицей, не способной на жёсткость  и даже жестокость по отношению к своей собственной судьбе, что она не способна принять тяжёлое и жестокое решение за другого? С чего мы, собственно, вообразили, что способность на решительные поступки отдана на откуп суровым суперменам с квадратными подбородками и стальным взглядом? Глупости какие. Если мы оглянёмся, увидим, как слабые на вид люди то и дело проявляют силу духа и стойкость и решимость и всё, что угодно. Про обратные примеры никчёмных суперменов я и не говорю: в любом магазине мы видим суровых на вид крупных дядек в камуфляже, не способных сделать замечание хаму. Дело не во внешности, дело в душе и уме.
Сочетание непредсказуемого и непротиворечивого, вот и весь секрет успеха, пожалуй.
Да, и вот ещё, что я хотел. Про пресловутый чеченский (он же афганский, он же вьетнамский) синдром.

Психологи утверждают, что он есть. Писатель Захар Прилепин утверждает, что его нет.
Пожалуйста, ссылка.

http://zaharprilepin.ru/ru/pressa/intervyu/svoi-vzglyad.html
- Чеченское прошлое вас не грузит?
- Удостверение участника боевых действий лежит в кармане. Я был в Чечне в начале первой и второй кампаний, полгода в общей сложности.
- Людей убивали?
- Это неприличный вопрос. На страшном суде будем об этом говорить.
- Говорят, у тех, кто был в Чечне, Афгане, синдром…
- Нет никакого синдрома, его придумали психологи. У меня дедушка участник Великой Отечественной, был пулеметчиком, у него погибло 14 напарников. Другой дед четыре года провел в тюрьмах и концлагерях. И они в порядке. Есть исключительно социальный аспект у этой проблемы: участники конфликтов в последние годы явно ощутили некую свою заброшенность в государстве. Отвоевав, они оказались никому не нужны. Но подобный синдром переживают не только «чеченцы», но и, скажем, рабочие на том же «Корунде» или «Капролактаме». Не надо все валить на Чечню.

Чья точка зрения мне ближе? У Прилепина есть боевой опыт и здравый смысл, подозревать же наличие того, или иного у психологов лично у меня нет никаких оснований.
Это не в упрек автору рассказа. Она всё правильно написала. Большинство спивающихся агрессивных личностей никаким боком ни к какой Чечне не подходили, но и те, кто прошёл войны тоже есть. Дело в отношении к людям — все заслуживают понимания и тепла, пока не преступают некую грань.
Парень из рассказа перешагнул грани, получил прицел из ствола в лоб, маленечко пришёл в себя.
Какой ни есть, а оптимизм.

[/spoiler]

С огромным удовольствием и от души присоединяюсь: просто, очень сильно - и очень здорово! Спасибо большое, эрэа Твиллайт! :)

[spoiler]А "Перезвоны" Гаврилина - и как раз "Ти-ри-ри", бывают же совпадения, - я совсем недавно, ровно десять дней назад, слушала в живом исполнении хора Мариинского театра. Они к нам в город на музыкальный фестиваль приезжали... :)[/spoiler]

Штырь, ох... я смущена и растрогана до глубин души! Вы та-а-а-ак все сказали! Изззумительно сказали! Единственная просьба и низкий поклон: можно утащить ваш чудесный отзыв в другие места? Конкретно: в "Мастерскую писателей", где я, в основном, выкладываю тексты и работаю над ними, и на свою личную страничку на Укозе. Второе - просто копилка, а вот друзьям на МП очччень хочется показать и похвастаться!)))
И если можно, то как обозначить автора?)))

Уважаемая Твиллайт, буду польщён.
Автора можно обозначить как Штырь, трюмный машинист. Или же - Константин Хапилин.
Всегда Ваш,
Ш.

Хороший рассказ. Интересный. Неожиданный сюжет. Даже сосед у нас на даче был такой, Анчаром звали. Короткая цепь, выводить гулять и не думают, миска рядом с отхожим местом... в общем, старались к нему не приближаться. Кроме одного раза.

Все бы ничего, и шоковая терапия, и остальное... Но выходит, что кулаков добру уже мало? Так оно на пистолете не остановится. Какая-то это дорога в никуда.

Браво!
А жаль все-таки, что у нас отменены телесные наказания... ;) Некоторым Витькам ой как пошло бы на пользу.

Вы, безусловно, правы: если добро воплощает себя главным образом кулаками да пистолетами, невольно призадумаешься - добро ли это? Но ведь здесь автор взял интересный для нас крайний случай, когда от обычных добрых дел, увещеваний и советов, не будет ни малейшего толку. Случай тем и интересен, что черта пересечена, и без пистолета уже никак. Или я не прав?

А то и бомбами.

В этом крайнем случае всем героям очень повезло. Могло и не повезти, и тогда имели бы победу "тьмы низких истин". В реале-то даже ограничение свободы наркомана вызывает карательные действия. Помечтать, конечно, можно.

Хорошая книга может многое: может обучить, развлекая, и может подать хороший пример, может вдохновить и может вселить надежду. А какая надежда без мечты?
Нет, мечтать не вредно.

Разумеется. Но тогда где кончается мечта и начинается "нас возвышающий обман"? В данном случае определить границу я затрудняюсь. А обман - это то, чего в хорошей книге точно быть не должно.

Над этим вопросом ("где кончается и где начинается") бились бессчетные поколения лучших умов человечества ;) Ответа так и не нашли.

В общем случае его и нет. А вот, например, обсуждение одного частного. Торнтон Уайлдер, "Теофил Норт" (http://www.lib.ru/INPROZ/UAJLDER/theophil.txt). Герой читает вслух молодой женщине, которая... не очень любит читать, но ей нужно отвлечься.

Вы правы, конечно, уважаемый Colombo, и тема, поднятая Вами, крайне интересна.
Согласитесь — открывая художественную, а не документальную книгу, мы уже готовы к тому, что нас ждёт вымысел. Мы заранее знаем, что нет в реальности ни конкретного героя этой книги (в лучшем случае прототип), ни тех событий, что с ним произойдут (разве что более или менее схожие ситуации), но мы готовы принять эту условность. Нам мало документалистики, в нас есть жажда правдоподобного вымысла. Это чудная, необычайная рефлексия — чтобы увидеть и понять себя, нам мало зеркала газет или разговоров. Чтобы прочувствовать, к примеру, чувство долга русского пограничника в Горном Бадахшане, нам, возможно, поможет фраза никогда не существовавшего Рокэ «не знаю, что здесь делаете вы, а я защищаю Талиг».  Нет в природе Талига, а Россия есть, и кое-что в нашей жизни становится нам ближе и понятнее.
Где граница между «нас возвышающим обманом», и мечтой?
Реальность, отражённая в талантливой книге, тем и хороша, что заново формирует реальность вокруг нас. Она задаёт новые смысли, она даёт образцы, как притягательные, так и отталкивающие. И граница, о которой Вы говорите, определяется лишь умением автора создавать эти смыслы и эти образцы.
Автор всегда фокусник, иллюзионист. Плохо ли это? Нет, если иллюзия не предполагает обмана. Мы не освистываем фокусника, когда он вынимает кролика из цилиндра, мы знаем, что это ловкость рук, что мы не можем с легкостью этого повторить, и отдаём заслуженную дань восхищения чужим мастерством. Другое дело, если фокусник заявляет, что вынет кролика, вместо этого кривляется и пошло острит, а неумение сделать простой фокус объясняет своим «творчеством» и нашей косностью.
Повторюсь, граница лежит в профессионализме автора.
Что касается конкретного текста, обсуждаемого нами, если честно, я при всём своём одобрении не считаю вещь мастерски сделанной; в ней вижу я и стремление и удачное проявление ряда навыков, да, но о безупречности речь, конечно, не идёт.
Однако вещь заставляет думать и спорить — это ли не заслуга Автора?
Искренне Ваш,
Штырь

Спасибо, конечно... Только вопрос, похоже, нуждается в уточнении.

"Вымысел не есть обман" (c), и с этим никто не спорит. Но текст есть модель мира. Или его части, если получается аккуратно отрезать часть, чтобы она имела собственный смысл и ценность. Полнота модели может быть разной. Так, ОЭ - полная модель, а в небольшом рассказе читатель домысливает остальной мир как может (иногда не очень-то и может, если он, например, вырос в другой среде). Модель и определенный уровень абстракции, когда несущественные подробности опускаются. Отбор существенного - одна из нелегких задач автора.

Текст есть модель мира, но не исключено и обратное влияние - утверждают же, что "мир есть текст". Между реальностью и ее моделью границы в обычном смысле нет, но есть та или иная степень соответствия. Хорошая модель, как известно, позволяет предсказывать. Так, в "Улитке на склоне" описана переделка туалетов в кабинеты сотрудников, а позже я столкнулся с этим явлением на физфаке МГУ, как говорится, в реале. Было немного не по себе - "а русский-то, однако, шаман" ;D ;D ;D.

Повторюсь, это не граница в обычном понимании. Степень соответствия модели и реальности - да, зависит от таланта, профессионализма и тысячи других причин. При этом в фантастике не рассматривается соответствие деталей фантастических, таких как существование гоблинов со специфическим чувством юмора. Достаточно самого юмора. ;D

Вне всякого сомнения.

Спасибо за рассказ  эрэа Твиллайт!
[spoiler]И не сочтите за придирку - "макаров" все же лучше поставить в кавычки [/spoiler]