Форум официального сайта Веры Камши

Решила, что стоит завести страничку и в разделе прозы.  :) Пусть будет и для фэнтези, и, возможно, для всякой всячины.
Для начала - очередная северная сказка. Когда-то давно писалась на тур НДП, но не уложилась в сроки. Сейчас в порыве ностальгии я решила ее понемногу подредактировать и выложить.
Итак,

– Дорогу, дубина!
Вороной конь нетерпеливо переступает тонкими ногами, подковы звонко цокают по камням. Всадник в  алом, расшитом золотой нитью камзоле взмахивает хлыстом, с трудом удерживая норовистого рысака.
Ишь, торопыги!
Я стою в месте, где выложенный цветными булыжниками тракт упирается в деревянные бревна. Стою спокойно, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Легкий ветер щекочет шею, забирается под полотняную рубашку. Ясное утро, и впереди долгий июньский день.
– Две кроны, сударь. Вот расписание пошлин.
Я киваю на доску. Тщательно выписанные буквы блестят черной краской: я недавно обновил надпись. Полбанки черной эмали извел. А зря, наверное: такие, как вот этот, с белыми перьями на шляпе, не любят читать законы и предписания. Думают, что они их, белоперых, не касаются. Напрасно.
– Что-о-о? Две кроны за проезд? По какому-то раздолбанному мосту?
Ну, это уже злая чушь. Я свою работу выполняю исправно. Мост в прекрасном состоянии,  гильдейское собрание недавно выдало мне проверочный лист.
– Да, сударь, вы правильно поняли, две кроны.
По тракту катится изящная карета, запряженная шестеркой. Впереди и позади нее по двое лакеев верхами. Шустро скачут, только пыль вьется следом. Кучер щелкает кнутом, подгоняя лошадок.
– Это неслыханно! – кипятится всадник. – Я граф Аксеборг, слышишь ты, увалень!
Да хоть герцог, хлыщ белоперый.
Кучер натягивает вожжи. Лошади с фырканьем останавливаются, карета сотрясается от колес до укрепленного на дверцу герба: красно-золотой бычьей головы. Лакеи, все как один затянутые в красные ливреи, с сумрачным видом выстраиваются поодаль.  Да, экипаж ничего себе, только в пыли по тот же герб. Быстро же вы удираете, графья Аксеборг.
Маленькая ручка в белоснежной перчатке отдергивает занавеску с окна кареты. Серые глаза смотрят на меня с испугом и отвращением. Ну что ж, не привыкать. Дамочка высовывает головку со сложной прической и огромной мушкой на правой щеке и капризным голосом вопрошает:
– Вальдема-а-ар! Что такое? Почему мы остановились?
Всадник отвечает сквозь зубы, явно сдерживая благородную злость.
– Потому что этот невежа требует пошлину, Беатрис! Представляешь, две кроны!
– Ка-к-кой ужас! Он что, не понимает, с кем имеет дело?
Да нет, благородная госпожа, понимаю.
– Вы беженцы? – как можно невиннее спрашиваю я.
Всадник багровеет. Левый глаз у него начинает дергаться, а рука сжимает хлыст, будто хочет сломать.
Ого, зацепило все-таки!
– Т-ты! – от ярости он еле может говорить. – Как ты смеешь, негодяй! Граф Аксеборг ни-когда не станет беженцем!
Ага, попался!
– Тогда две кроны, сударь, – спокойно отвечаю я. – Согласно расписанию пошлин. И прошу не оскорблять смотрителя. Он при исполнении, знаете ли.
Граф кидает взгляд на лакеев. Ой, напугал. Я неторопливо повожу плечами, будто разминаю мускулы перед работой. Сжимаю и разжимаю пальцы.
Лакеи молчат. Граф тоже как-то сразу остывает.
– Ладно, – бросает он в пространство и достает из кожаного кошелька две монеты. С гримасой подкидывает на ладони и, не глядя, швыряет мне под ноги.
Одна падает в пыль. Другая отскакивает от булыжника, катится по дороге, и, завертевшись волчком, наконец успокаивается.
Я не двигаюсь с места. Солнышко пригревает плечи и затылок. В ивняке свистят трясогузки.
– Что еще?! – орет всадник, позабыв о графском достоинстве, – Открывай живее!
– Из ладони в ладонь, – медленно говорю я.
– Что-о-о?!
– Из ладони в ладонь, – повторяю я. – Так сказано в расписании. Я не попрошайка при церкви. Я на службе.
Граф поминает Нечистого и всю его свиту. Благородная госпожа хватается за голову. Всеобщее смятение. Ну-ну.
– Юрген, – наконец цедит граф. – Подними монеты и отдай этому… смотрителю.
Пожилой слуга тяжело спускается с лошади. Нагибается, подбирая деньги. С трудом рас-прямляется и идет ко мне. Горные духи!
Слуга протягивает мне монеты, и наши руки – моя здоровущая, темно-бурая лапища, и его, сухая, морщинистая ладонь, – соприкасаются.
– Прости, отец, – еле слышно шепчу я. – Пришлось тебе нагнуться из-за меня.
Он ничего не говорит, но выцветшие глаза смотрят с усмешкой и пониманием.
– Ну, а теперь что?! – брызжет слюной граф. – Пропустишь ты нас или нет, скотина?!
Я не смотрю на него. Пусть орет, пусть хоть надорвется. И лишь когда Юрген с одышкой взбирается на лошадь и берет поводья, я подкидываю монеты на ладони, отступаю в сторону и нажимаю на рычаг.
Гладкое, выкрашенное в черно-желтый цвет бревно шлагбаума медленно подымается, от-крывая настил моста.
–  Проезжайте, господа. Доброго пути.

Карета давно скрылась из виду. Улеглась пыль. Птицы, вспугнутые бешеным громыханием экипажа и окриками кучера  (тоже мне возница: думает, чем громче орет, тем лучше лошади слушаются), снова защебетали свою веселую утреннюю  ерунду, ветер резвился между берегами, донося медовые ароматы цветущего клевера. Солнце поднялось высоко; деловито, по-хозяйски оглядело землю и принялось щедро лить на зеленые холмы свет.
Я никуда не спешил. Опустил бревно на положенное место, прошелся по мосту, привыч-ным взглядом отмечая: вот неплотно подогнаны две доски – нужно исправить сейчас же, а здесь на столбе содрана краска – не иначе непутевый графский кучер задел-таки колесом…
Я оперся лапами о перила. Но, позвольте, я же еще не представился. Все «я» да «я», а это, между прочим, лишняя руна в Футарке, как говорил мой прадед. А кто такой «я» и откуда взялся – непонятно. Что ж, объясняю.
Я – Магнус Кувалда, тролль. Да, самый что ни на есть обычный мостовой тролль, какие живут по всему Снежному Краю от Гиблой горы на севере и до южного побережья. Происхожу из древнего и славного рода Троллсон и могу при случае похвастаться генеалогическим древом, какое не снилось и нынешнему нашему Северному королю. Испокон веку предки мои ведали мостами в этом краю и своим мастерством добились значительного положения в Мостовой гильдии. Например, старший мой брат Карл Гвоздодер служит смотрителем Коронного моста в столице и частенько заходит на огонек к Председателю Академии Наук – ярлу Нобелю, потолковать об архитектуре и прочем изящном искусстве.
Однако перейдем к моей гораздо более скромной персоне. Я младший отпрыск  в семье и пока еще не достиг такого мастерства и уважения, как Карл, и мост мой куда меньше, чем Коронный.
Но отнюдь не хуже.
Да, он неширок, но две крестьянские телеги спокойно разъедутся, не цепляясь осями. Выстроен он не из камня и чугуна, а из дерева, но какого дерева! Сваи из черного дуба, что растет только в Тролльем Доле! Такие сваи почти не гниют в воде и могут простоять не годы – десятилетия, а то и века. На настил пошли лучшие сосновые доски, какие только можно достать в округе – ни червоточинки, ни сучка. А сколько сил и времени я потратил, чтобы покрыть перила особым водостойким лаком! Зато теперь мост выглядит как новенький, и всякий знаток скажет, что мост через Пограничную – настоящий, trollbro.
Когда-то на этом мосту начинал службу мой отец. Потом он, как и другие мастера, был вызван на строительство Коронного Моста, да так и остался в столице, пока не вышел на пенсию. А я, когда пришло мое время, сам вызвался смотрителем сюда. Почему? Да просто интересно было посмотреть на новые места. И ничуть об этом не жалею.
Конечно, сначала я здорово струхнул. Еще бы! Все эти годы за переправой присматривал местный магистрат, то есть, считай, никто. Когда я впервые прошелся по мосту, гнилые доски трещали под башмаками, чудо, что не обрушились вместе со мной. Вот бы потешились местные зубоскалы!
Но это дело прошлое. А меня волнуют дни сегодняшние. Горные духи, до чего ж неспокойные они, эти дни…
Я оперся лапами о перила и, старательно прищурившись, поглядел на кромку дальнего леса, туда, где зубчатая синева крон граничила с лазурью неба. Ничего. Небеса чисты и безоблачны, только ласточки режут простор крыльями.
Ничего. Ну и хорошо, может, обойдется.
Честно говоря, я не верил, что война может подойти близко к Пограничной. И никто не верил, а завсегдатаи деревенской таверны высмеяли заезжего торговца шерстью, который вздумал доказывать обратное. Давно миновали те дни, когда лента реки и впрямь была рубежом королевства. Рассыпались в пыль сторожевые башни, и только остатки насыпи на холмах напоминают о былом.
Иные времена, иные границы. Слишком далека наша река от мест, где свистят ядра, зве-нят шпаги и льется кровь.
Так думали все.
А потом появились беженцы. Сначала тонкой струйкой, словно первый ручеек весной, затем крепчающим потоком, что готов обернуться половодьем. Разные они были: крестьяне, оставляющие за спиной невспаханные поля, ремесленники, оторванные от станков и горнов, какие-то непонятные то ли бродяги, то ли дезертиры, женщины с измученными лицами, хнычущие дети, седые старики. Кто со скарбом на подводе, а кто налегке. Некоторые оставались в деревне, но основная толпа шла дальше, через мост к сердцу страны.
Были и такие, как утренний граф, что старательно делали вид, будто и не от войны бегут, а так, по своим благородным делам спешат в столицу.
И все-таки не верилось. Несмотря на все рассказы не верилось, что враг сможет добраться до реки. Ведь на пути у него стояла наша Северная армия – лучшая на полуострове, отборные полки, что встанут грудью и не пустят врага вперед…  И тут же прокрадывалась предательская мыслишка: а ведь пропустили уже на нашу землю… Пропустили.
Вчера я первый раз в жизни видел, как отступают за Пограничную наши войска. Грустное зрелище.
Кавалерийский капитан крикнул мне: не пугайся, приятель, вернемся! Я и не пугаюсь. Я просто не хочу, чтобы над кромкой леса поднялись клубы дыма, не хочу, чтобы вон то ячменное поле потоптали вражеские кони.
Впрочем, это лишь мои частные размышления, до службы никак не касающиеся. Гильдия соблюдает нейтралитет.
Горизонт чист. Пора приниматься за дела.

Начало очень многообещающее! Жду продолжения с нетерпением. :)

Затягивает сразу, с первых же строк и без остатка, эрэа Марриэн - спасибо Вам :)! Великолепнейший стиль, атмосфера - и, самое главное, герои! Покоряюще живые...
Сейчас как раз читаю Вашего "Стража беспорядка", просто упиваюсь им ( какой Ларс у Вас великолепный! :D Настоящий андерсеновский солдат! ). И здесь звучит та же мелодия светлой, пахнущей смолой, брусникой и теплым хлебом северной сказки, что и в "Страже". Очень земной сказки, достоверной и реалистичной буквально в каждой своей детали - и, в то же время, завораживающе  волшебной... Те же исландские сказки невольно вспоминаются. Где о троллях, альвах и скессах рассказывается этак запросто, как о соседях - с которыми рассказчик живет забор в забор...
Буду очень ждать продолжения. Но уже понятно: Магнус - не из тех, кто в решающий миг, когда приходится защищать то, что ему дорого, остается на "нейтральной полосе"...

Интересно и очень живо. Будем ждать продолжения. А тролль - просто великолепный! :)

С удовольствием прочитала начало! :)
С первой строчки заинтересовала. Сцена с  благородным  графом очень хороша! Магнус Кувалда -  интересная личность.
Спасибо за то, что  выложили!  :)

Интересно и завораживающе. :)
[spoiler]только вопросы по лакокрасочным работам немного смутили - банка эмали и лак на перила не совсем вяжутся с фэнтэзийным миром, где их Магнус Кувадла взял?)[/spoiler]

А я знаю ;D ;D ;D - в ближайшем (к его мосту) супермаркете [spoiler]Praktiker[/spoiler]

"Я в восхищении!" (с)  :)

Эрэа Красный Волк! Я не люблю писать ППКС, но здесь лучше не скажешь. Подписываюсь под каждым словом и завидую Вам, что ещё читаете «Стража», потому что я с большим сожалением закрыла последнюю страницу. Хотелось читать ещё и ещё.
Замечательно, что Марриэн открыла здесь страничку. А вообще-то она талантливо пишет как прозу, так и стихи.


Ну, чтобы подобные вопросы у тебя не возникали, можно почитать тех же Глена Кука, или Терри Пратчета, ну или ту же Макс Фрай. Почти что классики, я бы сказала.
* в сторону * И вообще немножко странно предполагать, что краски могут существовать только вместе с супермаркетами, а графские кареты так и рассекали некрашеными.

Эмали какие - пентафталевые, или глифталевые, или нитро, или еще иные?
А вот к лакам для графских карет вопросов совсем не возникает ибо [spoiler]http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D0%B0%D0%BA[/spoiler] изобретены (у нас на Земле) чуть не в ХІІ ст.  ;D

Вы серьёзно считаете, что герою обсуждаемой повести необходимо было предварительно, перед тем как сказать о надписи, привести рецептуру и технологию изготовления использовавшейся им краски? Уточнить, на какой основе эмаль?
Там я привела несколько авторов. Вы к ним тоже такие требования предъявляете? Вообще ИМХО немножко странно выискивать в воображаемом мире соответствие земной истории. Вы бы ещё Веру Викторовну укорили. За неисторичность.
Ну а та, чёрная эмаль имела в своём составе скипидар в качестве растворителя и слюну скального паука, водящегося в Серых горах (где, как известно, золота нет) в качестве лака. ОК?  :)

На самом деле, если бы героем был гном, он бы обязательно привел и рецептуру, и рекомендованный растворитель. А то некоторые вот так "обновят надпись" и ходят потом неделю с черными, извиняюсь, лапами - не оттирается же ничем. Но тролль может и опустить подробности. Вот только на что он полбанки извел? Жирновато... ;D

Спасибо всем за душевный прием!  :D
Von Untenbaum, Convollar, Эйлин, Drago63, надеюсь продолжение не разочарует.  :)
Красный Волк, между этим рассказом и "Стражем" пара лет точно есть, и одна значимая особенность мира Норланда ушла в "Страж" как раз отсюда. Если дочитаете - увидите.
Теперь к лакокрасочной дискуссии.  Tany , passer-by  , а вы обе правы. Нет, правда.
С одной стороны, мир вымышленный, и эмаль эта вполне могла быть изготовлена с помощью местной алхимии и слюны паука. А в сказке вообще можно и анахронизмы применить (гере Андерсен применял).
С другой стороны, меру в авторском произволе тоже надо знать, иначе оно из мира выдернет на раз.
Tany, вы ту дивную коровью масть с предпоследнего конкурса помните? Я помню )))
А если еще поднять вопрос, как долго эта краска хранилась и каков был способ запечатывания банки...
Короче, здесь я позволю себе сказать, что эмаль таки была и лак тоже. А вот если я позволю себе запаянную банку краски, например, в фэнтези про Ренессанс, где живописцы готовили краски вручную на маслице, то одна мне дорога - учить матчасть.
Colombo , все зависит от объема банки.  :)

Это была присказка, сказка - в следующем посте.

Под мостом стояла прохлада. Вода плескалась о сваи, бросая волнистые блики на темное дерево, течение уносило вдаль тонкие стебельки увядшей травы – видать, где-то уже пробовали косить. 
Я сидел на  крыльце, оттирал закопченную сковородку мелким песком и насвистывал под нос «Красавицу и тролля». Удивительно прилипчивая мелодия,  вроде простенькая, а так и вертится в голове по сотому разу. И кто такие сочиняет?
Я не привередничаю, просто с некоторого времени мне пришлось сделаться знатоком и ценителем музыки. Жизнь заставила.
Когда из-под копоти заблестела, наконец, медь, я хорошенько ополоснул сковородку речной водицей и оставил рядом – сушиться. А сам уселся поудобнее, опустив в Пограничную босые ступни.
Река привольно лежала меж берегами: одним – пологим, заросшим по склону ивняком, и другим – обрывистым, ни коня свести к водопою, ни самому спуститься. Сплошные камни,  будто с древности готовилась Пограничная к обороне. Даже я, у которого как у всякого тролля способность карабкаться по кручам в крови, спускаюсь сюда, к воде, не по склону, а по лестнице, c моста прямо на крышу дома.
Да-да, живу я, как и положено приличному троллю, под мостом. Прямо под обрывом река намыла пятачок песка и гальки, а смотрители, жившие здесь задолго до моего отца, укрепили островок валунами и возвели на каменном фундаменте хижину. Тесновато, конечно, но вполне уютно. Особенно когда я вытряхнул весь хлам, скопившийся за эти годы, отдраил полы и заново проконопатил стены. А лестница и люк в потолке –  уже моя придумка, и она отлично работает. Надо – поднялся к рычагу, чтобы получить пошлину, надо – убрал лестницу и сиди себе спокойно, уди с крыльца рыбу. Никто не потревожит.
Беспокойный комар назойливо звенел у уха, выискивая, куда укусить. Я лениво отмахнулся, но кровопивец не испугался: нагло спикировал на щеку. Ну что ж, сам виноват.
Оставлять поверженного противника размазанным по собственному лицу – некрасиво. Я решил умыться. Вода неподкупно отразила круглую физиономию с торчащими в стороны  ушами, носом-картошкой и рыжей копной волос. Не красавец, это уж точно. Но, как говорил мой прадед, руки-ноги и все прочее на месте – и ладно. Я улыбнулся, и отражение немедленно прищурило грязно-бурые глаза и показало крепкие белые зубы.
Шлеп! Шлеп-шлеп-шлеп! Плоский обломок галки пропрыгал по воде, оставляя круги, и канул на дно, едва не задев меня по носу. Я вскочил. Тишина. Катит волны река, шумят ивы, шелестят камыши у противоположного берега.
Вот именно этот берег меня и интересовал. Точнее, маленький островок, отделенный узкой протокой, что полностью заросла желтыми кувшинками. За плотной стеной камыша ничего не было видно, кроме кроны кривой березки, но я очень хорошо знал, откуда прилетают по воде камни.
– Э, – крикнул я любителю печь блинчики. – Совсем совесть потерял!
Островок молчал. Березка покачивала тонкими ветвями. Над камышами стояли прозрачные стрекозы.
– Допрыгаешься у меня, – проворчал я. Умиротворенное настроение исчезло, опять вспомнились утренний граф и война. Я встал, подобрал сковородку и пошел в дом.

После полудня к мосту подошел еще один полк, на сей раз пехотный. Колонна нестрой-ной длинной лентой растянулась по дороге. Пока я поспешно подымал шлагбаум, солдаты усаживались на обочине, жадно глотали из фляжек то ли воду, то ли что покрепче. Разговаривали они мало. Обгоревшие на солнце лица не выражали ничего, кроме усталости, на потрепанные сине-желтые мундиры, на окровавленные повязки осела пыль.
– Подъём!
Вдоль колонны проскакал офицер. Лошадь под ним шла усталой рысью, черные перья на шляпе обвисли, голос был хриплым, сорванным.
– Подымайтесь! Через мост, в колонну по-четверо…
Они подымались, словно через силу. Вскидывали на плечо аркебузы и пики. Строились.
Офицер (судя по кокарде, он был в чине капитана) осадил коня рядом со мной.
– Эй, смотритель! Где-нибудь поблизости еще есть переправы?
– Нет, – ответил я. – Берег обрывистый, да и глубоко. Ближайший брод у Крысьей Горки, а это миль двадцать к востоку.
– Ясно, – серые глаза офицера нехорошо заблестели. – А если здесь с обрыва  спускаться?
– Человек не спустится без веревок, – уверил я, – а конь тем более. Одна дорога – через мост.
Неужели собрались засаду устраивать?
– Ясно, – снова процедил сквозь зубы капитан. – Слушай, смотритель, покажи моим парням дорогу на Лансборг. Донесение послать надо.
Я слегка удивился: должна же быть у офицера карта. Но после вспомнил, что «Синяя молния» – полк с побережья. Могут и не разобраться в здешнем сплетении дорог и троп. А Лансборг в  стороне от тракта.
– Ладно, – согласился я. – Только за мостом бы присмотреть…
– Я оставлю ребят, они приглядят. Все равно, обоз еще не прошел. 

«Парни» господина капитана – бравые с виду вояки – оказались потрясающе бестолковыми. Когда я проводил до перекрестка, они сначала долго и со всеми подробностями выспрашивали дорогу, но, стоило мне проститься и двинуться назад к мосту, свернули не направо, а налево. Я вовремя заметил, догнал и начал объяснять все заново. Солдаты скребли в затылке, кивали, но лица были настолько далеки от любой здравой мысли, что я сплюнул и повел дальше: прямо до развилки, где одна дорога убегает в Гельде, а другая, петляя между холмами, приводит в Лансборг.  Уж здесь сбиться с пути мог только полный дурень.
Назад я возвращался не спеша. Солнце еще жгло в полную силу. Я шагал по мягкой зеленой траве рядом с трактом, держа в одной руке башмаки, а другой сшибал пушистые головки одуванчиков. Настроение опять поднялось.
До моста было еще порядком, когда я заметил на солнечном пригорке ярко-красные ягоды. Уже поспела! Ну, как тут было не остановиться!
Я люблю землянику. С детства люблю. Нет, не подумайте, все те вещи, которые положено любить троллю: темное пиво, жареную на костре поросятину, крепкий табак – я тоже очень и очень уважаю. Но земляника… Словом, я взобрался на пригорок, расселся, словно восточный калиф, и принялся осторожно, по одной срывать крупные, пропитанные солнечным светом ягоды.
Земляника таяла на языке. Нежный аромат щекотал ноздри. Я совершенно забыл о време-ни, просто жарился на солнышке и вспоминал детство, дом… Дурак сентиментальный…
Желтая бабочка-капустница, мирно дремавшая на цветке, испуганно взлетела, закружила в воздухе. На траву вблизи от меня приземлился зеленый комочек.
Я бросил в рот еще одну ягоду. Комочек замер на миг, оттолкнулся задними лапами и … передумал. Опасается, ухмыльнулся я мысленно. Ну-ну, я на его месте тоже бы опасался.
Зеленая лягуха была почти незаметна в сочной луговой траве. Только черные бусинки глаз блестели, да видно было, как раздувается горловой мешок.
Немного помолчав для солидности, я сурово произнес:
– Каяться пришли, ваше высочество? Прощение вымаливать?
Горловой мешок опал и вновь раздулся:
– Вот еще, – противным, истинно лягушачьим голосом, заявило земноводное. – Нужно мне твое прощение, как окуню подковы. Я по делу.
– Ишь ты, – раздражение у меня давно прошло, но ему это знать необязательно, – смелый какой! Ща как наступлю пяткой!
– Наступали уже такие, – фыркнула лягуха. – Поскользнулись да ребра сломали. Не будешь свои пятки в воду совать без разрешения!
Я запустил в наглеца ягодой. Лягуха ловко отпрыгнула в сторону и показала тонкий язык.
– Ну тебя, – рассмеявшись, сказал я. – Говори, чего надобно?
– А того, – лягуха снова подобралась поближе. – Эти невежи своим шумом мешают мне репетировать.
Я заржал. Земноводное надулось, даже нижнюю губу выпятило.
– А я и забыл: ваше высочество любит тишину, вашему высочеству противны грубые мирские звуки. Ржание коней и стук колес раздражают нежные ушки, а солдатские выражения оскорбляют тонкую натуру! Какое горе!
– Придурок! – сообщила лягуха. – Плевал я на матерщину. Но этот поганый скрежет распугал всю рыбу, и да… он оскорбляет мое чувство ритма!
– Ой, не могу, – возвеселился я. – Чувство ритма! А что за скрежет-то?
– Да, – с ледяным спокойствием сказал наглец, – ты действительно туп, как тролль. Я тебе целый час толкую… Ну, ладно, повторяю для… тролля. ЭТИ. СОЛДАТЫ. ПИЛЯТ. СВАИ!!!
– Что?! – задохнувшись, спросил я. Солнце словно померкло за облаками.
– Мост твой ломают!!! – возопила лягуха.
В следующий миг я уже бежал к дороге.

Противный звук застревающей в дереве пилы я услышал издали. Зубы сами собой стиснулись, а пальцы сжались в кулаки. Сволочи! Какие же сволочи! Мой мост! Где я знаю каждую доску, каждый гвоздь! Пилят! А я-то… Они, дескать, бестолковые, дорогу они не знают… Сам ты дурень последний, Магнус Троллсон! Тебе только за курами присматривать, и то разбегутся!
Ну, ничего, погодите у меня!
Я вылетел на тракт. Остановился, в ярости скаля зубы. Осмотрелся.
Господин капитан, чтоб его кошки драли, не обманул – оставил «ребят» приглядеть за мостом. И они приглядывали. Изо всей силы приглядывали. 
Двое, стоя на моем плоту,  уродовали центральную сваю. Аж вспотели, голубчики! Вон и мундиры поснимали, подвернули рукава сорочек. Пила то и дело застревала – еще бы, черный дуб, заговоренный чарами, но все же дело двигалось. Третий стоял на площадке у моего дома, видимо, караулил. От врага или от меня? Все равно!
Держитесь, дровосеки!

Ох и неправильные это солдаты, нюхом чую ;)
Жаб какой милый :D
[spoiler]Марриэн, корову помню, еще как ;D
passer-by, тут вроде бы нормальный мир, без скальных пауков, потому и насторожила банка эмали, само собой, кареты красили, и лак был известен давным давно, но вот лакированные перила на обычном мосту, это несколько другое ;) Просто, слишком интересная, замечательная  вещь, потому и царапнули некоторые детали, хочется полного совершенства :)
[/spoiler]

Всё интереснее и интереснее.....Но с солдатами что-то не то, согласна с
Tany! С другой стороны - если обрушить мост, то и врагам переправиться будет не просто. Но подождём следующий пост.

Я тоже ОЧЕНЬ люблю и темное пиво, и жареную на костре поросятину, и землянику, ... и авторов, которые так вкусно пишут о таких вкусностях! :-*
Продолжения! :)

«Автор и его консультант осведомлены как о том, что звук в вакууме не распространяется, так и том, что фавны и кентавры проходят по разным ведомствам, прокуратор – всадническая должность, римское имя должно быть трёхкомпонентным, ланг не является оружием легионера et cetera, но где Рим, а где – Стурн и тем более Эпокарийское царство».(с)

О! Ну конечно! И от точки зрения тролля, для которого банка и баночка одинаково маленькие.

Продолжение понравилось. И тролль вполне индивидуален - что непросто, учитывая, сколько их уже развелось. Кто в покере силен, кто в философии... ;D

Есть и такие, кто на форумы повадился ходить.... ;D ;D ;D
Но не Магнус Троллсон, конечно! ;)

Очень интригующе! На  самом интересном  закончилось!

Герой вызывает все больший  интерес. Очень основательный: как он  домик  свой  усовершенствовал :)
Лягушка очаровательна. А уж сцена со сбором и поеданием земляники - прелесть! Так и  чувствуешь вкус на губах! :)

"... Течение уносило вдаль тонкие стебельки увядшей травы - видать, где-то уже пробовали косить..." Потрясающая просто фраза. Точная. Красивая. Удивительно "атмосферная" - сразу на тебя веет запахом лета: речной воды и свежескошенного лугового сена... А еще - сразу свидетельствующая: человек, это написавший, отлично, до мелочей, знает, о чем пишет. И оно ему близко и дорого...
Земноводное с оскорбленным чувством ритма - ой, какой интересный и живой персонаж! :) А мост - да, очень жалко. Но почему-то у меня ощущение: события начнут закручиваться так, что Магнус, в итоге, "дровосекам" еще и сам поможет...

Спасибо!  :D
Colombo, Convollar , это неправильные тролли!  ;D
Красный Волк, да я просто столько раз эту картину видела...

Сегодня мало успела вычитать, так что только коротенькая экшн-сцена.

Я рысцой кидаюсь через мост. Дум, дум, дум – отзываются доски. Свая жалобно скрипит. Вот и лестница! Я скатываюсь по ступеням, и на крыше врезаюсь в караульного. Ты спешил убрать лестницу, парень?! Ты опоздал!
Р-раз! Шляпа слетает с головы, парень нелепо машет руками, срывается с крыши в воду. Что, крепкая у тролля оплеуха? Понравилось?! Его товарищи бросают пилу, обалдело вертят головами, что-то кричат…  Да пошли вы…
Я с разбегу прыгаю на плот. Бревна содрогаются,  уходят вниз, на босые лапы плещет вода.
Ага, один опомнился, схватился за пику. Н-на! Обломки древка взлетают к небу, а его хозяин – падает в противоположную сторону. Только брызги разлетаются во все стороны! Теперь третий.
Пятится, выставив оружие перед собой. Глаза растерянные, испуганные… Куда ж ты, голубчик? Вода кругом, а плот узкий. И доски скользкие…
Я наступаю, нехорошо улыбаясь. Солдат покрывается потом, нервно тычет пикой. А ну-ка! Я, изловчившись, хватаю оружие за древко, дергаю на себя. Резкий вопль, шарканье подметок! Подлец,  всю рубашку мне обрызгал!
Трио для пилы без оркестра окончено. Незадачливые исполнители бултыхаются, борясь с течением. Вопли и ругательства, начисто лишенные гармонии, раздаются над взбаламученной водой. Бедный его высочество!
Я выдергиваю из сваи пилу. Отменный, надо сказать, сплав – небесное железо. Заранее готовили! Знали, что никакой другой металл не возьмет зачарованный мост!  Нате!
Круги разбегаются, и вместе с ними уходит ярость.

– Руку… Руку давай, говорю.
Он скривился, но руку протянул – не тонуть же. Я выдернул сопляка из воды на площадку, он закашлялся, стоя на четвереньках. Вода бежала с него ручьями, волосы слиплись, превратившись в сосульки. Руки дрожали от напряжения. Да парень, никудышный из тебя пловец. Вон приятели твои давно до другого берега добрались, стоят на песчаной косе и кроют и меня, и мост отборной бранью. Однако на вторую попытку не решаются. Ну, и пес с ними!
Я сходил в дом, принес заветную баклажку с тыквенной брагой. Протянул недоутопленнику.
– На, глотни. Дрожишь весь.
Он зыркнул карими глазищами. Отвернулся с гордой миной.
– Ну и дурак. Война, а ты будешь носом шмыгать.
Подействовало. Солдат не глядя взял баклажку, сделал глоток. Зажмурился – брага была крепкой. Щеки порозовели.
Я хмыкнул. То-то же! И пошел осматривать сваи.
Да уж. Паршивцы успели перепилить бревно почти до половины. Сваю нужно заменить. Но запасного бревна  у меня не было, такие привозят по заказу. А о том, чтобы оставить мост без присмотра и отправиться в город в гильдейскую контору, сейчас не могло быть и речи. Придется ставить подпорки. И чем скорее, тем лучше.
Я вооружился мерным шестом и принялся прикидывать, что да как.
– Ну и сволочь же ты, тролль.
Так, оклемался. Нет, благодарности я не ждал: сам в реку бросил – сам и вытаскивай. Но сопляк мог бы и прикусить язык. Видать, дурак, раз снова к граблям примеряется.
– Слышишь?! Сволочь ты. И предатель.
Я не обернулся – много чести. Отметил мелком на шесте, какой длины должна быть подпорка.
– Я предатель? – Как все-таки люди любят бросаться словами. – Я вроде никого не обманывал, как капитан ваш, и чужое имущество не гробил.
– Что ты понимаешь? – фыркнул за спиной солдат. – Военная надобность. Враг близко. А ты… ради груды дерева на своего полез! Да я тебя арестую! За сопротивление командованию!
Я развернулся. Не слишком быстро, но парень не успел отскочить. Видать, привык думать, что тролли неповоротливы.
Я сгреб его за рубашку и поднял над землей. Невысоко, на локоть. Сопляк выпучил глаза. С берега опять завопили что-то угрожающее.
– Слушай, – прорычал я как можно злее. – И запоминай. Мост поручен мне. И снести его просто так я не позволю. Тем более, такому клопу, как ты. А командованию своему, которое за реку удрапало, передай: они этот мост не строили, не берегли, даже защитить не попытались, так и решать – ломать или нет – не будут. Что-то я никакого врага вблизи не вижу. Арестуешь меня?! Давай попробуй, только учти, второй раз я тебя из реки не потащу.
Я хорошенько встряхнул его – голова мотнулась из стороны в сторону. Поставил на доски. Он поспешно отпрыгнул подальше. Встал в боевую стойку, сжал кулаки. Даже смешно стало: сам мокрый и взъерошенный, будто молодой петушок, глаза шальные. Сержант, тудыть его и в горы.
– И скажи своим парням, чтобы валили, пока я добрый. И сам вали.
– Черта с два, – пробурчал он. Потом что-то прикинул, и, не сводя с меня глаз, крикнул:
– Ульрик! Петер!
– Че-г-о-о? – раздалось с берега.
– Вертайтесь в полк. Скажите капитану, пусть присылает подмогу. И пилу не забудьте. А то этот… тролль нашу утопил!
– Ладно-о! А ты-ы-ы?
– А я тут буду! Пригляжу за ним!
Я чуть не заржал в голос. Тоже мне соглядатай!

Интересно, какова на вкус тыквенновка ;)

У каждого своя правда - мост рушили тоже не ради развлечения! Видимо, уже близко враги - что-то будет делать наш Магнус? ::)

Всё больше ярких фигур прибывает в полку героев. Ох, не придется ли Магнусу и кареглазому пареньку-сержанту защищать, в итоге, мост спина к спине? :) Или вот так же, вместе, под вражеским огнем, разносить его по бревнышку - если не удастся защитить?

Tany, поздозреваю, что зело специфична.  ;D
Convollar, Красный Волк , дальше видно будет. 

Солнце клонилось к закату, а я все еще возился у сваи. Смастерить подпорки – дело не слишком хитрое, а вот установить так, чтобы они не давали подпиленной свае окончательно разломиться, да еще сделать все в одиночку – куда сложнее. Я порядком упарился, но пока смог укрепить только одну, да и то кое-как.
Сержант обретался по соседству. Разделся, разложил на помосте мокрую одежку и загорал себе преспокойно. Честно сказать, его физиономия меня слегка бесила, но пока я сдержи-вался.
– И нежна-я-я Марта сказа-а-ла в отве-е-ет…
Да он еще и певун! Я стиснул зубы и заработал молотком.
– На всем белом све-е-те тебя-я краше не-е-ет…
Нет, это кара небесная, не иначе! Я с надеждой посмотрел на островок и камыши – не прилетит ли оттуда гостинец. Желательно в виде булыжника фунтов на пять.
Не прилетело. А жаль.
– Может, ты помолчишь? – поинтересовался я наконец.
– Покуда горит на окошке-е-е свеча-а-а…
Голос у парня ничего, но вот по ушам явно белые медведи потоптались. А это что…
– Заткнись! – крикнул я.
– С какой стати? – фыркнул он. И тут же умолк. Тоже услышал.

Я поспешно приставил лестницу и полез на мост. Парень пыхтел внизу, натягивал штаны и рубашку, ругаясь сквозь зубы.
Нет, это были вовсе не враги. Кучка людей тащилась по дороге к мосту, за ними низенькая лошадка тянула телегу, на которой валялись баулы и сидели, словно нахохленные воробьи, ребятишки.  Возница шел рядом, понукая усталую животину.
Беженцы. Видать, последние. Грязные, измотанные,  одетые кто во что горазд: по всему видно, удирали из под носа наступающего неприятеля.
– Есть-пить хотите? – спросил я, когда они столпились у бревна. – Или еще чем помочь?
Рябой мужик, шедший впереди, покачал головой.
– Нам бы только до города добраться, – проговорил он устало. – Пропусти, тролль.
– А откуда идете? – встрял взбирающийся по лестнице сержант. – Где они?
– Из Баркё, – ответила женщина с грудным ребенком в корзинке.
Баркё. Десять миль до Пограничной.
– Так близко?! – чуть не взвыл сержант. – А город? Держится?
– Сдали, – рябой сплюнул в пыль. – Мы через мельницу ушли, они уж дорогу перекрывали. Давай, тролль, время дорого.
– Всей толпой не притесь, – предупредил я, подымая шлагбаум. – Свая сломана.  Детей с телеги снимите. Я вниз спущусь, крикну, если что.
Я сбежал назад,  к хижине, перебрался по скользким доскам плота прямо к свае. Сержант мялся наверху.
– Идите, – крикнул я.
Послышался нестройный топот по настилу: туп-туп-туп. Сначала легкие шажки детей и женщин, потом тяжкая размеренная поступь мужчин. Я во все глаза наблюдал за сваей. Подпорка слегка шаталась, когда люди проходили середину моста, свая постанывала, но держалась.
Наконец почти все перебрались на другой берег.
– Лошадь пускайте! – велел я.
Зацокали копыта, колеса телеги громыхнули о доски. Свая нехорошо заскрипела. Я насторожился. Мужик-возница тоже почуял неладное и решил подогнать кобылу. Свистнули вожжи. Животина заржала, остопалась и дробно вдарила подковами о доски – прямо над опасным местом.
Подпорка хрустнула и начала оседать в воду. Свая поехала вбок, угрожая немедленно развалиться. Я с воплем бросился к ней, успев подставить спину. Ой-е! Тяжесть бревна навалилась так, что я на миг задохнулся. Доски под ногами просели, на плот хлынула вода. А этот дурак все топтался на месте, и проклятая кобыла долбила по мосту копытами, словно кувалдой!
– Быстрей! – еле выдавил я.
Возница меня не слышал. Доски скрипели. Бревно давило нестерпимо, я понял, что еще полминуты и меня раcплющит тяжестью. Брошу! Проезжай, болван! Сейчас брошу!
По настилу прошлепали босые ноги. Я краем уха уловил крики, а потом повозка рванула с места. Я выдержал еще пару секунд и, собрав остатки сил, отпрыгнул в сторону.

Вопреки всему, свая не разломилась. Только накренилась под опасным углом, опираясь на просевшую, но все же выдержавшую подпорку – вот что значит, выбрать отличные жерди!
Мост слегка прогнулся посередке, но устоял.
Моя спина пострадала зазря.
Я сидел, скрючившись, на плоту и осторожно дышал. Сверху доносились голоса, встре-воженные и раздраженные. Спустя минуту я услышал:
– Эй, тролль, ты живой?
Живой, Гор-р-ные духи!
Я поднял голову. Сержант стоял на насыпи, взъерошенный, словно застигнутый опасностью ежик. Глаз заплыл – это от моего удара, а на щеке алела свежая царапина. А это откуда?
– Ты… как?
– Ничего, – пробормотал я.
Он замялся, переступил босыми ногами по влажным камням.
– Такие олухи, – неожиданно сообщил он. – Разве ж можно животную почем зря лупить?
Я попробовал улыбнуться.
– Городские, что возьмешь.
Он подмигнул здоровым глазом.
– Вставай, тролль. Я ж не всю твою настойку выпил.

Мы сидели на крыше дома. Болтали ногами и чесали языками, пили настойку и закусывали солониной и зеленым луком. Сержант – его звали Кильпериком – оказался простым и разговорчивым парнем, хотя и здорово помешанным на оружии, чести мундира и всякой воинской дребедени. Но это ж и нормально, раз ты пошел в солдаты.
Река неутомимо несла волны, золотистые блики предзакатного солнца слепили глаза. По всему телу разливалась ленивая истома. Если бы не война…
Я ткнул в солонку луковое перышко, кинул в рот и самым невинным голосом заметил:
– Завтра с утра попробую еще пару подпорок поставить. Может выдержат, пока бревно не куплю.
Сержант поежился.
– Слышь, Магнус, – смущенно произнес он. – Ты парень разумный, но чего ж ты не поймешь – надо мост того… сносить. Сам слышал, уже и Баркё взяли. Не сегодня-завтра здесь будут.
– Я тебе уже сказал, – миролюбиво ответил я. – И если твои парни с подкреплением вер-нутся, будет то же, что и днем. Не дам.
– Да что ж такое! – сержант поперхнулся наливкой. – Пусть враги дальше маршируют, лишь бы мост твой чертов был целехонек! Так что ли?!
Я покачал головой.
– У меня обязательство – беречь этот мост от разрушения как природными силами, так и людскими, и прочими. Правило гильдии.
Сержант посмурнел и отодвинулся.
– А что до врагов, – негромко произнес я. – То вон туда глянь.
Я указал на то место, где настил моста соединяется с берегом. С дороги не разглядишь, так и задумано.
– И чего? – сказал сержант. Потом присмотрелся и свистнул.
– Это оно? Настоящее? Я думал – сплетни, не может такого быть.
Я кивнул.
– Настоящее.
– Силен, – с уважением сказал сержант. – А только как же правило?
– Не нарушает. При явной, неминуемой и неустранимой опасности.
– А чего ж раньше не сказал?
– Секрет. Гильдейский.
– Э-э… А чего ж сейчас сказал?!
– А потому что надоел ты мне своим нытьем. К тому ж, кто тебе поверит, когда все обойдется? Скажут люди: брешет сержант, если б было что,  не стал бы тролль на солдат кидаться.
– И то правда, – согласился сержант, опрокидывая еще стопку. – Не, я не скажу никому.
– Вот и ладно. А подумай, Кильп: вот сломали бы вы мост, и как бы беженцы на другой берег перебрались? Вниз башкой с обрыва?
– Ну, – сержант почесал в затылке. – Да… Они потом долго на берегу стояли…
– Кто, беженцы? – переспросил я. – Они ж вроде все сразу дальше двинули.
– Не все, двое все у моста стояли, туда, – сержант кивнул на невидимую с крыши дорогу, – смотрели. Мужик и женщина, ну та, что с грудным дитем шла. Видать поджидали кого-то. Да не дождались.
Мы помолчали. Свежий ветер играл волнами, качал камыши на другом берегу. Плеснула хвостом рыба. И словно из ниоткуда возникла и смешалась с плеском воды и шелестом листвы прозрачная и невесомая, как крылышко стрекозы, мелодия.
– Что это? – сержант вскинул голову. – Никак кто на скрипке играет?
– А, не обращай внимания, – беспечно ответил я. – Это приятель мой забавляется. Давай наливай еще.
Сержант поморщился.
– Не люблю музыкантишек. Воображают о себе много.
Я покосился на островок, ожидая ответа. Но мелодия все так же безмятежно плыла между водой и облаками.
– А чего твой приятель прячется, – подозрительно спросил сержант. – Вышел бы к нам, опрокинули бы за знакомство.
– А он стеснительный, – ляпнул я. – Всякого чужого боится, все спрятаться норовит.
– А-а, понятно.

Камушками, выходит, с островка тоже зеленое высочество кидается? :)
Всё интереснее и интереснее становится! Спасибо огромное за удовольствие, эрэа Марриэн! :)
А секреты у гильдии в запасе - явно очень любопытные...

Все чудеснее и занимательнее :) Интересно, сумеет эта троица задержать врага?

Я в них верю! ;)

Читаю с огромнейшим  удовольствием.
Каков тролль  - молодчина. Что же дальше?!

Ну что, продолжаем суету вокруг моста?  ;)


Закат был роскошен. Багряная волна затопила горизонт,  обрызгала румяными каплями пушистые облака, смешавшись в вышине с бирюзой вечернего неба. Стрижи со свистом разрезали крыльями воздушный океан. Я сидел на бревне, покуривая трубку, любовался по-королевски расточительным солнцем, и не сразу заметил, как от полоски леса  отделилась темная точка. Кто-то бежал через ячменное поле к реке.
Стало тревожно. Я поднялся на ноги (голова еще чуть кружилась – добрая у меня бражка!) и в этот момент на опушке леса, там, где из-под древесной тени вырывалась лента дороги, показались всадники.
Дождались, горные духи!
– Кильп! – крикнул я. – Кильп, просыпайся!
Сержант, дрыхнувший на крыше, сладко потянулся и повернулся на другой бок. Я подхватил с земли камень и швырнул его в парня. Попал. В ногу.
– М-м-м, – промычал Кильперик. – Сдурел! Больно!
– Вставай, дурень! Тревога!
– Чего?! – вскинулся сержант. – Кто?! Почему?!
– По кочану твоему глупому! – рявкнул я. – Всадники на дороге!
Кильперик, наконец-то продрал глаза и с руганью забегал внизу, бренча чем-то железным, а  я снова обернулся.
Темная точка за это время выросла.

Девчонка. Бежит напрямик через поле, спотыкаясь о борозды. Колосья  хлещут ее по ногам, а она все бежит, не останавливаясь, не оглядываясь.
Всадники. Шестеро. Скачут по дороге. Против солнца, пусть и закатного, смотреть тяжело, но я вижу, как колышутся перья на касках, как блестят кирасы и наконечники пик. И, кажется, даже слышу, как фыркают кони.
Дорога то и дело вьется, изгибаясь дугой, но всадники не бросают коней в ячмень, не гонят по бездорожью. К чему? Добыче некуда деваться.
– Как думаешь, успеет? – шепчет Кильперик. Он стоит рядом, застегивая пуговицы на мундире. Перевязь с саблей перекинута через плечо, лицо бледное.
Я молчу. Просто не знаю, что говорить. И что делать. Прижимаюсь поясницей к шлагбауму. Рука сама лезет в карман жилета. На месте. Все, что надо – на месте.
Всадники скрываются за пригорком, на время исчезая из вида. Девчонка – я уже различаю ее безумное от ужаса лицо, уже вижу кровавую ссадину на лбу – рвется вперед из последней силы.
Понимает ли она, куда бежит? Или просто несется затравленным зайцем от играющей своры.
Не люблю такие игры.

И все-таки она успела. На пару мгновений раньше, чем по булыжнику загремели подковы. Продралась сквозь заросли чертополоха у обочины, бросилась к мосту. И упала. Грохнулась на коленки перед самым шлагбаумом.
– Вот она, др-р-р-янь!
Я шагнул навстречу. Передний верховой вздыбил лошадь. На испуг брал, что ли? Не вышло. Сивая кобыла шарахнулась в сторону, и наездник чуть не вылетел из седла. Остальные осадили коней, встали полукругом. 
Краем глаза я заметил:  сержант чуть ли не волоком  пропихнул стонущую девку под шлагбаум.
Ну, все, дуреха, хочешь жить – беги дальше. Быстрее беги.
Наверно, со стороны смотрелось дико: шестеро всадников с пиками и один хамского вида тролль. Стоит себе - руки в карманы. Созерцает. К смерти своей присматривается, что ли?
По-моему, драгуны от моей  наглости слегка обалдели. Наконец, владелец сивой насмешливо сказал с режущим уши акцентом:
–  Гей, парни! У нас отбирают добычу!
Парни явно были против такого поворота событий, о чем не преминули высказаться. Предложение проткнуть меня пикой было самым гуманным из всего услышанного. Я скроил самую непроницаемую физиономию, на какую только был способен. Цыкнул зубом, сплюнул в пыль.
Скорее всего, это был передовой разъезд, посланный на разведку. Все трезвы и вооружены по полной форме. Девчонку встретили по дороге и решили поразвлечься. Значит, сначала постараются договориться: Мостовая Гильдия Троллей пользуется уважением по всему полуострову, а этот мост им сейчас ой как нужен. Вот только что пересилит: азарт гончего пса или расчет?
Передний – он явно был за командира – стер с лица ухмылку.
– Слушай, тролль, к чему ссориться? Мы знаем, твоя Гильдия в войны не лезет, и мы драки не желаем! Пропусти нас!
Я покачал головой.
– Мы даже пошлину заплатим, – великодушно заявил командир. – И дружка твоего не тронем, слово даю!
Может, и не тронули бы. Я задумался. С одной стороны, правила обязывают пропускать через мост любого, кто заплатит пошлину. Однако, в третьем параграфе существовала приписка мелкими буквами, гласившая, что «подозрительные личности, явно могущие стать причиной нарушения общественного спокойствия, пропускаются по решению и под ответственность смотрителя». Поразмыслив над вопросом, можно ли считать отряд драгун «подозрительными личностями», некоторое, довольно долгое, время, я нарочито огорченно развел руками. Дескать, простите, люди добрые, не виноватый я. Служба такая.
– Как нет?! – всадники не поверили своим ушам. – Да ты с обрыва упал, что ли?! Какие еще правила?!
Уложение они явно не читали, а давать урок гильдейского права я был так же не намерен, как они – слушать. Командир поднес к моему носу острие пики и, четко разделяя слова, произнес:
– Последний раз говорю: открывай. Кишки выпущу.
Как же они предсказуемы, люди с оружием. Я посмотрел на железное лезвие, перевел взгляд на закатное небо. Сзади шумно дышал Кильперик. Я сунул руку в карман, тут же вынул. Горные духи, пусть все удастся решить простым мордобоем. Малой кровью.
Но в глубине души я знал: не получится.

Поначалу мы держались неплохо. То, что мост был перегорожен, вышло нам на руку. Увернувшись от острия и повалив лошадь вместе со всадником, я ретировался за шлагбаум, помахивая отобранной у командира пикой. Пускать коней через препятствие драгуны не рискнули, спешились и достали палаши. И полезли с руганью. Всей кучей, мешая сами себе.
Кильп лихо отмахивался от палашей саблей, а я орудовал конфискованной у командира пикой. Стало даже весело.
Раз! – дотянуться до крайнего слева, врезать древком под дыхалку, отшатнуться от направленного на тебя палаша, левый скрючился, а теперь другого – по наглой руке, что – больно? Палаш бренчит по доскам, пнуть его, пусть летит в воду. А ты куда прешь, на тебе лапой по морде!
Все слилось в круговерть: бью, уворачиваюсь, нагибаюсь, подпрыгиваю, снова бью. Пикой, лапами, локтями, ногами. А потом закричал Кильп.

Он лежал посреди моста, прижимая руки к бедру, и доски под ним быстро темнели от крови. Я выставил пику вперед, угрожающе оскалив зубы, и тихо зарычал. Драгуны отступили. Четверо – один без сознания валялся у шлагбаума, другой на той стороне, скуля, баюкал сломанную руку.
Я подошел к Кильпу. Он поднял голову, силясь выдавить улыбку.
–  Задели, сволочи.
Все, игры кончены. Я, не отрывая взгляда от драгун, процедил Кильпу:
– Ползи на тот берег. Сможешь?
– А ты? – Ну, не дурак ли?
– Сможешь?! – Наверно, вид у меня бешеный. Кильп поморщился:
– Смогу.
– Давай. Живо.
– Что, тролль, порезали дружка-то? – зло съязвил кто-то из драгун. – И тебя в капусту искрошим, не сомневайся.
Они оттащили своего раненого в сторонку и сгрудились, собираясь  продолжить драку. Я, одной лапой держа пику перед собой, полез в карман. Пора. Вот он, гильдейский секрет,  невнятные слухи о котором ходят по всему полуострову. Болтают-то небылицы, но то и на руку: нечего всем подряд про такие вещи знать. Вроде просто: коробочка малая, а на ней рычажок тугой. Вот только ежели на него нажать, то через полминуты от моста только щепа останется.
Как сердце-то бухает. Может, не стоит? А Кильп? Ему помощь нужна. Да, и ясно: не могу я их за мост пустить, ни этих, ни тех, кто за ними придет. НЕ МОГУ. Значит, и правда пора.
Скашиваю глаза. По доскам тянется кровавая полоса. Дополз ли? Если нет, подхвачу, когда сам побегу. Пальцы касаются коробочки, и…
Ледяной пот прошиб меня ото лба до пяток. Устройство было покорежено, измято. Я за-поздало вспомнил, как один из драгун заехал мне гардой палаша. Горные духи! Я всегда носил его в кармане безбоязненно: даже попадись оно кому, ничего не случится: вещичка подчиняет-ся лишь смотрителю моста. Но теперь… Я бездумно дернул за рычаг, и он обломился у меня в ладони. Я медленно отступил. Драгуны переглянулись и подались вперед. Шаг. Еще шаг. Время, казалось застыло. Я считал про себя, продолжая идти к берегу.
Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. И…
Ничего. Мост даже не дрогнул. Пятый драгун зашевелился и сел, осматриваясь. И я понял, что могу теперь рассчитывать только на себя.

Жаль, нет на мосту зеркала - а хотелось бы увидеть бравого тролля...

Да, ситуация, однако... ;)

Всё-таки троллю пришлось  ::)воевать. Продолжение бы!

Von Untenbaum, ну, в воду он гляделся - и мы с ним вместе.  :)
Tany , попал так попал...
Convollar, окончание уже.  :)



Ну, что ж. Поудобнее перехватываю пику. Дорого вам встанет проезд, господа!
Они наступают, нацелив на меня палаши. Командир идет в середине, глаза из-под каски смотрят насупленно, твердо. Видать, примеривается, с какой стороны начать капусту шинковать.
Надо бить из всей силы, чтоб сразу вывести из строя. Не дать зайти со спины. И, главное, двигаться, как можно быстрее. Тогда еще будет шанс.
Я шагнул вперед, готовясь сделать выпад. Но ничего не успел.


Тонкий пронзительный звук скрипки повис над рекой. Он был так неуместен и странен здесь, что и драгуны, и я невольно обернулись, словно подчиняясь зову.
Солнце наполовину скрылось за лесом,  багряный свет, озарявший волны, угас. Но в мягком полумраке над водой струилось иное, золотистое, сияние. Оно шло от огромного листа кувшинки, что покачивался на середине течения. А на листе стоял Лассе.
Невысокий, изящный, как тростинка, парень. Светлые кудри разлетелись по плечам, босые ноги уверенно попирали зелень листа. У плеча на согнутой тонкой руке покоилась скрипка. Смычок он опустил и смотрел на мост, чуть откинув красивую голову. Губы тронула насмешливая полуулыбка.
Драгуны остопались. Можно было напасть, воспользовавшись замешательством, но ноги точно приросли к доскам. Что-то должно было случиться сейчас, на этой реке, под уходящим солнцем и встающим в небо тонким серпиком луны.
– Что еще за диво? – пробормотал командир. – Местная нечисть?
– Чтоб меня черти съели, - откликнулся другой. – Это ж нек, ребята.
Лассе снова улыбнулся.
– Да, я нек, – мелодичный, глубокий голос, так не похожий на кваканье лягушки. – Я хозяин реки и я требую, чтобы вы прекратили шум и покинули мои владения.
Командир сумел собраться с мыслями.
– А то что? – крикнул он. – Что ты можешь сделать, повелитель тины? Ты там, мы здесь.
– Это следует понимать, как отказ? – спросил нек. – Ты уверен…
– Понимай, как хочешь! – грубо оборвал его драгун. – Вали назад, в реку.
– Ну, как знаешь, - Лассе улыбнулся самой безмятежной из улыбок. Взглянул на темнеющее небо, поднял смычок и бережно провел по струнам. Несколько нот, словно птицы, взлетели над водой.
Мне показалось, что доски едва заметно шевельнулись, точно их приподняла и мягко опустила легкая волна.
Лассе выдержал паузу. Говорят, что тролли тугодумы. И, правда: дошло до меня не сразу. Но все-таки я понял раньше, чем прущие вперед драгуны.
Быть может, на то и был расчет.
Я врезал метнувшемуся вперед рыжебородому бугаю древком в челюсть. Тот отлетел назад, на миг преградив остальным путь. А дальше я не смотрел. Некогда. Я побежал.
Потому что Лассе, нек, хозяин Пограничной и повелитель музыки, заиграл тринадцатую мелодию.

Нестройные, резкие, точно зубная боль, звуки несутся над рекой. И земля, и вода раскачиваются вместе с ними. Кровь волной приливает к лицу, зубы начинают выстукивать дробь. Я пытаюсь поднять руки – заткнуть уши, прекратить этот шум в голове, но руки не подчиняются.
Доски настила и бревна пляшут под ногами. Я вижу краем глаза, как шляпки гвоздей выдирает из дерева. Сзади слышатся вопли, удивленные, растерянные, испуганные. Быстрее! Быстрее!
Я с неимоверным трудом заставляю себя бежать, проталкиваться сквозь пелену звуков к твердой земле. Музыка надрывается, словно собирается разодрать в куски и душу, и плоть. Как ей противиться? И уже на середине моста я смутно различаю первый всплеск.
И все-таки я не успеваю. Совсем близко столб с указателем и кусты ивняка. Бревна отплясывают дикий танец, и непослушные ноги тянут меня к краю моста, сами несут туда, к темной воде. Что ж ты делаешь, Лассе?
На миг повернув голову, замечаю под кустом Кильпа. Он зажал уши руками и смотрит вокруг обалделым взором. Молодец!
И тут жерди перил прямо передо мной лопаются, как тростинки. Я не удерживаюсь на краю и лечу вниз, в темную глубину, к желтым кувшинкам. А-а-а! Горные духи, помилуй…



– Надо тряпку ему на лоб положить! Мокрую…
– Куда ж еще-то! Он и так весь мокрый!
– Тогда… тогда ему соль нюхательную…
– А ты ее, как барышня, с собой таскаешь?
– Тиха-а! Шевелится! Моргает вроде!
Заморгаешь тут. Голова сейчас на части расколется, как тыква под ножом, а такой галдеж подняли! Я открыл один глаз. Увидел над собой густое темно-синее небо и острый осколок золотой звезды. И тут же тень наклонилась надо мной, а потом в лицо брызнул свет. Пришлось зажмуриться.
– Ну, куда ж ты, дурная башка, фонарь-то ему в рожу тычешь?
– Да я получше глянуть…
Свет от лица убрали, и я снова открыл глаза. Надо мной склонились усатые физиономии в солдатских шапках с кокардами. Никак Кильповы дружки вернулись. Вовремя они.
– Эгей, тролль, как ты? Башка болит?
Болит, и даже очень. Я потянулся, потрогал шикарную шишку на макушке. Поморщился.
– Это тебя доской приложило, – сказал кто-то. – Крепкая у тебя черепушка, тролль.
– А то, – согласился я, садясь и осматриваясь. Как оказалось, обретались мы все на пологом берегу, на песчаной косе. Кильп обнаружился поблизости, с перетянутой ногой и улыбкой во весь рот. Рядышком с ним сидела та самая девчонка. Ишь ты, не убежала, дурында?!
– Это она ребят привела, – сказал Кильп. – Встретила на дороге, они бегом сюда. Ее Катариной зовут.
Я промолчал, помедлил и все же заставил себя обернуться.
Моста не было. Поломанные сваи торчали из воды, точно гнилые зубы, меж ними еще плавали бревна и доски. Немного, большую часть утащило течением. Заставить себя дышать оказалось трудно, грудь стиснуло, на глаза полезли непрошеными гостями слезы. Вот так. Был и нету. А продержался бы еще чуток – глядишь, и солдаты подоспели бы… 
Я вытер лицом мокрым рукавом рубахи. Ничего. Руки, ноги, голова – на месте, значит, отстроим.

Для Кильпа соорудили подобие носилок. Девчонка все терлась около него – видать, приглянулись друг другу. Солдаты пинками подняли сидевших в сторонке на песочке связанных драгун. Как ни странно, никто из них не погиб, все отделались синяками да парой переломов, и теперь мокрые и злющие, как цепные псы, должны были топать на допрос к господину капитану. На том берегу призывно ржали брошенные лошади, драгуны отворачивались, прятали глаза.
Еще Кильпу притащили пилу из небесного железа  - ее обнаружили на отмели совсем рядом с берегом.
– Ну, как нарочно положили, – дивились солдаты. Кильп хмыкнул. Я так понял, что он особо не распространялся, как именно рухнул мост. Не каждый поверит, что это дело водной нечисти. Мне он сказал на прощание:
– Ты бы, Магнус, не очень  спешил бы с починкой-то… Завтра неприятель всей кодлой здесь будет. И сам уходи. Жалко будет, коли они тебя подстрелят.
Я кивнул и протянул ему лапу. На том и расстались.

Звезды усыпали небо золотыми искрами. Песок, нагревшийся за день, был приятен на ощупь. Надо было как-то добраться до хижины, обсушиться, да лень. По берегам завели стрекот сверчки, набегали легкие волны. Век бы сидел, ни о чем не думая, ничего не помня.
Волна плеснула сильнее. Я открыл глаза. Мой плот ткнулся в берег, точно щенок в ладонь. На песок полетел сверток.
– Одежда твоя. – Лассе спрыгнул в мелкую воду. – А то сидит, лихорадку зарабатывает.
Я послушно стянул мокрое тряпье, натянул сухую рубаху и штаны. Снова  сел на песок. Нек примостился рядом. На том берегу бродили в ночи кони.
– Все равно бы пришлось, – тихо сказал Лассе немного погодя. – Не сегодня, так завтра. Ты сам знаешь.
Я знал. Но все равно кошки царапались на душе.
– Не мог поосторожнее, – проворчал я, – Чуть не утопил.
– Практики маловато, – пожаловался Лассе. – От тринадцатой положено такому плясу наступать… А я за триста лет всего третий раз играю. Вот в прежние времена…
В воде плыли летние звезды.  В ивняке защелкал, прочищая голос, соловей. Из рощицы на ближнем взгорке отозвался другой.
У темноты своя музыка. Самая древняя на земле.   

Неожиданно! Лассе каков оказался. Хозяин пограничной и  повелитель музыки!
Спасибо Вам! Все просто замечательно! Всех героев видишь и  чувствуешь, и  переживаешь за них до  самого  конца.

Да и  сейчас тревожно. Что же  там  будет?!

Спасибо огромное, эрэа Марриэн! :) За светлую историю о мужестве и надежде - с такими великолепными и живыми героями... За Ваш замечательный талант. И - за музыку реки...
Вот так и думала, что в итоге, когда Магнусу с Кильпом придется совсем плохо, всех как-то спасет зеленое высочество. Но что оно неком окажется - это был сюрприз! :)
[spoiler]Так значит, вот откуда выросла та блестящая, до озноба просто пробирающая сцена музыкального  состязания пастора Йерде с хозяином реки в "Страже беспорядка"... Правда, Лассе-скрипач - все-таки другой. В нем больше озорного мальчишества, он добрее - и с людьми ( и троллями :)) на куда более дружеской ноге...[/spoiler]
И очень жалко, что не попала эта история на конкурс - она бы наверняка вошла тогда в число рассказов-победителей и стала настоящим украшением очередного сборника...

Спасибо,  эрэа Мэрриэн! Так живо и выразительно написано, ни одного слова нельзя ни убавить, ни прибавить. замечательно и очень хорошее чувство остаётся после прочтения! :)

И это ВСЁ?! Еще хочу! ;D
Спасибо, эрэа Марриэн :)
И очень жалко, что не попала эта история на конкурс - она бы наверняка вошла тогда в число рассказов-победителей и стала настоящим украшением очередного сборника... - абсолютно согласна с эрэа Красный Волк ;)

Совершенно точно. Читать было не только интересно, но и приятно. ;) Спасибо автору. Эрэа Марриэн удалось избежать многих штампов. Тролль получился на удивление естественным - настолько, что сюрприз, которого я от него ждал, обнаружился рядом. Ничего, тролли живут долго...

Ещё немножко добавлю к вышесказанному. :)
Сам автор – Светлый (если познакомиться с имеющиеся здесь её произведениями), и у неё и герои выходят светлыми, добрыми, искренними.
В самом начале рассказа несколько строк и портрет тролля стал видимым. Доброта персонажа буквально прорисована несколькими штрихами, без лишних многочисленных описательств, но совершенно зримо, так же, как и его чувство собственного достоинства.
Вообще у неё это мастерски получается: несколько фраз и портрет готов, как тех, кто ей неприятен скажем своим высокомерием, так и тех, к кому она относится с любовью.
Спасибо, Марриэн.

Спасибо всем за добрые слова!  :) Но, реально, мне еще нужно многому в сочинительстве учиться, так что принимаю как воодущевляющий аванс на будущее.   
Эйлин, Точно не знаю, но думаю, эти прорвутся.
Красный Волк,  [spoiler] Отсюда, отсюда, уж больно идея понравилась.   Только здесь частный, так сказать, случай, а там магия музыки - всякая-разная. [/spoiler]
А что вещь не попала на конкурс - может, оно и к лучшему, она сильно менялась в процессе. [spoiler]Зато другая, самая первая моя вещь, в сборнике побывала. [/spoiler]
passer-by, ну ты меня совсем засмущала. Смотри, сбегу. ;)

Поймаем! ;D :-*

Ах, какое чудо! Все больше и больше убеждаюсь, что это я очень удачно зашла. :) Спасибо за прекрасную историю, очень теплую и светлую, несмотря на горькие нотки. Вы нарисовали совершенно настоящий мир и живых героев. Спасибо, автор. :)

Drago63, мы, хоббиты, звери норные - не сбежим, так спрячемся. ;D
Твиллайт, я рада, что рассказ понравился.  :)

"Бретонский" рассказ, написанный по старой легенде и под впечатлением от Александра Блока.




Путь проложили римляне. Серые плиты, пригнанные друг к другу так плотно, что трава не осилила прорваться меж ними, выводили сквозь чащу прямо к площадке на краю обрыва. Чужак поневоле подумал бы: помрачение нашло когда-то на строителей Империи. Как иначе объяснить, что потратили столько сил на дорогу в пропасть.
Человек подошел к обрыву, безбоязненно огляделся. Внизу волновалось, шумело, спорило с ветром  желто-бурое море листвы. Оно тянулось в стороны на несколько миль, сдавленное клешнями скал, а далеко впереди сливалось с морской прозеленью. Солнце еще не протопило себе путь сквозь облачную пелену, но в туманной дымке слышался отдаленный гул колокола.
Человек улыбнулся. Много времени минуло с той поры, когда он навещал долину и город в последний раз. Что ж, тем радостнее встреча.
Он перекрестился, и, шепча утреннюю молитву, двинулся к высеченной в скале лестнице.

Городские ворота – тяжелые, обитые медью, были отворены. Путник прошел мимо безмятежных стражников, лениво бросавших кости, и окунулся в гам и сутолоку рынка.
– Крабы, крабы, креветки!
– Рыба! Живая рыба! Кому рыбы?!
– Вино из Аквитании! Вино, люди добрые!
Странник проталкивался сквозь толпу. Морщился.  Шум, гомон сотен глоток, лошадиное ржание. Брань. В Лютеции такого и на Великой ярмарке не бывает. А здесь каждый день – ярмарка.
– Эй, путник, шерсть!
– Купите яблоки-и!
Прямо в лицо проорала, аж слюной брызжет, прости Господи!
А рынок богат. Все здесь, что создали руки и терпение людское. Ткани из  восточной, варварской земли; легкие ткани, прозрачные, солнце насквозь просвечивает; меха собольи с севера, амфоры вина и масла с юга. Хищно блестит оружие. А про зерно, да рыбу, да дичь и говорить нечего: навалом.
Звенят монеты, идет торг. С  зари до зари все покупается, все продается! 
– А ну, пропусти, деревенщина!
В спину врезался кулак. Кто, откуда, почему –  не поймешь. Сомкнулось море людское.  Ругань: вора поймали и бьют толпой. Вопли пьяные из таверны. 
Содом и Гоморра!
Путник выбрался в переулок, оправил потрепанный плащ. Поднял глаза.
Замок правителя высился над городом белым, точно первый снег, утесом. Солнце жарко горело на бронзовой крыше главной башни, било в  окна. А за дворцом вздымались серые глыбы камня. Плотина, неприступной твердыней обороняющая город от коварного океана. 
Странник подошел к опущенному мосту. Воин, что нес караул у решетки, направил на него острие копья.
– Пошел прочь, бродяга!
Сзади дробно застучали копыта. Тонконогий скакун вылетел из переулка на площадь.
– Дорогу!
Приказ звонко выкрикнула юная всадница. Золотые волосы ее падали волнами на алый бархатный плащ, достигая пояса.  Ясные, точно утреннее небо в мае, глаза сияли, а щеки разрумянились от быстрой езды. Она чуть сдвинула  брови, и стражи бросились подымать решетку. На странника прекрасная дева даже не взглянула.
Воин долго смотрел вслед знатной всаднице. Наконец обернулся.
– Ты все еще здесь, бродяга? Я сказал – убирайся!
– Послушай, добрый воин, – смиренно произнес путник. – Правит ли еще Кэр-Исом достойный Градлон Меур?
– Ты стоишь пред его крепостью, невежа! – рассмеялся воин.
– Тогда, – еще тише произнес путник. – Пойди и скажи своему мудрому правителю, что Гвеноле, аббат монастыря Лок-Крист  просит о встрече…


– Радуйся, друг мой! – Градлон осушил серебряный кубок и со стуком опустил на столешницу.
– Радуйся, правитель, – кивнул священник. Медленно пригубил пряное, впитавшее свет щедрого италийского солнца вино. Теплая волна пошла по телу, смывая усталость, точно губка – дорожную пыль.
Они сидели в саду, разбитом за внутренней стеной замка. Резкий дух морской соли спорил с тонким ароматом поздних яблок, которые еще держались на лишенных листьев ветках.  Журчал фонтан. Ледяные брызги осыпали мрамор. 
Гвеноле сделал еще глоток. Правитель, прищурившись, рассматривал друга, темные глаза весело поблескивали из-под густых угольно-черных бровей.
– Давно ты не заглядывал сюда, странник, – произнес он наконец. – Я уж думал, ты позабыл Кэр-Ис и нашу дружбу…
– Как можно забыть юность? – Гвеноле с улыбкой покачал головой. – Но наши дороги определяет Господь. Я был далеко: плавал в Камбрию, говорил там со святыми отцами, а теперь милостью Божьей вернулся к родным берегам.
– И хорошо сделал, что вернулся, – сказал Градлон. – У нас есть, что показать гостю! Ты видел, как изменился город?
– Он стал…оживленнее, – осторожно сказал священник.
– Оживленнее?! – рассмеялся правитель. – Да он вырос вдвое! Теперь Ис – самый большой город на побережье Арморики. Да что Арморики – всей Галлии! Сотни кораблей стремятся в нашу гавань, и даже у последнего горожанина в кошеле звенит серебро! Ты видел Стену?! Видел нашу церковь?!
В запальчивости он ударил кулаком по столу. Тонко зазвенели чаши цветного стекла, звякнули кубки. Градлон словно помолодел лет на двадцать и, не будь его волосы так пронизаны сединой, сошел бы за юношу. Загорелое, исчерченное шрамами лицо светилось гордостью. Священник поднял руки в успокоительном жесте.
– Согласен, согласен. Но ты заговорил о церкви…
– Не просто о церкви, Гвеноле. Мы выстроили храм, равный которому найдешь разве что в Новом Риме. Пригласили мастеров-каменщиков из Равенны. А мозаика! А колокол! Голос его слышен в открытом море…
– Я слышал его сегодня утром. Внушает почтение. Но много ли горожан откликаются на его призыв?
– Много, – твердо ответил Градлон. – Новая вера принесла городу богатство и удачу. Люди это понимают.
Гвеноле слегка поморщился.
– А твоя дочь?
Градлон отвел взгляд, провел пальцами по краю пустого кубка.
– Дагю остается верна ложным богам матери. Ты ведь знаешь, Энора была из Броселианда, а там суеверия крепки, как нигде…
– Я поговорю с ней, – решил Гвеноле, подымаясь со скамьи. – Твоя дочь нуждается во вразумлении. А сейчас я желал бы помолиться. Проводишь меня в вашу прекрасную церковь?
   
Пиршественный зал был полон народа. Под чадящим огнем факелов, за низкими, покрытыми узорными скатертями столами говорили, смеялись и пили лучшие люди города. Псы разлеглись на свежем тростнике и лениво взрыкивали, обгрызая кости. Арфист, слепой на один глаз, перебирал струны, извлекая плавную мелодию.
Гвеноле сидел на почетном месте, по правую руку от правителя. Градлон уже изрядно захмелел, но держался твердо. Устроившись на возвышении, в резном кресле, он довольно озирал собрание, время от времени делая знак слуге наполнить кубок. Изредка он наклонялся к дочери, занявшей место слева, что-то говорил ей, и золотоволосая красавица  рассеянно кивала в ответ.
У священника болела голова. Разговор с Дагю не задался. Принцесса была почтительна и казалась разумной девицей, но когда Гвеноле осторожно подвел беседу к вопросам веры, то неожиданно натолкнулся на кремень. Он пытался увещевать, но его уговоры пропали втуне: Дагю лишь кривила алые губы. «Оставь слова убогим и слабым, добрый аббат. Они нуждаются в утешении – не я», – бросила она напоследок, и Гвеноле с прискорбием был вынужден признать, что червь гордыни глубоко разъел душу девушки. «Я буду молиться, дабы заблуждения оставили тебя», – сказал он. Дагю не ответила, но в ее взоре он прочитал презрение.
Шумная толпа придавила его душу к плитам пола. Он предпочел бы провести эти часы в молитве. Слова, обращенные к Господу, всегда дарили утешение. Он знал, какова их сила, знал, как никто в гудящем зале…
Градлон встал, держа в руке кубок. Гомон смолк.
– Я поднимаю этот кубок, – начал Градлон, – в честь нашего гостя, почтенного Гвеноле, аббата Лок-Криста. Он несет свет истинной веры в леса и долы Арморики, и вера эта поистине творит чудеса. Вспомним битву у берегов Иль-Верте, где он своей молитвой помог одолеть корабли пиратов. Радуйся, Гвеноле, сын Фрагана.
– Радуйся!!! – на десятки глоток рявкнул зал.
– И прими мой дар, – добавил Градлон.
Дагю поднялась с места, взяла из рук служанки золотое блюдо и, шелестя льняной тканью платья, подошла к священнику. С низким – как показалось Гвеноле, нарочито низким, – поклоном протянула. На жарко горящем золоте лежал изящный серебряный колокольчик.
– Блюдо я жертвую монастырю, – продолжил правитель. – А колокольчик пусть будет у тебя. Он из одного слитка с колоколом новой церкви. Позвонишь в малый – большой отзовется. Пусть же он напоминает тебе о славном городе Кэр-Исе!
Гвеноле пришлось встать и принять у Дагю блюдо. Девушка улыбнулась – словно жало змеи кольнуло сердце аббата. «Зло в ней крепко, – подумал он. – Неужели Градлон не замечает этого?»
Наконец все приличные случаю слова были сказаны, и кругом воцарилась прежняя суета. Гвеноле в задумчивости отпил из кубка, обвел зал взглядом. И вздрогнул. За правым столом развалился чужак. Он явно не принадлежал к подданным Градлона Меура. Высокий, плечистый воин со светлыми, точно выгоревшая солома, волосами, заплетенными в толстые косы. Одежда его не отличалась богатством, но на шее красовалась серебряная гривна, а на фибуле плаща искрился красный камень.
– Кто вон тот? – спросил священник у Градлона. – Со шрамом под левым глазом?
– А, Родрик,  – хмыкнул правитель. – Это франк, посол Кловиса из Суассона. А что?
Гвеноле замялся. Он не знал, как объяснить. Что-то незримое прошло по залу и исчезло, оставив странное чувство. Гнетущую  тоску, ноющую занозу в глубине души. Он помнил это ощущение: такая же тоска мучила его в юности, в ночь, когда черные корабли пиратов приближались к Иль-Верте…
– Этот человек несет беду, – прошептал он. 
– Беду? – переспросил Градлон. – Напротив, друг мой, франки желают с союза с Кэр-Исом. Не бери в голову. Давай лучше выпьем…
И они пили терпкое вино и говорили, долго, пока не догорели факелы. А после, когда разошлись гости, когда стража закрыла за ними двери замка, и придворные под руки утащили хмельного правителя, в опустевший зал, распахивая ставни, ворвался ветер. Ветер с моря, хозяин волн и песка.  Соленое дыхание его обожгло аббата.
Гвеноле подошел к окну. В небесной мгле, задевая шпили башен, ползли тяжелые темные тучи. Кэр-Ис спал. Ни звука, ни отсвета пламени.
Ощущение опасности словно растеклось в ночном мраке. И Гвеноле отчетливо понял: он должен покинуть город. Зов, которому он повиновался всю жизнь, гнал его прочь. Сегодня. Сейчас.

Спасибо, эрэа Марриэн - рассказ замечательный! Жду продолжения!

И я жду :)

И я! ;)

Очень интересно, читается на одном дыхании. В остальном присоединяю свой голос к уже высказавшимся...  :)

Convollar , Tany, Drago63, Tory, спасибо!
Собственно, продолжение...


Лестница. Узкая, винтовая. Огонь масляного светильника разгоняет мрак, смиряет беспокойно стучащее сердце.  Где-то близко, за толщей стен, бьется прибой.
Дагю спешит. Никогда раньше не переступала она порога подземелья: отец допускает в сердце города лишь немногих доверенных мастеров, что следят за шлюзами. Но она знает: там, у основания башни есть кое-что еще.
Остановиться бы. Подумать? Вернуться? А, Дагю?
Нет, надо торопиться. Пока город укрыт ночной тьмой, пока забылись сном все от последнего рыбака до правителя.
Как же зябко! Шерстяной плащ, подбитый куницей, словно и не согревает вовсе!
Это все проклятый Гвеноле. Оборванный коршун, в каждой встречной видящий лишь грязь и искушение. О, почему отец, ее добрый отец, так верит этому святоше, почему так дорожит его глупыми советами?!
Она старалась быть учтивой. Ради отца. Она даже улыбнулась коршуну самой сдержанной и милой улыбкой. Он же смотрел так, словно она, дочь правителя! – была ночным демоном Анку или грязной шалавой из рыбачьего трактира. Но ничего, он еще вспомнит… Нет, не надо… Зачем думать сейчас об этой вяленой рыбине. Пусть святоша убирается из ее мыслей.
Помни лишь о том, кто ждет там, на улице под стеной, Дагю. О том, чьи глаза, точно янтарь в морской пене, а голос – словно, мягкий рокот прибоя.  О том, за кем закрылись двери пиршественного зала, но перед кем откроется иная, тайная дверь. 
…Она пробралась в покои отца после полуночи. Долго стояла у порога и слушала, не решаясь сделать шаг вперед.   На башне перекликались часовые. В бойницы-окна бился нарастающий штормовой ветер. Правитель спал.
Наконец, Дагю набралась смелости. Бесшумно подкралась к ложу. Оглядываясь на ровно дышащего Градлона осторожно взяла со скамьи железное кольцо с ключами.
Связка звякнула. Дагю замерла.
Тишина. Мерное похрапывание. Свист ветра.
Девушка прижала добычу к груди и тенью выскользнула прочь.
… Еще один поворот, и ступени заканчиваются. Дагю стоит на тесной площадке. Справа и слева темнеют дубовые, окованные полосами железа, двери. Девушка растерянно глядит на ключи.
Левая или правая? Который ключ?
Она пытается вспомнить, куда ведут улочки вокруг дворца. Перебирает в памяти слова, вскользь брошенные отцом. Мнется, кусая губы. Но время бежит. Там, у стены сейчас воет промозглый ветер. И Дагю делает выбор: бросается к правой двери и торопливо вставляет в замок ключ.
Не тот. Еще один. Снова не тот. Еще… Руки девушки дрожат, связка едва не выскальзывает из пальцев.
Этот? Простой грубый ключ – такими купцы закрывают замки лавок. Но дверь подается, и девушка переступает через порог.
Снова ступени. Только бы не погас огонь. Одной рукой она нашаривает перила и опирается, боясь отпустить. Впереди вырастает что-то огромное, бесформенное, жуткое. Дагю замирает. Потом робко подымает светильник над головой.
Колесо. Огромное, зубчатое колесо, от которого тянутся в темноту ремни. Дальше смутно виднеются другие колеса, странные, диковинные механизмы. Она ошиблась. Это не подземный путь за стены замка, это та самая тайная комната, где мастера управляют шлюзами.
Надо вернуться. Скорее.
Под ногами что-то шуршит. Дагю вздрагивает и, оступившись, летит вниз, на пол. Светильник падает на ступени, и пламя умирает. Дагю поднимается и шарит вокруг себя в поиске опоры.
Гладкое, отполированное дерево. Девушка хватается за него, но оно резко уходит вниз. Из темноты доносится скрип, протяжный и неприятный, словно кто-то скребет по ржавому железу. Сначала он едва слышен, но с каждым мгновением становится все громче. Колеса вокруг испуганной Дагю подрагивают и принимаются медленно поворачиваться. И внезапно шум прибоя становится особенно близким.
После расскажут разное. Будут перебирать слухи, складывать баллады, заносить в хроники… 
Истина проста: ударил церковный колокол.
Прежде чем помертвевшая от ужаса Дагю услышала, как нарастает бурление воды.

Конь несся по знакомой дороге. Подковы били в каменные плиты, высекая искры, деревья черными тенями надвигались и убегали назад. Беспощадный ветер колол лицо тысячами игл. Зря старался. Правитель не чувствовал боли, не ощущал, как текут по щекам злые слезы. Душа словно одеревенела, из последнего пытаясь не подпустить к себе безумие.
Кромешная тьма. Дробь копыт. Хрипение конской глотки.  И тихий стон, срывающийся с губ, неважен, когда сзади ревет, ломая сосны, жадное чрево океана.
Океан пришел за ним. Океан убил его город.

Он проснулся от гула, сотрясавшего стены. И сразу потянулся к связке ключей, точно предчувствуя, но ключей не было.  Окна дрожали, в двери барабанили стражники, а он уже знал: поздно.
Шлюзы открылись. Выбежав на галерею, он видел, как напор  хлынувшей воды расшатывает камни плотины. Механизмы, спрятанные в подземелье, уже затоплены. Никто не сможет перекрыть водные ворота. Никто не сможет остановить потоп. Город обречен.
Надо спасти людей. Дагю! Где Дагю?!
– Все на скалы! – рявкнул он начальнику стражи. – Скачите, предупредите горожан! Пусть подымаются на скалы! Живо! Где моя дочь?
– Мы не знаем, господин! – Во взгляде воина  тоска и готовность выполнить приказ. – Найти ее, господин?
– Да! Нет! Я сам… а вы все в город!
Воины бросаются к лестнице, а он, внезапно обессилев, опирается о колонну галереи. Море ревет, прорываясь в крепость. Море берет Кэр-Ис штурмом. Над головой рвет тучи набат. 

Когда правитель на неоседланном коне вылетел за ворота, в Кэр-Исе разверзся ад. Люди смутными тенями метались по улицам. Плач и крики пронизывали ночь.
– К скалам! – срывая голос, орал Градлон, – Бросайте все! Все на скалы!
Если они успеют подняться выше плотины, то спасутся. Вода уже затапливала крепость, но здесь на улице пока лишь обманчиво тонкие ручейки отмечали будущую гибель города. Где же Дагю?
Он носился по темным, стонущим улицам, то призывая народ к бегству, то выкрикивая имя дочери. И чуть не лишился чувств от радости, когда услышал из переулка:
– Отец!
Дагю сидела на мостовой. Градлон спрыгнул с коня, рывком поднял девушку на ноги. Провел рукой по лицу, откидывая растрепанные волосы. На ладони осталась влага. Слезы.
– Отец, – девушка прильнула к его груди, сотрясаясь от рыданий. – Отец… я…
– Молчи!
Он подсадил ее на коня, вскочил сам. Он не хотел знать, что она ему скажет. Не сейчас. Он нашел ее, остальное – если Господь позволит дожить до утра.
Они миновали рыночную площадь, когда с оглушительным грохотом обрушилась часть плотины. Волны ринулись в проем, отрезая путь к ближним скалам. Путь к спасению.

Костер почти догорел. Ветер шевелил пепел, старательно пытаясь раздуть угасающие угли. Гвеноле стряхнул дремоту, поднялся. Кутаясь в плащ, пошел к куче хвороста, припасенной неподалеку. Остановился, всматриваясь в ночную темень.
Он остановился на той самой площадке, откуда недавно спустился в ущелье. После пира и бессонной ночи всегда трудно настроиться на дальнюю дорогу, а впереди несколько дней не будет жилья. Не стоило торопиться.
Священник подбросил сухие ветки в огонь, уселся рядом на камень. Странно: только что дремал, а теперь сна как не бывало. В голове все кружились видения: золотоволосая Дагю с кинжалом в руке склоняется над спящим правителем, он, Гвеноле пытается оттолкнуть ее от Градлона… Что было потом? Кажется, начал бить колокол…
Колокол?! Гвеноле вскочил. Может, послышалось? Но нет, под мглистыми небесами разносился колокольный звон. Беспорядочный. Тревожный. Что-то стряслось там, внизу, в  городе. 
Что-то недоброе.

Конь споткнулся, но тут же выправился. Градлон не понукал его. Гнедой и без того хрипел, исходя пеной, но упорно продолжал бег. Страшный бег наперегонки со смертью.
Дагю вцепилась в отца, ее волосы разлетелись от бьющего в лицо ветра. Ни слова, ни всхлипа. Сзади трещали деревья. Кэр-Ис, наверно, уже затоплен полностью. Господи, пусть хоть кто-то спасется! Градлон пытался прочесть молитву, но губы не повиновались, а мысли путались.
Огонь в вышине они увидели одновременно. Он пылал в ночи, и надежда огненным цветком прорастала в сердце правителя. Огонь наверняка разожгли на площадке над ступенями. Край ущелья близок. Еще немного, и они спасутся! И тут гнедой пал.

Шум, поначалу далекий, нарастал со зловещей неумолимостью. Он был подобен порыву урагана. Гвеноле стоял на краю обрыва. Глаза его всматривались в темноту, но видел он сейчас отнюдь не кроны деревьев. Такое уже было. Давно, когда стоя на скользких камнях острова Иль-Верте, он иным, внутренним, взором, различил за линией горизонта вражеские корабли.
Он видел, как волны перекатываются через каменную кладку, и с ужасом понял: это вершина городской плотины; видел горстки дрожащих людей, вцепившихся в кусты на окрестных скалах, видел, как вода плещется между башен крепости. Видел, как волны устремляются за городские стены, затопляя долину…
И две фигурки, бегущие по дороге к скальной лестнице. Вода шла за ними по пятам. А потом аббат понял, кто они.
Гвеноле швырнул в костер оставшиеся дрова. Языки пламени взметнулись к небу, вырвав из тьмы кусок пространства. Так и есть. В нескольких десятках шагов под лестницей, пошатываясь от усталости, брели двое. Девушка почти висела на плече мужчины, а он упорно ковылял вперед, то и дело оборачиваясь. Гвеноле ничем не мог помочь им. Ничем кроме молитвы. Девушка сделала еще несколько шагов и осела на камни. Гвеноле посмотрел на нее, и яркая вспышка прозрения обожгла его разум.

Дагю упала без чувств почти у ступеней лестницы. Градлон с трудом поднял девушку на руки и потащился к подножию скалы. Сто пятьдесят три ступени. Он шагнул на первую, с усилием переставил ногу на следующую…
К сотой ступени руки налились свинцом. Его шатало, точно пьяницу, и правитель боялся, что оступится и полетит вниз. Вода подбиралась к подошвам сапог. Как быстро, оказывается, может погибнуть дело всей жизни. Дагю не шевелилась.
А край скалы уже совсем близко. Еще ступень… Руки тряслись от тяжести. Нет, дальше он не сможет…
– Градлон! – Голос правитель узнал не сразу – таким сдавленным он был. Но все же узнал.
– Гвеноле… Помоги мне, друг. Помоги поднять Дагю.
Молчание. Вода уже по щиколотку. И ответ. Тихий и страшный.
– Я помогу тебе, друг. Если ты бросишь ее.
– Что?! – от ужаса и негодования у Градлона перехватило дыхание. – Что ты такое говоришь?
– Она пособница дьявола! Я видел! – крикнул Гвеноле. – Это она погубила Кэр-Ис! Брось ее, и ты спасешься!
– Она моя дочь! – рявкнул Градлон. – Ты требуешь, чтобы я оставил умирать свое дитя! Ты помешался! Держи свои бредни при себе и помоги…
– Она развратная язычница, – голос аббата, казалось, спорил с шумом потока. – Потоп – кара за ее бесчинства! Отрекись от нее, и я с радостью протяну тебе руку!
– Нет, – прохрипел правитель. – Гвеноле, я заклинаю тебя, я молю тебя – помоги…
По залитому водой лесу катился штормовой вал. Гвеноле почувствовал, как боль стискивает грудь. Градлон, которого он знает с юности, умоляет о помощи! Он был готов протянуть ему руку, но… Зло не должно покинуть долину.  Гвеноле поднялся с колен, покачал головой. Нет, правитель. Сделай правильный выбор.
– Так будь ты проклят! – крикнул Градлон. – И будь проклят день, когда я назвал тебя своим другом!
Правитель погибшего города прижал бесчувственную дочь к себе, выпрямился и повернулся навстречу бешеной темной воде… Гвеноле закрыл глаза.

Волна ударилась о скалу, швырнула в лицо аббату клочья пены и сыто выдохнула, успокаиваясь навсегда.

Ненастный день.
Остывающее осеннее небо. Далекий рокот прибоя. Облака.
Человек брел к берегу, через дюны. Ремешок сандалии волочился по песку змеиным следом. Старый плащ надувался за спиной, желая сорваться с плеч, но тщетно. Медная фибула   держала крепко.
Ветер, хозяин волн и песка, злился.
Ветер взметал седые космы волос, рвал бороду, бил в морщинистое задубевшее от времени и солнца лицо. Человек не отворачивался, темные, с красноватыми прожилками на белке глаза слезились, когда упрямец напрягал зрение, пытаясь разглядеть что-то вдалеке, у затянутого пеленой окоема.
В руке – палка, за спиной – тощая котомка. Так он прошел всю Арморику. Когда-то в далекой юности над ним потешались. Помешанный, блаженный. Но годы шли, и монастыри, выросшие на побережье, стали прибежищем многим, уставшим от мира. К нему прислушивались. И – за глаза – все чаще и чаще называли святым.
Вначале он пугался, потом – привык.
Человек нагнулся и зачерпнул горсть песку. Раскрыл ладонь и смотрел, как песчаные струйки бегут сквозь пальцы.
Ветер так и не понял – зачем.

В ближайшей рыбацкой деревне человек попытался нанять лодку. Без толку. Узнав, куда надо плыть, рыбаки отказывались наотрез. C поклонами предлагали ночлег, ужин и молодое вино.
Он только качал головой.
Близился вечер, когда ему наконец повезло. Молодой парень с небритым разбойничьим лицом присвистнул, лихо подмигнул и, не пересчитывая, ссыпал за пазуху медные монеты. Все, кроме одной.
Когда выходили из бухты, рыбак бросил ее в воду. Человек поморщился, но ничего не сказал.

–  Здесь и был он, – рыбак вытянул вперед руку. – Вон там, где рифы. Сам- то я не застал, а отец мой своими глазами видел…
Над головами тяжело хлопало полотнище паруса. Лодка качалась на невысокой волне, вода лениво, будто нехотя, плескала в борта. Гвеноле поднялся со скамьи.
Он смотрел долго. До рези в воспаленных глазах, до ломоты в приставленной ко лбу ладони.
Угрюмые обрывы, заросшие кустарником, свинцовая вода, чуть подсвеченная лучами закатного солнца. Пенная полоса бьется у подножия скал. Чаячьи стоны в вышине.
Ни стен крепости, ни остатков плотины, ни башни маяка, что указывал путь в гавань. Ничего.
– Ничего и не осталось, – подтвердил рыбак. – Отец сказывал: проснулись утром, а вместо города волны плещут. Как не было.  А правитель пропал. Кто говорил: утоп, кто говорил – сбежал да в Кемпер подался…
Гвеноле вздрогнул. Полез в котомку. Рыбак присвистнул, когда на ладони аббата возник маленький серебряный колокольчик.
– Для чего это тебе, господин? Рыбу приманивать?
Гвеноле не ответил. Поднял руку, побряцал колокольчиком. Тонкий чистый звук затерялся в порыве ветра. Нет ответа. Молчит прошлое, ибо прошло и забылось…
Солнце коснулось воды. Тревожное зарево разлилось по краю неба, обагрило волны. Рыбак поудобнее перехватил рулевое весло и вдруг замер.
– Слышите, господин?!
Сквозь шум ветра и плеск волн доносился еще один звук. Гулкий, протяжный, он словно шел из глубины, через неимоверную толщу воды. А может, времени?
– Колокол, – потрясенно произнес Гвеноле.
– Он, – шепотом ответил рыбак. – Звонит. Говорят люди: придет день Страшного суда, и подымется Кэр-Ис со дна, и сядет король в  своем дворце как в прежние дни…
– Как в прежние дни, –  повторил Гвеноле. – Какая ересь..
И, повернувшись, спросил у рыбака:
– Да что ты знаешь о Страшном суде? Что ты вообще знаешь о Боге, парень?
Тот опешил. Смущенно пожал плечами и  принялся возиться с парусом. Гвеноле снисходительно усмехнулся.
Не вернутся дни прежние, ибо пришло время новое. Все пустое, все белая пена, все сказки… 
Колокольчик дрогнул в руке.
...И когда придет время, ты ведь рассудишь, Господи? Ведь рассудишь?
– Господин! Господин, я вспомнил, – позвал рыбак, – Священник в церкви говорил: бог есть любовь. Вроде так…
Но каков будет Твой суд?
Над вечерним побережьем отбивал счет времени незримый колокол. Вторя ему, плакали чайки.

Эрэа Марриэн, спасибо!  Очень сильно и очень много информации к размышлению.


Действительно - а каков будет суд?

Впечатляет. И очень.
Хотя, конечно, таких девушек пороть надо. ;) Чтобы не лезли, куда не следует, а если уж залезли - не спотыкались в самый неподходящий момент.

Convollar , спасибо.
Сложный вопрос, ведь у каждого из героев своя правда и свой взгляд на мир, оттого и получился такой конфликт.
Меня оттого так и впечатлила когда-то эта легенда, что она  неоднозначна. Есть даже два варианта концовки: по одной, король все таки бросил "демона" и спасся, добравшись до Кемпера (у меня, кстати, ошибка: не Нант - Кемпер, сейчас исправлю).
Но я, как уже говорила, отталкивалась от варианта Блока в "Розе и Кресте", где говорится, что король погиб (вроде бы на этот текст  есть песня у "Мельницы").  Но все же мой рассказ - тоже лишь вариация по мотивам.
Drago63 , спасибо. Но пока вертится мир девушки (и юноши) всегда будут лезть куда не надо.  ;)

Древние сказали бы: судьба, рок... Стоит ли жалеть о крепости, погибшей от неосторожного движения влюбленной девушки? ;) Но сама история написана прекрасно и волшебно :)

Спасибо огромное, эрэа Марриэн! :)
Красивая, горькая, как чаячий плач, завораживающая - и такая... очень кельтская история. Читаешь - и словно слышишь, как текст поет. Слышишь его музыку - и чувствуешь на губах вкус морской соли...
А легенда - да, очень неоднозначная, но тем и цепляющая. Она ведь и вправду так часто бывает тонка, как лезвие меча - грань между любовью и смертью, долгом и прихотью, фанатизмом и верой...

Tany, спасибо.  :) Иногда тянет пожалеть об ускользающей красоте.  ;) [spoiler]А, может, в то время, когда был написан этот рассказ, автор был просто чуточку романтичнее.  ;D[/spoiler]

Красный Волк, спасибо. Ну да, имею я слабость к кельтской грусти.  :)

В крепости люди были, дети - с ними как? ::)

Convollar , [spoiler]оригинальная легенда кровожадна - погибли все жители Иса (ну, кроме того варианта, где выжил король). Но, думаю, в моей версии, те, кто успел добраться до скал (а как видел аббат, люди добрались), имел все шансы выжить.    [/spoiler]

Спасибо, эрэа Марриэн! Ваша версия мне больше нравится!

Convollar, спасибо.  Но оригинал есть оригинал, он ярче, он проверен веками, и всерьез спорить с такой сильной вещью - заведомо бессмысленное занятие. Так что моя история - лишь отзвук от сильного впечатления...

Окончательно напало настроение нарушать собственные правила и тестировать начатые вещи, поэтому выкладываю сюда начальный фрагмент одного недописанного приключенческого баловства.

Рабочее название "Время винограда"

1. Миракель

С юга дул ветер. Горячий, пропитанный сушью и миртовой смолой, он ерошил седые от пыли виноградные лозы и, срывая мертвые листья, швырял на тропу, под копыта лошадей. Солнце – знойное, неугасимое – палило так, что, казалось, весь мир прожарился до горелой корки.  Даже дальние утесы – от века по весне зеленые, а по осени – золотистые с багрянцем, сейчас начали желтеть задолго до срока.
Верховые пробирались сквозь виноградники. Они давно оставили торную дорогу, и усталые лошади перешли с рыси на шаг, медленно ступая по тропе что, петляя между рядами лоз, уводила вглубь возделанной долины.
– Паскудная жарища! – выругался всадник, чья лошадь шла первой. Он протянул руку к ближней лозе и дотронулся до увядающей грозди: зеленые ягоды не так давно завязались, но уже  умирали от жажды, съеживаясь и тускнея. Лоза зашелестела от порыва ветра, и жесткая пыль полетела всаднику прямо в глаза.
– Вот же дрянь!
Человек зажмурился и провел ладонью по потному лицу, оставляя на тщательно выбритой коже грязные разводы.
Это был мужчина сильно за сорок, смуглый (скорее от загара, а не по природе) и сероглазый.  Темные с проседью коротко остриженные волосы он небрежно зачесал назад, высокий лоб прорезали две глубокие параллельные морщины. Невысокого роста, стройный и жилистый, человек был очень просто одет:  расстегнутая рубашка, темная от пыли и пота, и суконные штаны, какие любят солдаты-наемники. В седле мужчина держался весьма уверенно – бросив поводья и правя только коленями, и, что самое удивительное для всадника, не носил обуви. Оружия он тоже не носил, ни кинжала, ни рапиры: на широком кожаном поясе висел только кошелек, и не сказать, чтобы очень тугой. Словом, ничто не выдавало в потном и взъерошенном типе человека сколь-нибудь опасного.
Ничто. Разве что глаза… 
Как уже говорилось, они были серые – точнее, оттенка остывшего свинца. Когда человек смотрел на что-то пристально (вот как сейчас на лозу), глаза эти слегка прищуривались,  лицо приобретало настороженное выражение, и во всей фигуре появлялось что-то резкое, жесткое. Жестокое.   
Его спутница, высокая женщина лет тридцати, прятала лицо от солнца в белый шелковый шарф. Тончайшая серебряная сетка стягивала тяжелые каштановые кудри,  и  ветер упорно надувал легкий плащ, накинутый на дорожное платье.     
Женщина достала из притороченной к своему седлу сумки платок и протянула взъерошенному типу.
– Вот, возьмите, джор Анрико.
Тот скупо улыбнулся.
– Без толку, Франческа. Нужна вода.
Третий участник маленького отряда – плечистый небритый малый  – взирал на эту сцену, поглаживая сильного вороного коня по крупу. Длинные светлые волосы, стянутые в узел, и светлые же глаза выдавали в парне северянина, а рубашка тонкого полотна, расшитый золотой  нитью колет-безрукавка и узкие кожаные штаны, заправленные в высоченные сапоги – изрядного щеголя.
И вот он-то вооружился за всю компанию. На перевязи висела скьявона, на поясе имелся кинжал (другой небось был надежно припрятан в сапоге), а талию обвивала тонкая стальная цепочка неведомого назначения, может, просто украшение, а может, и нет.
На мир парень смотрел расслабленно и невозмутимо.
– Какая ферма ближе всего, Лукас? – окликнул его сероглазый.
– Пьетро Ленивца, джор Анрико. – откликнулся тот. –  С полмили.
– Значит, заедем туда, – решил Анрико. –  Напоим лошадей. Паскудное солнце, уймется оно когда-нибудь!
Кони тронулись, и маленький отряд исчез за поворотом тропы. 


Теща Пьетро Ленивца затеяла печь ячменные лепешки с тмином. Она растопила очаг, и пока пламя поглощало хворост и сухие листья, вымесила тесто. Поставив миску с влажным мучным комом на окошко – подыматься под ветошкой, она дождалась, когда огонь прогорит, одобрительно оглядела жаркие уголья и водрузила над ними закопченную сковороду. Потом споро раскатала куски теста скалкой и достала из сундука горшок топленого нутряного сала. Поджала губы – смальца оставалось всего ничего, на донышке. Скупо зачерпнула ложкой и шмякнула сало на сковороду.     
Обернулась – взять со стола первый кружок теста.
И обомлела.
Посреди комнаты сидел миракель. 
Теща Пьетро Ленивца была женщиной дородной и влегкую отвешивала затрещину не только собственному зятю, известному гуляке и разгильдяю, но и любому его дружку-собутыльнику, но тут она словно закаменела, сжимая в руке ложку.
– В-вла… д-ды… н-неб…
Все слова молитвы куда-то потерялись, рассыпались, губы перестали шевелиться. Теща пялилась на миракеля, не замечая, как остатки жира стекают с ложки в ладонь.   
Миракель взирал на тещу. Несыто так взирал. Он опустился на корточки.  Синюшное голое тело, щедро покрытое бородавками, слегка подергивалось, словно от нетерпения, передние лапы шлепали по полу, а с лица – плоского безносого лица, что так нестерпимо отвратно смотрелось на человечьем теле в пару локтей высотой, таращились глаза. Не человечьи, а иные – бесовские зеленые зенки с желтым зрачком-точкой.
Наверно, он явился через открытую по жаре дверь, а откуда вообще взялся посреди виноградника – бес его знает. Теща про это не думала. Она вообще не думала, только пялилась в его голодные глазищи, не имея сил зажмуриться, и чуяла, как острая игла колет и колет, колет и колет куда-то пониже левой груди.   
На сковороде зашипело растопленное сало.
Миракель потянулся и, распрямившись,  двинулся на тещу. Толстые губы его растянула злорадная усмешка, и стали видны  клыки с мизинец длиной.
– Ы-ы-ы…, – просипела теща Пьетро Ленивца.
– Ы-ы-ы, – передразнил миракель и высунул тонкий синюшный язык.
Откуда-то издалека, где есть солнечный свет и ветер, послышался топот. Копыта?  Послышался, да и сгинул – миракель даже не моргнул, все так же таращил злые зенки, и желтый зрачок-точка все расширялся и расширялся, пока не заслонил для тещи Пьетро Ленивца весь мир.

Кто-то шагнул на порог. Шагнул – неправильно сказано, скорее скользнул бесшумно, словно полевая змейка. Но миракель учуял,  обернулся, выпустив тещу Пьеро Ленивца из желтого плена, ощерился на нежданного гостя.
Тот стоял, заложив одну руку за спину. Свет из окошка падал на грязное лицо, по шее стекала струйка пота. Выглядел пришелец, точно  бродяга с большой дороги, но когда теща Пьетро Ленивца признала, кто он есть, этот бродяга, то оторопела вконец. Так и стояла, недвижимая: в руке – ложка, на лице – изумленный ужас.
Миракель заерзал и угрожающе зашипел, устремляя глаза на пришельца. Тот застыл, как вкопанный, веки его чуть сощурились, губа вздернулась, обнажая зубы…
А после теще Пьетро Ленивца почудилось.
Будто бы свинцово-серые глаза у гостя вдруг побелели, заволоклись слепой облачной пеленой, а после вспыхнули нечеловечьей зеленью.
Будто бы миракель задергался, точно мошка, попавшая в паучью сеть, и завыл, тщетно пытаясь сдвинуться с места.   
Будто бы бродяга выпрямил руку, которую до того держал за спиной, шагнул вперед, и лезвие ножа полоснуло чудище по горлу, разбрызгивая прозрачную кровь…
А миракель захрипел столь жутко, что игла вонзилась в тело пониже левой груди, и теща Пьетро Ленивца осела у очага на глинобитный пол, почуяв напоследок вонь подгоревшего сала. Так и ушла…

– Тетка! Эй, тетка! да очнись же ты!
… Так и вернулась. 
На лицо полилась водица. Кто-то поднял ее за плечи, сунул под нос склянку, и в ноздри потекла такая ядреная вонь, что теща Пьетро Ленивца икнула и открыла глаза, а заодно и рот – чтоб легче дышалось.       
– Ну вот, а я уж думал…
Смердящая склянка отодвинулась от лица. Тетка ошалело огляделась и обнаружила, что лежит на топчане у стенки, а прямо над дней склонился белобрысый мордоворот, замковый капитан Лука Цеп, тот самый, что на прошлой ярмарке прилюдно выпорол мельника за воровство зерна.
Вроде оброки рано собирать, чего он приперся, подумала теща и вдруг обмерла, все припомнив. И сало, и миракеля, и бродягу с ножиком, то есть не бродягу, конечно, не бродягу, милостивый джор, простите, не признала сразу…
– Эй, тетка! Пей!
Тетка тупо сделала глоток из протянутой фляги. Горло ожгло от ячменной браги – но ступор сгинул, боль от сердца отлегла.
Комната была пуста. Ни миракеля, живого ли, мертвого ли, ни нечаянного спасителя с ножом.
Было ли? А может, привиделось от жары?
Вот только плавает дым от сгоревшей жаровни, да то место на глинобитном полу, где сидел миракель, обильно полито коричневой жижей из колодца – вон и ведро стоит.  Да и Лука Цеп… 
Где пес, там и господин.     
Надо бы в ноги валиться – благодарить за спасение от неминучей погибели, но тело не двигалось, а душа маялась в сомнении.  Неужто правы сплетни-то? И что делать – уж не лучше ли смолчать покуда… 
Словно прочитав ее мысли, белобрысый выпрямился во весь рост.   
– А что, тетка, родичи твои где?
Теща Пьетро Ленивца встревожилась. Чего удумал,  окаянный?
– Знамо где, джор,  – пробормотала она. – Как и все, на Монастырскую гору подались, вода-то сами видите…
– Вижу, – согласился Лукас. – Конь и то не пьет.
Он прошелся по комнате, потирая щетинистый подбородок. Теща Пьетро Ленивца настороженно следила за каждым его движением – Лука Цеп был под стать господину –  непонятный человек. Себе на уме.
Капитан пнул носком сапога закопченную жаровню.
– Вот, что тетка! – решительно заявил он. – Вижу, ты оклемалась. Значит, на солэри, – он вытащил из кошелька монетку и бросил женщине. – Купишь себе  уксуса. Зять спросит, скажешь – сбежала псина.
Теща Пьетро Ленивца поймала золотой кругляш и с готовностью закивала, дескать, поняла, джор, все исполню, как скажете. На кой бес покупать уксус, когда в сундуке целая бутыль, она не спрашивала. Лишь бы отвязался, хмырь белобрысый! 
Лука Цеп перешагнул через лужу на пол. Нагнулся – притолока была низковата.
– Да и еще, – понизив голос, проговорил он. – Про то, что видела, молчи покуда. А я уж тебя как-нибудь проведаю.
Теща Пьетра Ленивца аж закашлялась от такого обещания. А белобрысый качнул башкой в знак прощания, так что стянутые на затылке патлы, замотались, словно конский хвост, и вымелся прочь из дома.
И остался лишь солэри в руке, мокрый пол, да дым, да сковородка горелая.
И как теперь лепешки печь, скажите на милость?

Спасибо, что выложили, эрэа Марриэн. Так и повеяло жаром южного ветра и запахом сгоревшего сала :)

Спасибо! :D Как всегда, просто завораживает, эрэа Марриэн! :) Очень и очень интригующее начало, сочно и многообещающе прописанный мир, интересные герои... И - великолепный язык. Каждую фразу хочется смаковать, как спелую прозрачную виноградину...
Очень жду продолжения! :)

Спасибо, эрэа Мэрриэн! Написано живо, выразительно, интересно. Читаешь на одном дыхании.  :)

Tany, Красный Волк,  Convollar , спасибо!
Насчет продолжения... я, может быть, выложу еще пару кусочков, но после уйду в несознанку до окончания вещи (как со "Стражем",  к которому когда-то сначала выложила пролог, а остальное - через год  ;D).
Я не пишу строго по плану - очень многое придумывается в процессе, а потому первые главы неизбежно будут правиться. 

Мифический, добрый и светлый
Мир прозы, отточенный стиль,
Блистательный и многоцветный…
Когда же закончится штиль?
Мы помним про лень и, печалясь,
Взываем: «Наш автор, проснись!»
Куда, Марриэн, ты умчалась?
Вернись, дорогая, вернись.
:)

passer-by ,  :)  :) :)
И вовсе я не сплю, а просто спряталась и затаилась. ))) [spoiler]А очередная вещь собирается - как пазл, по фрагменту, по кусочку. И хотела бы показать - но рано. [/spoiler]

Как все интересно!!! И рассказ о мостовом тролле, и легенда о затонувшем городе, и начало новой истории.
А миракель - это кто?
И еще скажите пожалуйста, где можно почитать "Стража беспорядка"?

NNNika , спасибо.  :)
Кто такой миракель - пока тайна.)))
А  "Страж беспорядка" полностью лежит по этой ссылке:
http://zamok.lvu.kiev.ua/Forum/showthread.php?t=871 (http://zamok.lvu.kiev.ua/Forum/showthread.php?t=871)

Это Вам спасибо, эрэа Мэрриэн!!
От "Стража" невозможно оторваться, родные с трудом отскребали меня от компьютера. А продолжение "Стража" было ли написано?

NNNika,  :)
Продолжение "Стража" медленно, но верно пишется. 

Скорей бы! Потому как этого автора читает не один Воробей-завсегдатай, но и целая воробьиная стая, которая здесь обитает в гостях.  :)

Присоединяюсь - скорей бы! :)

passer-by, Tany, я бы и рада скорее - но истории, как яблоки, должны созреть.  ;)
   

Что же... будем ждать урожая)))

Морис, надеюсь, урожай будет. ))) 

Что-то мне грустно, и придуманные вещи пишутся медленно, а некоторые не пишутся вовсе. 
А потому открываю закрома и предъявляю небольшой "норландский" рассказ - отчасти (в плане мира и времени) приквел вещи про полицмейстера.
Итак,



                                                         


– Мы обыскали замок, ваше сиятельство…
За узкими, точно бойницы, окнами вольно раскинулся ясный июньский вечер, но в просторной неуютной комнате, что на время стала кабинетом графа Моргенштерна, сумерки словно сгустились до срока. Пламя в огромном камине гудело ровно и мощно, освещая массивный стол, заваленный бумагами, человека, что склонился над ними, и второго – статного офицера в форме королевской гвардии.
– И каков результат? – тот, кто задал вопрос, расположился в кресле поодаль, куда не достигали отблески огня.   
Офицер кашлянул и негромко произнес:
– К сожалению, неутешительный, гере канцлер. Мои люди никого не обнаружили.
Человек за столом поднял коротко стриженную голову:
– Капитан фон Берк,  быть может, они не слишком ревностно искали? Как вы думаете?
Офицер побагровел. Рука его дернулась к рукояти шпаги, и он поспешно  сделал вид, будто поправляет перевязь.
– Мои гвардейцы, – процедил капитан сквозь зубы, – вторые сутки обшаривают  проклятое здание. Парни облазили все, от полного крысами подвала до загаженного голубями чердака.  И если вы, гере секретарь, сомневаетесь в результате, то подите и сами поройтесь в здешнем дерьме…
Со стороны кресла раздался короткий кашель.
– Простите, гере канцлер, – опомнился капитан, вытягиваясь в струнку.
–  План замка? –  произнес граф.
– Найден. Там был указан подземный тоннель, я проверил лично – он замурован, и кладка очень старая.
– Что ж, тогда придется признать, будто все мы страдаем расстройством органов чувств  – галлюцинациями, как выражаются ученые мужи. Не так ли, капитан? – поинтересовался секретарь с легким ехидством.
Капитан покосился на него.
– Я не знаю, как это называют болтуны из Академии, но люди напуганы. Мои парни поговаривают о нечистой силе.
Секретарь хмыкнул под нос, но тут же умолк. В кабинете наступила тишина, лишь часы над камином щелкали стрелками.
– Капитан фон Берк, – канцлер прервал молчание, – усильте караулы. Незанятые на посту пусть отправляются в казармы, завтра тяжелый день, и мне нужны свежие люди. Прислугу по-прежнему – в город не выпускать. Мне не нужны слухи.  Вы свободны.
Офицер щелкнул каблуками.

Часы отсчитали еще пять минут. Секретарь вперил глаза в новый вариант мирного договора, выискивая неучтенные мелочи, могущие привести к двоякому толкованию, однако мысли его были далеки от юридического крючкотворства.
Канцлер поднялся. Пламя свечей задрожало, секретарь отложил бумаги и взглянул на патрона. Его сиятельство стоял, скрестив руки на груди, и глаза его недобро поблескивали. Канцлер был в «очень дурном расположении духа», попросту говоря – в бешенстве. В такие моменты он мало напоминал величественного пожилого вельможу с безупречными манерами. Сейчас он более походил на волка, в последний миг упустившего вожделенную добычу.
Граф  дернул из чернильницы перо, остановился, в задумчивости сведя густые брови, и сжатое в ладони перышко надломилось.
– Дьявольщина…
Секретарь  промолчал. Каково это: когда дело,  в которое вложено столько ума, настойчивости и душевной силы, повисает на волоске из-за нелепицы! Идиотской шутки! Коварного умысла! Не списывать же безобразие на сатанинские козни… Вздор! Оставьте эти бредни темному простонародью! В наш просвещенный век…
– Гере  фон Сиверс. Карл-Готфрид, – граф прервал размышления секретаря. Тот выпрямился: всемогущий Моргенштерн  редко обращался к подчиненному по имени, и это всегда предвещало ответственное поручение.
– Да, ваше сиятельство.
Канцлер швырнул изломанное перо на стол. Вгляделся в предзакатное небо, пронизанное золотистыми перьями облаков. Поморщился, словно от зубной боли, и повернулся к вечеру спиной.
– Как вы понимаете, положение серьезное. Мы не вправе закрывать глаза на сей… инцидент. Слишком многое поставлено на карту.
– Быть может, стоит все же выбрать другое место, – осторожно вставил секретарь.
– Поздно. Это было бы затруднительно и раньше. Теперь же невозможно вовсе. Барон особо настаивал на Штромборге.
– Что же делать? – растерянно проговорил секретарь.
– Что делать, – повторил граф. Быстро, словно стремясь отбросить сомнения, шагнул к столу и набросал что-то на листке бумаги. Бумага легла в конверт, и расплавленный воск принял на себя оттиск фамильного герба – летучей мыши.
– Карл-Готфрид, я назову вам некие адрес  и имя. Вы должны доставить этот конверт указанному лицу лично в руки и дождаться  ответа. Поручение строго конфиденциальное, и я уверен в вашей верности и рассудительности.
Секретарь поклонился, но следующие слова патрона повергли его в неприкрытое изумление:
– Возможно, указанное лицо поставит свои условия. Так вот: соглашайтесь, даже если они покажутся странными.
Условия? Кто посмеет ставить условия всесильному Моргенштерну?! Да еще такие, которые нужно принимать, не раздумывая?!
Канцлер скупо усмехнулся, но тотчас нахмурился:
– Дело не терпит. Отправляйтесь немедленно. Итак, адрес…

Карета подпрыгивала на неровной мостовой так, что у Карла-Готфрида начала кружиться голова. Он пристоился на сиденье поближе к окошку и пытался отвлечься от подступающей дурноты раздумьями, однако мысли его были так же смутны, как надвигающиеся сумерки.
Кто тот таинственный человек? Как себя с ним вести? Сможет ли он разобраться с замковыми странностями, или канцлеру он нужен для чего-то другого? За годы службы при Людвиге Моргенштерне секретарь повидал многое, и чутье даже не подсказывало, а говорило напрямую: грядет недоброе.
Карета давно миновала главные улицы Торскхавне, и особнячки местной знати с аляповатыми – в наивном стиле прошлого века – фронтонами сменили беленые одноэтажные домики мещанского квартала. Копыта лошадей скользили по влажным от вечернего тумана булыжникам, и возница – личный кучер канцлера – щелкал кнутом и порой коротко ругался сквозь зубы, явно недовольный, что тащится на ночь глядя к троллю в зубы, да еще на облучке простой наемной кареты. Дома уплывали назад, фонарщики зажигали редкие фонари, и желтоватые огни нагоняли на Карла-Готфрида тоску. Что поделать, провинция. Край света…
Наверно, он задремал, потому что пропустил миг, когда  лошади перешли на шаг, а потом и вовсе встали.
– Ваша милость, прибыли!
Карл-Готфрид выбрался наружу. Карета стояла на узкой улочке, которая обрывалась лестницей, ведущей вниз, где в белесом тумане тепло светились окошки домов. От близкого моря налетал соленый ветер, и после душной кареты секретарь почувствовал легкий озноб. В вышине уже проступали звезды, но вдали, над гладью залива еще дотлевал закат.
– Вот она, Скалистая улица, – проговорил кучер. – Лошадки не смогут, так что уж вы сами…
Карл-Готфрид достал из кареты тяжелую трость, надел шляпу. Что ж, пройдемся.
– Жди здесь.
Лестница оказалась старой и скрипучей. Фон Сиверс держался за перила, но все равно возникало ощущение, что он вот-вот поскользнется и свернет себе шею.
Наконец ноги почувствовали землю. Перед секретарем лежал еще один отрезок улицы, так же обрывающийся вдали лестницей: видать, здешние жители заселили все уступы до полосы прибоя. На крыльце ближнего дома горел масляный фонарь, освещая жестяную табличку с номером  51. Посланцу канцлера  требовался номер 59. Где-то близко.
Нужный дом  прятался среди разросшейся в палисаднике рябины  и по виду нисколько не отличался от соседей  по улице. Карл-Готфрид окинул себя придирчивым взглядом, расправил отвороты черного фрака и решительно ударил в дверь молоточком. И почти сразу уловил внутри легкие шаги.

Отворила девушка. Совсем юная, лет шестнадцати, со светлыми волосами, что пушистыми прядями падали на плечи, в простом домашнем платье и к тому же босая.
В руке она держала тяжелый подсвечник с горящей свечой.
Карл-Готфрид слегка поклонился и притронулся ладонью к шляпе.
– Ой, – растерянно вымолвила девица, едва не выронив свечу, но тут же опомнилась, строго вздернула носик и произнесла:
–  Что вам угодно, сударь?
– Карл-Готфрид фон Сиверс, личный секретарь его сиятельства графа Моргенштерна, – представился он. – Могу я переговорить с гере Йоргеном Йенсеном?
– С дедушкой? Да, конечно… Прошу вас, сударь, входите.
Карл-Готфрид шагнул в переднюю, едва не задев плечом лосиные рога, служившие вешалкой. Девушка приняла у него плащ и шляпу, однако с тростью (в которую была предусмотрительно залита свинчатка) и со шпагой секретарь не расстался, да этого никто и не потребовал. Затем девица пошла  по темному  коридорчику, и секретарь двинулся следом.
– Кто там, Грете? – раздался из-за двери хрипловатый голос. – Опять эти молодые бездельники зовут тебя на танцы?
–  Нет, дедушка, это к тебе. Гере фон Сиверс, секретарь самого канцлера, – откликнулась девушка, распахивая перед Карлом-Готфридом дверь
–  Вот как! Ну что ж, гостям в этом доме  всегда рады, даже гостям из столицы. Доброго вам вечера, сударь! Надеюсь, вы без урона спустились по лестнице? Здешние забулдыги, бывало, ломают ноги, но посланец канцлера такого себе не позволит, не так ли? – кхе-кхе…
Худой, точно жердь, старик сидел в кресле у очага, опустив ноги в таз с водой. По скромно обставленной, но уютной комнате расплывался едкий аромат горчицы.
Карл-Готфрид сделал вид, что не уловил язвительной насмешки в тоне старика. Он должен передать послание патрона, а поставить горожанина на место можно и после – когда  разберется, какие нити связывают его с графом.
–  Гере Йорген Йенсен? – спокойно осведомился он.
– Он самый, сударь, – прохрипел старик. – Йорген Йенсен, Старый Лис Йорген,  Йенсен-Выплюнь-канат – все это я. Чем обязан? Грете, что же ты? Подай гостю стул!
Девушка повиновалась. Карл-Готфрид вытащил из тайного кармана фрака письмо и протянул старику. Тот ухмыльнулся и небрежно сломал печать.
Пробежав глазами письмо, старик нахмурил седые клочковатые брови, цокнул языком и перечитал послание, на сей раз куда медленнее. Покачал головой.
– Скверная история, сударь. Грете, подлей горячей воды. Умница. И набей мне и гере фон Сиверсу трубки. Вы ведь курите, сударь? Нет?! Зря, это бесовское зелье прочищает мозги, как щетка трубочиста – трубы.
Он поднес ко рту глиняную трубку, глубоко затянулся и повторил, цедя слова и дым сквозь зубы;
– Скверная история. И сдается мне, канцлер не зря прислал вас сюда. Государственный ум! Вот только дело уже не по Старому Лису – мои кости опять подкинули подлянку: еле доползаю от постели до мастерской. Они у меня помнят еще Гнилой шторм у Стоп-Айленда, сударь, и зимовку за Северным кругом…
Карл-Готфрид разочарованно чертыхнулся (разумеется, мысленно). Стоило терять время и добираться сюда, чтобы слушать эту древнюю развалину. Он мог бы исполнить приказ канцлера буквально: взять старика за шиворот и потащить в замок силком. Но того ли желал патрон?
– Его светлость приказал мне дождаться вашего ответа, гере Йорген. Как я понимаю…
– Э-э, сударь! – рассмеялся старик, обнажив прокуренные зубы. – Ни беса вы не понимаете, как я погляжу! Я сказал, что дело не по мне, но разве ж я отказал его сиятельству в помощи? Вот она, – он ткнул пальцем в сторону девушки, – отправится с вами. Грете, слышала?
Девушка молча кивнула.
– И не возражайте, сударь, – хитро прищурившись, заявил Йорген. – Таков мой ответ. Еще спасибо скажете.
Он снова взялся за трубку.

Спасибо Вам большое, эрэа Марриэн! :D Просто великолепно - как всегда :). Сочно, ярко, потрясающе выписанный "местный колорит", интересные герои - и такой дразнящий аромат тайны пронизывает начало этой истории...
А дальше? Очень жду продолжения! :)

Какая интригующая история! :) Что же ожидает героев?
А Йорген Йенсен очень даже не прост и из- ума совсем не выжил.  И чем же так будет полезна Грете? Буду ждать продолжения с нетерпением!
Спасибо,  эреа Марриэн! :)

Спасибо, эрэа Марриэн! Очень ярко написано начало Вашей истории. Мне кажется, Грете не так проста и кое-какие качества унаследовала от дедушки. :) ;)

С нетерпением ожидаю продолжения! :)

:D :D :D :D :D
Нас ждет еще один чудесный скандинавский детектив! Ура!

Продолжения-с!..  ;)

Да-с! И побыстрее.  :)

Спасибо, друзья!  :) Но этот детектив коротенький, скорее просто вариация на тему. 
А продолжение - вот.

Фрекен Маргрет примостилась в уголке кареты, кутаясь в темную накидку. Опрятный белый чепец скрыл волосы, и вся она – основательная и смиренная – не  отличалась от любой другой молоденькой горожанки.
Чем обычная девчонка поможет? Что смыслит в политике и войне?
–  Два месяца назад в сражении у мыса Варгскалле наша эскадра разнесла флот Великого герцогства Оландского в щепки, и колесо фортуны наконец повернулось в нужную сторону, – терпеливо объяснял Карл-Готфрид. – В герцогстве две партии знати: одна стоит за войну, другая – за  мир, а старик Иоганн Третий вертится между ними, как флюгер на крыше. После поражения у Варгскалле в фаворе у правителя партия мира и ее глава барон Экселлау. Иоганн пошел на переговоры, и наши дипломаты добились…
– Мира! –  с неожиданным жаром произнесла девушка. – Простите, что перебила, гере, но это же прекрасно!  Весь город гудит, как улей, все только и говорят, что  про нашего канцлера и про тамошнего маршала. Войне конец!
– Пока еще нет, – улыбнулся секретарь. – Мирный договор будет подписан лишь завтра. В замке Штромборг, куда мы и едем.
– И маршал уже там? – спросила Грете.
– Нет, корабли барона Экселлау неподалеку от острова. Он прибудет на переговоры завтра утром. Но есть одно обстоятельство…
… Сначала все шло, как по маслу. Старинный замок, выбранный самим бароном Экселлау для встречи, принадлежал роду Линдё и пустовал: владельцы развлекались в столице. Заняв Штромборг, дипломаты как могли подготовили его к переговорам и принялись в последний раз штудировать статьи, параграфы и пункты, дабы не ударить в грязь лицом. И тут случилось странное.
– Началось все весьма нелепо, – Карл-Готфрид откинулся на спинку сиденья. – Ночью, два дня назад, караульный  гвардеец услышал шаги, но не увидел идущего. 
– А может он…
– Нет, он был трезв. И страшно напуган. По его словам, шаги миновали пост и направились в главный зал, где и смолкли. Поутру, когда раздвинули шторы, на стене обнаружили надпись. Непозволительного и угрожающего содержания. Разумеется, канцлер приказал ее стереть и допросить гвардейцев и слуг, но ничего не удалось выяснить. А вчера ночью шаги услышали все.
Карл-Готфрид  поморщился. Это и впрямь было пугающе: отчетливая поступь разносилась из ниоткуда по комнатам и коридорам, будя  непрошенные отголоски. Шаги звучали зловеще, а уж когда к ужасу выставленного в зале караула на стене сами собой проступили слова…
– Гвардейцы обыскали замок, но  не нашли ничего и никого.
Грете  поежилась.   
– С миссией прибыли только проверенные люди, – продолжил Карл-Готфрид. – Слуги под надзором.  Я убежден: в замок пробрался шпион, который пытается сорвать переговоры. Как он действует, я, увы, понять не могу. И право, не знаю, – Карл-Готфрид рискнул закинуть наживку, – чем вы сможете быть полезны.
– Посмотрим, гере секретарь, – прошептала фрекен Маргрет.

Они приближались к центру города, когда девица заговорила снова.
– Гере фон Сиверс, могу я спросить?
– Разумеется, фрекен Маргрет.
– Расскажите мне о Королевском театре.  Вы ведь там, наверно, часто бываете?
Что?! Карл-Готфрид изумленно посмотрел на девушку. Надо же! Судьба страны висит на волоске, а эта глупышка спрашивает его о театре?!
– Да, бываю, –  вежливо ответил секретарь, вовремя вспомнив о приказе канцлера. – Величественное здание. Огромный зал, тысячи свечей, лепные потолки… 
– Да-да, – быстро проговорила девушка, – замечательно. Ну, а пьесы? Что сейчас идет?
Дипломат наморщил лоб. По правде сказать, последний раз он был в театре с полгода назад, да и то не столько ради спектакля, сколько ради наблюдения за неким лицом…
– В начале сезона давали «Диану». Потрясающая трагедия. Мадам Орильи была бесподобна – это известная прима… 
Лицо девушки оживилось, голубые глаза заблестели.
– Вы любите театр?
– Бываю на каждом спектакле нашей любительской труппы, на который удается достать билет. Ну, и изредка сюда приезжают бродячие артисты. Но это все не то… Вот бы увидеть настоящий театр, а, может и…
Она запнулась.
– И самой выйти на сцену, – с улыбкой продолжил дипломат.
– Глупо, да? Дедушка никогда мне не позволит, – уныло произнесла девица.
«И правильно сделает», – подумал Карл-Готфрид, вспомнив кое-что про нравы богемы.
– А в Королевском театре есть актрисы моего возраста?
Карл-Готфрид задумался.   
– Я знаю лишь одну такую актрису, – сказал он. – Сейчас ей за тридцать, но известность пришла к ней в семнадцать. Фрекен Астрид Берген. Дебют десятилетия.
– Что это значит?
– Так назвали ее первое выступление. Роль была очень сложная, но Берген играла так, что зал буквально замер, вслушиваясь в каждое слово. Настоящее мастерство.
Карета свернула к воротам Штромборга.
– Дебют десятилетия, – задумчиво повторила фрекен Маргрет.

Пламя фонаря слегка подрагивало. Погруженный во мглу коридор был пуст.  Фрекен Маргрет шла чуть позади секретаря, осторожно ступая по пыльному полу. Никакой боязни темноты она не выказывала, а вот на паутину и грязь смотрела весьма неодобрительно.
– Столько прислуги, – прошептала девушка, – и такой беспорядок!
Карл-Готфрид молча пожал плечами. Тяжела ты секретарская доля!
Его сиятельство не разгневался, узрев вместо старика Йоргена молодую особу. Более того, он не слишком-то и удивился. Девица тоже не стушевалась при виде всесильного канцлера, сделала вежливый книксен, скромно потупила глаза и почти сразу же попросила разрешения осмотреть замок. Разумеется, Моргенштерн дал согласие и поручил секретарю сопровождать фрекен Йенсен, куда она скажет. Карл-Готфрид смирился и повиновался.
И вот они уже целый час бродят по замку с фонарем, высматривая неизвестно что. Право слово, вспоминаются легенды, которые рассказывала ему в нежном детстве нянюшка!
– Пора возвращаться, – сказал Карл-Готфрид. – Скоро полночь.  Если шаги снова появятся, лучше быть внизу.
Они медленно шли по галерее, то и дело натыкаясь на разный хлам, сваленный прямо на полу.
Портреты подслеповато таращили глаза из-под слоя пыли, масло в фонаре почти закончилось, а в тех унылых комнатах, куда заглядывали фрекен Маргрет и секретарь, правили бал жирные пауки, усердно латавшие потревоженные гвардейцами сети. 
– Да, вы правы, – ответила девушка. – Здесь нет ничего… примечательного.
Она повернулась, но вдруг остановилась и приложила палец к губам, пристально всматриваясь за спину фон Сиверса. Карл-Готфрид замер, недоумевая. Молчание длилось несколько мгновений, затем девушка беззаботно рассмеялась.
– Забавно, – пробормотала она.   – Здесь есть еще одна дверь.
Она сделала несколько шагов и коснулась ладонью медной ручки, совершенно неприметной на темной деревянной панели. Как фон Сиверс не заметил ее раньше?
Дипломат отстранил девушку и рванул ручку на себя.
Дверь открылась на удивление легко и беззвучно. Карл-Готфрид шагнул через порог и, подняв фонарь повыше, осмотрелся.
Комната как комната. Узкая, без окон. Пустая, только в углу стоит, топорщась рваной обшивкой, кресло, да у стены – древний шкаф. На полу трупики тараканов. И больше ничего.
Фрекен Маргрет скорчила презрительную мину и поспешно вышла назад в коридор.
– Пойдемте, – громко сказала она. – Нечего дышать пылью.
Из жилого крыла послышались встревоженные голоса. Что-то случилось…
– Кажется, наше привидение, – попытался улыбнуться секретарь.   

Караульные гвардейцы и дипломаты толпились у дверей главного зала, не решаясь двинуться дальше. Заслышав тяжелые шаги канцлера, они расступились.
Карл-Готфрид, следовал за патроном, держа ладонь на рукояти пистолета. Фрекен Маргрет торопилась за ними.
Моргенштерн прошел на середину зала и остановился, скрестив руки на груди. Тишина вокруг стала мертвой. Карлу-Готфриду захотелось выпить. Чего-нибудь покрепче. Немедленно.
На стене пылали буквы. Каждая дюймов десять в длину, они испускали пронзительное сияние, заливая лица неестественной синевой.     
«Я приду за кровью Экселлау».
Некоторое время канцлер задумчиво изучал слова, затем шагнул ближе.
– Ваше сиятельство! – попытался удержать его секретарь.
Фрекен Маргрет не отставала от графа, и у Карла-Готфрида не осталось выбора. Три человека подошли почти вплотную к стене. Канцлер осторожно поднес к пламени руку. Девушка тут же последовала его примеру.
– Как будто снял  перчатку морозной ночью, – заметил граф.
Секретарь, пересилив себя, прикоснулся к буквам. Ладонь словно обожгло ледяным ветром. Девица вскрикнула.
– Смотрите!
Фон Сиверс заметил: на стене, чуть ниже первой надписи медленно  проступала новая, разгораясь все тем же синим пламенем. Фрекен Маргрет шептала, читая возникающие на камне слова.
– Помни… черный… декабрь…
За спиной шелестели голоса. Канцлер обернулся.
– Гвардейцам оставаться на посту. Господа, попрошу вернуться в отведенные вам комнаты. Фрекен Маргрет, фон Сиверс, в мой кабинет.

– Возможно, какой-то химический состав, – канцлер протянул руки к огню. Карл-Готфрид, жадно глотая подогретое вино, промычал что-то, выражающее согласие. Пальцы еще ломило, будто он обморозил ладони.
– А в прошлые ночи надписи были такие же? – спросила фрекен Маргрет.
– Не совсем, – Карл-Готфрид  оторвался от бокала, – была только первая фраза. И без такой…иллюминации.  Обычный мел.
– Сегодня не было шагов, – канцлер, потирая ладони, направился к креслу. – Наше привидение решило обойтись без лишнего шума. Ясно одно: кто бы ни проделывал эти штуки, он нацелился на барона Экселлау. Возможно, кто-то, подосланный партией войны, собрался сорвать подписание договора. Но зачем ему объявлять о покушении заранее? Ведь опасность, что его поймают, возрастает. Или он так уверен в собственной неуязвимости? Как бы вы действовали на его месте, фон Сиверс?
– Если бы я имел возможность пробраться в Штромборг и оставаться незамеченным, я бы постарался обставить дело так, чтобы подозрение в убийстве пало на вас, ваше сиятельство.
– Вы совершенно правы. Зачем объявлять о намерении кого-то убить да еще таким странным способом?
– А если не политика? – фрекен Маргрет морщила лоб, словно решала арифметическую задачу.
– Личная вражда? – откликнулся канцлер. – Да, у барона, несомненно, есть враги. Но опять-таки: это не вызов на дуэль, а убийство. И оповещая всю округу, убийца подвергает себя опасности быть пойманным и вздернутым на крепостной стене. Здесь что-то не сходится. Такое чувство, что мы имеем дело с сумасшедшим…
– Или с привидением, – добавила Грете. Канцлер не ответил.
Пару минут все молчали. Фрекен Маргрет чертила пальцем круги на обшивке кресла.
– А что ж такое черный декабрь? – осторожно спросила она. – И почему его надо бояться?
Карл-Готфрид тоже думал об этом. Он перебирал в памяти сведения из истории родной страны и Оландского герцогства, но, хотя познания его были довольно обширны, ничего дельного на ум не шло.
– В рыбачьем поселке есть примета, что первый понедельник апреля – «черный понедельник». Нельзя идти на промысел, потому что будет шторм, – произнесла девушка.
Моргенштерн щелкнул пальцами.
– Ваша правда, фрекен Маргрет. Если допустить какую-нибудь местную легенду…
– В городе  не рассказывают про черный декабрь, – отозвалась Грете. – Мы поселились здесь десять лет назад, и я знаю много поверий, но про черный декабрь ни слышала ни разу.
– В любом случае, мы должны проверить, – канцлер потянулся за колокольчиком.

– Я не виноват, ваше сиятельство…
Старик-библиотекарь подслеповато моргал, точно сова, извлеченная из дупла на божий свет.  Довольно жалкое зрелище.
– Никто вас и не винит, – вступил в разговор Карл-Готфрид. – Просто скажите, есть ли какие-нибудь сведения, легенды или слухи о черном декабре?
– Да какие легенды, – протянул старик. – Скажете тоже. Дело давнее, никто и не помнит…
А что страницы из хроники выдрали, так, ваше сиятельство, я не виноват. Я такую от прежнего библиотекаря получил. Может, они  еще при конунге Бьерне Молчуне изъяты…
– Какой конунг Бьорн?! Вы можете говорить яснее?!  – канцлер начал терять терпение.
– Могу, – согласился старик. – Да вы, ваше сиятельство, сами увидите… 


В год Господень… были беды многие…  было небо черно, как… и пепел сыпался на камни…  Пришел род  чуждый…  прося места… дары богатые…  Пир в замке… Ярл Аксель… ударил… кровь на… до смерти… Прости прегрешения… и невольные…
Лист бумаги содержал и руны, заботливо перенесенные с куска рваного пергамента, и  перевод – дело рук библиотекаря.
– Старик нашел страницу в подвале среди бумаг, – объяснил Карл-Готфрид. – и держал у себя в архиве, на всякий случай.   
– Что ж, кое-что все же прояснилось, – проговорил канцлер. – Год здесь не указан, но его нетрудно установить, просмотрев саму хронику. Итак, в средние века произошло какое-то стихийное бедствие. Пострадавшие – «род чуждый» пришли на земли, принадлежащие сейчас Линдё, просить убежища. Принесли дары. Но произошла ссора между кем-то из пришельцев и ярлом Акселем. Скорее всего, ярл убил противника…
– И если ярл был родоначальником фамилии Экселлау… Тогда получается, что потомки убитого через столько столетий пытаются отомстить? – произнес Карл-Готфрид. – В голове не укладывается. Какая-то южная вендетта.
– Именно что вендетта. Месть не только убийце, а членам его семьи. Потомкам. Почему не отомстили ярлу Акселю? И почему страницу удалили из хроники?
– Они пировали в замке, – фрекен Маргрет устало склонила голову на руку. – По старому обычаю Севера, вместе вкусившие пищу становятся как бы братьями. Для допустившего побоище и убийство хозяина это несмываемый позор. На острове многие так считают даже сейчас.
– Вы думаете, тогдашние владельцы замка пытались скрыть этот факт?
– Они и скрыли, – девушка потерла глаза, – никто не знает про «черный декабрь» и убийство.
– Но мы же узнали, – возразил секретарь. – И что с того? Да, предположим, в замке убийца, желающий расквитаться за давнюю обиду. Но мы не выяснили, ни где он, ни что собирается предпринять. Он невидим, он проворачивает устрашающие фокусы. Порой мне и впрямь кажется, что мы имеем дело с призраком.
– А вы еще сомневаетесь? – фрекен Маргрет украдкой зевнула.
– Что?! – Карл-Готфрид в упор уставился на девицу. – Вы всерьез?
– Разумеется.
Карл-Готфрид был готов взорваться обличающим невежество монологом, но граф Моргенштерн хлопнул по столу ладонью.
– Достаточно, фон Сиверс. Мы все слишком устали. Поутру солдаты снова обыщут замок, а мы подумаем, как можно защитить нашего благородного противника. В крайнем случае, я попробую уговорить барона перенести переговоры на «Валькирию».
– Но, – начал Карл-Готфрид.
– Нет, фон Сиверс. Это приказ. Проводите фрекен Йенсен в приготовленную для нее комнату. Доброй ночи.

Замок  угомонился. Уснули его обитатели или бодрствовали взаперти, держа наготове пистолеты – кто знает. Коридоры были темны, караульные тщетно боролись с дремотой. 
Девичья фигурка осторожно прокралась в кухню. Некоторое время она оставалась внутри – из-под двери виднелась полоска красноватого света, а затем Грете появилась, держа в руке две глиняные кружки. 
Караульный на лестничной площадке, девушку, конечно, видел. Но не стал ни останавливать, ни расспрашивать. Приказ канцлера был прост: девице не мешать. Так что усталый гвардеец лишь проводил Грете взглядом, пока она поднималась по лестнице. Над кружками вился терпкий пар глинтвейна с гвоздикой.

Очень очень интересно! Маргет мне чем-то напомнила Пелагию.

Чудесно! Продолжения!!! ;)
Кстати, сорри за некоторый офф-топ: на ФБ ваш покорный слуга был в команде Library of Adventures. ;)

События набирают оборот! Всё любопытственнее и любопытственнее. Продолжения! :o :o

Просто здорово! :D И - да: всё интереснее и интереснее становится. А герои как выписаны! Большое спасибо Вам, эрэа Марриэн - и очень ждем продолжения! :)

Все увлекательнее и загадочнее! А девица совсем не проста, хоть и казалось бы интересуется самыми  обычными вещами: хоть тем же театром. :)
Спасибо за продолжение, эреа Марриэн! :) Что же дальше?

Спасибо всем!  :)

NNNika, мне первые две книги про Пелагию нравятся, но Грете более мирской человек  ;)
Drago63, и я очень рада этому факту. :) Потому что Библиотека была моим фаворитом (пусть я и читала только короткие вещи и смотрела арты).
[spoiler]Если б не неизбежный немотивированный слэш, то вообще бы прекрасно. [/spoiler]

Едем дальше.  :)

– Гере фон Сиверс! – слуга почти бежал. – Гере фон Сиверс! Фрекен нет в ее комнате!
Карл-Готфрид, ожидавший в коридоре, пока слуги закончат возню с бритвой, гребнями и нарядами и придадут графу торжественный вид, не смог скрыть раздражение и вполголоса ругнулся. Куда она могла запропаститься?  Время поджимает. А вдруг с девчонкой что-нибудь стряслось?
Тревожные раздумья секретаря были прерваны бодрым звяканьем шпор. Капитан гвардейцев вышагивал на утренний доклад.
– Его сиятельство…
– Канцлер занят. Придется подождать.
– Разумеется. Да, кстати, фон Сиверс, почему вы не сопровождаете свою подопечную?
– Мою подопечную?! Где она?!
– В старой картинной галерее, – удивленно ответил капитан. – Вы разве не знали?
Последние слова прозвучали уже в спину секретарю.

Фрекен Маргрет сидела на подоконнике напротив той незаметной двери, которую они обнаружили вчера. Ставни были открыты, и по галерее тянуло свежестью. 
– Что вы здесь делаете?
Фрекен Маргрет словно через силу оторвала взгляд от стены. Секретаря поразила грусть, с которой смотрели светлые глаза. Раздражение исчезло.
– Присядьте, – попросила девушка и приложила палец к губам.
Так, в молчании они и встретили рассвет.  Когда показался край солнца, разбрызгивая первые лучи, девица спрыгнула с подоконника. 
– Все, – сказала она. – Быстрее к его сиятельству. 
И, не дожидаясь Карла-Готфрида, она поспешила по галерее, задерживаясь лишь, чтобы открыть остальные окна.

– Мы были правы, – выпалила Грете. – Это кровная месть потомку ярла Акселя.
Как только она переступила порог кабинета, канцлер выпроводил прочь слуг.  Весь вид графа говорил о напряженном ожидании.
– Почему вы так решили?   
Девица подняла на него глаза.
– Я говорила с нашим призраком ночью.
– Что?! – воскликнул секретарь.
– Да, – повторила она, – говорила.
– И где же вы его нашли? В каком неизведанном подземелье?
– Или, быть может, призрак явился на ваш зов? – процедил Карл-Готфрид сквозь зубы.
Девица приподняла брови.
– Я не умею вызывать потерянные души. А нашего призрака я встретила там же, где и впервые. В заброшенной комнате, что в галерее…
– Где и впервые?! То есть…
– Да, – откликнулась фрекен Маргрет, –  он тогда сидел в кресле.
– Не может быть! – вконец рассвирепел секретарь. – Я ничего там не увидел, кроме пыли и тараканов! 
Девица смущенно посмотрела на графа. Вельможа прищелкнул пальцами.
– Что-то… не так? – растерялся Карл-Готфрид.
– Видите ли, фон Сиверс…
– Ваше сиятельство, – перебила девица, – позвольте я…
Канцлер кивнул.
– Гере фон Сиверс, – девица осторожно подбирала слова, – вы не обижайтесь, что я не предупредила вас. Да и вы бы все равно ничего не увидели…
– Да почему, черт побери?! Что я, слепой?
– Потому… – пролепетала девица, – потому что наш призрак, он вовсе не призрак. И даже не человек вовсе.
Она запнулась, но тут же продолжила:
– Потому что он – альв.

Старинный форт, словно вросший в скалу, еще дремал во власти сумерек. Но стоило пушечному выстрелу разодрать покровы тишины в лоскутья, как стало ясно: безмятежность обманчива. Звук еще не замер над  волнами, а на стене крепости уже строились солдаты.
В городе стучали ставни, лаяли собаки. Все больше глаз смотрело на линию горизонта. Туда, где вырастали над волнами – точно поднимались из пучины – белые паруса.
Фрегат «Валькирия», флагман оландского флота, подняв на грот-мачте стяг перемирия, входил в залив.

Стекла тонко задребезжали. Канцлер поморщился – пальба его раздражала. Даже мирная.
– Альв? – тоскливо переспросил Карл-Готфрид. Он обернулся к патрону в надежде на поддержку, но граф слушал со всей серьезностью.
– Фрекен Йенсен обладает… способностью видеть… несколько больше, чем другие люди, – объяснил он.
– Видеть скрытое, – подтвердила Маргрет. – Вы поймите, гере фон Сиверс, эти существа из саг – не сказки. Они веками живут рядом с нами, невидимые, неслышимые. Когда-то давно они были почти обыденностью для людей Норланда, и никто не удивлялся, встретив альва или тролля. Да, они были опасны и загадочны, но вполне реальны, и жили по тем же законам, что и смертные. А потом человеческий мир ушел вперед, и жители скал и фьордов стали волшебной сказкой. Но они никуда не исчезли!
Фрекен Маргрет говорила так горячо, что у секретаря закружилась голова. Альвы, тролли, легенды, ожившие в век Просвещения… А разве версия о привидении, в которую он почти уже поверил, правдоподобнее?
– Но к делу, фрекен, – канцлера не волновали терзания растревоженного секретарского разума, он жаждал решения проблемы. – Что вы выяснили?
– Наши догадки подтвердились. В конце десятого века они жили на соседнем острове. Когда случилось извержение вулкана, они сначала приплыли сюда и попросили убежища у тогдашнего владельца Штромборга – Рагнара. Тот принял Волшебный народ и выделил во владение восточное побережье. В замке тогда гостил зять Рагнара – Аксель, который незадолго перед этим крестился. Он воспротивился пребыванию тайного народа на острове и однажды в канун Йоля убил предводителя альвов и вынудил тестя изгнать чужаков. Тогда они и ушли за проливы.
– И он, что так запросто все выложил? – не поверил Карл-Готтфрид. – Как деревенский дурачок?
Фрекен Маргрет едва заметно поморщилась.
– Вы не правы. Он был удивлен. Альвы давно привыкли, что люди не способны разглядеть Волшебный народ.  Мы выпили глинтвейна и побеседовали.
– И он не сделал попытки убить вас?
– Нет, никакой. Мы же вместе пригубили вина. По закону севера мы не можем пролить кровь друг друга.  К тому же, ему нужен только барон. Он даже порадовался, что люди узнают правду. Ведь о драме Штромборга давно забыли.
– А он напоминал столь изощренными способами, – вставил канцлер.
– Ну да. Альвы поклялись, что отомстят любому потомку Акселя по мужской линии, ступившему на плиты главного зала Штромборга. В память о своем родиче, чья кровь когда-то пролилась здесь.
– Но теперь… Нужно срочно обезвредить его!
– Я это уже сделала! – гордо заявила девица.
– Вы?! Как?!
– Я открыла окна и впустила в галерею дневной свет. Волшебный народ не переносит солнечные лучи. Альв не сможет выбраться и причинить барону вред.
– И он не препятствовал?! – насторожился канцлер. – Позволил так легко разрушить свои планы?!
– Ну да, – девица замялась. – Правда, есть кое-что еще… 
– Здесь что-то не так! – Канцлер прошелся от стены к стене. – Мы должны арестовать этого…типа.
– Арестовать?! – поразилась фрекен Маргрет. – Арестовать альва?! 
– Конечно, – Карл-Готфрид даже вскочил со стула. – Он готов покуситься на жизнь барона! Он преступник!
Фрекен Маргрет понуро опустила голову.
– Да, но это словно арестовать лунный свет.  Поверьте, есть другие возможности…
– Мы должны убедиться, что он не сможет воспрепятствовать подписанию договора, – решил Моргенштерн. – Фон Сиверс, возьмите гвардейцев и проследите, чтобы этот тип оставался в каморке до отъезда Экселлау.  Потом решим, как с ним поступить.
Фрекен Маргрет собралась возразить, но в этот миг в дверь постучали, и голос капитана доложил, что фрегат спустил шлюпки.
– Все, – объявил канцлер. – Мне нужно достойно встретить нашего гостя. Ступайте.

Карл-Готфрид размашисто шагал по лестнице. Фрекен Маргрет, придерживая юбки, торопливо семенила рядом. Позади топали и бряцали мушкетами четверо гвардейцев.
У заветной дверцы девушка сцапала секретаря под локоть.
– Я пойду первой, – сказала она. – Посмотрю.
– Он может, – Карл-Готфрид на миг запнулся, – применить… магические фокусы?
– Я думаю, все пройдет спокойно. Зажгите фонарь. Пусть солдаты пока останутся снаружи.
Она потянула ручку двери и проскользнула внутрь. Карл-Готфрид положил руку на прихваченный пистолет и шагнул следом. Фонарь брызнул желтым светом, тени отпрянули к стенам, спрятались по углам.
Где же он, осколок сказки?! Карл-Готфрид всматривался во мрак с неожиданной робостью и почти детской надеждой. Ничего.
Ни звука. Ни шелеста.
Фрекен Маргрет повернулась к секретарю. На лице девушки читались растерянность и потрясение.
– Его нет, – прошептала она.
– Что?! – внезапно охрипнув, выдохнул фон Сиверс.
– Он исчез. Но это невозможно…
Карл-Готфрид толкнул дверь, впуская в комнату дневной свет. Гвардейцы столпились на пороге. Наваждение исчезло. Просто пустая комната. Пыль, шкаф, кресло… Шкаф слегка сдвинут…
– Ну-ка, ребята, за мной! – скомандовал он. Гвардейцы обступили шкаф и  оттащили в сторону. Так и есть: в стене обнаружился маленький, в половину человеческого роста, лаз.
Куда он приведет? Черное отверстие не внушало секретарю никакого доверия.
Карл-Готфрид достал пистолет и, опустившись на колени, пополз в неизвестность.

Продолжения! ;)
(Кстати, был бы очень рад, если бы Вы прочли не только короткие вещи из "Библиотеки..." :) )

Карл-Готфрид достал пистолет и, опустившись на колени, пополз в неизвестность. А лучше бы вооружился фонарем ;D
Спасибо, эрэа Марриэн :)

Марриэн! Читаю, как всегда твою прозу, с огромным удовольствием. Но я плохо знаю скандинавскую мифологию, посему надеюсь, что где-то будет рассказ, кто такие альвы. Потому как я в неведении.  :)

Скандинавы альвами называли эльфов! :-[

Воробушек, милый, меньше думай о политике и меньше переживай.  :-* Я понимаю: из-за того, что творится у тебя под окнами, даже самые наглядные ассоциации могут не бросаться в глаза... Сорри за некоторый офф-топ.

Ага, так вот для кого предназначалась вторая кружка глинтвейна! :)
  Спасибо большое за продолжение, эрэа Марриэн! :D Ваши истории о Норланде - чудо. Каждую хочется смаковать. Глоток за глотком, растягивая удовольствие - как тот глинтвейн с гвоздикой...
  И - присоединяюсь: очень ждем, что будет дальше! :)

Спасибо, эреа Марриэн!  :) Но что же дальше? Просто терпения не хватает, особенно теперь... Волшебный народ... кто бы  мог  подумать. Вот секретарь  и не мог представить, хотя  с мыслью  о привидении почти свыкся.

Drago63, будет, никуда не денется.  :) Я, постараюсь, правда.  :)
Convollar, в-общем-то, так и есть  :)
Tany, Ничего, фонарь он тоже прихватит.  :)
Красный Волк ,   Эйлин, сейчас пойдем дальше, но сначала маленький экскурс в скандинавскую мифологию. :)

Итак, Воробей, лови протокол допроса: кто такие альвы.  ;)
[spoiler]Альвы (alfar) - скандинавский вариант наименования Волшебного народа, то бишь фейри. Однако термин этот, как и термин "фейри" довольно общий, и есть разные варианты толкования.
1.Если брать мифологию, то альвы - как раз тот вариант, который использовал Толкин: бессмертные и мудрые жители одного из девяти миров - Альвхейма, воинственные и высокомерные. Образец такого мифологического взгляда на Волшебный Народ - "Сломанный меч" Пола Андерсона и книги Элизабет Бойе.
Альвы поразделяются на льесальвов (светлые  и добрые) и свартальвов (темные личности), но некоторые источники считают, что все альвы светлые, а темные личности это цверги типа Андвари из "Нибелунгов".
2. Если брать религию, то альвы, как и прочая фольклорная нечисть, это падшие ангелы, кототые стали нечистью по принципу "куда вляпался, там и живи".
То есть навернулся с неба в речку - стал водяным альвом, в лес - лесным и т.д. Соответственно, твари эти коварны, греховны и только и думают, как напакостить доброму человеку. В литературе такой взгляд на альвов я встретила только у Нэнси Фармер (кстати, рекомендую ее книги "Море троллей" и "Земля серебряных яблок" -  янг адулт, но очень хорошая проработка фольклора и мифологии).
3. Если брать фольклор, то альвы - это духи природы и места. Иногда это собирательное слово, в которое пихают все подвиды Волшебного народа (второе такое собирательное слово - тролли), иногда - самостоятельный подвид. Но в любом случае, это Дивный народ, живущий по соседству с людьми, исключительно талантливый, любящий веселиться и проказить, но зачастую коварный, злопамятный и нагловатый.
Вот как-то так (с). 
З.Ы. И судя по тому, что альв в рассказе не может выйти на солнце, он таки свартальв.  :)  [/spoiler]



   

Лаз шел сквозь камень, точно прогрызенный червем в яблоке. Рукава фрака сделались серыми от пыли, на парик налипли клоки паутины, а с чулками секретарь распрощался сразу же: тонкая ткань не выдержала шершавого пола. Карл-Готфрид, вытянув руку с фонарем, протискивался вперед, каждую секунду ожидая нападения. Позади ползли гвардейцы.
Пламя в фонаре задергалось, и почти сразу же рука секретаря провалилась в пустоту. Лаз обрывался в странное помещение. Темное и узкое, не более полруты в ширину. Стены его плавно изгибались, сужаясь вверху. Впереди был поворот, куда свет не достигал.
Гвардейцы, стараясь не звенеть амуницией, один за другим выбирались из лаза, а за ними показалась фрекен Маргрет. На щеке ее темнела полоса пыли.
Карл-Готфрид тихо выругался и стащил с головы парик. Все равно эту мочалку не спасти.
– Где это мы, гере фон Сиверс? – шепотом спросил сержант.
Секретарь понятия не имел. Но если чертов альв следовал этим путем, то он явно куда-то приведет. Карл-Готфрид двинулся по узкому коридору, но почти сразу же остановился.
Голоса. Близко. Приглушенные, точно невнятное жужжание, они возникали и пропадали. Секретарь негодующе цыкнул на гвардейцев.
Нет, жужжание не исчезло. Карл-Готфрид приник к изгибу стены и…

Маршал Экселлау не вошел – влетел в зал, стремительный, словно молния. Золотые кудри до плеч, синее сукно строгого фрака, легкий звон шпор. Щеголь и  модник, ставший аскетом… Юноша с весенней улыбкой и жесткими глазами старика.
Соперник, которого следовало превратить в союзника.
Враг, которого нужно защитить.
Канцлер Моргенштерн ждал полководца посреди зала. Рука с тростью чуть на отлете, тонкая улыбка кривит губы, рубиновая искра кольца горит на пальце.
Поклон. Взаимное приветствие. Глаза встретились с глазами, и оба поняли: бой будет жарким.
Сзади собирались советники. Шепот. Скрип стульев.
Поединок начался.

– Мы над залом, – Карл-Готфрид оторвался от кладки. – Под самым потолком. Здесь наверняка есть какие-то отверстия, через которые…
–  …можно выстрелить, – фрекен Маргрет изменилась в лице и прижала пальцы к губам. – О, Господи, неужели я не рассчитала? Быстрее!
И, не дожидаясь ответа, бросилась в темноту.
Они бежали, забыв об осторожности. Фонарь в руке секретаря грозил угаснуть, звуки шагов отдавались во мгле, и воображение рисовало картины одна страшнее другой.
Ледяное пламя, способное остановить сердце?
Причудливый яд, проникающий в легкие?
Или обычная пуля?
Сердце выстукивало бешеный ритм, и каждое мгновение растягивалось на целую вечность. Карл-Готфрид повернул за поворот и едва не столкнулся с девушкой, замершей посреди коридора. Она стояла, пристально глядя вперед, в пустоту.
Рядом, в стене зияла узкая щель.

– … Мой августейший родственник убежден… южные острова… с незапамятной поры принадлежат…
– … Не смея подвергать сомнению слова Великого герцога, все же рискну уточнить… согласно Уложению 1738 года…

– Не надо, – девушка умоляюще вытянула ладони. – Прошу: остановись…
В ответ из пустоты послышалась чужая речь. Секретарь не мог разобрать ни слова, но в голосе звучали негодование и гнев.
Фрекен Маргрет умоляюще выкрикнула что-то на том же языке.
Выстрелить на звук. Пока они разговаривают.
Девушка шагнула вперед. 
Голоса внизу. Моргенштерн. Экселлау. Тысячи жизней.
Стрелять, сию минуту. Сейчас!
Пламя в фонаре дернулось в сторону, словно кто-то рванулся к стене. Карл-Готфрид  вскинул руку, но не успел нажать спусковой крючок.
Словно пелена заволокла разум.  Пистолет был готов выпасть из онемевшей ладони, но цепкие пальцы подхватили оружие из руки секретаря.
Что-то щелкнуло, и тут же грянул выстрел.

– Что за шум? – льдинки глаз обводят зал. Свита недовольно шушукается.
Канцлер Моргенштерн с безмятежным видом пожимает плечами.
– Пустяки, барон. Возня слуг во дворе. Продолжим?
Экселлау кивает, и в этот миг где-то под потолком слышится щелчок, сливаясь с раскатом выстрела. Все невольно вздрагивают. На столике нежно звенят бокалы из хрусталя.
Миг – и руки на шпагах, и слово «измена» уже дрожит на губах, готовое сорваться в гибельный полет.
Канцлер медленно поднимается. Он бледен, но голос его по-прежнему тверд и лишен признаков волнения.
– Господа, прошу вас, успокойтесь. Не следует делать поспешные выводы. Капитан, что случилось?
Капитан скрывается за дверью, чтобы через несколько мгновений вернуться.
– Прошу прощения, ваше сиятельство. Гвардеец уронил мушкет. Он будет наказан.
Дипломаты недоверчиво переглядываются. Но в зале стоит тишина, и ладони опускаются с клинков. Моргенштерн отвешивает учтивый поклон.
– Примите мои глубочайшие извинения, барон.
Экселлау криво улыбается и опускается в кресло.
Словесная дуэль, так неуместно прерванная, продолжается.
И только тяжелая драпировка за спиной барона больше не колышется от легкого сквозняка. Она словно пришпилена к деревянной панели.

Карл-Готфрид, пошатываясь от слабости, поднялся. Коридор словно покачивался, расплываясь в тусклом свете фонаря, но секретарь различил девичью фигурку, что прижалась к стене.
Черт возьми?! Ранена?! Или…
Из зала доносился мерный гул голосов. Кажется, обошлось.
Где этот сукин сын альв?!
Карл-Готфрид доковылял до стены, коснулся плеча девушки. Та безвольно покачнулась и сползла бы на пол, если бы секретарь не удержал ее за плечи. Грете сотрясала дрожь. Она прятала лицо, но Карл-Готфрид чувствовал: щеки ее мокры от слез.
– Что…что такое? 
Фрекен Маргрет отшатнулась, но тут же уткнулась в плечо Карлу-Готфриду.
– Я… я его… я его убила…
– Как? Что произошло?
– Он… собрался выстрелить… из арбалета. И я, чтобы остановить… из вашего пистолета… прямо в грудь. А он упал… и рассыпался… в пыль…  Да что же это…
Карл-Готфрид осторожно поглаживал рыдающую Грете по спине и пушистым волосам. Какие же они все подлецы – втянуть юную девушку в жестокий мир политики и войны! Но что было делать…  Убивать, пусть и в бою, всегда жутко…
– Все пройдет.  Все забудется. Все пройдет…
Что еще он мог сказать?

Внизу, за стеной барон Экселлау ткнул перо в чернильницу и размашистым росчерком поставил точку в затянувшейся войне.
Июньское утро неудержимо становилось историей.

Замечательный рассказ, большое спасибо.
_{с надеждой} А у Вас еще такие есть? ::) ::) ::)

Эрэа Марриэн, большое спасибо за еще один кусочек Вашего великолепного мира! :D

Да, это действительно жутко...  :( Для нормальных людей.
Присоединяюсь к вопросу насчет "еще таких". :)

Спасибо.  :)
NNNika, совсем нового пока нет. Из старенького... )))
[spoiler]Если не видели, гляньте здесь:
http://kamsha.ru/konkurs/2012/texts.html (http://kamsha.ru/konkurs/2012/texts.html)  Мой - № 25.[/spoiler]

Drago63, пишу помаленьку. Надеюсь, вас не испугает фэйри-ретро-детектив.  :)

Но, может быть, сначала этот рассказ закончим? ;)  ;D

– Н-да… Странное дело…
Канцлер перебирал пальцами – вертел невидимый (но вполне увесистый) арбалетный болт, который извлекли из драпировки. В окно задувал легкий ветер, и в дымке моря таяли паруса «Валькирии».
Карл-Готфрид сидел, устало подперев голову ладонью. Все закончилось, и слава богу. Надо будет просто выспаться этой ночью.
– Знаете, фон Сиверс, – граф подкинул болт на ладони, – когда мы провожали барона, я спросил, почему он так упорно настаивал именно на замке Штромборг, как месте проведения встречи. И что я услышал в ответ. «В нашей семье есть поверье, что замок несет нам гибель, и мы не должны переступать порога крепости. Но разве в этом мире могут быть запреты для Рудольфа Экселлау?!» 
– Надеюсь, его потомки будут более благоразумны и не станут смеяться над судьбой, – ответил Карл-Готфрид.
Канцлер постучал незримой смертью по подлокотнику кресла.
– Со стариком Йенсеном у меня особый расчет, – сказал он. – Но я хотел бы отдельно отблагодарить девушку. Может, она в чем-то нуждалась? Или чего-то желала? Наряды, драгоценности, прочие женские капризы?
– Она слишком скромна, чтобы жаждать такой чепухи, – улыбнулся Карл-Готфрид. – Но одна страсть все же затронула ее душу. Фрекен Маргрет мечтает – не поверите, ваше сиятельство, – о поприще актрисы!
– Вот как?! Пожалуй, стоит подумать… Малый коронный, например. Прекрасное место для начала карьеры.
– Возможно, вы правы, ваше сиятельство. Однако позволю заметить, фрекен Маргрет слишком юна и чиста душой. Вряд ли у нее есть способности к лицедейству.
– Кто знает, фон Сиверс. Кто знает…



Писем было три.
Первые принесли вместе с ящиком из дуба. Гвардейцы, отдуваясь, втащили его в гостиную, а молодой офицерик вручил Маргрет два конверта и, галантно поклонившись, удалился. Грете повертела письма и обнаружила, что одно адресовано дедушке Йоргену, а другое – ей.
Старик работал в мастерской. Оставив первое письмо на ящике, девушка удалилась к себе в комнату и поспешно распечатала послание. На белоснежной бумаге почерком с изящными завитушками значилось: фрекен Маргрет Йенсен приглашается в Малый коронный театр Федериции на прослушивание.
Кроме того, из конверта выпала короткая записка.
«Дражайшая фрекен Йенсен. Спешу уведомить, что в случае приезда в столицу мы с супругой будем рады видеть вас в своем доме по улице Горнштрассе, 16. Остаюсь, готовый к услугам, статский советник К. фон Сиверс».
Грете решила пока не показывать письмо дедушке. Вот вернется домой братец-моряк, тогда они вдвоем и придумают, как подступиться к столь сложному делу. Ждать недолго. Война-то закончилась.
Третье письмо подкинули поздним вечером на подоконник в ее спальне. Простой листок бумаги, сложенный вчетверо и придавленный камешком. Маргрет не сразу заметила его, а увидев, фыркнула: опять местные парни балуются. Но любопытство взяло свое, и девушка развернула листок.
Три строчки. Угловатые буквы.
И память.

– И ты готов убить? – пряный глинтвейн щекочет горло, и вот бы просто сидеть, и ни о чем  не думать, но разве для этого она здесь, в этом замке, лунной летней ночью?!
Он молчит. Вертит кружку и глядит в темноту блестящими, словно у кошки, глазами. Слова срываются медленно и падают тяжко. Не слова – камни.
– Я должен. Клятва крови священна. Откажусь исполнить, и проклятье падет на весь мой род.  Обречет его на гибель.
Гибель против гибели. Кровь против крови. Смерть против смерти. Замкнутый круг.
–  Это подлость.
– Это расплата. Это судьба. Не пытайся что-то изменить. Все предрешено, говорят норны. От рождения до Рагнарёка. Не пытайся мешать судьбе…


«Людскому роду нельзя верить, вы попираете обычаи и не держите слова. Вы забыли, что судьба существует, и не смиряетесь перед ее поступью. Я должен был помнить это, когда пил твое сонное вино. Рука заживает. Прощай».

Маргрет Йенсен, видящая скрытое в десятом поколении, легко улыбнулась, глядя, как огонь камина сминает свидетельство ее первого выступления.  Ее незаметного миру дебюта.
Да, не все сложилось гладко. И с каплями она рассчитала неверно: сонный альв все-таки пытался спустить тетиву, так что пришлось стрелять и лгать, а наводить чары слабости еще учиться и учиться. Дед ворчал весь день, ну да ладно, на то он и старый игрок.
Спектакль завершен, зрители остались довольны.
Чего еще желать актрисе?

Спасибо  за такое чудо, эреа Марриэн! Настоящий детектив! В напряжении до самого  конца. и концовка потрясающая. Маргрет Йенсен - очень непростая девушка. Обвела всех вокруг  пальца и  все сделала как надо. Настоящая  актриса. :)
И присоединяюсь к остальным - очень бы  хотелось еще    подобного! ;)

Вот оно! Я в глубине души верила, что альв жив! :D

Всегда печалюсь, что всё уже прочитала, а охота ещё и ещё вчитываться. Может быть у тебя будет целая серия с приключениями Маргрет? Или это всё? Или ты пишешь продолжение "Стража"? В-общем, прежде, чем исчезнуть ещё на пол-годика, поделись своими творческими планами.  :)
Спасибо за протокол допроса. В моём доме появилась большая заинтересованность, сейчас приобретаем Нэнси Фармер.  :D

И еще раз - огромное спасибо за это чудо, эрэа Марриэн! :D Неимоверно изящная и вкусная концовка. Грете - прелесть и умница :). И очень зацепило вот это: "Гибель против гибели. Кровь против крови. Смерть против смерти. Замкнутый круг..." Круг, который Грете разорвала. И именно потому сумела это сделать, что люди не хотят смиряться с приговором норн: "Всё предрешено..."
[spoiler] А Рудольф Экселлау мне напомнил Райнхарда фон Лоэнграмма из ЛоГГ :). Внешность, цвет волос, возраст, типаж, характер, харизма - очень много, на мой взгляд, между ними общего. Даже названия их флагманов перекликаются: "Валькирия" - "Брунгильда"... :)[/spoiler]
 
И - да: тоже очень-очень хочу продолжения...

Я как Карл-Готфрид поверила в отчаяние Маргрет и в безвременную кончину альва и очень рада что ошиблась.

Видела, видела! Прочла с большим интересом.
У Вас замечательно выходят северные детективы с элементами мистики. Жду и надеюсь на новые образцы!

Спасибо!  :)
Эйлин, думаю, она из породы "по жизни играю", так что приключения обеспечены. ,  ;D
passer-by,
Ну, творческие планы - это как-то звучит слишком серьезно.  :)
Задумок-то у меня вагон, да... вот только реализуются они медленно.  :)
[spoiler]Продолжение "Стража" временно отложено - просто нужно обмозговать все выверты воображения.  Сейчас в процессе попеременно две вещи: одна - викторианское фэнтези, про другую пока рано. Плюс еще "итальянское безобразие", наброски которого я здесь выкладывала (а оно вообще из разряда "раззудись плечо". А еще я переодически подумываю оформить "Стража" в фб2 и куда-нибудь закинуть, но быстро остываю к этой идее. А так, я тут неподалеку, в норе.  :)[/spoiler]  Она в сети есть. Ты бы сначала заценила, а то вдруг не понравится. Я очень люблю такие вещи, но предупреждаю, герои - подростки, а время - раннее Средневековье.
Красный Волк, насчет продолжения - не знаю, может быть, но пока это отдельный эпизод.
[spoiler] Очень может быть, надо будет поглядеть на персонажа. Я про ЛоГГ слышу часто, но не смотрела. Я вообще из всей японской анимации видела только Миядзаки, но уж его люблю нежно. [/spoiler]
NNNika, все хорошо, что хорошо кончается.  ;)
 

Вещь написана на фестиваль "Майская ночь".
На авторский взгляд, форменное безобразие с долей угадайки.  :)


Машина – подержанная иномарка, цвета неяркой лиловой сирени, пропыленная и неприметная. Обычная «рабочая лошадка»: такие каждый день натужно прорываются сквозь городскую толчею, стоят сдавленные пробкой в час пик, обижаясь на нагло лезущие вперед джипы, и облегченно замирают под вечер где-нибудь у подъезда многоэтажки в спальном районе. Без претензий, как говорится.   
Но сейчас улицы пустынны, а небо высоко. Сейчас – ночь. И машина стоит у шлагбаума, включив фары. Шаги отчетливо раздаются в глубине двора, приблудный кот шмыгает прочь с крыльца, а дверь позади мягко встает на место под провожающий сигнал домофона. 
Все просто – открыть заднюю дверцу, забросить рюкзак, сесть. Водитель молча ждет; лицо его полностью в тени, и в тускло-зеленом свечении приборной панели видны лишь руки,  лежащие на руле. Разговоры – пустое, вопросы – лишнее.
Мотор урчит, и машина медленно трогается с места, оставляя за собой спящий двор. Дорога – всегда разная, пункт назначения – неизменен.


Видели ли вы город в ночь, когда кончается апрельское время? Обычно он гулок и горяч, и сердце его частит то ли от дешевого пива, то ли от горького чада весны, и вены его полны неуемной, жадной до жизни толпой.
Но сейчас город – другой. Темнота промыла его дочиста, до самой сути. Тишина успокоила его бешеный пульс. Скулы высоток заострились, морщины улиц углубились, и сквозь наросты вывесок и реклам проступило то, что было, есть и будет. 


Они догоняют неподалеку от первой площади. Рык моторов взрывает ночь, и через пару секунд в зеркале заднего вида уже видны мрачные силуэты: они несутся по встречной, и свет фонарей блестит на потертой коже и железе заклепок. Стальные кони-циклопы угрожающе мигают, и невольно хочется вжаться в сиденье, но водитель спокоен, даже когда они берут лиловую иномарку в плотное кольцо. Позади одного наездника сидит девушка, и ее рыжие спутанные волосы стелятся по ветру, хлещут по откинутому капюшону толстовки.
Рыжий – цвет колдовства. Цвет ржавого железа. Цвет запекшейся крови. Рыжие волки скалятся со шлемов, рыжие волчьи глаза смеются из-под прозрачных забрал.
Стальные кони сжимают кольцо, но машина сворачивает на центральную улицу, и наездники отступаются, уносятся прочь – будить окраины. Лишь последний на миг замирает на перекрестке, и внезапно становится видно, как сквозь всадника и мотоцикл проступают подсвеченные колонны театра и искрящийся фонтан. И вот перекресток уже пуст, а машина шуршит по накатанному асфальту.


Голоса. Весомые, бронзовые, они катятся над просторной трассой, продолжая давний спор.
– И все же не прав, ты, княже, – первый голос тяжел, словно кузнечный молот, он гудит так, что, казалось, стекла суда, что напротив, бы должны дрожать, но нет – даже фонари не мигают. – Спутался с инородцами, юлил, точно уж какой…   
– Вы, товарищ Воевода, не понимаете, – перебивают откуда-то сбоку. Быстро, напористо, самоуверенно. – Политическая обстановка того требовала…
– Обстановка… Не плети словеса, Вождь, не с тобой сейчас разговор.
Машина притормаживает. Вот он, Воевода. Стоит, вздыбив коня, словно в горячке боя. Сильный, порывистый, опасный. И кажется: если лязгнут копыта, вынося жеребца с постамента, то асфальт не выдержит. Треснет. Проломится, как мартовский ледок.
Лиловая иномарка шуршит дальше, избегая грозного всадника. Перекресток, поворот направо. Острая игла собора пронзает темно-синее небо, дорога свивается в кольцо, огибая площадь. В центре кольца – Князь. 
Странный он, Князь. Непонятный. Неправильный. Неожиданно маленький на фоне липовой аллеи, он придерживает коня, словно сомневаясь, верен ли путь. Опущен меч в руке, снят шлем, бесстрастно лицо.
Изменник общему делу? Мудрый правитель? Воин? Отшельник? Историки судят, историки спорят, а он глядит в ночь, как в реку. Молчит. Всегда молчит.
– Да ответь же ты наконец, схимник? – кипятится Воевода. – Сговаривался ты с ордынцем да литвином али нет?
– Да, перестаньте вы уже, господа, – вмешивается новый голос, звучный и грустный. – Остыньте ненадолго. Миновало, поросло кладбищенской травой… Ночь-то какая… Земля просыпается.
– Все бы вам ночь, виршеплетам! – рявкает Воевода, и ураган его речи пролетает на старым парком, заставляя трепетать робкую листву. Горячий ветер бьется в окна лиловой иномарки, обжигая гневной горечью. – Ночь, да луна, да девки грудастые, да чтобы браги от пуза! А когда мир божий в геену того и гляди опрокинется, то не ваша печаль! Тьфу…
Повисает долгое молчание.
– Зря ты так, брат, – едва слышно отвечает виршеплет. – Зря…
– Вы совершенно правы, товарищ Воевода, – вставляет напористый голос. – Лирика должна быть с четкой гражданской позицией. А вы, товарищ Поэт, должны бы понимать...  Надо чувствовать, каковы требования исторического момента.
– Я что, шалава придорожная, чтоб каждому хахалю… соответствовать?! – возмущается Поэт. – Канарейку заведи, она споет, как насвищешь! Черт, говорил же: не ставьте меня сюда…
Иномарка трогается с места и уносится прочь, туда, где на площади имени своего стоит Вождь. Стоит гордо и прямо, указуя единственно верный путь в несбыточные счастливые дали.   Мигает табло остановки, плещут цветные струи фонтанов, шепчут каштаны.
А Воевода все не унимается.
– Политика, исторический момент. Словеса пустые! – гудит он. – Одно есть правило: коли пришел враг на землю твою, так бей его, пока не издохнет. Прав я, ребята?!
– Прав, Воевода, – отзываются издалека, и лиловое авто сворачивает на проспект, словно повинуясь зову. От Вождя до Воинов и пешим-то шагом всего ничего, на шустрой же машине –  долетаешь за миг единый.
Вот они, ребята. Воины. Победители. Застыли в бетоне – не вырваться, не расправить плечи.  Плещет огонь, темнеют доски с выбитыми именами – не различить в ночи.
Напротив, через улицу – кольцо фонтана,  вокруг него, словно частокол, пустые пивные бутылки.  Муторный  душок у плошади, тревожный. Базарный.
– Зато живут, – негромко отвечают ребята на незаданный вопрос. – Живут…
Живут.
И кажется – остановить бы машину, как шар земной. Но нет. Уже нарастает вдали громовой стук, уже растет, и ширится, и обдает спящие дома  рев дальней дороги,  вечного странствия.
Какой вокзал? Первая станция? Вторая? Не разберешь: есть только гул, и гудки, и дрожь земная, и четкий голос диспетчера. Неспящий. Реальный.
Электричество – сквозь рельсы, сквозь слова, сквозь душу. Врывается в город, бьет какофонией времени по тишине улиц – и застывает, словно насекомое в янтаре вечности. 
Кончается время апреля. Рождается новый месяц, острый и кривой, точно турецкий нож. А кончится ли? А родится?
Иномарка разворачивается. Круто, через встречную. Летит обратно, врываясь в застывшую предполночь проспекта, и становится страшно: вдруг этот безмолвный миг никогда не прервется, растянется на тысячу лет, замрет, как прижатая струна. 
То ли завтра, то ли вчера. Целые улицы безвременья. Жуткое время – последний миг апреля в древнем городе на границе леса и степи. Все времена здесь и все же вокруг – нигде.
–Эй, Поэт, ты не обижайся. – Гулкий голос сгустился до шепота. – Сгоряча рубанул, как в драке.
– Бывает, – отвечает Поэт. 
– Ну, ты уж не молчи…
– Да уж, батенька, будьте любезны, – кажется, или голос Вождя утратил всякую напористость? – Извольте… 
– Почитать? – задумчиво произносит Поэт. – Что почитать? Это?
Еще никто не управлял планетой…*
Миг застывщей вечности обволакивает город.
– Да не эти! – тревожно протестует Вождь. – Не эти!
Поэт слегка посмеивается.
– Ладно, тогда другие.
От Ольги до Швивой Заводи
Знают песни про…
– Да нет, друже! – перебивает Воевода.   
– А, вспомнил, вспомнил… 
О край дождей и непогоды,
Кочующая тишина…
Миг исчерпан. Тает безмолвие, гаснут искры электрического бешенства. Время – отныне не стук поездов, время – ветер. Дикий, влажный, дымный, из-за грани города, оттуда, где сейчас тьма и сосновый океан, в чьи глубины и глядеть-то страшно. Но дорога всегда разная, пункт назначения – неизменен. И сейчас он там, в сердце певучей бездны.
Опять дорогой верстовою,
Наперекор твоей беде…
Поэт всегда наособицу.  Укрылся в зеленой мгле, высоко над текучими водами, и смотрит как желтые звезды качаются в разливе. Липы и дикая слива, колокольный звон и резкий нездешний крик совы. Где-то вдали ревут моторы: рыжие волки окраин празднуют свой железный шабаш. 
Иномарка влетает на окружную дорогу. Впереди – мост.
Клубит и пляшет дым болотный...
Земля просыпается, земля дышит.
И нет ей апреля.

*Все стихи принадлежат, разумеется, Последнему Поэту Деревни, Хулигану и Певцу Шестой части земли. Это и так все знают, но правила есть правила.

Спасибо, эрэа  Марриэн! Написано так хорошо, поэзия в прозе.

Замечательно!
А Воевода и Князь - это кто?

Красиво и загадочно! :) Тем не  менее герои угадываются. А может быть даже и город.  :-\

  Великолепно до дрожи :). И - да: это не проза, эрэа Марриэн, это поэзия высочайшей и чистейшей пробы... Спасибо. От всей души.
   Белтан - он везде Белтан. Как его ни назови - и под какими бы звездами ни запалил он свои костры. Ночь, когда совершается новый поворот годового колеса - и когда прорастают друг в друга миры и вершится под весенними звездами волшебство... А еще вдруг, пока читала, пахнуло от текста не только ветром, дымом, сосной и липовой листвой - но и Севером повеяло. Сельма Лагерлёф вдруг вспомнилась почему-то - и то, как оживали Бронзовый и Деревянный в истории о Нильсе Хольгерсоне. Хотя, казалось бы, должен был вспомниться "Медный Всадник"... :) 

Спасибо, эрэа Марриэн :)
[spoiler](http://s006.radikal.ru/i214/1406/02/d329a5c9281a.jpg) (http://www.radikal.ru)[/spoiler]

Спасибо!
Convollar, скорее попытка передать настроение  :)
NNNika, а вы угадайте.  ;) В тексте есть подсказки (если что это вполне реальные исторические персонажи).
Эйлин, герои и город определяют друг друга.  Намекнёте под спойлером, хотя бы первую букву?  ;)
Красный Волк, вы правы,
А Воевода, кстати, весьма напоминает Медного Всадника.
И да, Лагерлёф я как раз сейчас читаю - "Морбакку". А Нильс Хольгерсон - неадаптированный и оттого чрезвычайно заманчивый - на очереди. Но разговор Бронзового и Деревянного я люблю с детства. )))
Tany, спасибо ))) Думаю, несколько десятилетий назад это был именно такой город.

Хорошо-то как!
И поскольку эрэа Красный Волк всё так хорошо описала, то и добавить нечего. Подписываюсь. И под прозой в стихах тоже подписываюсь. Умеешь порадовать, что тут ещё скажешь.  :)

passer-by , майское настроение оно такое...  :) Спасибо! 

Часть вторая. Певучая тьма

Мост – граница. Узкая бетонная полоса сколола берега, словно гигантская булавка, над которой жемчужной россыпью горят шары-фонари. Позади - высокие тени, мигающие огни – многоцветные, зовущие, почти надежные. Впереди – тьма.  И внизу – тьма. 
Свет фар не достигает воды, и оттого кажется, будто река замерла, превратилась в черное просторное зеркало. Иномарка набирает скорость, но, кажется, застывшая гладь все длится и длится,  и только влажный ветер дает знать, что машина все-таки движется, преодолевая грань между берегами, прорываясь сквозь жемчужное мерцание.
Город кончается.



Здесь что дорога, что бездорожье – все едино, все смутно, извилисто, внезапно. Водитель лиловой иномарки это помнит: руки ловко выкручивают руль, и машина вписывается в еще один крутой поворот. Фары скользят по свежим латкам  на асфальте, ветки мягко задевают крышу – будто сметают городскую пыль и ставят метки о каждом пройденном километре.
Вокруг темнота. Деревья слились в черную непроглядную ленту, и веки сами собой опускаются, и все сильнее влечёт откинуться на сиденье, расслабиться, забыться…   
Что-то тревожное вступает в мир, что-то мешает дремоте, что-то заставляет умолкнуть кузнечиков. Нельзя спать, нельзя забывать, нельзя закрывать глаза. Смотри!
Туман. Странный – душный и сизый, он, словно приливная волна, катится на дорогу, и звезды гаснут, и сосны тонут, и крики птиц пронзают наступившее безветрие. И когда жар тумана достигает машины, когда гарь заполняет ноздри и вливается в легкие, приходит понимание близкой опасности.
Водитель вжимает педаль газа в пол, но поздно – дорога впереди уже превратилась в непроглядное марево. Ночь недобро светлеет. Слышится треск, словно разбуженный великан продирается сквозь лес,  расталкивая с дороги сосны и топча бузину.
Жар нарастает. Злые язычки огня уже торопятся, стелясь по обочинам, так гончие псы несутся за обреченной лисой,  не сомневаясь, что догонят. И все громче, все яростнее гудящая песня пламени, все непрогляднее пелена за стеклами.
И вдруг – тишина.
Исчезло пламя, сгинул дым, оставив лишь привкус во рту. Мерцают звезды, машина катится по дороге, а по обе стороны – дома. Все новые, белые, однотипные. Откуда они здесь, посреди леса?
Откуда это посеченное, покрытое шрамами пней пространство до черной полосы горизонта?
И откуда шепот? Откуда торопливый, на многие голоса, говорок? Не из темного ли марева, что колышется над искореженной землей?
– А что там? Что там? Что там?
– Это ветер, ветер, да? Настоящий ветер?
– Эй, смотри, звезды!
Шепот листьев на саженце. Щетка мягкой сосновой лапы. Треск желудя-самосевки в пропеченной черной земле.
– Мы растем!


Человек голосует за околицей деревни. Кажется, он просто выныривает из мглы. Высокий лоб с залысинами, очки в крупной оправе, куртка-плащевка, болотные сапоги. На плече – рюкзак, у ног – маленькая черная такса.
Брать второго пассажира – против правил лиловой иномарки, но водитель тормозит, и человек открывает дверцу.
– До поворота, – говорит он и, не дожидаясь ответа, садится  впереди, забирая таксу на колени. В свете приборной панели заметно: из кармана куртки торчит записная книжка.
Машина трогается. Такса начинает скулить.
– Ну, что ты Фунтик, – говорит человек. – Скоро доберемся.
Снова воцаряется молчание.  Дорожные знаки появляются и убегают назад. Падает и растворяется в небе белая звезда.
– Озера навещал – внезапно говорит человек, словно это что-то объясняет. – А сейчас на поезд.
Неразличимый водитель молчит, но почему-то кажется, что он слушает и слушает внимательно.   
–  Я здесь в начале войны бродил, – продолжает человек. – Сидишь в окопе, глаза закроешь и думаешь: ну, в какую сторону сейчас: на Черное или на Урженское… Каждую тропку вспоминал, каждую поляну, каждое дерево… Вот, здесь останови.
Машина замирает на обочине, и в свете фар становятся видны остатки заброшенной насыпи – шпалы вросли в землю, сквозь решетку рельс щетинится свежая трава. За насыпью – гибкий беспокойный березняк. Одинокий майский жук с гудением проносится над машиной, и такса тявкает вслед. 
– Вот, – человек вытаскивает что-то из рюкзака, ставит на переднее сиденье. – Пусть с тобой проедется. Не все же на чердаке стоять. До встречи!
Дверца щелкает, человек и собака отступают на обочину. На сиденье остается шкатулка. Деревянная черная шкатулка, и если присмотреться, то в свете приборной панели можно различить тусклые медные буквы на крышке: «Эдинбург. Шотландия. Делал мастер Галь…»
Дальше не видно.
Что-то в шкатулке щелкает, скрежещет и в тот миг, когда вдали слышится паровозный гудок, появляется  мелодия.   

В милые горы
Ты возвратишься…
Сквозь майскую ночь из давнего прошлого по забытой узкоколейке идет паровоз времен Стефенсона со смешной кличкой «мерин». И тоненький свист сливается со старинной песней.
В милые горы
Ты возвратишься…



И путь ведет дальше, долгий путь сквозь лесные версты, где теряется счет времени, где голоса пробужденной земли сливаются в одну долгую песню, отчетливую и густую, как вода в торфяном озере. Слышишь? – спрашивают они. –  Слышишь? 
Слышишь, как выбивает коленца соловей на старом деревенском кладбище, и ветер шевелит истертые ленты и заставляет шуршать побелевшие пластиковые цветы?     
Слышишь, как над бездонным бочагом, поет, сидя на ветке старой ивы, вечно юная русалка, и столетние сомы поднимаются на ее зов?
Слышишь, как лесник на кордоне подбрасывает в печь дрова, и искры, треща, взлетают в небо, спугивая сов?
Слышишь, как подгулявший леший ухает, смотря в деревенские окна, и смеется, когда заливаются лаем псы и включается электричество?
Слышишь, как звенит первая весенняя паутина? Слышишь, как стонет, падая на плечи соперниц, древняя сосна?  Слышишь, как струится по древесным венам  жизнь?
Километры исчезают, и певучая тьма врывается в окна, говоря на своем вечном неизменном языке. 
И, кажется, что ночь бесконечна, и рассвет внезапен.

Но он приходит – туманом над речной гладью, бледно-розовой пеной вишневого цветения, румянцем на крыше древнего собора, глядящего на старинную мечеть, тряской – всю душу выбьет – дорогой. Последним поворотом.
Путь пройден.  Лиловая иномарка останавливается.
Дорога – всегда разная, пункт назначения – для каждого свой и он неизменен.
Пункт назначения – дом.


Все просто: подержанная иномарка цвета очень бледной лиловой сирени, запыленная так, что не различить номера. Ее не наймешь ни в одном городском такси. Единственный верный способ:  когда утром, полусонный, трясешься в маршрутке, когда выбегаешь из офиса в обед или тащишься домой с работы, – просто заметь ее в потоке машин. 

Дорога – всегда разная, пункт назначения – для каждого свой и он неизменен.
Да, это уж точно! Прекрасно написано, ну что тут скажешь. :)

  Как же хорошо, эрэа Марриэн... :) Спасибо. Огромное.
  И отдельное спасибо - за вот такую чудесную встречу с Константином Георгиевичем, подаренную нам, читателям. И - за встречу с мещерскими озерами, Фунтиком и мастером Гальвестоном, невидимым, но таким живым "жильцом старого дома"...

Аналогично.  :) Паустовский, пожалуй, самый лиричный писатель советского периода, люблю читать и перечитывать :)

Настоящее  чудо! :) Так и  видишь все это и  понимаешь, что так и  бывает! Так  и должно быть. Обязательно!
Спасибо Вам, эреа Марриэн! :) [spoiler]Р....ь?[/spoiler] ;)
Может быть, Воевода? [spoiler](http://img-2.photosight.ru/023/3516770_large.jpg)[/spoiler]
Князь? [spoiler](http://img-fotki.yandex.ru/get/6421/176442553.0/0_a796d_ac64eb9b_XL)[/spoiler]

Convollar,  Красный Волк , Tany  , Эйлин, спасибо!

Красный Волк , Tany  , я тоже очень люблю произведения Паустовского, так что не могла не... :)
Эйлин , именно! Они самые.  :D
   

Совершенно профессионально написаны эти твои майские впечатления. Могу только добавить, что год от года ты, дорогая Марриэн, становишься всё краше и краше, а твоё перо всё вострее и вострее.  :)
[spoiler]А про Рязань я и не догадалась, пока Эйлин не подсказала. Просто не помнила этих памятников, когда там была (проездом) в 90-ые годы. Вначале подумала про Рязань, но тут получилась загвоздка - нету там этих памятников, не помню я их.  :-[ [/spoiler]

[spoiler]Тогда их  там  и  не было.  Не так и давно они появились. :)[/spoiler]

passer-by, спасибо. :) Пытаюсь научиться.
[spoiler]А памятники, да, недавние. Вообще как-то пытаются в последние годы скульптурно украсить город. Из последнего - глазастые грибы  ;D[/spoiler]

Пока другие "серьезные" вещи медленно прирастают словами, решила показать кусочек, который, если свезет, станет прологом вещи несерьезной. Рейтинг будет + 18, ибо мир располагает.
Пока рабочее название "Нечестивая бригада".
И что если вещь начнется так?


Старинная примета, признаваемая по всему полуострову, гласила: как встретишь день благого Бастиана   – так и проведешь весь год до следующего праздника.
Гвидо Фоскарино, по прозвищу Малая Заноза, встретил этот день  на  полу тюремной камеры города Ливджэ, размышляя над занятным вопросом: порешат его сегодня поутру или обождут до понедельника. По всему получалось – сегодня.
Собственно, праздничный день еще толком и не начинался – стояла липкая смрадная ночь. Липкая – от влажной жары. Смрадная – потому что тюремные служки снова забыли вынести поганое ведро, а в камере кроме Гвидо обреталось еще с пяток рож, и все, знаете ли, не розами…  В окошко под потолком, забранное частой решеткой, вползала тьма, добавляя к местной вони живительный аромат городской помойки, что раскинулась по ту сторону тюремной стены.       
Заноза лежал, закинув руки за голову, жевал соломинку и созерцал темноту, свыкаясь с неизбежностью. Нет, самим приговором он был даже доволен, насколько можно в его-то положении. Судья проявил невиданнную щедрость: за воровство у казны полагалось колесование либо солнечная клетка, но ради грядущей Недели Очищения Гвидо приговорили всего лишь к отрубанию головы. Однако здесь были свои сложности.
Гвидо беспокоил палач.  Ливджэ город немаленький, и практика у работника топора и клещей должна была быть обширной. Но поди ж ты – палач оказался на редкость нерадив! Гвидо сам убедился в его прискорбной косорукости, когда вместе с сокамерниками пялился на расправу над каким-то убийцей. Душераздирающее вышло зрелище!
Гвидо аж передернуло. Пять ударов, чтобы отправить душу в пекло. Пять, благие угодники! Просто слов нет…  И вот это убожество завтра возьмется за него…
Завтра? Да нет, уже сегодня. Примета была верная: когда под вечер отворилась решетчатое оконце, и сидельцы стали по одному протягивать деревянные миски, Гвидо оказался не у дел.
– Отвали, покойник, – произнес тогда надзиратель, и люди в камере дружно обернулись на эти слова. Все поняли правильно. Городские власти свято блюли традицию: накануне казни приговоренного не кормить, дабы очистил душу постом напоследок.
Аппетит у Гвидо пропал полностью. А вот винца бы не помешало, но добрый стакан красного полагается уже на Скорбном Помосте…
Гвидо уселся на корточки. Вокруг на смрадной соломе спали люди: кто примолк, свернувшись калачиком, словно малый ребенок, кто развалился, будто не в камере смертников, а у себя дома. Сопение и невнятное бормотание сливались в монотонный звук, изредка прерываемый рычащим всхрапом бугая в углу. Та еще музыка, но Гвидо согласился бы слушать ее снова и снова – лишь бы солнце подольше сидело под землей.
Не то что бы было страшно, нет, а вот обидно было до тошноты.  Помирать не дожив и до двадцати, не распробовав как следует пряное варево судьбы – куда это годится, а Творец?
«Господи,  – мысленно произнес Гвидо, – я человек маленький и негордый, и спорить против тебя мне не с руки. Однако, сдается, что здесь ты, не в обиду будь сказано, чуток перегнул палку. Вот скажи, что я тут делаю в такой скверной компании? Вон тот тип у окошка, он воткнул заточку в сердце лучшему дружку из-за трактирной девки. Другой, сопящий здоровяк, как ты знаешь, целый год разбойничал на большой дороге. А вон тот лысый – он, стыдно сказать, совершил непотребство с ослицей. Три раза.   
Я же, человек кроткий, я всего лишь взял то, что лежало без должного присмотра. За что же ты обрекаешь меня на муки и смерть? Нет, всякий скажет, что так не пойдет. Ты не прав, но я как человек маленький, негордый и незлобивый, не буду роптать. Избавь меня от мерзкой казни, а уж я обещаю тебе впредь быть разумнее. Зуб даю, Господи».
Сотворив столь прочувствованную молитву, Заноза вновь улегся на солому и закрыл глаза.
Ночь шла. Помойка воняла.
Наверно, Гвидо задремал, потому что когда что-то ткнуло его в босую пятку, лишь дрыгнул ногой, отгоняя мышь.  Расплодились, проклятые!
Пинок повторился. Заноза открыл глаза. В камере сделалось светлее, и смертник невольно вскинул голову к окошку, ожидая увидеть предательские признаки утра. Но нет, сквозь решетку все так же таращилось черное небо.
Гвидо повернулся, и сердце его екнуло. Свет шел из «собачьего лаза» – отверстия в четверть человеческого роста, проделанного в обитой железом двери. Через лаз приговоренные к смерти попадали в камеру, чтобы выйти оттуда только в день казни – если, конечно, доживали. Сейчас лаз был приоткрыт, и кто-то с той стороны как раз втягивал в щель палку. 
– Эй, Заноза! – прошептали снаружи. – Подь сюда. 
Гвидо двинулся на свет, осторожно переступая через чьи-то ноги. Сердце отчаянно колотилось. А ну как сейчас лаз закроется, и надежда исчезнет? Но нет, стоило смертнику приблизиться к заветной дверце, как та приподнялась. 
– Ползи! – приказал голос.
И Гвидо упал на пузо и пополз навстречу неизвестности, мельком удивившись: да неужто Господь откликнулся?


Снаружи ждали отнюдь не ангелы. Кто-то вцепился Занозе в плечи и выдернул из лаза, швырнув на каменный пол. Только зубы лязгнули. Гвидо по привычке сжался и закрыл глаза – на случай, если будут бить.
– Вставай, – приказал все тот же голос, и в бок, прямо под ребра воткнулся острый носок сапога.
Гвидо повиновался; поднялся,  щурясь на красный свет лоретийского бездымного фонаря, и обомлел. У двери высился Дольчино – тот самый непутевый палач, чьей бесталанности осужденный так боялся. Здоровенный мордатый детина с бычьей шеей, чуть ли не вдвое выше  Занозы, стриженный в скобку, как монашек, и выбритый до покойницкой синевы смотрел на Гвидо так, что душа ушла в пятки и спряталась в мозольные шишки. Обряжен Дольчино был по-рабочему. Грязно-серая латаная рубашка с ржавыми пятнами, кожаные лоснящиеся от старости штаны, высокие, изрядно поношенные сапожищи – все, что не жалко выбросить, коли замараешься при исполнении. Пояс  оттягивали ножны мясницкого ножа и тугой кошель.
Гвидо открыл рот, точно кефаль, выброшенная на дно лодки. Неужто судьи решили не ждать рассвета?  А где вино? Где священник? Господи, или смеешься ты?
Палач равнодушно оглядел его и подкинул на ладони свернутую цепь.
– Повернись, – велел он. Гвидо ткнулся мордой в каменную стенку, заложив руки за спину. Палач проворно окрутил запястья цепью – дрянное ржавое железо расцарапало кожу, по ладони заструилась кровь.
– Топай, – палач развернул Занозу и подтолкнул его вперед.  Гвидо поплелся по узкому  грязному коридору, одну за другой минуя обитые железными полосками двери, – некоторые с «собачьими лазами», другие – обычные. Впереди, у подножия лестницы, маячил еще один бездымный фонарь. Позади скрипели сапоги палача. Крепкие еще, должно быть, подметки, толстые, подумал Гвидо, шаркая босиком по неровному шершавому камню.
Они приблизились к лестнице и поднялись на пару пролетов – парень взмок, пытаясь без помощи рук карабкаться с одной скользкой ступеньки на другую. Дольчино, шедший сзади, то и дело подбадривал его, втыкая кулак меж лопаток.
«Ну, не дурак ли? – тоскливо думал Гвидо, дергаясь от очередного пинка. –   Ведь навернусь я сейчас и шею сверну. Буду лежать, словно ощипанный куренок на поварне… Ай, Заноза, куда тебя тащат, на какие муки?»
Наконец впереди показалась частая решётка – толстенные, в руку толщиной, прутья делили лестничную площадку надвое, преграждая путь к дверце – такой же низенькой и крепкой, как и все прочие здешние двери, и Гвидо совершенно незнакомой – в тюрьму его волокли пьяненького до одури, так что не с руки было путь разглядывать.     
Дверь никто не стерег, и Гвидо как-то вдруг понял, что по пути не встретил ни одного надзирателя из той своры дурней, что сторожат камеры, делят еду и выносят поганые ведра. Странно, кто-то же должен дежурить и ночью. И они настолько глупы, что завалились спать?
– Стой, – Дольчино еще раз пнул приговоренного и, вынув из кошеля кругляш размером чуть меньше золотого корре, вложил его в маленький ящичек, прикрепленный к стене. Что-то щелкнуло.  Гвидо ожидал, что откроется какая-нибудь дверца, но часть решетки просто ушла в пол. Заноза засмотрелся, удивляясь быстроте и бесшумности механизма. Ловко. Видать, городские власти не скупились на добротные штучки. Что ж они палача-то приличного зажали…
– Куда уставился, бестолочь?
Палач толкнул Гвидо в образовавшуюся прогалину, шагнул сам. Решетка встала на место, и тут же маленькая дверца отворилась.  Оттуда бил яркий, неприятный свет. 
– Иди, пропащая душа – сказал конвоир. – Пора в чистилище. 
Гвидо испуганно воззрился на Дольчино, попятился, но тот надвинулся, сцапал Занозу за шиворот и, словно щенка, швырнул прямо в сияние.

Обожаю несерьезные вещи!  :D А дальше?...

Э-э, моё обожание простирается на всё творчество в этой теме, вот только с моим любопытством читать неоконченные вещи тяжко. Мучаюсь я! Так что, драгоценная моя Марриэн, если не хочешь, чтобы Воробей мучился и страдал, то не прерывай рассказ на самом интересном месте и давай уже, пиши всё.
P.S. Спасибо, что проснулась и пишешь нам на радость.  :D

  Как всегда - совершенно великолепное и очень многообещающее начало :). И, конечно же, присоединяюсь: а что дальше? Ох, почему-то кажется: Гвидо попадет в такую передрягу, что еще не раз в сердцах и с тоской подумает: казнь была бы для него более предпочтительным вариантом... Спасибо большое, эрэа Марриэн! :)

Очень  колоритно написано! Гвидо явно очень интересный персонаж, и что же  его ждет? Для  чего и кому он понадобился? Ведь явно не казнить его так тайно вели, да и  палач такой своеобразный здесь тоже неспроста...  Быстро  был дан ответил на  молитвы Гвидо, но  не  пожалеет ли он об этом? Вопросов море, любопытство разбужено: что же дальше?!
Спасибо за новую историю, эреа Марриэн! :)

Прелестные истории, эрэа  Марриэн! И всегда хочется прочитать - а что же дальше?  :) :) :)

Спасибо всем!  :D Вопрос, что дальше глубоко спойлерный, могу лишь обещать, что Гвидо (как и другие герои) огребет полной ложкой.  ;)
passer-by, [spoiler]я никоим образом не желаю, чтобы Воробей маялся любопытством, но приходится выбирать, кто первый на очереди. Пастор и полицмейстер весьма недовольны, что периодически задвигаются на задний план.  [/spoiler]

И я прекрасно понимаю пастора и полицмейстера.  :)
Но с тем, что Гвидо огребёт, я не соглашаюсь. Мелкий воришка получит так же, как и убийца? Несправедливо, Гвидо правильно рассудил: барахло - дело наживное, а жизнь во второй раз не получишь.

Э-э, Воробей. ничего подобного - стоило ли тогда огород городить пролог писать?
А огребет он приключений на все части тела  ;) Вот разберусь с реалом и сделаю первую занозоисторию, сама все увидишь.

Новая история, замечательно! :D :D :D
С нетерпением жду приключений Гвидо и других членов Нечестивой бригады.

Эреа NNNika, прошу прощения, что так затянула с ответом. Не была уверена, что история Нечестивой бригады сложится, но теперь что-то начало наклевываться. Надеюсь, сумею дописать первую историю. :)
А пока - депрессивная февральская сказочка. )))

Варево

Февраль. Сумерки.  Гарц.
Ели в ущелье стоят сонные, отяжелевшие от снега, словно скованные великаны. Тьма уже обняла стволы, поползла вниз, в долины. А здесь, высоко – каменная пустыня, облака и ветер.
Костер едва дышит. Ветер сбивает пламя, но если плеснуть на дрова виски из фляжки, огонь ликует, как завсегдатай паба, засосавший долгожданный стакан. 
– Могла бы и по старинке: заклинанием.
Вот еще. Виски надежнее. Аква вита, так сказать.
– Котел, котел ставь, сестра.
Котел старинный, чугунный, прокоптился за века – не отчистишь. Вот так его, на прадедовский треножник. Теперь снег – но это уж забота младшей. Вон она трудится – споро нарезает деревянной лопатой пласты, на которые не ступали ни человек, ни зверь, ни птица. Самый правильный снег – самый дикий.
Котел наполнен. Снег тает, и капли с шипением скатываются вниз, в огонь. Три пары рук тянутся к пламени, согревают скрюченные пальцы.
Долины окутаны тьмой. Далеко-далеко видны огоньки.  Горнолыжная база. Если очень прислушаться, можно уловить отзвуки вечеринки. Караоке, горячее вино с корицей и апельсиновой цедрой. Стыдоба!
Котел мелко подрагивает, вода клокочет, исходя паром.
– Ну, сестры, пора.
Извлекаются бутыли и полотняные мешочки. Никакого богомерзкого пластика. Только натуральное сырье.
– Начали.
Сажа – основа любой мглы. Первосортная, с лондонской трубы времен королевы Виктории. Распускается в кипятке черными сгустками, и вода сразу мутнеет. Теперь, что?   Слезливая тоска, конечно, отличная немецкая слезливая тоска  гётевской эпохи. Помнится, стянули у студентика, зачитавшего до глазной красноты томик «Вертера».  Спасли дурачка: выбросил книжку, ушел в торговцы бакалеей.
Что еще? Сомнения, ну да, те самые «быть или не быть». Совсем чуть-чуть урвали, откуда сомнения у средневекового принца Ютландии? Опиумные грезы, подкрашенные мерцанием умирающей надежды, плесень зависти, заботливо выращенная на светской хронике, бессонница, зачерпнутая в тридцати трех крупных городах. 
И для вкуса – толику провинциальной русской скуки, настоянной на бездорожье.       
Варево загустело, налилось тьмой.. Пар ползет над горами, затягивает дальние огни пеленой. Крепкий пар, едкий, проникает в легкие, в мысли, в сердце.
– Готово, сестры.
– Совсем, как в былые времена! Помнишь, как для гламисского тана зелье варили?
– Для кавдорского!
– Для короля грядущего!
Три старухи сидят перед костром, смеются, пьют виски и смотрят, как пар смешивается с тучами и разносится прочь над сонной землей. Зелье что надо.
Настоящий февральский сумрак. Патентованный. Брокенский.





   

Неприятное варево. Зато понятно, откуда что берется, а то заладили все "сезонная депрессия, сезонная депрессия" ;)

Tany , очень гадкий дурман. Они свое дело знают.  ;)

Да, три сестры свое темное дело знают - но сама миниатюра просто завораживающая. Такой потрясающе красивый сплав современных реалий - и волшебства, и древней легенды... Спасибо большое, эрэа Марриэн! :)

Обрадовала, Марриэн! Пёрышко, кажется, стало лёгким. Замечательная миниатюра. Очень мне понравились градиенты варева. Получилось изящно и красиво.  :).

Красный Волк ,  passer-by, спасибо!
Воробей, даже не знаю, хотелось бы, чтобы это было так.
А состав варева неполный: еще есть бесплодные сожаления, обида на весь свет и самопогрызания.  :)

Роскошная новелла! Только возник один вопрос: почему сажа времен королевы Виктории - не самое мрачное же время, хоть и ханжеское?
(http://s10.rimg.info/204cbcc502ae866d8126f3fb00b06b88.gif) (http://smayliki.ru/smilie-742412679.html)

Да будет, будет лёгким, вот увидишь. Куда оно денется! Я верю.  :)
Что касается самопогрызания, то, пожалуй, это горький компонент варева, но не столь вредный, как остальные компоненты. Хотя тоже пакость.  :)

А как же жаба? Хотя бы которая душит - если уж классическая (что в земле сырой под кладбищенской плитой тридцать дней копила слизь) не подходит. ;D

NNNika , спасибо! Для новеллы, правда, событий маловато ;)
Почему сажа? То ли от смога викторианских фабричных труб, то ли оттого что домашние трубы частенько чистили малые дети, то ли от пристрастий ведьм (или пристрастий автора  ;)).
passer-by,
Очень, очень на это рассчитываю. [spoiler]Кстати, твоя идея расписывать перышко, рисуя природу, мне очень понравилась и была применена на деле. [/spoiler]
Неумеренный самопогрыз может довести до нехорошего.

Colombo , жаба, конечно, важный ингредиент.  ;D Но, наверно, больше для зелья алчности, злобы и самонадеянности, а не для муторной февральской депрессии.

Согласна. Лучше этого не надо.
[spoiler]Ты меня очень обрадовала, думаю, пёрышко твоё распишется, куда оно денется! Просто пиши всё, что тебе нравится и о чём угодно, как заметки. Потом разберёшься.  :)[/spoiler]

Воробей,
[spoiler]
И то правда. Соберу, как пазл.  ;D [/spoiler]

Эти миры Марриэн, волшебные, то светлые, то немножко грустные, но всегда завлекающие и увлекающие, не похожие ни на какие другие. Только миры Марриэн и ничьи больше. Вот сколько можно ждать?!
Так хочется снова окунуться с макушкой.  Соскучилась. :)

И я соскучилась!!!

Спасибо, эрэа NNNika, что пополнили ряд притомившихся ждать и жаждущих!  ;D  Доколе!

passer-by, NNNika , мне очень приятно, что вы про меня не забываете, и очень грустно, что я не могу пока вас порадовать.
[spoiler] А кабы знать! Поскольку, как только в голове начинают брезжить свежие идеи, как что-то мешает воплощению: то лень, то ее противоположность. Вот, буквально сейчас вечером позвонила начальница порадовать, что ближайшее время работаю за себя и "за того парня".
Но это никоим образом не означает, что я отступилась от всего обещанного.  :) Просто халтурить тоже неправильно.[/spoiler]