Печать страницы - Сказки, миниатюры, фанфики

В этой теме будет сборная солянка из моих миниатюр и сказок - это то, что я обычно пишу, помимо фанфикшна. Вряд ли пополнения будут часто, но тема пусть лежит, нужен же мне хоть какой-то стимул ))
И, разумеется, я всегда рада комментариям и аргументированной критике :)

ХУДОЖНИЦА

Я остановился. Прищурившись, посмотрел на мост, с которого иногда часами просто любовался на спокойную гладь Днепра. Там уже кто-то был. Пару секунд я потоптался на месте, решая, стоит ли идти. Обычно на мосту - хотя это скорее мостик, всего лишь небольшой мостик через автомобильную дорогу - никого не было. Во всяком случае, в это время. Впрочем, подумалось мне, вряд ли мы друг другу помешаем.
Когда я поднялся на мост, то понял, что это была девушка. Наверное, моя ровесница. В бежевом плаще, слишком легком для марта, желтом вязаном шарфе, небрежно завязанном на шее, малиновом берете, из-под которого выбилась пара рыжих прядей. А перед ней, на треножнике, прислоненный к поручням, стоял планшет.
Мой взгляд невольно зацепил почти законченную картину. Скользнул по ней, переместился на девушку - и сразу же вновь вернулся. Мало кто из моих знакомых умеет рисовать, а я и вовсе никогда не брал в руки ни кисти, ни карандаша. В картинные же галереи и музеи не хожу, можно сказать, что живописью не интересуюсь и, соответственно, в ней не разбираюсь.
Но сейчас мне не надо было быть художником или поклонником этого вида искусства, чтобы понять. Это действительно шедевр. Чем дольше я смотрел на рисунок, тем больше уверялся, что он становится объемным. Вот-вот оживет голубь, летящий над дорогой, понесет свои голубые воды река, закачаются ветви деревьев от холодного мартовского ветра.
- Все в порядке? - голос незнакомки вывел меня из оцепенения. Я моргнул, избавляясь от наваждения, и перевел взгляд на девушку.
"Какие у нее синие глаза", - почему-то подумалось мне.
- Да-да, все нормально. Просто... просто я засмотрелся на вашу картину.
На ее щеках появился едва заметный румянец.
- Вам понравилось? - с некоторой неловкостью спросила художница. Я ответил мгновенно, со всей искренностью, на которую только был способен:
- Она просто чудесная! Даже слов не хватает...
Девушка несмело улыбнулась.
- Я мало кому показываю свои работы, только близким друзьям... Потому и пришла сюда, здесь никого не было...
- Зря вы так. Вы отлично рисуете! Уверен, многие бы сказали то же самое.
Художница глянула на меня и перевела взгляд на свою картину. Мазнула кистью по бумаге, довершая какой-то штрих. Потом еще раз. И движения у нее были такими плавными, что я невольно залюбовался ими. Мне не нужно было многого знать, чтобы понять - у незнакомки талант.
- Наверное, мне просто неловко показывать свои картины.
- Но почему? - удивился я.
- Я вкладываю в них слишком много души.
Я не смог найти ответа. Стоял, смотрел, как она рисует. И внезапно почувствовал, что действительно: эта картина - часть ее самой. Это она, ее внутренний мир.
Бесспорно, я встречал подобные выражения - "вложить душу", например - в литературе, в кино. Но никогда не придавал им значения. Считал, это всего лишь аллегория. Как можно положить куда-то душу? Да и есть ли она, душа? Но теперь я действительно осознал. Есть. Можно.
- Говорят, каждый художник рисует на своей картине себя самого, - внезапно прозвучал задумчивый голос незнакомки, и я вздрогнул, слишком резко выдернутый из своих размышлений. - Не внешний портрет, конечно. Внутренний. Для кого-то это цветок, или птица, или луч солнца.
- А где на картине вы?
Она не ответила. Наверное, мой вопрос был слишком личным. Художница и так сказала мне слишком много. Но еще раз посмотрев на рисунок, я вспомнил ее поразительные глаза, глубокого синего цвета. Раньше мне казалось, что таких не бывает. Но раньше мне казалось, что и душу нельзя вложить во что-то.
Несколькими движениями кисти незнакомка закончила картину. А затем, обмакнув ее в черную краску, внизу листа поставила витиеватую подпись и дату. Отошла на пару шагов, окинула свою работу взглядом. И только потом перевела его на меня. Улыбнулась. Произнесла одно слово.
- Странно.
- Что? - откликнулся я. Но девушка лишь молча покачала головой, и стала собираться. Аккуратно сложила кисти, прополоскав их в баночке с водой, плотно закрыла коробочку с красками, положила в прозрачный пакет палитру, сложила треножник планшета. А сам планшет накрыла крышкой. Кажется, это и не планшет вовсе, а просто папка.
- Краски смажутся.
- Нет. Здесь есть место, между рисунком и папкой.
Я смотрел, как незнакомка кладет свои вещи в рюкзак, вешает на плечо ремешок папки, поправляет шарф.
- Мне пора. Прощайте.
- Прощайте.
Вот так вот, легко и быстро. Никаких лишних слов. Да и зачем? Ведь я даже не знаю ее имени. Для меня эта незнакомка в малиновом берете навсегда останется Художницей, которая всего несколькими фразами и несколькими мазками кисти рассказала о человеческой душе больше, чем я когда-либо мог прочесть в книгах или услышать от умных людей.
А Днепр все так же нес куда-то свои синие воды.

И еще одна миниатюра :) Писалась примерно в то же время, что и "Художница", то есть осенью 2011 года.

МАСКАРАД

Зал был полон. Разодетые в шелка и атлас, участники ежегодного Маскарада казались сошедшими с полотен времен Возрождения. Шуршали пышные платья, звучала медленная музыка, столь редкая для ушей современного человека, мерцали от потоков воздуха свечи, создавая атмосферу таинственности. Полумаски на лицах присутствующих дополняли ощущение того, что здесь царствовал четырнадцатый век.
Я оправила непривычно длинное платье. Как раньше в этом все время ходили?! Я-то всего час проходила и уже с тоской вспоминаю старые добрые джинсы. Впрочем, ради Маскарада, который бывает всего лишь раз в году, я согласилась терпеть подобные неудобства. В этом даже была своя прелесть - почувствовать себя дамой эпохи Возрождения, спутницей Рафаэля, например. А вот, к слову, и он.
Одежда у Елизара была в бордовых оттенках, вполне под цвет моему коричневому платью с золотыми узорами. Собственно, именно по горячей просьбе моего Рафаэля белорусского разлива, а по совместительству моего одногруппника, я и оказалась здесь. Ему, видите ли, не с кем было пойти, а очень хотелось. Сперва я даже отказалась - ну а кому, скажите, пожалуйста, приятно чувствовать себя "последней возможностью"? Но после того как Елизар скромненько признался, что это был лишь повод, чтоб пригласить меня куда-нибудь, я после некоторых колебаний согласилась.
- Мира, ты отлично выглядишь! - изрек гениальную мысль мой личный Рафаэль. Я скептически хмыкнула:
- Ты это только сейчас, что ли, рассмотрел? А кто минут пятнадцать на меня дома пялился?
- Ну так то при свете лампы, - с некоторым смущением возразил белорус. - При свячах все кажется... другим.
Я фыркнула. Знаю его уже почти год, а до сих пор не могу привыкнуть к яканью - отличительной от русского и украинского языков особенности.
Елизар покраснел. Хотя, возможно, это просто показалось. При свечах реальность действительно немного искажается.
- Не пригласишь даму на танец? - внезапно как для себя, так и для моего Рафаэля иронично поинтересовалась я.
- Чяго? - тупо переспросил сокурсник.
- Того. Потанцуем давай, говорю. Не зря же сюда приперлись. Надо если не полезно, так хотя бы приятно провести время, - усмехнулась я. Елизар почему-то замялся. Ко мне в голову закралось подозрение:
- Только не говори, что ты не умеешь танцевать!
- Ну... - скромненько так промычал белорус, что вызвало у меня взрыв неконтролируемого смеха. - Можно подумать, все наши умеют, - явно обиделся мой Рафаэль. Мне стало совестно.
- Прости, - извинилась я, а сама подумала, что как же мало я знаю о людях, которые меня окружают как минимум шесть учебных дней в неделю. - Хочешь, научу? Я в детстве на бальные танцы ходила, постараюсь вспомнить основные движения.
Елизар искренне обрадовался и тотчас галантно подал руку, приглашая на танец.
Как оказалось, танцевал он очень даже сносно, особенно как для человека, впервые вышедшего на танцплощадку. Несколько раз мы, правда, едва не сбили с ног соседние пары, отчего на нас стали с подозрением коситься. Потом в поле нашего зрения появилась красивая пара, в которой ни я, ни мой Рафаэль сперва даже не признали наших сокурсников, поскольку танцевали они отлично, куда лучше многих. Я снова подумала о том, что почему-то, считая, что знаешь о друзьях и приятелях все, на самом деле ты не знаешь о них ничего.
Пока мы танцевали, я искоса поглядывала на Елизара. Мы учились вместе уже целый год, а мне он все равно всегда казался каким-то странным, то чересчур занудным, то слишком много шутящим. И я считала, что он просто не того типа мужчин, какие мне нравятся.
Но вот я провожу с ним вечер, и даже его белорусское яканье не раздражает. В чем же дело? Во мне? В нем? Или в сложности человеческих взаимоотношений? Вернее, взаимопонимания.
Я, наконец, зацепила ту мысль, которая уже долго вертелась у меня в голове. Каждый из нас, людей, выходит в свет с маской на лице. Мы редко видим друг друга такими, какими есть на самом деле. Мы разговариваем, шутим, смеемся. Мы считаем кого-то другом, а кого-то недругом. Нам кажется, что один человек неприятен, а другой очень мил. Но, в сущности, мы видим лишь маски. Отталкивающие или притягательные, равнодушные или эмоциональные.
Но какова же ирония того, что здесь и сейчас, когда на наших лица и вправду маски, скрывающие то, кто мы есть, от других, я внезапно начала узнавать и понимать тех, с кем учусь, с кем вижусь каждый день, но кого так и не разгадала раньше.
Например, что Елизар не умеет танцевать. Или что он обожает собак. Это выяснилось мимоходом, само собой. Я даже не спрашивала, мой Рафаэль просто сказал, в ответ на какую-то мою кривую шутку. Я чувствовала себя с ним комфортно, словно эти маски дали нам возможность не притворяться.
Странно.
Но вместе с тем здорово. Кажется, я поняла, зачем раньше устраивались Маскарады. Чтобы люди, изображая кого-то другого, наконец-то могли стать сами собой. Ведь никто не может быть уверен, что это не очередная роль, не так ли? И одевая материальную маску, снимаешь невидимую.
- Любишь шоколад? - спросил белорус, когда нам надоело танцевать, и мы перешли в другой зал.
- Да, очень. Но только молочный, - призналась я. Елизар широко улыбнулся. - Ты чего?
- Я тоже люблю молочный. Его очень вкусно есть с горячим чаем.
- И с молоком.
- Не масло ли масленое?
- Вовсе нет!
Такие простые и незамысловатые темы. В другое время и в другом месте они казались бы надуманными. Но только не сейчас. Здесь мы всего лишь болтали о пустяках и чувствовали себя вполне комфортно. Возможно, мы попробуем просто по-дружески поговорить в будние дни. Кто знает, что из этого выйдет.
Да, все-таки я люблю Маскарады.

Эр Drago63, спасибо за замечание! Вечно ж я бордо и бардов путаю =/

Эреа Красный Волк, спасибо Вам за отзыв!
Что ж, похоже мне действительно стоит подумать над новой встречей Художницы и Романтика ) И даже уже, кажется, знаю, где и как она случиться ;)

А еще я иногда пишу сказки...

СКАЗКА О СЧАСТЬЕ

Не люблю я все эти ярмарки. Толпы народу, шум, гам, толкотня, среди прилавков околачиваются какие-то подозрительные личности, так и ждущие удобного момента, чтобы вырвать из рук кошелек или разрезать сумку. Просто "замечательное" времяпрепровождение.
А вот моя сестренка к таким мероприятиям неравнодушна. Ей доставляет удовольствие шататься среди дерущих глотки продавцов и сельских бабок, дорвавшихся до городской ярмарки. Она часами может рассматривать предложенный на прилавках хлам, который непонятно кому нужен. Матрешки, поварешки, плетеные корзинки и прочее, и прочее – ну куда, скажите на милость, это потом девать? Разве что на шкаф поставить и забыть, чтоб потом лет через пять при уборке с удивлением обнаружить покрытую густым слоем пыли вещицу. И это в лучшем случае. В худшем она свалится на голову, когда вы будете проходить мимо.
Я бы ногой не ступил на эту глупую ярмарку, если бы не мой Мышонок. Не далее как вчера сестра примчалась домой совершенно счастливая и сообщила, что на Андреевском спуске пятидневная ярмарка. Родители только пожали плечами, а я, конечно, как последний идиот и заботливый брат, поперся с ней. Право слово, не пускать же это глупое и неопытное создание в толпу народу, где любой может оказаться вором?
И вот теперь я пожинал плоды своей самоназначенной обязанности сопровождать своего Мышонка. С кислой физиономией переходя вслед за ней от одного прилавка к другому, я готов был взвыть от беспросветной тоски этого занятия, которое в современном русском языке называлось шопингом.
– Маш, – без надежды на что-либо жалобно простонал я, – мы уже три часа здесь торчим. Может, давай уже домой?
– Илюша, – укоризненно посмотрела на меня сестра, – эта ярмарка бывает только раз в году. И нам надо успеть все тут посмотреть и выбрать пару сувениров.
Ясно. То есть в ближайшие несколько часов мы отсюда не уйдем.
Минут через тридцать мы выбрались из толпы народа и пошли мимо старинных домов, обустроенных под магазины. Мышонок увидела какой-то красивый платок в одном из них и нырнула в дом, чтоб посмотреть ближе. А я, рассудив, что в магазине сестре вряд ли будет что-то грозить, остался на улице.
Внезапно мое внимание привлек большой серый котяра. Таких крупных котов я еще не видел. И, питая любовь к этим животным, я хотел подойти к нему и погладить. Но тот, кажется, незнакомцев опасался и опрометью дал деру, заскочив в один из домов-магазинов. Я зачем-то пошел за ним.
За спиной грюкнула дверь, и я понял, что стою в полупустом помещении. На стенах не висели платки, на прилавке лежала лишь толстая книга, а рядом стояла чернильница с пером. А в углу лежал тот самый котяра, сверкая на меня своими желтыми глазищами. Я подошел к нему ближе.
– Не бойся, – тихо произнес я, вытягивая руку, чтобы погладить кота, – я только поглажу тебя…
– Баюн не очень любит посторонних, – неожиданно для меня прозвучал за спиной чей-то голос. Я подскочил, оглядываясь. Сердце пропустило удар, когда я понял, что за мной никого нет. Но голос-то мне не мог послышаться! Суеверный страх запустил мне в сердце когти, и я бочком стал пробираться к двери. – Молодой человек, вы чего? С вами все в порядке?
Нет, не в порядке. Мне уже голоса слышаться.
Но тут я увидел источник голоса. Пожилой мужчина в камзоле, вроде тех, что носили в девятнадцатом столетии, стоял в дверном проеме, ведущем в другую комнату. Круг тусклого света от масляной лампы – черт, масляная лампа! – заканчивался как раз у его ног, потому-то я его и не заметил.
Мне стало стыдно за свой страх. Взрослый человек, давно разменявший третий десяток, – и испугаться подобно суеверной бабке.
– Я вас не заметил, – пробормотал я, чувствуя, как краска заливает лицо.
– Простите, что напугал, – мягко улыбнулся мужчина, заходя в комнату и проходя за прилавок. – Не подумал, что вы меня не увидели.
– Н-ничего, – запнувшись, ответил я, а сам стал рассматривать незнакомца.
Лет шестидесяти, волосы с проседью, но еще не седые, лицо избороздили морщины. Я бы сказал – обычный пожилой человек, – если бы не глаза. Василькового цвета, живые, они могли бы принадлежать двадцатилетнему мальчишке, никак не степенному старику. И улыбка у него была молодая, задорная. Совсем не вязалась с остальным обликом.
– А что вы продаете? – спросил я, чтобы как-то прервать затянувшуюся паузу.
– Продаю? Нет, ничего. Я просто даю.
– Что?
– Счастье.
Я хрюкнул. Вот уж свезло – встретить потенциального клиента психушки. А может, и не потенциального. Пишут же в газетах, мол, сбежал пациент сумасшедшего дома, такого-то возраста, такие-то приметы, увидите – сообщайте.
– На развес или запакованное? – не сдержал ехидного замечания я. Вроде, пока бросаться не собирается.
– Как пожелаете, – без тени улыбки произнес мужчина.
Тут я не выдержал и захохотал. Кот, вспугнутый моим смехом, поднялся на ноги и сделал ко мне пару шагов. Я, все еще смеясь и качая головой, присел на корточки и вновь протянул к котяре – Баюн, кажется? – руку. В этот раз он убегать не стал, напротив, сам подошел, обнюхал мою ладонь, после чего ткнулся в нее мордой.
– Вы ему понравились, – с едва заметным удивлением констатировал незнакомец.
– Меня вообще животные любят, – с некоторым самодовольством сообщил я. Словно в подтверждение моих слов, кот завалился на бок и в экстазе закатил глаза. Я почухал ему подбородок, и Баюн аж задрыгал лапой, включая громкую мурлыку.
– Так что вы там говорили насчет счастья? – поинтересовался я. – Как его можно взять, если оно нематериально?
– Думаете, нематериально? – усмехнулся мужчина и открыл книгу, лежавшую на прилавке.
– Это все знают. Так же как нематериальна радость, горе и прочие человеческие чувства, – произнес я, ощущая какой-то подвох.
– А разве когда человек в горе, он не плачет? Разве слезы – недостаточно материальны? – спросил странный человек.
– Слезы – это воплощение душевных страданий человека, но никак не само чувство, – сказал я, вспомнив похожую фразу в каком-то романе, что читала моя сестра.
– Это сказал какой-то ученый? – заинтересовался мужчина.
– Это сказал герой какой-то слезливой истории, – ухмыльнулся я, продолжая чесать коту под подбородком.
– Но он не прав.
– Почему же? Разве можно протянуть руку – и потрогать счастье? – да, я великий скептик, и этот непонятный старик не сможет меня разубедить.
– Баюну, кажется, очень нравится, что вы его гладите, – совершенно не в тему сказал вдруг незнакомец. Я опустил глаза на кота. Тот и вправду был совершенно доволен, мурлыкая так громко, что едва не заглушал наши голоса.
– Да, он выглядит счастливым, – улыбнулся я. Все-таки обожаю я этих пушистиков. Такие мягкие, пушистые, теплые. Я даже сам почувствовал себя счастливым, настолько заразительно было довольство Баюна.
– У вас рука проходит сквозь кота? – совсем не ожидая такого странного вопроса, я в удивлении посмотрел на мужчину.
– Чё?
– Ну, вы же сами заявляли, что счастье нематериально. А сейчас говорите, что Баюн совершенно счастлив.
– Это две совершенно разные вещи! – запротестовал я. – Не мешайте суп с рецептом супа.
– Забываете, молодой человек: суп получается именно благодаря рецепту.
– Но я же, проголодавшись, не рецепт жру, а суп ем! – я начинал злиться на непонятную логику старика.
– Много вы наедитесь, не приготовив суп по рецепту? – определенно, этот тип совершенно непробиваем.
– Слушайте, к чему вы ведете? Что счастье материально? Так вот, я с вами не согласен, и вряд ли вы сумеете убедить меня в обратном.
– Ладно. Давайте я расскажу вам одну сказку, а потом вы уйдете? – внезапно предложил мужчина. Я пожал плечами.
– Валяйте.

– …В одном далеком королевстве жил человек. И жил неплохо. У него был большой дом, богатая библиотека, дорогие вещи. Но вот странно, он был очень несчастен. Каждое утро просыпался этот человек с мыслью о том, что начинается еще один бесконечный день, и каждый вечер засыпал, думая, какая у него тоскливая жизнь. Его не радовало ничего: ни новая шляпа, ни любимая книга, ни приятная встреча. Все смотрели на него и вздыхали. Но никто не мог помочь ему. И вот однажды шел этот человек по улице. Только что прошел дождь, и теперь в чистом небе сияла радуга, а лужи блестели под лучами солнца. Человек подумал: "Как ярко сияет вода. Так глаза режет. Скорее бы все высохло. Я ненавижу лужи". Тут он услышал какую-то незамысловатую песенку. Обернувшись, он понял, что поет ребенок. Человек хотел было прикрикнуть на него, чтобы тот перестал травмировать его уши столь ужасной песней, но ребенок внезапно остановился и посмотрел ему в глаза. "Почему вы такой сердитый?" – спросил он. Человек пожал плечами: "Меня раздражает блеск луж. От них у меня болит голова". Ребенок задумался: "Но ведь лужи – это замечательно! На них можно прыгать. Тогда поднимаются брызги. Они так здорово блестят на солнце! Вы когда-нибудь пробовали?" Человек скривился: "Я уже не ребенок, чтобы прыгать по лужам". А ребенок ему ответил: "Вы потому и сердитесь. Потому что не умеете радоваться, как ребенок". И запрыгал дальше, продолжив петь свою песенку. Человек задумался. Он всегда гордился тем, что не занимается всякой ерундой. Но вдруг ему стало завидно, что ребенок так весело распевает глупую песню, прыгает по лужам, и они его не раздражают. "А ведь когда-то я тоже был ребенком", – подумал человек. Поглядев на лужу, он вдруг понял, что ему хочется прыгнуть в нее и увидеть брызги воды. "Что ж, пока никто не видит…" И прыгнул. Вода брызнула во все стороны, и на мгновение среди этих брызг человек увидел радугу. Внезапно его душа наполнилась радостью, он прыгнул в следующую лужу и снова заметил, как появилась радуга. Рассмеявшись, человек побежал к следующей луже и не увидел, как оглянулся ребенок. Который тоже счастливо засмеялся и побежал дальше, радуясь, что смог дать этому сердитому человеку капельку своего детского счастья.
Я молчал. Глупо было стоять в этом доме, чесать кота и слушать сказку безумного старика. Но, в то же время, я не мог уйти. Что-то заставляло меня не перебивать, прислушиваться к словам. Странный незнакомец уже давно закончил говорить, а я все еще сидел на корточках и смотрел на счастливого Баюна.
– Вы хотели уйти, – напомнил мужчина и разрушил непонятное оцепенение, которое охватило меня.
– А? – я поднял голову. – Да-да, сейчас уйду.
И не двинулся с места.
– Мне пора закрываться, – произнес незнакомец. – А вам пора идти. Ваша сестра вот уже десять минут стоит на улице и ждет вас.
Мысль о Мышонке заставила меня подняться, последний раз проведя рукой по шерстке кота, и сделать шаг к выходу. Но уже возле двери я оглянулся:
– Спасибо вам, – и вышел, уже не видя, как мужчина улыбнулся и вывел в новой строке своей книги: Синицкий Илья.
Сестра действительно стояла на улице, растеряно оглядываясь по сторонам. На плечах у нее лежал купленный-таки цветастый платок.
– Илюша! – воскликнула она, увидев меня. – Ты где был? Я уж подумала, что ты домой пошел, не дождавшись меня, – в голосе прозвучали нотки обиды.
Я рассмеялся и протянул руку, чтобы взъерошить волосы сестренки.
– Глупый Мышонок, как же я без тебя мог уйти? Просто зашел в один странный магазин…
– Почему странный? – удивилась сестра. – Обычный магазин со всякими игрушками.
Я резко повернулся. Той кованой двери, в которую я вошел, не было. Вместо нее – обычная, деревянная.
Я бросился внутрь. Ни кота, ни старика, ни книги. Вместо этого удивленная девушка за прилавком и разнообразные куклы.
Мне показалось, что я сошел с ума.
– Илюш, что-то не в порядке? – испуганно спросила Мышонок.
– Вы что-то хотели, молодой человек? – поинтересовалась продавщица. Я повернулся к ней:
– Полкило счастья, пожалуйста.

Большое спасибо за отзывы всем, кто читает! Для меня очень ценны ваши комментарии!

И еще немного из старого, еще одна сказка. [spoiler]Писалась в подарок одному замечательному человеку, выкладывается с его разрешения.[/spoiler]

ЗВЁЗДАРЬ

Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!
В.Маяковский

Домой я возвращался поздно. Уже было около восьми вечера, когда я только вышел из мэрии. Не люблю засиживаться на работе допоздна, но иногда приходится, слишком много бумажной волокиты приходится пересматривать в последнее время. Впрочем, я никогда не жаловался на свою должность секретаря. В нынешнее время и это неплохая работа. А некоторые, увы, не могут похвастаться даже таким.
Фонарщики уже потрудились, и улицы были освещены ярко. В центральных районах нашего городка, собственно, редко случались ограбления или нападения под покровом тьмы. Хотя бы потому, что тьмы-то как таковой нет. Разве что в переулках на окраинах, да и там были установлены фонари, пусть один на целую улицу, но все лучше, чем ничего. Мэру нашему за это большое спасибо.
Почти во всех окнах горел свет. В такое время мало кто ходит по улицам, разве что полицейские и поздние работники, вроде меня. Восемь часов - это еще и не ночь, конечно, но уже и не вечер. Что-то среднее. И обычно в этот час порядочные граждане мирно сидят по домам, пьют чай и читают газеты. К слову о чае. Я же обещал сестре сегодня прийти пораньше, как только освобожусь! Не люблю нарушать обещания.
Я прибавил ходу. Наш дом находится всего в трех кварталах от мэрии, минут десять неспешной ходьбы. А бегом можно, наверное, и за три управиться. Впрочем, не знаю, не проверял. Я редко бегаю в спешке, предпочитаю не опаздывать. И сейчас не хотелось бы.
До дома оставался один квартал, когда я вдруг зачем-то решил поднять голову. И остановился. На крыше трехэтажного здания кто-то был. Нет, конечно, это явление не является выходящим за рамки, трубочисты регулярно прочищают трубы и камины, но чтобы в такое время? Тем более что я не заметил щетки. Да и одет человек был странно. Поношенное серое пальто (это было заметно даже снизу), коричневые брюки, заправленные в высокие темные сапоги неопределенного цвета. Но более всего меня удивила шляпа на голове у незнакомца. Это был высокий черный цилиндр, какие обычно надевают знатные господа на приемах.
Ко мне закралось нехорошее подозрение, что это вор. Как я уже говорил, ограбления на улицах нашего городка были редкостью. А вот грабежи в домах - вовсе нет. Мне не раз приходилось разбирать жалобы в суд, и среди них часто попадались заявления, что кто-то залез в дом. Я утвердился в этой нехорошей догадке, заметив лестницу, прислоненную к стене. Единственное, что меня смущало, так это то, что вор мог забыть на крыше? Ну не через дымоход же он собирается влезать в квартиры?!
Я колебался. Странный человек меня пока не заметил. Но тут я обратил внимание, что у него на коленях стоит большая плетеная корзина. Он засовывал в нее руку, размахивался и бросал вверх что-то сияющее. И вопреки всем законам физики, в которой я кое-что смыслил, неопознанные мною предметы на землю не падали. Черт побери!
- Эй там, наверху! - крикнул я, решившись во что бы то ни было разобраться в этой чертовщине. А если это действительно вор - задержать мерзавца и сдать его в полицию. Правда, в тот момент я как-то не подумал о том, что незнакомец может быть вооружен, да или просто окажется сильнее меня.
Человек на крыше опустил голову вниз. Меня он заметил сразу, поскольку я стоял прямо под фонарем. Еще один глупый промах. А если это и вправду преступник?
Но незнакомец ничего не сделал. Не скинул мне на голову кирпич, не попытался сбежать. Он всего лишь махнул рукой, приглашая забраться на крышу. У меня появились нехорошие опасения, что он собирается прирезать меня наверху. Так что по вполне понятным причинам подниматься по лестнице я не спешил.
- Вы там заснули, что ли? - окликнул меня потенциальный вор. Я еще немного поколебался, но потом все-таки решился и поставил ногу на перекладину. Забрался я быстро, благо высоты не боялся с детства. А когда добрался до крыши, то смог разглядеть странного человека ближе. На нем действительно был потертый, видавший виды плащ, весь в заплатках. Примерно так же выглядели и штаны. Потом он повернул ко мне голову, и я увидел лицо мужчины, которому могло быть где-то за пятьдесят: еще вроде бы и не старик, но кожа уже морщинистая. Проницательные светло-карие глаза выдавали ум их обладателя. Из-под новехонького и совершенно не вязавшегося с остальным обликом цилиндра выглядывала светлая прядь жестких даже на вид волос.
Незнакомец подвинулся, уступая мне место. Я уселся рядом, с подозрением глянув на его руки и за спину, так, на всякий случай (а то вдруг там лом лежит?). Но предполагаемый преступник оказался совершенно не вооружен. Более того, кроме корзины на коленях у него ничего не было.
- Что это вы делаете на крыше в такой поздний час? - поинтересовался я. Странный человек засунул руку в корзину, достал оттуда горсть чего-то блестящего и подбросил вверх. Я машинально проследил взглядом, и у меня отпала челюсть: странные сверкающие предметы действительно исчезли, а вместо них на небе появились звёзды.
- Работаю, - ответил незнакомец, словно не замечая моего ошеломления.
- Ра-работаете? - заикаясь, переспросил я. Тот кивнул, подтверждая свои слова. А я не знал, что и думать. Потом мужчина повернул ко мне голову и внезапно задорно улыбнулся.
- Я звё́здарь.
- Звё... кто? - в жизни никогда не слышал даже слова такого!
- Звёздарь, - терпеливо повторил странный человек.
- И... ээ... в чем же заключается работа... ээ... звёздаря?
- Зажигать на небе звёзды, конечно.

Я понял, что этот незнакомец меня попросту дурит. Может, все-таки он вор? А мне сейчас зубы заговаривает? Или у него есть сообщники, которые обчищают квартиры, а этот "звёздарь" стоит тут на стреме? Но тут он снова сунул руку в корзину и достал что-то сверкающее, похожее на... звезду?! Держа непонятный предмет на ладони, незнакомец протянул ко мне руку, и мой взгляд невольно уткнулся прямо в золотистый камушек. Черт!
Это правда была звезда. Именно такая, какой ее рисуют в детских книжках. Маленькая, не больше абрикоса, пятиконечная, сияющая.
Я не верил своим глазам. Любой современный человек знает: звёзды - небесные тела, сгустки газа, если мне не изменяет память. Но это... Звезда была совершенно реальна, она смирно лежала на ладони этого странного человека и излучала яркий, но совершенно не режущий глаза свет.
- Держите, - звёздарь протянул ее мне. Я машинально подставил ладонь и ощутил, как на нее упал теплый камушек. А мне почему-то казалось всегда, что звёзды должны быть холодными... Нет, это чепуха какая-то! Этого не может быть!
- Разве? - звёздарь задумчиво смотрел на меня. А я и не заметил, что сказал последнюю мысль вслух. - Что же вы тогда держите сейчас в руке?
- Ну... - я замялся. Подходящего с научной точки зрения ответа у меня не было. Незнакомец торжествующе усмехнулся:
- Не на все вопросы может дать ответ наука, не правда ли?
Я промолчал. Звезда приятно грела ладонь. Было такое чувство, словно я положил руку на урчащий и теплый живот кота. Странная ассоциация. Я поднес звезду к глазам, пытаясь рассмотреть получше. На ощупь она напоминала камень, если его подержать пару часов на солнце. В приливе вдохновения я даже подбросил звезду на ладони и едва ее не уронил. А звёздарь тем временем внимательно за мной наблюдал.
- Значит, вы разбрасываете звёзды?
- Именно, - подтвердил странный человек.
- Каждый вечер?
- Да.
- А если на небе тучи?
- Звёздам это не помеха.
Я удивленно хмыкнул. Когда я был маленьким, то любил воображать, что добрые феи по ночам летают и развешивают на небе звёзды. Даже иногда вставал среди ночи, чтобы посмотреть в окно. Неужели детские фантазии оказались правдой?
- Но ведь наука гласит, что звёзды - это сгустки газа! - не выдержал все-таки я.
- Разве звезда на вашей ладони похожа на газ? - улыбнулся звёздарь. Я снова не нашелся что сказать. Это странный незнакомец обладал настоящим талантом задавать такие вопросы, которые ставят собеседника в тупик. Или же это просто я слишком тупой, чтобы ответить.
- А вы один такой... звёздарь? - поинтересовался я, на секунду запнувшись на необычном слове.
- Конечно, нет. Нас много, и в это самое мгновение на крышах домов работают другие звёздари. Присмотритесь - и вы увидите, как на небе появляются звёзды.
Я прищурился. Это было невероятно, но над крышами домов действительно то там, то тут вспыхивали золотистые искорки, а спустя мгновение на небе загорались звёзды.
- И давно вы уже работаете... звёздарем? - все-таки очень странное слово!
- Давно, - не вдаваясь в подробности, подтвердил незнакомец.
- А почему люди вас не видят? - вдруг пришла мне в голову мысль. - Вы невидимы?
- Вовсе нет, - засмеялся звёздарь. - Просто вера в науку не дает им увидеть правды. Мы кажемся им трубочистами или кровельщиками. Люди просто не замечают звёзд в наших руках.
- Но я же заметил, - не согласился я с ним.
- Верно, - странный человек прищурился. - А это значит, что вера в науку не затмила еще ваш взор.
Он говорил как какой-то философ или сказочник, этот звёздарь. Но, черт побери, у меня в руке настоящая звезда! Я могу предположить, что страдаю галлюцинациями, но ощущения точно не могут мне лгать!
- Я не понимаю...
- Сейчас только и слышится - наука, наука и снова наука. Прогресс, бесспорно, это прекрасно. Но разве можно наукой заменить настоящую веру? В чудо, например. Мы, люди, разучились мечтать и верить. Мы уверены, что наука все нам объяснит. Она позволяет не задумываться ни о чем. Не думать своей головой. Все только и делают, что спешат куда-то, бояться опоздать, а потому не раздумывают долго. У них просто нет времени. А ведь в действительности, никому нет дела до того, что такое звёзды. Или, к примеру, откуда берется радуга.
- Только не говорите, что радуга тоже ваших рук дело! - воскликнул я.
- Не наших. Мы звёздари, - улыбнулся незнакомец. - Вы приглядитесь как-нибудь после дождя. На крышах многое происходит. Просто никто не видит. Только дети и замечают нас. Но кто сейчас поверит ребенку?
Звёздарь вновь сунул руку в корзину и вынул пригоршню звёзд. Размахнувшись, он бросил их, и золотистые камешки стали сияющими искрами на ночном небосводе. Я протянул этому странному человеку звезду, которую так и держал в ладони. Он забрал ее и закинул на небо.
Я заглянул в корзину. Звёзд в ней уже не осталось.
- Ну, на сегодня моя работа окончена, - звёздарь встал, слегка задев рукой карман моего пальто. - Хотелось бы пожелать вам не терять веры в чудеса. И, быть может, еще свидимся.
Странный незнакомец улыбнулся и приподнял свой цилиндр, прощаясь. А затем сделал шаг. Я затаил дыхание, не в силах поверить. Звёздарь шагал по воздуху так же уверенно, как если бы под его ногами была мостовая. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за зданиями. Потом опустил ноги на верхнюю перекладину, отчего-то сунул руку в карман и удивленно вынул.
У меня на ладони сияла золотая звезда.

Несколько запоздалое спасибо всем, кто читает :) Очень рада, что мои сказки произвели такое впечатление, для того они, собственно, и писались ))
И еще наткнулась на странную зарисовку из старого в папке со всякими моими опусами. Была написана в ноябре 2011, видимо - под настроение ))

ОДНО МГНОВЕНИЕ СВОБОДЫ

Лучи яркого зимнего солнца касаются верхушек деревьев. На фоне чистого, пронзительно синего неба выделяются гигантскими снежными бабами ели и дубы, рядом с ними березки и осины кажутся хрупкими творениями зимы, грациозными и легкими.
Снег тихо поскрипывает после каждого шага. Я медленно иду, почти крадусь между деревьев, и наслаждаюсь этим кратковременным мгновением утренней лесной тишины. Только начинают свою распевку певуны-дрозды, где-то невдалеке уже стучит клювом дятел. Но сам лес еще дремлет, он еще не проснулся, и вокруг царит необычайная хрупкая тишина, в которой все звуки раздаются громче, нет - звонче, чище.
Я поднимаю голову кверху и втягиваю носом симфонию зимних лесных ароматов. Здесь даже у мороза есть свой особенный запах. Я без труда различаю каждую ноту этого оркестра: терпкость утреннего морозца, свежесть хвои и смолы, выступившей там, где поработал дятел, родниковый запах снега, дразнящий ноздри аромат сочной полевки, неведомо зачем вылезшей из норки.
Я сглатываю тягучую слюну и понимаю, что голоден. На глаза внезапно попадается снегирь. Аппетит просыпается с новой силой, но в какой-то момент я начинаю любоваться его алой грудкой, ярким пятном выделяющейся на снежном покрывале, черно-белым опереньем. Присмотревшись, я понимаю, что это совсем еще птенец. Мне становится жаль его. Но азарт охоты уже распаляет меня, и я все-таки бросаюсь вперед, вхолостую щелкая зубами в сантиметре от снегиревого хвостика. Птица испугано вспархивает на ветку, кажется, не понимая, что только что чуть не произошло. Ну и хорошо. Возможно, я им таки позавтракаю, но не сегодня и не завтра. Пусть он сначала подрастет и узнает эту жизнь.
После этой кратковременной охоты во мне бурлит жажда погони, и я срываюсь вперед. Я бегу, нет - лечу, едва касаясь земли. Следы я оставляю неглубокие, и рыжий хвост без труда их заметает. Я несусь сквозь зимний лес, деревья, облепленные снегом, мелькают, сливаются в сплошную белую череду.
Над головой внезапно раздается стук, и мне на голову сваливается снег. Я резко торможу, вспахивая лапами снег. Глаза сходятся на носу, и пару мгновений я смотрю на островок снега, лежащий на моей узкой, покрытой рыжей шерстью морде. Я трясу головой, стряхивая холодный снег, но тут на меня падает новая порция, и я бросаюсь вперед, подальше от такого аппетитного, но недосягаемого, увы, дятла.
Лес просыпается. Я слышу перекликивания птиц, пение дрозда, отдаленное мяуканье рыси, короткий волчий вой. Слева от меня, в кустах, мелькает такая же, как у меня, рыжая шерсть, но я не останавливаюсь рядом с сородичем и несусь дальше. Горячее дыхание вырывается из пасти, рассеиваясь морозным облачком.
Вот она, моя простая лисья жизнь. Моя свобода.

Эрэа lady_may, большое вам спасибо за ваши рассказы и особенно сказки! Извините, что не сразу ответила, но лучше поздно, чем никогда.
Мне больше всего понравилась "Сказка о счастье", наверное из-за кота. Самой захотелось такого же, и гладить, и гладить под его громкое мурлыканье. До чего же жаль, что у меня не складывает с кошками вообще и с их мурлыканьем в частности, хотя и люблю их с детства.
А еще мне эта сказка почему-то напомнила "Бесконечную историю" Михаэля Энде. Наверное, потому что там тоже фигурируетстранный магазин с загадочными предметами и его еще более странный хозяин, не хватает только кота. Вот, даже приведу оттуда цитату - сами увидите:
[spoiler]— Ясно одно: ты не украл у меня эту книгу, потому что она не принадлежит ни мне, ни тебе, ни кому бы то ни было. Если я не ошибаюсь, она сама происходит из Фантазии. Кто знает, может, сейчас её держит в руках кто-нибудь другой и читает.
— Значит, вы верите мне?
— Ну конечно. Любой разумный человек поверит.
— Честно говоря, — признался Бастиан, — я не рассчитывал на это.
— Есть люди, которые никогда не попадут в Фантазию, — сказал господин Кореандр. — И есть люди, которые попадут, но останутся там навсегда. И есть немногие, которые могут бывать там и возвращаться обратно. Такие как ты. Они-то и делают оба эти мира здоровыми.
— Ах, — сказал Бастиан и покраснел. — Не знаю, могу ли я это. Я чуть было не остался там. Я был на волосок от гибели. Если бы не Атрей, торчать бы мне сейчас в городе Старых Королей.
— Да, — задумчиво пробормотал господин Кореандр, — тебе повезло, что у тебя такой друг в Фантазии. Такой достаётся не каждому.
— Господин Кореандр, — осторожно спросил Бастиан, — а откуда вы всё это знаете? Я хочу сказать, вы тоже бывали в Фантазии?
— Разумеется.
— Но тогда… Тогда вы должны знать Луниану!
— Да, я знаю Детскую Королеву, только под другим именем. Я называл её иначе. Но это не имеет значения.
— Но тогда вы должны знать и Бесконечную Книгу! — воскликнул Бастиан. — Ведь вы тоже её читали!
Господин Кореандр отрицательно покачал головой.
— Любая настоящая книга — бесконечная. — Он окинул взглядом книги на полках и продолжил: — Есть много дверей в Фантазию, мой мальчик. И множество волшебных книг. Но многие люди не замечают этого. Всё зависит от того, кто держит книгу в руках.
— Значит, Бесконечная Книга для каждого своя?
— Именно так. И, кроме того, есть другие пути в Фантазию, не только книги Ты ещё узнаешь это.
— Вы думаете? — с надеждой спросил Бастиан. — Но тогда мне придётся ещё раз встретиться с Лунианой, а каждый может увидеть её лишь однажды.
Господин Кореандр наклонился вперёд и понизил голос:
— Мой мальчик, послушай старого, опытного путешественника в Фантазию! Это тайна, которую там не знает никто! Если ты задумаешься, ты поймёшь, почему это так. К Луниане ты не сможешь попасть дважды, это верно. Пока она Луниана. Но если ты дашь ей новое имя, ты снова увидишь её. И пока это будет тебе удаваться, всякий раз это будет первый и единственный раз!
По бульдожьему лицу господина Кореандра пробежало сияние, сделавшее его на миг молодым и красивым.
— Спасибо, господин Кореандр! — сказал Бастиан.
— Это я должен благодарить тебя, мой мальчик, — отвечал тот. — Было бы замечательно, если бы ты иногда показывался, чтобы мы взаимно углубили наши познания. Не так уж много на свете людей, которые понимают толк в таких вещах. Договорились? — он протянул Бастиану руку.
— Договорились! — ответил Бастиан на рукопожатие. — А теперь мне надо идти. Меня ждёт отец. Но я ещё вернусь.
Господин Кореандр проводил его до двери. Когда они подошли к ней, Бастиан увидел сквозь стекло с зеркально повёрнутой надписью отца, который стоял на другой стороне улицы и ждал его. Лицо его сияло.
Бастиан распахнул дверь, так что латунный колокольчик принялся звонить, и побежал навстречу отцу.
Господин Кореандр осторожно придержал дверь и поглядел вслед обоим.
— Бастиан Балтазар Букс, — пробормотал он. — Если я не ошибаюсь, ты покажешь дорогу в Фантазию ещё кое-кому, чтобы и он зачерпнул там Живой Воды.
И господин Кореандр не ошибся. Но это уже другая история, и мы расскажем её как-нибудь в другой раз.[/spoiler]
А сказка "Звёздарь" напомнила "Мери Поппинс", там, если мне не изменяет память, как раз есть момент с приклеиванием звезд к небу. Но и у вас вышло ничуть не хуже. ;)
А последний рассказ у вас о ком? О лисе? Хорошо все-таки, что ей не удалось схватить снегиря. Хотя и ей ведь чем-то питаться надо...

Что-то давненько я ничего здесь не выкладывала, так что захотелось немного обновить тему ))
К сожалению, ничего авторского я уже давно не писала, вернее - не дописывала, и пока поделюсь несколькими фанфиками, написанными за последние пару лет.
Как водится, все права - авторам, а я так, просто мимо проходила :)

ПОДАРОК
Небольшая зарисовка из фандома "Однажды в сказке"
Реджине Миллс никогда не дарили подарков

Реджина Миллс никогда не праздновала свой день рождения. Во всяком случае, в привычном понимании этого слова.
В детстве она мечтала о подарках и поздравлениях, ведь даже кухарка дарила что-нибудь своим детям. Мать же всегда просто скупо ей улыбалась, а отец тайком целовал в щеку и шептал: «С днем рождения». Как-то раз он даже приготовил ей подарок – совсем простенькую брошь из елового дерева, выполненную в форме сойки. Реджина помнила, как радовалась этой незамысловатой вещице. Подарку! Она приколола ее к своему платью и гордо носила, пока однажды мать не заметила маленькую деревянную птичку. «Что это за несуразица? Моя дочь не может носить подобного!» Брошь отправилась в камин, но когда Кора ушла, Реджина, обжигая пальцы, полезла за ней в огонь. Увы, от сойки остался лишь обугленный уголек, брошь было жалко до слез, но ее уже было не спасти. Украдкой смахивая слезинки, Реджина тогда спрятала отцовский подарок в потайное отделение шкатулки, чтоб мать его не нашла.
Став взрослой, Реджина распрощалась с детскими мечтами. Она привыкла, что день рождения ничем не отличается от всех прочих дней в году, и перестала его ждать в надежде на теплые слова или самый простенький подарок. Пока однажды Дэниел не преподнес ей ожерелье из гранатов. Красные камушки были грубо отесаны и совсем не огранены, но это был ЕЕ подарок, и Реджине не нужно было ничего другого. Наученная горьким опытом, она сразу спрятала ожерелье в ту самую шкатулку, к обугленной сойке, и иногда доставала его, если не удавалось увидеться с любимым. До ее следующего дня рождения Дэниел не дожил, и гранатовые камушки так и остались его единственным подарком и горькой памятью о разбитых мечтах.
После свадьбы с королем Реджине не раз дарили подарки. Кольца, серьги, колье, способные поразить воображение любой девушки. Но только не Реджины. Ей не нужны были эти бездушные украшения, в которых не было ни капли любви и тепла. Она никогда не считала эти вещи своими подарками. Подачками, быть может, но только не подарками. Реджина беспрекословно надевала превосходные ожерелья и серьги, фальшиво благодарила и улыбалась дарителям, а перед сном открывала потайное отделение своей шкатулки и перебирала пальцами гранаты.
Когда после смерти короля она стала Злой Королевой, дарители исчезли вовсе. Реджину боялись и ненавидели, так что ни у кого не возникало желания вообще вспоминать о ее дне рождения, и в потайном отделении шкатулки так и остались лежать обгоревшая брошь и нить гранатового ожерелья. Не желая быть слабой и предаваться сентиментальным воспоминаниям, Реджина однажды в порыве злости едва не уничтожила злосчастную шкатулку, но так и не решилась ее поджечь. Вместо этого она просто убрала ее как можно дальше и больше о ней не вспоминала. Дни рождения и подарки остались в прошлом, Злая Королева в них больше не нуждалась.
Проклятие мало что изменило в ее жизни. Люди все также подсознательно ее боялись и не любили, и Реджине оставалось просто наслаждаться мыслью о том, что жители Сторибрука находятся в ее власти. Впрочем, она бы и не приняла ни от кого из них подарка, это было ниже ее достоинства, так что госпожа мэр ни о чем не жалела. Пока в ее жизни не появился Генри…

*****

Реджина полулежала на диване и читала книгу, когда рядом раздался детский голос.
– Мам! – шестилетний Генри прыгал рядом и чем-то потрясал. Женщина подняла голову. В руке сын держал какие-то бумажки и теперь воинственно ими размахивал.
– Да, милый? – Реджина спустила ноги на пол, отложила книгу на журнальный столик рядом с диваном и наклонилась к ребенку.
Генри тот час залез к ней на колени, протягивая несколько листов бумаги. Госпожа мэр с некоторым недоумением взяла их и быстро просмотрела.
На одном из листов неумелой детской рукой было изображено нечто, отдаленно напоминающее лошадь. Во всяком случае, к такому выводу Реджина пришла, обнаружив у странной зверушки старательно закрашенные копыта. Лошадей было три варианта, рисовавшихся из разных ракурсов.
В другом рисунке при наличии воображения отдаленно угадывалась птица с огромными загнутыми когтями. Реджина невольно содрогнулась, представив этого монстра в лесах Сторибрука. Какое счастье, что в этом мире подобных птичек не водилось. Чудище также было в трех ракурсах – сбоку, с морды и с хвоста.
На третьем листе Генри старательно намалевал что-то большое, лысое и оранжевое. Присмотревшись и покрутив рисунок, Реджина, наконец, догадалась, что, наверное, это была остриженная лисица. Или очень однотонный тигр. Или, скажем, пума, угодившая в ведро с оранжевой краской.

Подняв взгляд, женщина наткнулась на горящий от возбуждения взгляд сына. Генри в нетерпении дернул Реджину за рукав ее халата и спросил:
– Ну что?
Госпожа мэр еще раз просмотрела рисунки и неуверенно произнесла:
– Очень милые… зверушки.
Сын замотал головой. Он явно ожидал от нее чего-то другого.
– Да нет же! Какой из них тебе нравится больше всего? Это очень важно! – сообщил Генри, едва не подпрыгивая у нее на коленях. – Ну мам!
Реджина перевела взгляд на жутких монстров и, выбрав наименьшее из зол, указала на аллегорию лошади.
– Пожалуй, этот самый удачный.
– Спасибо, мам! – Генри ловко выхватил из рук женщины рисунки, увернулся от ее руки, которой она хотела взъерошить ему волосы, и умчался в свою комнату. Реджина, посмеиваясь и качая головой, вернулась к прерванному чтению.
На следующий день она обнаружила сына в саду. Генри сосредоточено отпиливал у любимой яблони госпожи мэра нижнюю ветку. Женщина аж задохнулась от возмущения – выращивание яблок было ее единственным увлечением, и к дереву она относилась бережно, почти с любовью.
– Генри! Что ты делаешь? – резко спросила Реджина, отбирая у ребенка нож с зазубринами, судя по всему стащенный им с кухни.
– Мне нужна эта ветка! – обрадовал госпожу мэр Генри, изучая нанесенный им ущерб. Чуть нахмурившись, как обычно он делал, когда ему приходила в голову очередная бредовая идея, сын внезапно подпрыгнул, ухватился за многострадальную ветку руками, повис на ней – и та с хрустом отломилась.
– Генри! – рявкнула Реджина. – Ты наказан! Неделя без телевизора и прогулок!
Ребенок посмотрел на нее полным обиды взглядом, увернулся, когда она потянулась за отломленной веткой, и со всех ног молча бросился к дому. Женщина рассерженно посмотрела ему вслед и обернулась к пострадавшей яблони, оценивая ущерб. Что ж, ветка была не плодоносная, особого вреда быть не должно.
Вечером Реджина зашла в комнату сына и заозиралась в поисках ветки.
– Куда ты ее дел, Генри? – раздраженно поинтересовалась женщина, глядя на насупленного ребенка.
– Выкинул, – буркнул тот, отворачиваясь. Реджина вздохнула и вышла, не забыв запереть на ключ дверь. Пусть Генри не думает, что она забыла о наказании.
А спустя несколько дней с кухни пропал самый острый нож. Госпожа мэр сразу подумала о сыне.
– Ты взял нож?
– Какой нож?
– Генри, мне устроить обыск в твоей комнате или ты отдашь мне его сам? Ты меня знаешь, я его найду, куда бы ты ни спрятал.
Сын молча полез в коробку с игрушками, порылся в ней и выудил, наконец, завернутый в какую-то тряпицу нож. Реджина его забрала и резко, силясь скрыть страх, спросила:
– Зачем он тебе был нужен?
Генри насуплено молчал.
Через неделю, когда срок наказания истек, ребенок сразу же выпросил у Реджины позволения на прогулку. Скрепя сердце она согласилась, и Генри, окрыленный, убежал.
А на следующее утро госпожа мэр, спустившись в кухню позавтракать, обнаружила на столе небольшую коробку. Нахмурившись, она уже собиралась взять и бросить ее в мусоропровод, но тут увидела надпись, сделанную корявым детским почерком, и резко отдернула руку. Сердце ухнуло куда-то в пятки.
– С днем рождения, мам, – услышала она голос Генри от двери и, не в силах поверить, повернулась к нему. Сын стоял на пороге, широко улыбаясь. – Ну же, ты собираешься открыть свой подарок?
Будто во сне, Реджина протянула руки к коробке, едва касаясь картона, провела кончиками пальцев по кривой надписи «С днем рождения!» и заглянула внутрь.
В коробке лежал пакет с конфетами и какая-то маленькая вещица. Женщина достала ее на свет и почувствовала, как дрогнуло сердце. Из груди помимо воли вырвался всхлип, и Генри тот час встревожено спросил, подавшись вперед:
– Тебе не нравится, да?
От его огорченного голоса на глаза Реджины навернулись слезы. Боясь, что сын убежит, она, сдерживая рыдания, прошептала:
– Напротив, милый. Очень нравится. Такая прелестная лошадка…
– Это пони. Видишь, у него ноги короткие? А с хвостом я перестарался, и он отвалился…
Генри показал на штырьки, торчащие из деревянного бруска, которому попытались придать округлую форму. На левом конце была сделана выемка – судя по всему, здесь туловище переходило в голову, из которой торчали еще два штырька, только совсем маленькие.
Вот зачем сыну понадобилась ветка и нож. А она наказала его.
– Извини за дерево, – пробормотал ребенок, касаясь локтя Реджины. – Я искал материалы…
– Ничего, – сглатывая слезы, через силу улыбнулась госпожа мэр. – У дерева вырастет новая ветка. Ты не поранился, пока делал эту замечательную лошадку?
– Пони, – поправил ее Генри.
– Да, пони, – повторила Реджина.
– Нет, все в порядке. Только по дереву тяжело вырезать. А в книжке написано, что все должно пойти, как по маслу. Наврали они все, – вздохнул сын, и госпожа мэр крепко его прижала к себе.
– Ну что, разделим конфеты? – преувеличено бодрым голосом спросила женщина, отстраняясь.
– А можно мне вот те, красные? Они с шоколадным кремом!
– Конечно, Генри, ты же знаешь, я больше люблю ванильный крем, не шоколадный.
– Тут есть и ванильный. Это вот те конфеты, в белой обертке!
Вечером, уложив Генри спать, Реджина вошла в свою комнату и направилась прямиком к книжному шкафу. Вынув со средней полки три крайние книги, она нажала на едва заметную выемку, и из цельного, казалось, дерева выпала деревянная пластина.
Бывшая королева поставила шкатулку с тайным отделением на стол и открыла ее. На красном бархате покоилась обгоревшая сойка и нить гранатового ожерелья. Пробежавшись по камешкам пальцами, Реджина смахнула непрошеные слезы и положила рядом со своими главными и единственными ценностями деревянного пони с короткими ногами и отвалившимся хвостом.
Никогда в жизни она не чувствовала себя более счастливой, чем в этот день рождения.

ПРОСТИ, МОЙ ДРУГ
Ещё более небольшая зарисовка по фандому "Люди Икс"
Никто и никогда не узнает, что он был здесь

Эрик и сам не понимал, зачем он сюда пришёл. В тайне ото всех. Почти что в тайне от самого себя. Сколько раз у него возникало это сильное, жгучее, болезненное желание – но он боролся с собой, не давал себе размякнуть, давил в себе эту неуместную, ненужную сентиментальность.
Не вышло. Всё-таки размяк. Пришёл.
Он никому не стал ничего объяснять. Даже Рэйвен. Просто сказал, что ему нужно уехать на несколько дней – чувствуя, как прожигает ему бок билет на поезд до Уэстчестера в кармане. Он намеренно выбрал обычное, человеческое, людное средство передвижения. Он готов был терпеть вокруг себя толпу людей, которых так ненавидел, лишь бы отсрочить этот момент, хоть немного подготовиться к нему.
Не вышло. Опять. Он всё-таки оказался не готов.
Неровная, зигзагообразная траектория, неуверенные движения рук, крутящих колёса. Вот правое колесо наскочило на какой-то камешек, невесть откуда взявшийся на ровной дорожке перед домом, инвалидную коляску тряхануло, чуть было не завалило на бок. В последний момент сидящему в ней человеку удалось выровняться, губы шевельнулись, но Эрик стоял слишком далеко, чтобы услышать слова. И слишком близко, чтобы не видеть сведенные брови, напряженное, почти злое лицо.
Он не знал, зачем сюда пришёл. Наверное, это была своеобразная попытка искупления того, что он сделал.
Для них с Рэйвен имя Чарльза было негласным табу. С того дня на Кубе, с того момента, когда Азазель перенес их с этого прокля́того острова, они ни разу не говорили о произошедшем. Первые месяцы – Эрик видел это – Рэйвен мучило чувство вины, а Магнето не признавал сентиментальности. Вернее, он убеждал себя, что не признаёт, но в глубине души терзался виной, куда более сильной, чем могла только представить себе Мистик.
Чёртов телепат!
Почти двадцать лет Эрик Лэншерр жил одной лишь местью и яростью. Он с лёгкостью убивал людей и жертвовал теми, кто, к своему несчастью, оказывался у него на пути. Он без малейшего сожаления покидал своих любовниц и случайных знакомых, не признавая никаких привязанностей и не позволяя никому задерживаться не то что в сердце, даже в мыслях.
А потом ему не дал утонуть Чарльз Ксавье.
Коляску снова занесло в бок, на этот раз она въехала в газон. В дверях дома появилась знакомая синяя фигура. Хэнк остановился на ступеньках, явно в нерешительности, но Чарльз упорно делал вид, что никого не замечает, и Зверь, понурившись, скрылся в дверном проёме. Несколько минут Чарльз не шевелился, низко опустив голову, потом резко вскинулся и с силой крутанул колёса, снова чуть не перевернувшись. Эрик, не сводивший с него глаз, увидел, как по лицу друга пробежала гримаса, больше похожая на судорогу.
Да, наверное, всё-таки друга.
У Эрика Лэншерра никогда не было друзей. Да и откуда бы они могли взяться у еврейского подростка, мутанта, монстра? Даже до Освенцима другие дети сторонились угрюмого, нелюдимого мальчика, считали странным, никогда не принимали в свою компанию. Да он её и не искал, Магнето с детства знал, что он одиночка. «У Шоу есть соратники. Тебе тоже не помешает парочка друзей.»
Как же он пропустил момент, когда Чарльз Ксавье из удобного инструмента на пути к цели, как у него всегда это бывало, превратился во что-то другое? В кого-то другого. В друга. С ним было неожиданно интересно, хоть и непривычно. Эрика то раздражала, то почти восхищала эта черта Чарльза – непонятная, упорная, бессмысленная вера в хорошее. Казалось бы, уж телепат-то должен видеть всю неприглядность этого мира, все грязные человеческие мысли, но Ксавье всё равно умудрялся, как бы пафосно это ни звучало, даже в самой непроглядной тьме узреть лучик света.

Например, в нём, в Эрике.
Он не понимал, как Чарльзу удалось в его погрязшем в страшных вещах прошлом найти то далёкое, почти нереальное воспоминание, тот самый лучик света. Всё-таки он был невероятным человеком, этот Чарльз Ксавье.
И тем больнее было видеть его теперь таким – странно беззащитным, прикованным к инвалидному креслу. Он ведь, должно быть, даже по лестнице не может теперь спуститься сам. А всё по его вине, по вине Эрика. «Это ты виновата! – Нет, Эрик, это сделал ты.»
Он отвёл взгляд. С первого же мгновения, когда он увидел, как падает его друг – страшно медленно, с гримасой боли на лице, – он понял, что это только его вина. Но проще было обвинить Мойру Мактаггерт, проще было бы её убить, чем признать, что это его сила, его способность отняла у Чарльза Ксавье ноги.
А ведь он младше Эрика. Страшно даже представить, каково это – осознавать, что у тебя ещё впереди вся жизнь, но ты проведёшь её, прикованным к инвалидному креслу. Другой бы сломался, но только не Чарльз. Он просто не мог, не должен был сломаться. Ведь это Чарльз, со своей идиотской непоколебимой верой в лучшее. Он обязан это пережить.
Зигзагами, коляска покатила по дорожке мимо здания, на три месяца ставшего для Эрика подобием дома, которого у него никогда не было. «Здесь у тебя есть шанс стать частью чего-то большего.» Долгие и такие короткие двенадцать недель он действительно ощущал себя причастным к чему-то. Чарльз доказал, что перед ним могут открыться горизонты, о которых Эрик даже не подозревал. Чарльз не заставлял, он направлял, мягко, твёрдо, уверенно. Он был прирожденным наставником, это Лэншерр понял в первые же дни. Но другом, настоящим другом, он стал в тот момент, когда разделил с Эриком его единственное светлое воспоминание.
Неожиданно, Чарльз повернул голову и посмотрел в ту сторону, где стоял Эрик. На какое-то мгновение ему показалось, что телепат смотрит прямо на него, хоть он и знал, что это невозможно. Деревья надёжно закрывали его от случайного взгляда. Но Эрику внезапно до боли захотелось подойти, снять шлем, дать Чарльзу прочесть в его мыслях и его душе, как ему жаль, что всё так обернулось. Рука невольно дёрнулась к голове, коснулась холодного металла – и это прикосновение отрезвило. А коляска уже ехала дальше, и Чарльз больше не смотрел в ту сторону.
Пути назад нет. Нет тех Чарльза, Эрика, Рэйвен. Есть Магнето и Мистик, и есть профессор Ксавье, обречённый до конца жизни зависеть от кресла с двумя колёсами. Прости меня, мой друг, но наши дороги вряд ли когда-нибудь пересекутся. Но даже если так случится, это точно будет не дружеский разговор за партией в шахматы.
Эрик бросил последний взгляд на одинокую фигуру, удаляющуюся по дорожке. И, не дожидаясь, пока Чарльз развернётся, пошёл прочь, унося с собой странно беззащитный образ бывшего друга. Никто и никогда не узнает, что он был здесь. И теперь чувство вины будет ассоциироваться не с безымянным пляжем на Кубе, а с этим одиноким человеком в инвалидном кресле.
Прости, мой друг.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ БАЛ
История о том, как Джеймс Поттер настойчиво приглашал Лили Эванс пойти с ним на бал
Самый свежий фик, неожиданно для меня самой написанный пару дней назад :)

На эссе по Чарам плавно спланировал гиппогриф. Чуть склонил набок бумажную голову, приоткрыл клюв и странно знакомым голосом спросил:
– Лили Эванс, ты согласишься пойти со мной на бал?
Алиса Флинт подняла голову от своего свитка и, скептически хмыкнув, чуть приподняла брови. Лили отложила перо, пару секунд изучала вышагивающую по библиотечному столу фигурку из бумаги, после чего обернулась. Компания Мародёров расположилась прямо за их с Алисой столом и теперь усиленно делала вид, что они занимаются Зельеварением, если судить по корешкам разложенных вокруг них книг.
За эту неделю это была уже третья попытка Поттера пригласить рыжеволосую старосту на бал. В первый раз он послал ей записку на Трансфигурации, и даже строго следящая за выполнением задания МакГонагалл его не смутила. Лили приглашение проигнорировала, в результате чего за обедом получила дюжину сов с посланиями аналогичного содержания. Пунцовая от смущения и всеобщего внимания, в том числе и со стороны преподавателей, она развернула первые три свитка, а оставшиеся записки, изо всех сил делая вид, что всецело поглощена едой, предоставила читать Алисе, Марлен Маккиннон и присоединившейся к ним Мафальде Хопкирк, едва сдерживающим рвущийся наружу хохот.
И вот опять. Взмахом палочки гриффиндорка на полуслове оборвала гиппогрифа, раз за разом повторяющего предложение Мародёра, и снова повернулась к учебникам по Зельеварению, из-за которых как раз в этот момент осторожно выглядывал Сириус.
– Поттер, ты увлёкся оригами?
Алиса снова громко хмыкнула, а из-за книг появилась голова Джеймса, на лице которого было написано непонимание.
– А?
– Ага, – передразнила Мародёра Лили. – Есть такое искусство японское – складывание фигурок из бумаги. Можешь гордиться: японские мастера оригами были бы в восторге от твоих талантов.
– Так это можно считать ответом «да»? – тут же расцвёл Джеймс.
– Нет, – безжалостно отрезала Лили, отворачиваясь от своего навязчивого поклонника. – Это можно считать шуткой.
Лица Поттера она уже не видела, но разочарованный вздох позволял предположить, что его выражение было далеко от счастливого. Рыжеволосая староста постаралась скрыть отчего-то появившуюся на лице улыбку и снова сосредоточилась на эссе.
Как она и думала, новая попытка не заставила себя ждать. Спустя несколько дней после «уроков оригами» перед Лили прямо посреди коридора появился школьный эльф, загородив ей дорогу. Пока гриффиндорка пыталась понять, что происходит, большеглазое существо внезапно бухнулось перед ней на колени и заломило руки. От неожиданности староста отступила назад, а проходящие мимо студенты замедляли шаг, привлечённые странной картиной. Понимание происходящего пришло к Лили почти сразу – эльф обратился к ней тоненьким дрожащим голоском:
– Гами просит мисс Лили пойти с мистером Джеймсом на рождественский бал. Гами умоляет мисс Лили не отказывать мистеру Джеймсу, иначе Гами придётся пересчитать все ступеньки в замке.
Среди собравшихся вокруг любопытствующих послышались смешки, а гриффиндорка молча смотрела на домовика (откуда только Поттер его взял?) и никак не могла решить – смеяться ей или ругаться. Дилемма разрешилась сама собой, когда она заметила за спинами студентов знакомую компанию. Блэк, не скрываясь, весело ухмылялся, у Люпина явно происходила борьба между укоризной и желанием засмеяться, Петтигрю, поглядывая на приятелей, неуверенно улыбался, а Поттер… На лице Мародёра отражалась странная смесь удовольствия, ожидания и – волнения. Последний факт отчего-то на корню убрал всякое желание злиться, зато появился странный боевой задор, и она, почти не ощущая смущения вниманием толпы свидетелей, на весь коридор объявила:
– Джеймс Поттер, я приму твоё приглашение на бал при двух условиях. Первое – отпусти этого несчастного эльфа, а не то сам пойдёшь пересчитывать ступеньки Хогвартса!
Глядя на ошарашенную физиономию Джеймса, на которой медленно проступала растерянность, Лили пришлось приложить все усилия, чтобы не расхохотаться, смазав этим весь эффект. Оглянувшись на уже дружно ухмыляющихся друзей, гриффиндорец неуверенно пожал плечами и перевёл взгляд на всё ещё стоящего перед рыжеволосой старостой домовика:
– Свободен, Гами, я отменяю твоё задание. – Эльф тут же исчез с громким хлопком, а Поттер, уже справившись с растерянностью, широко улыбнулся:
– Ну же, Эванс, какое второе условие?
Выдержав короткую паузу и чувствуя, что её окончательно заносит, Лили сверкнула глазами, громко заявляя:
– Догадайся сам! – и гордо удалилась под аккомпанемент хохота Сириуса и насмешливые выкрики: «Делаем ставки!», «Двадцать галлеонов, что Поттер пойдёт на бал в гордом одиночестве!», «Нет, в компании Блэка!».

К ужину, наверное, вся Школа знала, что Лили Эванс поставила Джеймсу Поттеру какое-то условие, при котором она согласится пойти с ним на рождественский бал. Когда гриффиндорская староста зашла в Большой зал, к ней оказалось приковано всё внимание. Смешки раздавались за всеми столами, а слизеринцы ещё и начали громко обмениваться какими-то ехидными комментариями. Молчал только какой-то мрачный Северус, который бросил в её сторону быстрый взгляд и сразу отвернулся.
Провожаемая взглядами со всех сторон, даже от преподавательского стола, Лили быстро прошла к своему месту. Пряча горящее лицо за волосами, она мрачным взглядом пресекла явные намерения Алисы что-то сказать и постаралась полностью сосредоточиться на еде. Только в самом конце ужина она наконец-то заметила, что Мародёры за столом отсутствуют, и порадовалась этому. Выслушивать комментарии ещё и от их компании было бы уже слишком. Она и без того сильно жалела, что так прореагировала на выходку Поттера, а теперь стала объектом всеобщего обсуждения. Джеймсу, возможно, такое внимание приходится по душе, но сама она, после того как схлынул несвойственный ей задор, готова была провалиться сквозь землю от шепотков, которые её теперь сопровождали, куда бы она ни пошла.
Следующие несколько дней компанию Мародёров не было слышно, и это настораживало. Поттер ходил задумчивый и не обращал ни малейшего внимания на слышавшиеся со всех сторон и шутливые, и язвительные предположения, чего же такого хочет Лили Эванс. Саму гриффиндорку тоже преследовали шутки, порой – оскорбительные, но она решила взять пример с зачинщика всего этого безобразия и делала равнодушный вид, не удостаивая шутников даже взглядом. Алиса благородно не заговаривала с подругой о происшествии и пресекала любые попытки однокурсниц обсудить эту тему в их с Лили присутствии.
В один из вечеров, когда рыжеволосая староста в библиотеке сама готовилась к Трансфигурации, к ней неожиданно подсел Северус. Лили удивилась – в последний раз они разговаривали летом после того памятного случая возле озера, и ей казалось, что тогда она достаточно ясно дала понять бывшему другу, что их дальнейшее общение невозможно. Гриффиндорка до сих пор помнила полный отчаяния взгляд, которым Северус смотрел ей вслед, но с тех пор он больше не пытался с ней даже здороваться, хотя Лили не раз ловила на себе его взгляды. Поэтому нынешнее поведение бывшего друга сразу насторожило – доверия к нему у гриффиндорской старосты больше не было.
Какое-то время они молча сидели рядом. Лили пыталась читать учебник, но присутствие Северуса и его молчание давило на неё, и она не выдержала:
– Ты что-то хотел?
Слизеринец ответил не сразу, но зато выпалил на одном дыхании:
– Ты же не пойдёшь на бал с Поттером?
Рыжеволосая гриффиндорка поперхнулась. Такого вопроса она уж точно не ожидала, и в первый момент лишь ошеломлённо посмотрела на бывшего друга. А он, хмурясь, не отводил от неё напряжённого взгляда. Наконец, к Лили вернулся дар речи, и она, отвернувшись, холодно поинтересовалась:
– А какое тебе дело, с кем я пойду на бал?
После секундного молчания Северус выдал новую гениальную фразу:
– Ты не можешь принять его приглашение!
– И это почему же? – всё так же холодно спросила Лили, не поворачивая к нему головы.
– Он… Он шут гороховый! Он тебя позорит! Сама посуди – не успел он пригласить тебя на бал, как ты стала посмешищем всей Школы! Ты бы слышала, что говорят у нас…
Гриффиндорка всё-таки не выдержала и снова повернулась к бывшему другу:
– А почему, собственно, тебя должно волновать, что́ на Слизерене говорят о грязнокровке?
– Потому что ты мне не чужой человек, Лили, и я… – Северус запнулся и, явно спохватившись, горячо добавил: – И не смей произносить это слово по отношению к себе! Я никому не позволю…
– Отчего же? – оборвала его рыжеволосая староста. – С точки зрения слизеринцев, я – грязнокровка, и не вижу причин замалчивать этот факт. Так же как не вижу причин, почему тебя должно тревожить, кто и почему выставляет меня на посмешище.
– Лили, я…
– Доброй ночи, Северус, – она не дала ему договорить и, быстро собрав книги, направилась к мадам Пинс, почти физически ощущая спиной взгляд бывшего друга.

Настроение было окончательно испорчено, и Лили шла по тёмным школьным коридорам, раздумывая, как же так получилось, что их крепкая детская дружба так внезапно разрушилась. И была ли вообще когда-нибудь эта дружба, или Северус с самого начала видел в ней лишь грязнокровку, за которой было забавно наблюдать, как она восторгается незнакомым ей миром волшебства?
Невесёлые мысли прервал внезапно появившейся перед ней чей-то силуэт. От неожиданности Лили вскрикнула, молниеносно выхватывая палочку. Силуэт отшатнулся и хорошо знакомым голосом испуганно спросил:
– Эванс, ты чего?
Гриффиндорка перевела дух, но тут же сердито спросила:
– Какого дементора ты тут ходишь, Поттер? Давно не терял баллов?
– Эээ, вообще-то я тебя искал, – явно сбитый с толку её недружелюбным тоном, неуверенно произнёс Джеймс, – но если тебе некстати…
– Говори уж, что собирался, – чуть смутившись, тоном ниже произнесла Лили, и Мародёр, похоже, приободрился. Глубоко вздохнув, он взмахнул палочкой, и в его руках появился букет белоснежных лилий, которые в полумраке коридора светились мягким золотистым светом. Рыжеволосая староста удивлённо приподняла брови, а Поттер, протягивая ей цветы, медленно спросил:
– Лили Эванс, согласишься ли ты, чтобы я сопровождал тебя на рождественский бал?
Гриффиндорка онемела. Переведя взгляд с букета волшебных лилий на непривычно серьёзное лицо Джеймса, она невольно отметила, как красиво мерцает золотистый свет, отражаясь в очках однокурсника, и вдруг подумала, каким же привлекательным может быть Мародёр, когда его губы не кривятся в насмешливой ухмылке. И тут же испугалась собственных мыслей. С каких это пор Поттер кажется ей привлекательным?! Пытаясь развеять это странное очарование, которое у неё возникло при взгляде на навязчивого гриффиндорца, она поинтересовалось:
– Сам догадался или кто-то подсказал?
После этих слов волшебство момента в самом деле исчезло. Джеймс моргнул, Лили показалось, что на его лице промелькнуло какое-то горькое разочарование, но уже через мгновение он криво усмехнулся:
– Коллективные мыслительные усилия помогли.
Гриффиндорская староста хмыкнула, отводя глаза и пытаясь прогнать внезапно возникшее чувство острого сожаления, что своими словами она разрушила этот момент. Даже свет волшебных лилий как будто потускнел, и Лили захотелось изо всех сил садануть кулаком по стене.
– В общем, я так понимаю, что это ответ «нет», – хрипловатый голос Мародёра неприятно резанул слух, Лили быстро вскинула на него глаза. Букет всё сильнее тускнеющих лилий безжизненно висел в опущенной руке Поттера, а его лицо было каким-то… неправильным. И гриффиндорка внезапно поняла, насколько сильно ранит Джеймса своим поведением. Неужели она действительно может ему настолько нравиться?...
Мародёр шевельнулся, и Лили вдруг со всей ясностью осознала, что если он сейчас уйдёт, то уйдёт навсегда. А она отчего-то просто не могла этого позволить. Сделав шаг вперёд и не давая себе времени задуматься, рыжеволосая староста выдохнула в тишину коридора:
– Это ответ «да»…
Ей показалось, что Джеймс окаменел. А через несколько ударов сердца лилии полыхнули таким сильным золотистым светом, что на мгновение осветили весь коридор. Лили не отводила взгляда от лица Поттера и чувствовала, как бьётся о рёбра её сердце. Если он сейчас уйдёт…
– Ты серьёзно? – в голосе однокурсника прозвучало неверие. Как же она всё-таки безобразно себя вела… Ощущая, как краска заливает щёки, гриффиндорка просто кивнула, и губы Джеймса медленно расплылись в широкой улыбке, а Лили поймала себя на мысли, какой же он красивый, когда так улыбается – искренне, без своей извечной насмешки. – Ну, в общем… Эванс, это вообще-то тебе.
Мародёр протягивал ей букет, и волшебные лилии снова сияли сильным, но мягким золотистым светом. Лили всё так же молча их взяла и зарылась в цветы лицом, желая скрыть смятение, которое ею овладело.
Когда она вернулась в гостиную Гриффиндора – порознь с Джеймсом, – остававшиеся ещё там студенты, разумеется, не могли не заметить букет в её руках, но, как ни странно, все промолчали. Алиса тоже не стала никак комментировать ни лилии, ни розовые щёки подруги, за что Лили была ей очень благодарна. Чувства, которые она сегодня испытала рядом с Джеймсом, пугали, и ей нужно было хорошенько их обдумать – больше всего гриффиндорская староста не любила нерешённые загадки, а всё произошедшее было именно загадкой.

Следующие несколько недель Поттер вёл себя образцово-показательно: не прогуливал занятия, не устраивал никаких шалостей, не покидал гостиную позже десяти, общение с Лили свёл к необходимому для вежливости минимуму. Учитывая, что его идеальное поведение никак не распространялось на Сириуса, нередко заявлявшегося за полночь, гриффиндорка поняла, что это всё делается исключительно ради неё. От этой мысли почему-то было очень приятно, ведь кому как ни ей было знать, что для неугомонного Мародёра эти образцовые недели наверняка были сущим кошмаром. Алиса только хмыкала, глядя на происходящее, но никак это не комментировала, по молчаливому уговору с лучшей подругой не заводя никаких разговоров ни о приглашении на бал, ни о Джеймсе вообще. Северус тоже больше не пытался заговаривать с Лили, но она нередко ловила на себе его тяжёлый взгляд. О чём он при этом думал, рыжеволосая староста не знала, она давно уже перестала его понимать, а летний инцидент лишь поставил окончательную точку в их дружбе.
Но вот всё ближе становился день рождественского бала. Поскольку история с условиями Лили не получила никакого публичного продолжения, а о её окончании догадывались только те, кто видел гриффиндорку тем вечером с лилиями, но своими предположениями ни с кем отчего-то не делились, на них с Джеймсом стали поглядывать всё чаще. Тем временем в Школе студенты уже во всю приглашали друг друга на бал, и староста не раз ловила взгляды однокурсников. Желающие видеть её своей спутницей на Рождество явно были, но из-за Поттера никто не решался к ней подойти, даже Роджер Макмиллан, с которым она ходила на бал в прошлом году. Хотя Мародёр как раз не давал ни малейшего повода заподозрить себя в том, что его вообще волнует этот вопрос. Лили тоже ходила по Хогвартсу совершенно спокойная, не реагируя на шепотки и косые взгляды. Единственную попытку пригласить её предпринял Джейсон Вуд, ловец сборной Гриффиндора.
– Большое спасибо за приглашение, Джей, – девушка ему чуть виновато улыбнулась, – но меня уже пригласили, и я согласилась.
Вуд в ответ только хмыкнул, похоже, не слишком сильно расстроившись отказу:
– Значит, Поттер всё-таки добился своего?
Лили сделала нарочито удивлённое лицо и поинтересовалась:
– А кто сказал что-то про Поттера? – и с трудом удержалась от смеха, когда увидела, как вытянулось лицо у Вуда.
Наконец, в день бала соседки Лили по комнате – Марлен и Амаранта Томпсон, – увидев, как она раскладывает на кровати платье и взмахом палочки отглаживает его, буквально встали на пороге, заявив, что не выпустят старосту из комнаты, пока она не расскажет, с кем же всё-таки идёт на бал. Алиса лишь посмеивалась, глядя на их решительные лица – подруга рассказала ей о Джеймсе ещё несколько недель назад, причём сама. Сейчас Лили беспомощно оглянулась на неё в поиске поддержки, но Флинт хитро улыбнулась и выразительно пожала плечами, мол, подруга, сама впуталась в эту историю, теперь сама и выпутывайся. Увидев, что её и в самом деле без боя на завтрак не пустят, рыжеволосая гриффиндорка сдалась, но прежде взяла с приятельниц слово, что до бала они никому ничего не скажут.
Марлен и Амаранта сдержали обещание, и до самого вечера Лили преследовали взгляды и уже ставшие привычными перешёптывания за спиной. Поттер тоже явно отмалчивался, потому что половина шепотков доставалась ему. Только единожды, за завтраком, когда они случайно встретились взглядами, Мародёр незаметно ей подмигнул, а староста почувствовала, как помимо воли расплываются в улыбке её губы. Пришлось срочно утыкаться в тарелку, чтобы скрыть совершенно дурацкое, не свойственное ей выражение лица.
Вечером в комнате гриффиндорок царила нервная атмосфера приготовлений. Лили, которая никогда особо не наряжалась, всецело сосредотачиваясь на учёбе, теперь отчего-то хотелось выглядеть на балу неотразимо. Она толком не знала, чем продиктовано это её желание, и в том, что ей просто хочется поразить Поттера, не признавалась даже самой себе. Что не мешало ей с не меньшим волнением, чем соседки по комнате, готовиться к торжеству.
– Ну, девочки, что скажете? – спросила, наконец, Лили, поворачиваясь вокруг собственной оси посреди спальни. Приятельницы одобрительно кивали, оглядывая на рыжеволосой гриффиндорке приталенное платье из золотистого шёлка и тёмно-алую атласную мантию, загадочно блестевшую при свете свечей. Заколотые в мудрёной причёске волосы, с которыми Лили провозилась почти два часа, ниспадали на плечи отдельными огненно-золотыми прядями. Алиса хмыкнула:
– Поттер подавится своими очками, когда тебя увидит.
Лили смутилась и пробормотала, отворачиваясь к зеркалу:
– Скажешь тоже...
– Скажу, – уверенно подтвердила лучшая подруга, – он сам себе будет завидовать, что ты согласилась пойти с ним на бал. Лили, ты очаровательна, честное слово.
Рыжеволосая староста в ответ только смущённо улыбнулась, глядя на себя в зеркало.
Джеймс должен был ждать её у главной лестницы, и гриффиндорка никогда в жизни ещё так не нервничала, как сейчас, вместе с Алисой подходя к ступеням. Своего спутника она заметила сразу. Он стоял вместе с Блэком у подножья лестницы, такой взрослый и красивый в праздничной парадной мантии, с в кои-то веки аккуратно расчёсанными волосами. Почти все девушки, проходившие мимо сами или со своими спутниками, задерживали на них с Сириусом взгляды. И Лили вдруг поняла, что просто не может поверить в то, что неотразимый и обаятельный Джеймс Поттер, на которого всегда засматривались однокурсницы, да и не только они, ждёт именно её, магглорождённую Лили Эванс.

Наверное, она бы так в нерешительности простояла ещё долго, но Алиса решительно подтолкнула её к ступенькам и встала сзади, не давая возможности сбежать. И рыжеволосой старосте ничего не осталось, как, глубоко вдохнув, начать спускаться. Первым её заметил Сириус и с ухмылкой толкнул Поттера локтем, кивая головой в их с Алисой сторону. Джеймс сразу повернул голову – и застыл на месте с каким-то непонятным выражением лица. Лили с трудом подавила желание развернуться и броситься вверх по лестнице, но вместо этого, не отводя глаз от своего спутника, преодолела последние разделявшие их ступеньки. Рука Мародёра взметнулась к голове, мгновенно нарушая причёску.
– Вау, Лил, ты выглядишь просто... просто вау, – с явным трудом выдавил из себя Мародёр, ероша себе волосы и выглядя так, будто его оглушили Ступефаем. Сириус ухмыльнулся:
– Подбери с пола челюсть, Поттер, а то сова ненароком влетит, – на что Лили, не сдержавшись, рассмеялась, а Джеймс смутился. Мерлин, смущённый Джеймс Поттер – хотя бы ради этого нужно было принять-таки его приглашение! Хотя ведь, далеко не только ради этого...
Принимая галантно протянутую руку Мародёра (и кто бы знал, что он вообще так умеет!), рыжеволосая староста невольно покраснела. Пытаясь это скрыть, она чуть повернула голову – и столкнулась взглядом с глазами Северуса. Бывший друг стоял рядом с какой-то слизеринкой, но не отводил взгляда от гриффиндорцев и выглядел одновременно расстроенным и каким-то рассерженным. Лили резко отвернулась, не желая портить себе настроение.
– А вот и моя не менее прекрасная спутница, – внезапно объявил Сириус, глядя куда-то в сторону. Староста обернулась и сразу же увидела Андромеду Блэк, рейвенкловку, в этом году заканчивавшую Хогвартс. – Завидуй, олень.
– Ты пригласил кузину? – удивился Джеймс, кажется, уже немного пришедший в себя после появления Лили. Сириус хмыкнул:
– Ага, парочка Блэков-отщепенцев, и пусть слизеринцы откусят друг другу носы от злости по поводу нашего нерушимого союза.
Гриффиндорка, не удержавшись, прыснула от смеха:
– Мерлин, Сириус, я и не знала, что ты можешь так витиевато изъясняться.
– А я полон скрытых талантов, Эванс, – подмигнул ей Блэк, подавая руку кузине. Вот уж кто действительно настоящая красавица. Чёрные волнистые волосы были заколоты в высокую причёску, оттеняя аристократическую бледность лица, а тёмно-синее платье с мантией ещё более тёмного оттенка идеально сидели на её тонкой фигуре. Плавный жест, которым девушка приняла руку Сириуса, был воистину королевским, и Лили вдруг ощутила себя настоящей простушкой рядом с утончённой аристократкой. Снова захотелось сбежать, но Джеймс явно ощутил, как напряглась его спутница, потому что крепко сжал её ладонь и, наклонившись к ней, прошептал:
– Манерность – это у Блэков фамильное. Не обращай внимания. Меда, на самом деле, не хуже Сириуса, заучка только страшная, не даром Шляпа отправила её на Рейвенкло. Чем-то на тебя похожа, – а когда рыжеволосая староста повернула к нему голову, подмигнул ей. И она благодарно улыбнулась, ощутив, как начинает понемногу расслабляться.
Перед дверьми в Большой зал к ним присоединились Ремус под руку с Мафальдой Хопкирк и Питер, пригласивший какую-то хаффлпаффку на год младше. Лили никак не могла вспомнить её имя и решила при удобном случае спросить у Мафальды.
Их появление в зале не прошло незамеченным. Среди студентов тут же пробежала волна шёпота и смешков, а пристальные взгляды окружающих едва не заставили гриффиндорку снова пойти на попятный. На этот раз не дал ей осуществить желаемое Джеймс, которому всеобщее внимание явно доставляло большое удовольствие. Поэтому девушка постаралась принять как можно более независимый вид и, по примеру Андромеды, гордо вздёрнула подбородок.
Сам Большой зал по случаю Рождества, как всегда, преобразился. В самом центре стояла высоченная, наряженная волшебными игрушками ель, вокруг которой, вместо обычных факультетских столов, были расставлены застланные разноцветными скатертями столики, а над ними парили зачарованные свечи. С высокого потолка падал волшебный снег, исчезая в нескольких футах от пола. Мародёр галантно отодвинул стул, помогая Лили сесть, и она невольно улыбнулась. Напротив Сириус усаживал кузину, а за соседним столиком расположились Ремус и Питер со своими спутницами.
Присутствие Андромеды почему-то действовало на гриффиндорку всё более угнетающе. Пока Дамблдор не начал свою речь, Сириус что-то весело рассказывал, рейвенкловка переливчато смеялась, Поттер вставлял комментарии, а Лили молча сидела, чувствуя неприятную неловкость и жалея, что за их столиком расположились не Ремус с Мафальдой.
– Эй, Лил, ты чего? – наклонился к ней заметивший неладное Джеймс. Девушка бледно ему улыбнулась и невольно глянула на кузину Блэка. В таком изысканном, чистокровном обществе магглорождённая да ещё рыжая староста явно была лишней. Мародёр, проследивший за её взглядом, нахмурился, будто о чём-то напряжённо раздумывая, а потом внезапно вскочил на ноги. Сириус изумлённо на него уставился, Андромеда изящно приподняла брови.

– Сохатый, тебя гиппогриф клюнул в з… – Блэк осёкся, скосив глаза сначала на кузину, потом на гриффиндорскую старосту, и договорил: – В спину?
– Я совсем забыл про жребий, Бродяга!
– Жребий? – брови Сириуса поползли вверх.
– И ты забыл? – будто бы удручённо покачал головой Джеймс и, когда Андромеда повернула голову, чтобы посмотреть на кузена, усиленно заморгал. Лили, которая как раз перевела взгляд на своего спутника, недоумённо уставилась на это мигание.
– Ааа, жребий, точно! Совсем плох стал, старею, видно, – протянул Блэк, будто наконец-то сообразив, о чём речь. Гриффиндорка и рейвенкловка одинаково растерянно переводили взгляды с одного Мародёра на другого.
– Дамы, мы нижайше просим нас простить, но у нас был уговор – прежде чем садиться за столики, бросить жребий, кто с кем будет сидеть, чтобы никому не было обидно. А то может Ремус мечтает об обществе Эванс, а мы его лишили возможности её лицезреть, – Поттер подмигнул обернувшемуся на своё имя Люпину. Тот ответил ему вопросительным взглядом. – Лили, Меда, вы так очаровали нас своей красотой, что мы об этом совсем забыли. Вы не против, если мы бросим жребий?
Андромеда хмыкнула, бросила быстрый взгляд на Лили, и приглашающе повела рукой. Сириус, который, кажется, так ничего и не понял, кроме того, что нужно поддержать Джеймса в его намерении, достал палочку и наколдовал простенькую монетку.
– Орёл – наш столик, решка – соседний. Бросаем, господа Мародёры! – объявил Джеймс, оборачиваясь к Ремусу и тоже усилено ему моргая. Тот, чуть склонив голову набок, едва заметно кивнул.
Лили в это время сидела совершенно пунцовая, догадавшись, что Поттер хочет избавить свою спутницу от угнетающего её присутствия кузины Сириуса. С одной стороны, она видела, что Андромеда тоже поняла, что происходит – всё-таки она была рейвенкловкой, – и рыжеволосой старосте это было неприятно. Но с другой, если представить, что ей придётся целый вечер сидеть за одним столиком с утончённой аристократкой, какой бы она замечательной, по словам Джеймса, ни была, то его идея показалась ей не такой уж и дурацкой.
– Орёл, – сообщил Ремус, демонстрируя монетку, после чего кидая её Сириусу. Тот быстро подбросил её в воздух, накрыл ладонью, после чего жизнерадостно объявил:
– Решка! Сбылась мечта Лунатика сидеть за одним столиком с Эванс.
Не обращая внимания на смущённую Лили, Мародёры быстро поменялись местами, и на место Андромеды уселась Мафальда, которая ничего не поняла, но против не возражала.
Стоило всем наконец-то рассесться, уже окончательно, как со своего места поднялся Дамблдор, который будто только того и ждал. Ремус с Мафальдой повернулись к столу преподавателей, и гриффиндорка быстро протянула руку, коснувшись ладони Джеймса. Тот сразу же повернулся к ней, а Лили одними губами прошептала «Спасибо», на что Мародёр широко улыбнулся и взял её за руку. Рыжеволосая староста смотрела ему в глаза, не отвозя взгляда, и ощутила, как её захлёстывает волна странного тепла. Она очнулась лишь когда вокруг зааплодировали и поняла, что впервые в жизни полностью пропустила речь директора, при этом совершенно об этом не жалея. Отпускать руку Поттера очень не хотелось, но на столике уже появились тарелки, и Лили нехотя высвободила свою ладонь. Откуда-то сверху полилась тихая музыка, вокруг послышались разговоры в полголоса.
Гриффиндорка наконец-то смогла полностью расслабиться, с удовольствием поддерживая беседу о каких-то пустяках с Мафальдой и Ремусом, смеясь остроумным шуткам Джеймса и впервые за долгое время чувствуя себя совершенно умиротворённой. После праздничного ужина, когда большинство студентов закончили есть, музыка, до этого игравшая ненавязчивым фоном, поменялась, и на специально освобождённую танцевальную площадку начали выходить пары. Лили заметила, как поднялся из-за стола Сириус, помогая встать кузине, а недалеко от их столика прошла Алиса под руку с Фрэнком Лонгботтомом. А потом рыжеволосая староста неожиданно обнаружила, что Джеймс стоит рядом с ней и с улыбкой протягивает ладонь. Сердце сделало кульбит и, кажется, оказалось где-то в желудке, но руку она всё-таки дала, и Мародёр тут же увлёк её на площадку. Его тёплая ладонь легла на талию, и Лили ощутила лёгкую дрожь. Подняв глаза, она увидела, что её спутник слегка улыбается, и это мягкое выражение лица оказалось настольно непривычным по сравнению с его обычным насмешливым видом, что девушка замерла, не в силах отвести глаз.

– Лил, ты чего? – тихо спросил Джеймс и, не дожидаясь ответа, ненавязчиво увлёк её в танец.
Спокойная музыка будто обволакивала сознание, и рыжеволосая староста совершенно потеряла связь с реальностью, глядя в карие глаза, блестящие за стёклами очков. Ей хотелось, чтобы этот танец никогда не кончался, поэтому когда Мародёр остановился, она не смогла скрыть разочарования. Джеймс слегка улыбнулся, глядя на её чуть нахмурившееся лицо, и, наклонившись к ней, прошептал:
– Пойдём со мной, я хочу тебе кое-что показать.
Лили последовала за ним без единого вопроса, в этот вечер отчего-то ощущая полное доверие к этому человеку, который неожиданно оказался совсем другим, чем она привыкла его видеть каждый день. Мародёр повёл её к выходу из замка, на ходу снимая с себя мантию, взмахом палочки трансфигурируя её в зимнюю и набрасывая на плечи своей спутницы. Староста чуть нахмурилась:
– Джим, ты же замёрзнешь, – и не сразу поняла, почему на лице Поттера появилась широкая довольная улыбка. А когда поняла, то смутилась, сама не зная, почему с её губ сорвалось это уменьшительное обращение.
– Я не замёрзну, Лил, ведь меня греет огонь твоих волос, – тихо произнёс Джеймс, и девушка ощутила, как начинают полыхать её щёки.
Снаружи было холодно, но тихо. На чистом тёмном небе сияли мириады звёзд, отчего-то этой ночью казавшиеся ярче и больше, чем обычно, а над замком висела не менее яркая растущая луна.
– Пойдём, – Мародёр потянул её в сторону озера. Снег едва слышно поскрипывал под ногами, когда они пробирались по запорошенной тропинке к берегу. Водную гладь покрывал лёд, и на его поверхности, как в зеркале, отражались звёзды.
Лили вопросительно взглянула на Поттера и хотела спросить, что они здесь делают, но он быстро приложил палец к её губам и, прежде чем гриффиндорка успела возмутиться, кивнул на озеро. Она проследила за его взглядом – и замерла.
По ледяной глади скользили создания, которые, казалось, были сотканы из лунного света. Напоминающие лошадей, но только с лебедиными головами, изящные и грациозные, в полной тишине они будто танцевали какой-то танец. Их длинные шеи сплетались между собой, из-под их копыт сыпались голубые искры, всё озеро было озарено сиянием, а лунные существа двигались в собственном ритме. Эти плавные, текучие движения напоминали танец кобры, и они также завораживали. Лили не знала, сколько времени это продолжалось, но постепенно их силуэты стали меркнуть, а спустя несколько мгновений волшебные создания рассыпались искрами, будто их никогда и не было.
Рыжеволосая староста пошевелилась и только тогда поняла, как сильно замёрзла. Повернувшись к Джеймсу, она обнаружила, что его лицо уже приобрело синий оттенок, и громко воскликнула:
– Мерлин, Джим, ты же скоро обморозишь себе всё, что только можно обморозить.
Её звонкий голос далеко разнёсся над зеркальной гладью озера, и девушка невольно вздрогнула – после полной тишины, в которой танцевали странные создания, показалось, будто на неё наложили Сонорус. Поттер улыбнулся и молча потянул её к Хогвартсу. В холле гриффиндорка поспешно сбросила с себя тёплую мантию и укутала ею Мародёра, после чего взмахнула палочкой, произнося согревающее заклинание. И сама с облегчением ощутила, как теплеют собственные руки. Взглянув на Джеймса, она увидела, что его лицо постепенно возвращало себе нормальный оттенок.
– Что это были за волшебные существа? – наконец-то задала Лили занимавший её вопрос.
– Танги, водяные лошади, – с улыбкой ответил её спутник. – Они появляются только в определённые фазы луны, так что нам повезло их увидеть. Очень сложно вычислить время их танца.
– А откуда ты узнал, что они появятся сегодня? – с интересом спросила рыжеволосая староста. Поттер чуть пожал плечами:
– Высчитал. Взял у Рема учебник по Нумерологии – и высчитал.
– Ради… Ради меня? – шёпотом произнесла Лили, и Мародёр снова пожал плечами, чуть улыбнувшись:
– Просто мне захотелось сделать этот бал особенным.
Девушка молчала, ощущая, как где-то внутри, около сердца, разливается какое-то невероятное чувство тепла и нежности. Никто и никогда не делал для неё столько, сколько сделал сегодня этот бесшабашный гриффиндорец.
– Спасибо тебе, Джим, – очень тихо сказала Лили, – это был прекрасный рождественский бал.
Джеймс широко улыбнулся, взлохмачивая себе волосы, но уже в следующее мгновение помрачнел и нахмурился.
– Это ведь было всего один раз, правда?
– Что? – не поняла гриффиндорская староста.
– Ну, то, что ты согласилась со мной куда-то пойти. Завтра всё вернётся на круги своя? – как-то грустно, но почти утвердительно спросил Мародёр, и девушка ощутила странную неловкость, как тот раз, в коридоре. А потом неожиданно для себя лукаво улыбнулась:
– Всякое может быть, Джеймс Поттер, – и развернулась в сторону лестницы, оставив Джеймса стоять в изумлении.
Уже поднявшись наверх, Лили обернулась и увидела на лице Мародёра отражение своей собственной лукавой улыбки.

Форум официального сайта Веры Камши

Клуб любителей всяческих искусств. => Наша проза => Автор: lady_may на 13 января 2013 года, 14:27:19