Печать страницы - Дорога без конца

Это рассказы из моей жизни, а моя жизнь представляла собой постоянные экспедиции - то есть дорогу....

Извини, Танечка!

Навеяло постом о конниках на Красной площади. Полюбовалась на великолепных коней и вспомнила, как я первый раз в жизни ездила верхом. Это было так давно.....Мне было 19 лет и и я была в первой в моей жизни экспедиции. Бассейн озера Байкал. Огромная даже по тем временам экспедиция из пяти изыскательских партий. Машины, специалисты разных профилей, охотоведы, почвоведы, лесоводы. До точки близ водораздела Байкала и Лены добраться на машине было, конечно, невозможно. Мы летели на вертолёте, потом плыли по Байкалу на такой плоскодонной посудине - она называлась дора. Большую часть площади этой доры занимал жеребец по имени Гнедко. Возле него сидел лесник с ведром. Чистоту воды Байкальской тогда берегли и каждый раз, когда Гнедко поднимал хвост, лесник подставлял под хвост ведро. Управлял дорой лесничий, а мы - начальник партии, лесовод Вася и практикантка Танечка (я то есть) жались на носу и на корме. Ещё имелась лайка по имени Байкал - ну, с этим мы поняли друг друга с первого нюха. Высадив нас у начала нужной нам тропы, лесник помахал нам рукой и отправился в обратный путь. А мы пошли по тропе.
Так как я была единственной особью женского пола в нашей группе, ехать верхом выпало мне. А также везти кинокамеру, фотоаппарат и карабин. В седло я села на удивление легко, лесничий даже усомнился в том, что раньше мне ездить верхом не приходилось. Дальше было несколько интереснее. Гнедко сразу понял, что поводья у меня в руках - это как-бы для красоты, а отнюдь не для управления лошадью. И мужественный зверь взял управление на себя. Он так аккуратно шёл по тропе (которая местами осыпалась - мы же поднимались к горному хребту), так внимательно исследовал каждое подозрительное, по его мнению, место, проверял копытом прежде чем ступить, что я как-то очень быстро забыла, что сижу вот в седле, первый раз в жизни верхом и вообще....Охрану нашей компании взял на себя, разумеется, Байкал и так мы уже во второй половине дня добрались то намеченной точки и разбили лагерь. А потом начались приключения. Нач.партии и лесничий решили добраться до водораздела. Причём вот сейчас. В лагере оставили меня, имущество, Гнедко и Байкала. А также инженера-лесовода Васю. Чтобы охранял. Ну и ещё потому, что у Васи было слабое зрение и неважно со слухом. Ну и оставили. А он обиделся. И через полчаса сам отправился на ближайшую сопочку. И я осталась у костерка с лощадью, собакой и карабином. И кинокамерой. В тайге - на 100 км точно никакого жилья. А между тем уже темнело. Я сидела у костра, следила за тем, чтобы макароны с тушёнкой были тёплыми, но не сгорели и разговаривала с Байкалом. Когда уже совсем стемнело, около 11 вечера, пришли приключенцы с водораздела. Которого они не достигли. Далековато оказалось. Очистив котелок с макаронами, они поинтересовались местонахождением Васи. Я честно сказала, что Вася ушёл вон в том направлении и я с тех ничего о нём не знаю. Сижу тихо, сторожу лагерное имущество. Дальше разговор протекал так:
-Н.П. Куда этот ****** у*****? Извини, Танечка!
Лесничий. (покосившись в мою сторону и удержавшись от ****) Ведь искать придётся.
Н.П. Он же почти слепой, ****! Извини, Танечка.
Л. Может покричим?
Н.П. Он же ещё и глухой!
Л.*******. Извини, Танечка.
И они отправились на поиски Васи, взяв с собой Байкала, которому дали понюхать Васин носок. А я осталась у костра. За полночь. Стояла и смотрела в огонь. Подошёл Гнедко, положил мне на плечо голову и сочувственно зафырчал. Потом потянулся мордой к карману энцефалитки. Там было два последних печеньица. Я отдала одно Гнедко, второе съела сама. А потом из тьмы появился Вася. Слегка поцарапанный и немного прихрамывающий. И спросил, где эти идиоты шляются? Я совершенно неприлично заржала и полезла в спальный мешок. Говорить мне не хотелось. Только спать.

Забравшись в спальный мешок, я немедленно отключилась. День выдался всё-таки очень насыщенный. Не помню уж, что мне снилось в ту ночь, помню только последний обрывок сна. Во сне что-то или кто-то крепко держал меня за волосы (а в то благословенное время у меня были довольно длинные волосы) и одновременно чем-то стучал у меня над головой. Вынырнув из сонного кошмара, я попробовала повернуть голову. Не тут-то было! Мои волосы были действительно чем-то зажаты, а ощупав в темноте голову, я убедилась, что не только зажаты, но и как-бы втиснуты в землю вместе со спальным мешком. От ужаса я взвыла и откуда-то извне мне ответил сердитый собачий лай. Потом раздался знакомый начальственный голос - "Вася, ***** - ты что там делаешь?" Что-то с силой дёрнуло мои волосы и голова, наконец, обрела свободу.
Памятуя о том, что нач.партии отвечает уголовно за жизнь сотрудников, я осторожно повернулась и выглянула из спальника. У моего изголовья стоял помянутый Вася с топором в руках. Нормально функционирующий глаз его светился, как мне показалось, зловещим зелёным светом. (Это потом я поняла, что то был огонь трудового энтузиазма). Из условно функционирующего глаза смотрела на меня зловещая тьма. В неверном свете фонарика над Васиной головой маячила негодующая физиономия начальника партии, чуть поодаль торчал столбом несколько ошеломлённый, мягко говоря, лесничий. И слабо моросил дождичек. А в ночном воздухе стоял слабо уловимый, но такой знакомый запах родимой водяры (моё острое обоняние - это мой крест)! Я ухватилась за самое надёжное, что было под рукой - за Байкала. Байкал немедленно облизал мне лицо - видимо, чтобы успокоить.
Вася (обиженно)
- Вы же сами сказали - забить колышки, чтобы натянуть над Танечкой брезент. Дождик же!
Нач.партии
-****** Не в голову же ей колышки-то забивать!****И.Т. (Извини , Танечка!)
- В. Так темно же!
-Н.П. *******.И.Т.!
Лесничий (тихо). Не надо было ему водки наливать больше половины стакана!
Тут надо сказать, что, разбивая лагерь, мы не стали ставить палатки. Во-первых, палаток было всего две - двухместная (для Васи и начальства) и одноместная (для меня). Но с нами шёл лесничий без палатки и жилищный вопрос приобрёл некоторую остроту и даже пикантность. В общем, решили ограничиться брезентовым поликом и спальниками - благо было тепло и дождей не ожидалось. К тому же мы не собирались на этой точке задерживаться надолго. Но пока я мирно дрыхла в своём спальнике, пришло, во-первых начальство, а во-вторых пошёл дождичек. Не знаю, что сказали вернувшиеся из поиска Васе, но что-то сказали такое, что Вася горел трудовым энтузиазмом и стремился этот энтузиазм как-то реализовать. И он вытесал очень хорошие острые колышки и стал их забивать по периметру вокруг моего спальника. Но было темно и один колышек он забил почти рядом с моей ногой, а второй в непосредственной близости от головы. Заодно вколотил в землю и частично порвал мой новенький и очень красивый спальный мешок!
+++++
[spoiler]Продолжение следует (возможно) [/spoiler]

Утро добрым не бывает!

" По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах (????), бродяга судьбу проклиная (это уж, в моём случае, преувеличение!), тащился с мешком (ну, с рюкзаком) на плечах!"

Утро, вопреки известному изречению, выдалось прекрасное. От ночного дождичка и следов не осталось, небо весело голубело и я, выбравшись из спальника, бодренько потопала к маленькой речушке-ручейку! Очень мелкая, каменистая, но с кристально чистой ледяной водой и удобная для умывания. Приведя себя в относительный порядок, я вернулась в лагерь и обнаружила весело горящее кострище, закипающий чайник и заботливо расстеленную холстинку. (Нас снабжали при сборах рулонами этой холстины - для экспедициоонных нужд)! На холстинке уже стояли кружки, заварка, миска с ломтиками вяленого хариуса (дар лесничего), миска с ломтиками сырокопчёной грудинки и миска с ванильными сухарями (наше!). Немного хлеба (его берегли) и о, чудо - открытая банка сгущёнки. Что ещё нужно для завтрака? Ага, у меня была баночка растворимого кофе и она была извлечена из рюкзака и заняла почётное место на холстинке. За завтраком начальство представило план работ на ближайшие дни и объявило время возможной передислокации.
Н.П. - Значит так! Сегодня мы идём на рекогносцировку! Вася,*****!!!!! Сгущёнка для Танечки!!!!! И.Т.! Завтра Танечка идёт со мной на пробные площади (Ура!!!! - это я), Вася идёт один, не маленький*****!!! И.Т., Саша (лесничий) остаётся на лагере. Послезавтра - то же самое! Если всё пойдёт нормально - через два дня снимаемся и утром уходим к заимке. Саша, там точно есть заимка?
Л. Есть, на самом берегу моря!
Всё! Мы уходим! Танечка, за тобой камералка и обед! С тобой остаются Байкал и лошадь - всё надёжнее, чем Вася!
И они ушли. Очень быстро, просто растворились. А я осталась в привычной компании Байкала и Гнедко.
Прошлась по лагерю, распотрошила свой спальник, вытащила вкладыш и всё это развесила проветривать - благо было куда. Отмыла вчерашний котелок, нагрела побольше воды на костре - чайник и котелок - спустилась к речке, постиралась, нагрела ещё водички и даже помыла голову, замочила холодной водой рис на обед и занялась камералкой. Ой, я не буду рассказывать, что такое камералка - грубо и упрощённо, это работа бумажная. А потом я принялась готовить обед. Скучно? Мне так было не до скуки! Берешь тушёнку, обжариваешь её на дне котелка с ломтиками сушёного лука и в обжаренную тушёнку засыпаешь промытый рис. Заливаешь водой, так, чтобы слой воды на 1,5 см (или около того) был поверх риса, сыпешь в воду немного сухой приправы из пакетика и подвешиваешь котелок на треноге, предварительно максимально уменьшив огонь. То есть надо разгрести головешки так, чтобы вода выпаривалась, но варево не сгорало. Когда вода выпарится, солишь по вкусу, закрываешь плотно котелок крышкой и заворачиваешь во что не жалко - он же закопчёный! Сверху ещё чем-нибудь теплым укутываешь - лучше всего начальственным спальником, потому, что свой жалко и ехидство, оно всё же присутствует. И можешь отдыхать.
И я решила отдохнуть по полной. Улеглась на проветренный сухой спальник и занялась любимым делом. Вот по поводу любимого дела. Я люблю петь, да! Но.....ещё в школе, на уроках пения, я поняла, что одно дело любить и совсем другое - уметь. И тогда же мне дали понять, что петь без вреда для окружающих, мне лучше всего в звукоизолированном помещении или в таком месте, где нет никого, кроме моих личных врагов. Таким образом, моё пение можно приравнивать к акустическому оружию массового поражения. Впрочем есть существа в этом мире, которые не только не возражают против моих вокальных извратов, но и принимают в них посильное участие. Это собаки. Байкал не был исключением и мы с ним с удовольствием спели дуэтом. Гнедко, правда, нервно вздрогнул, но потом обречённо махнул хвостом и продолжил щипать травку. И вот только мы с пёсиком поведали тайге, что бродяга не только подошёл к Байкалу и взял рыбацкую лодку, но и завёл тоскливую песню, как из леса на полянку вывалился Вася. Вид у него был какой-то испуганный.
Вася. - Что это было?
Я. - То есть?
В. - Вой какой-то - неужели волки?
Я. (с достоинством) - Нет, это я пела, а Байкал мне подпевал!
В. Аааа.....(с некоторым сожалением) - А я так не умею.
(Кто бы сомневался - в этом деле я уникум)!
Я. (памятуя о колышке и порванном спальнике) - А хочешь мы ещё споём - вот послушай...
В.- Нет, нет, лучше чаю!
Выпив кружку чаю, Вася успокоился, подумал и предложил мне петь только в случае крайней опасности для жизни - ну, если медведь поблизости окажется или ещё кто....
Пока мы так мирно беседовали, пришли начальник и лесничий. Был подан обед и получено высочайшее начальственное одобрение. И после короткого отдыха было решено научить меня стрелять из карабина. На ближайшую сосенку прикрепили пустую пачку из-под сигарет. Меня поставили на нужном расстоянии перед мишенью, показали мне как прицеливаться и на что нажать. Когда я была должным образом установлена и проинструктирована, начальник за моей спиной заорал во весь голос: "Всем отойти на безопасное расстояние!!! Танечка стреляет!!!! Ваааася!!!! *******!!!!!!"
Я испугалась, вздрогнула и нажала на курок. Грянул выстрел. "Ну и что так орать?" - спросил Вася, выбираясь из кустов за моей спиной. Бледный начальник подошёл к мишени. Бац!!! Я попала в цель!

Ну, что же - вот и завершение Байкальского похода.

Домик у моря. Вот и закончился круг..(с)

К этой заимке мы шли три дня. Хоть и говорят, что работа не волк, но делать её всё же надо. Мы и делали. Под вечер третьего дня мы вышли к берегу Байкала уже на очень порядочном расстоянии от места нашей высадки. Тропа вывела нас в распадок между сопками, на полянку, полого спускавшуюся к воде. На полянке стояла маленькая бревенчатая избушка. У самой воды виднелась лодка. Нас встретили двое - пожилой мужчина, по виду почти старик и мальчик лет десяти. Они хорошо знали лесничего и, после обмена приветствиями, пригласили нас в избушку. Внутри избушка показалась мне ещё меньше, чем снаружи. Маленькое оконце, в углу печка. Вдоль стен деревянные нары, между печкой и нарами приютился у оконца столик. На столике керосиновая лампа. Табуретка, числом одна. Больше я в полутьме ничего не смогла разглядеть, но зато поняла, что имела в виду сказочная Баба-Яга, когда говорила: "Человечьим духом пахнет"!
Мы выложили на столик все оставшиеся припасы - послезавтра за нами придёт дора и заберёт нас. Две большие пачки хорошего чая, две банки тушёнки, сгущёнка, московские ванильные сухари, сырокопчёная грудинка и последняя буханка (весьма уже чёрствая) хлеба. Ну и конечно тщательно сберегаемая начальником бутылка водки. Ужинать решили на полянке, благо там было обустроено кострище, да и погода позволяла. Спать в избушке я отказалась, всё-таки я особь женского пола, да и погода стояла хорошая. Разложила спальник чуть выше по берегу, в сторонке, на небольшом обрывчике над водой. Ко мне пристроился верный Байкал, над нами сияли огромные звёзды и древнее море рассказывало нам сказку на ночь.
Звёзды опускались всё ниже или это мне уже снилось, море говорило уж совсем понятные и очень интересные вещи, а потом я открыла глаза и увидела, что небо посветлело, а звёзды опять далеко. Я увидела, что лодочка уже не на берегу, она тихо уходила в предутренний сумрак и видна была фигурка мальчика на корме. А потом я опять уснула, а когда проснулась лодочка была уже опять на берегу. И уже горел костёр и пахло жареной рыбой. А после завтрака хозяева предложили нам устроить баньку - в той же избушке. Растопили печку, нагрели на плите воды и первой запустили меня. И когда я, наконец помытая горячей водой в тёплом помещении, выбралась из избушки, очередь дошла и до мужской части коллектива. А я варила уху из свежей рыбы, а потом мужчины жарили шашлык из хариуса (местные называли его "гарюз") и из какого-то потаённого хранилища был извлечён омуль, солёный по местному рецепту. Вот тут я поняла, что именно вносило особенно пикантную ноту в общий "человечий дух" избушки. Дело в том, что омуля местное население солит так, что он получается "с душком". На вкус это правда очень и очень даже - только надо привыкнуть к запаху. Ну и солёная черемша была и охотничьи рассказы и трёп разный и разнообразный.
Мы долго сидели в тот вечер у костра и даже не заметили, что море начинает штормить. Впрочем, на моё решение спать на берегу это обстоятельство не повлияло. Просто в этот вечер море рассказывало другую сказку, волны пели что-то воинственное, они хотели выпрыгнуть на берег и поговорить с тайгой. Под эти шумные разборки я уснула и проснулась только с восходом солнца. Видно, за ночь море устало и успокоилось. И вскоре пришла дора, привезла припасы рыбакам и забрала нас. Маршрут закончился.

Лирическое отступление - дончаки - кони дивной красоты

После той Байкальской экспедиции меня занесло в Брянские леса. Из того лета особенно запомнилась заброшенная могила в самой чащобе, в ольшатнике. Таволга по пояс и маленькая серая от времени деревянная пирамидка с пятиконечной звездой на вершинке. В тех лесах часто попадались заброшенные, потерянные могилки, но эта запомнилась особенно. Таким одиночеством от неё веяло и так горько было.
Потом были Волгоградские степи. Государственная защитная лесная полоса Белгород-Дон. Бесконечная сухая степь и уходящие к горизонту три стометровой ширины ленты. Между ними трёхсотметровое межполосное пространство. Дуб, местами напоминавший коленвал - последствие зимних снежных бурь, золотистая смородина по опушкам. Лагерь на берегу реки Медведицы, дневная жара далеко за +30, запах степной полыни и вечерний костёр из сухих веток дикой яблони, зеленоватые языки пламени. И ещё кони.
Начальной точкой и основной базой нашей была казачья станица Михайловская. Вот там я и увидела знаменитых дончаков. И даже познакомилась с ними, правда при не совсем обычных обстоятельствах. Кони эти красивы чрезвычайно. Вот сейчас я сравнила бы их с полуморисками из ОЭ, тогда я просто любовалась. Не очень крупные, изящные, золотисто-рыжие и более тёмной масти - кони эти были не из тех, кто позволяет посторонним людям вольности по отношению к себе. И нас, конечно, предупредили - этих красавцев гладить не стоит!
В лесничестве нам отвели две небольшие комнаты - одну из них занимал начальник со своим семейством - супруга-почвовед, племянник супруги, лет 15 и сын супруги лет 12. Ну, вторую комнатку отдали двум девицам - Анке и мне. Шофёр спал в машине. Жара стояла всё лето, в комнатке было душно и, осмотревшись, мы обнаружили рядом старый яблоневый сад. Между корявых тёмных стволов стояли стога прошлогоднего сена. Поговорив с местным сторожем, мы убедились, что никто в том саду нас не тронет и на следующую ночь отправились спать туда, прихватив спальники, конечно. Выбрали подходящий стожок, забросили на него мешки и не без труда (стожок был высокий) залезли наверх и сами. Расстелили поверх спальников вкладыши и устроились с комфортом. Тишина, запах сухой травы, нереально яркие звёзды, благодать, в общем.
Проснулась я от того, что стог, на котором мы спали сотрясался и раскачивался, как при небольшом землетрясении. Когда глаза привыкли к темноте, я приподнялась на локте и посмотрела вниз. И увидела совсем рядом, ну только руку протянуть, конскую морду, довольно тёмной масти, с белой звёздочкой во лбу. Конь с удовольствием угощался сеном из нашего стожка, не обращая на нас ровно никакого внимания. При этом он толкал наш стог, фыркал, хрумкал и топотал! И был, как выяснилось, не один. Ещё парочка объедала этот стожок с другой стороны. В результате наша мирная обитель ходила ходуном.
Потом уже мы узнали, что в этот старый сад запускали на ночь лошадей. Они бродили среди яблонь, щипали травку и вообще им там было хорошо. Уж не знаю, чем их привлёк прошлогодний стог сена - может быть, просто решили внести разнообразие в своё меню. То, что на вершине стога кто-то лежит, нисколько их не смущало - ну, спят двуногие и пусть себе спят. Двуногие же, мы то есть, убедившись, что ничего катастрофического не происходит, смирились с появление ночных гостей, с трудом удержались от желания погладить хрумкающие конские морды, устроились поудобнее на стожке и мирно проспали до утра.
Под спойлером картинка - вот такой примерно красавец устроил нам небольшое стоготрясение.

[spoiler](http://img-fotki.yandex.ru/get/6200/27878353.0/0_9506f_c556c365_XL)[/spoiler]

Про ложки дёгтя, Папу и коньяк с шоколадом.

Сейчас прошлое воспринимается как сон и хочется рассматривать только добрые и хорошие кусочки этого сна, но на самом деле кусочки были разные и очень разнообразные. И нанизывались они на ниточку жизни вперемешку. Вот и та эпопея с Государственной защитной лесной полосой была не столь уж радужной - были там свои ложки дёгтя и очень даже заметные. И я хочу рассказать о них - чтобы моя "служба мёдом не казалась"(с).

Началось всё ещё в Москве, при формировании партий. Отдел наш разделили и я осталась в "Лесовосстановлении", а та партия с которой я раньше работала ушла в "Охрану и защиту!. Так уж сложилось. И я попала в партию, занимавшуюся уже второй год инвентаризацией госполос. Начальник партии - господин очень почтенного возраста, с огромным опытом работы, его супруга, почвовед, дама "приятная во всех отношения" и даже, по некоторым отзывам, душевная, и три лесовода - Витя, Анка и я. С середины сезона две машины.

Перед началом работы НП (далее "Папа" - остряк-шофёр наш так его прозвал!) - собрал совещание и сообщил нам, что, поскольку он сам и его супруга-почвовед ( "очень душевная женщина"-по словам девушки, которая почему-то больше с этой партией ездить не захотела ) - люди очень пунктуальные и дисциплинированные, то и от своих сотрудников он требует тех же качеств, и никакого разгильдяйства не потерпит. Мы, собссно, и не собирались разгильдяйствовать, и спросили только - когда выезжать. И вот тут нам объявили, что он, Папа, выедет в ближайшие дни с машиной, а мы должны заняться в Москве камералкой и ждать телеграммы с вызовом. И получив оную - немедленно, вы слышите - НЕМЕДЛЕННО, выезжать в указанную точку.

Не прошло и двух недель, как получили мы заветную телеграмму. Нам предписывалось СРОЧНО прибыть в Михайловский лесхоз Волгоградской области, где нас уже давно ждут и не понятно, почему нас всё нет. Не медля ни дня, мы взяли билеты на поезд до станции Михайловка, отбили телеграмму на лесхоз (где нас уже давно ждут) и отбыли. По неписанному, но всегда соблюдавшемуся закону, прибывающих сотрудников встречает экспедиционная машина и доставляет на подготовленную базу. Поэтому о весе наших рюкзаков мы особо не печалились. Однако на станции Михайловка было на редкость пусто и, послонявшись с полчаса, мы выяснили, где находится лесхоз и направили стопы свои туда. В лесхозе мы узрели местное руководство, взиравшее на нас с некоторым недоумением. То есть телеграмму нашу они получили, но ни о какой изыскательской партии, уже давно нас ждущей, и слыхом не слыхивали. Мы отметили командировочные удостоверения и лесхозовская машина отвезла нас в местную гостиницу на другом краю станицы. В этой гостинице мы проторчали неделю, каждый день заходя в лесхоз в надежде обнаружить там Папу, который "уже давно нас ждёт"!
И вот настал день, когда мы обнаружили искомое.
Папа.- А, явились наконец.
Мы. - (выкладывая телеграммы и отмеченные командировки) - Рррр!!!
Папа. - Ну, ладно, ладно - устраивайтесь.
Мы.- Нам нужна машина - забрать вещи из гостиницы.
Папа.- Гостиница! Девочки да вы просто мотовки! Можно было и в лесхозе переночевать.
Мы. - РРРыы!!
И мы поехали за вещами.
Забегая вперёд, скажу, что такая ситуация за полевой сезон повторялась раз пять. С появлением второй машины Папа оставлял нас доделывать начатую работу, а сам отбывал на следующую точку, строго предупредив о недопустимости разгильдяйства и необходимости дисциплины и пунктуальности. Повторяя любимую поговорку всех полевиков - "Самая лучшая пыль на свете - это пыль из-под колёс уезжающего начальства!" - мы спокойно работали примерно неделю. Спокойно - это значит, выезжая на обследование в 9 утра, а не в 12 дня и возвращаясь при первых признаках темноты, а не глубокой ночью. Не собирая каждый день летучек и совещаний и занимаясь своим делом. Потом приходила телеграмма и всё повторялось.
А тогда, на второй день после прибытия Папы и его семейства, было собрано, конечно совещание. На совещании был изложен план работ на весь сезон, которому мы немедленно присвоили наименование "План Барбаросса"! На робкое вяконье по поводу того, что следуя этому плану, мы в самую жару будем бегать по горячей сухой степи, а до Харьковской области доберёмся дай бог в конце октября, когда начнутся проливные дожди и мы будем вязнуть в раскисшем чернозёме - нам ответили... ну, как обычно. И, как и следовало ожидать, оправдался самый худший прогноз.
Оправдался с лихвой - ибо на Украину, в Харьковскую область, мы прибыли аж в середине ноября. И уже не только дождь - мокрый снег валил вовсю, в чернозёме вязли машины и мы тоже вязли. Последней каплей, которая истощила наше терпение, был день, вернее вечер, когда машина с Анкой не пришла с обследования и в семь и в восемь и в девять часов. Меня в тот день оставили в лесничестве на камералке - там же были и Папа и его "душевная женщина". Третий лесовод ещё летом отправился делать работу один и ничего не потерял, по крайней мере. Валил снег, а я орала. На Папу, на "душевную женщину", на весь мир. Орала и требовала немедленно отправляться на поиски, желательно на тракторе и с местным проводником (наша вторая машина сдохла к тому времени). Скрипнув зубами и блеснув очками, Папа сдался. К одиннадцати часам трактор приволок нашу завязнувшую в чернозёмно-снежном месиве машину и продрогшую Анку. А на другой день пришла телеграмма из Москвы с приказом о свёртывании полевых изысканий.
Мы мчались по шоссе на Харьковский вокзал. Папа и "душевная женщина", презрев досадные мелочи, вроде Правил дорожного движения, втиснулись в кабину - там было тепло. Мы ехали в закрытом неотапливаемом кузове. Когда стало ясно, что больше терпеть невозможно - Анка остановила машину у первого попавшегося на дороге сельского магазина. Гордо прошествовала в магазин, и гордо вышла из него, держа в руках трёхсотграммовую фляжку пятизвёздочного коньяка и две большие плитки шоколада. Не обращая внимания на сверкающие Папины очки и вопли - "Девочки, вы же алкоголички!" - она забралась в кузов, крикнула - "Трогай!" и отвинтила крышечку фляги. Сунула её мне и строго сказала - "Пей! Немедленно! И ешь шоколад. Потом я!"
Папины вопли и сверкающие очки нас не впечатлили, ибо за лето мы узнали ещё, что мы наркоманки - чёрный кофе и крепкий чай без сахара, мотовки - покупка местных вкусностей на местном же рынке, саботажницы - по поводу плана "Барбаросса" и ещё много чего интересного.
Мы даже не почувствовали выпитого, когда добрались до вокзала! У нас даже осталось ещё по паре глотков коньяка на ночь! Не теряя времени, мы отправились прямиком к кассе, в которой продавались билеты в спальный вагон и купили два билета в двухместное купе - больше ничего не было. А потом отправились в буфет наливаться горячим кофе. Вслед нам неслось очередное - "Девочки, вы же мотовки! Я не буду подписывать оплату билетов в спальный вагон!" Нам было наплевать. Мы дождались прихода поезда, зашли в теплое, обитое красным бархатом купе, залезли в сухую чистую постель и допили свой коньяк, поздравив друг друга с окончанием полевого сезона!

Станция Азербайджан.

В какой-то момент жизнь моя чётко разделилась на две половинки - начало мая-конец октября и ноябрь- до начала мая. Я много лет не могла себе представить иное отпускное время, кроме января. Новый год, отпуск, сдача проекта и формирование партий на следующий сезон. И ...поехали. Всё это бытие неслось, как скорый поезд и за окном мелькали то заросшие золотой купальницей берега Иваньковского водохранилища, то опушки полезащитных полос, полыхающие цветущей жимолостью - от белого до темного пурпурного оттенка, то маленькие городки центральной России - все с неизменной улицей Ленина, неуютной центральной площадью и уютными окраинами и с обязательным более или менее запакощенным храмом где-нить на видном месте. И наконец поезд остановился на крупной станции - Азербайджан.

Страна чудес и беззакония - так в шутку называли эту и правда немного сказочную страну наши институтские остряки. На самом деле там были, конечно, законы - и общепринятые, государственные и свои, традиционные - только вот мы не всегда их понимали. При том, что были люди, ездившие туда лет этак по десять, в том числе наш тогдашний начальник партии и его супруга. Они там уже имели множество знакомых, порой и друзей - народ в Азербайджане очень радушный, такой, я бы сказала, лёгкий в общении народ. Достаточно вспомнить,что в горных районах вполне мусульманского Азербайджана и поныне существуют сёла руских, ещё до революционных времён переселенцев-молокан. В Ново-Ивановке и Ново-Саратовке мы были и так странно выглядели, построенные на манер изб дома и белоголовые детишки на крылечках. Но это потом. А сначала аэропорт, яркое, какое-то другое, непривычное, солнце и Баку. Дом Правительства, в котором помещалась вся власть и управление, нарядный Приморский бульвар, шумные, пёстрые улицы и множество очень красивых людей. Особенно хороши были местные девушки и молодые женщины. Азербайджанки в те времена носили головные платки-келагаи только в очень отдалённых районах и в особо религиозных семьях. В Баку предпочитали носить декольтированные платья и роскошные пышные волосы, тёмные, с красноватым или синеватым отливом. Я с тех пор поработала ещё в нескольких республиках Закавказья и Северного Кавказа и всё-таки считаю, что Пушкин недаром упоминал именно Шемаханскую царицу в сказке о Золотом петушке.
Но, конечно, мы работали и жили вовсе не в Баку. У нас было два объекта и начали мы с того, что располагался неподалёку от устья реки Куры. Кура-Араксинская низменность вообще очень интересное место. Восточная и центральная его часть расположены ниже уровня мирового океана. И вообще когда-то, в предначальную эпоху, это было морское дно. Естественно, там были и участки засолённых почв и пески, перемешанные с мелким ракушечником и тем не менее - это прекрасно обжитой край. Есть месторождения нефти очень высокого качества, выращивают хлопок, виноград, гранаты, всевозможные бахчевые - живут вполне себе неплохо. Я уж не говорю о том, что в устье Куры водится рыба осетровых пород. Наш участок располагался на левом берегу Куры, рядом с рыбачьим посёлком Банк, а жили мы на правом - в Хиллах. И каждый день переправлялись через Куру на пароме, заезжали в Банк на рынок и очень неплохо там отоваривались. Такого количества свежей осетрины, белуги и прочих рыбных деликатесов я ни до, ни после не ела. Население этого посёлка гордо и с достоинством именовало себя браконьерами. Мы познакомились с этим гордым племенем, когда наша машина в очередной раз увязла в песке. Откуда-то из клубов песка вынырнул мотоцикл с коляской. На этом транспортном средстве каким-то непостижимым образом умещалось пять экземпляров мужского пола и весьма крепкого телосложения. Произошёл обмен неизменными саламами и предводитель всей компании спросил нашего начальника партии:

- А, слушай, что здесь делаешь?

Н.п. - Да вот, лесоводственное обследование, геодезическую съёмку, почву смотрим....

Предводитель (подумав и переварив информацию) - Геологи, да?

Н.п. - Да нет, лесоводы.

Предводитель (очень гордо). - А мы браконьеры!

После чего вся компания дружно взялась за выталкивание нашей машины из песка. Я же говорю - народ там очень дружелюбный и лёгкий в общении.

Этот наш участок......По документам он был пустошью и не использовался в сельском хозяйстве - числился в госземзапасе. Однако когда-то его пытались как-то пристроить к делу и прокопали немало арыков. Местные жители потихоньку - а начальство как-бы ничего не знало - разводили там небольшие бахчи и успешно выращивали дыни, арбузы, кабачки и прочее подобное. Там, где было можно что-то вырастить. Потому, что в целом это был песок с примесью ракушки, местами солончаки, а местами заросли тамарикса - резеденция разнообразных змей, преимущественно породы гюрза. В восточной части вся территория выходила непосредственно к берегу Каспия, очень пологому берегу, просто заваленому мелкими белыми и бледнорозовыми ракушками. Под солнцем они казались сверкающей бело-розовой полосой, бирюзовое море тихонько шуршало, шепталось с белым берегом, и очень далеко, почти у горизонта, иногда можно было различить силуэт корабля. Вечером, после работы, мы подъезжали к берегу, очень долго брели по мелководью, а потом укладывались в тёплую воду отмокать.

Отмокать, конечно, было от чего. Целый день на солнце, бесконечные проходы по маршрутам - нужно было провести очень подробное обследование на предмет нельзя ли здесь чего-нить вырастить, кроме тамарикса и жёсткой травы - вброд через арыки, а иногда и просто вдоль арыка по воде. У меня был рабочий - самый младший в четвёрке, которую нач.партии нанял на подработку во время летних каникул. Мальчишки от 12 до 16 лет. Кто постарше - с почвоведом, разрезы копать, средние - геодезисту, с рейками и мерной лентой, а самого маленького, 12-ти летнего Салмана, отдали мне. Честно - я не знаю зачем. Наверно, просто пристроить к делу. Его основным делом было таскание моей полевой сумки. Забавный был малыш. Оставить его одного, допустим, чтобы он подождал у отмеченной вешки, пока подойдёт машина с почвоведом - было не так-то просто. После первой попытки я закаялась такое делать. Потому, что отчаянный вопль - " Таня, не бросай меня!!!! Я боюсь!!!!" - помнится мне и по сей день. Рабочие наши в полевых условиях выглядели ну просто, как сущие разбойники с большой дороги. Драные джинсы, майки, гривы роскошных, несколько лохматых, кудрей, у одного даже нож имелся - он этим ножом стенки почвенного разреза зачищал. Не то Салман - он всегда был очень аккуратно одет, подстрижен и носил такую красивую соломенную шляпу, наподобие ковбойской.

Но от меня ни на шаг! Мы идём по участку - впереди видна вешка с красной ленточкой. Здесь уже прошёл геодезист. Только вот путь нам преграждает арык и вешка на другом берегу. Ширина арыка метра два-три, он не глубокий и мне лень его обходить, поэтому я лезу в воду прямо в одежде - в джинсах, ковбойке и кедах - всё равно через 10 минут всё будет сухое.

Я.- Салман, не лезь в воду - тут перемычка недалеко, обойдёшь и встретимся на том берегу.

Салман (подумав) - Таня, ты в арык пошёл, да?

Я. - да, я в арык, а тебе не надо.
Салман. - якши, якши!

Я спускаюсь по откосу, вхожу в воду и обнаруживаю Салмана рядом с собой. Он маленький - это мне вода по пояс, а ему почти до подбородка. Мордочка совершенно отчаянная - мол, куда ты, туда и я. Вылезаю на противоположный берег, вытаскиваю за собой своего помощника и мы идём к вешке. Проходим три вешки и снова выходим к арыку. Дальше надо идти точно берегу, выйти на точку сбора и дождаться машины. Мне нужно посмотреть территорию и на том и на другом берегу. Поэтому, строго наказав Салману в воду не лезть и идти только по берегу, я бреду прямо по арыку, время от времени выбираясь на берега и делая записи в журнале. Салман идёт по берегу, не спуская с меня глаз - а вдруг уплыву куда-нить? Очередной отчаянный вопль заставляет меня поднять голову от журнала и посмотреть в чём дело! Оппа!! Строго по середине арыка плывёт змея. Курс прямо на меня. Тут уже взвизгиваю я и быстро выскакиваю на берег! Змея, не будь дура, тоже быстренько выползает на берег - противоположный, естественно! Довольно здоровая такая змея, в руку толщиной и метра полтора в длину. Ну, теперь рассказов про нападение на нас смертельно опасной змеи хватит на пару дней, как минимум!

Русский пишик, местные обычаи и прочая красота

Работа наша на участке у моря подходила к концу, а на низменность наваливалась жара. Всё местное начальство убыло в отпуска и мы решили, что согласования проведём в октябре, а сейчас отправимся в горы, в Кедабекский лесхоз. Но ещё до отъезда в нашей партии появился совершенно незапланированный четвероногий и хвостатый сотрудник. А произошло это так.
По субботам мы обычно ездили в Сальян. Сальян – город старый, зелёный и в нём есть прекрасные бани и очень неплохой базар. Надо сказать, что бани в Азербайджане – это не просто место для помывки. Именно отправляясь в бани (и ещё на базар) женщины одевают свои лучшие платья, именно в банях будущие свекрови могут внимательно рассмотреть своих будущих невесток и поэтому ходят туда семьями, заранее договариваясь о встрече в определённый час. И, кроме того, в бане не принято мыться совсем без всякой одежды. Поэтому девушки на выданье одевают специально для такого посещения самые красивые комбинации со множеством кружев и моются в них. Причём, если в женских банях «не принято» означает именно – не принято – и никто тебе слова не скажет, если ты моешься без всякого одеяния, то для мужской бани мыться вовсе без одежды – это уже НЕЛЬЗЯ. И очень строго НЕЛЬЗЯ.
Учитывая всё вышесказанное, наш мудрый начальник партии перед первым посещением бань провёл подробный инструктаж с двумя нашими орлами – геодезистом и шофёром. А вот проследить он за ними не успел. Пока Н,П, беседовал у входа в это почтенное заведение с каким-то своим местным знакомым, эти два патриота отечественного образа омовения, уже уплыли в раздевалку. Через некоторое время (очень небольшое) дверь бани с грохотом отворилась и из неё буквально выперла толпа полумокрых мужчин. По их виду можно было заключить, что они только что перенесли тяжёлое душевное потрясение – некоторые даже прикрывали глаза руками, словно стараясь отогнать некое кошмарное видение. Смекнув, что без наших тут не обошлось, Н,П, ринулся в раздевалку, из которой, при виде его, выбежали два последних полуодетых посетителя. Добравшись, наконец, до помывочного зала начальство узрело двух своих подчинённых, пребывавших во всей своей первозданной красе и больше никого вообще. И пока эта троица не выбралась из бани, туда не зашёл ни один человек. После этого случая Н,П, сам стал брать билеты своим орлам в отдельные душевые кабинки – во избежание.
После бани женщины (то есть супруга Н.П. и я) отправлялись обычно на базар и бродили там, пока уж корзинки наши не переполнялись. А мужчины шли в магазин и покупали себе Ак-суфре, а нам Розовый шербет – слабенькое, но вкусное местное вино. Потом мы грузились в машину и отправлялись домой, где обедали обычно на большой террасе. И вот однажды, вернувшись из такой поездки, мы увидели на нашей террасе маленького серенького котёнка. Как он туда попал – мы так никогда и не узнали. Разумеется, в душах наших взыграли всякие зверолюбивые чувства и мы решили найдёныша усыновить. После тщательной помывки найдёныш оказался девочкой, то есть теперь уже надо было удочерять. Мы назвали котёнка Мурзавкой, может быть потому, что во время мойки она не вырывалась и не царапалась, а непрерывно мурчала. И несмотря на то, что кошка имела, несомненно местное происхождение, все окрестные жители единодушно называли её – русский пишик. Забегая вперёд, скажу, что к концу сезона мы пристроили Мурзавку в хороший дом в богатом селении винодельческого совхоза в Шамхорском районе – там у Н.П. жили старые друзья. И когда мы уже во второй сезон приезжали в это селение, наша Мурзавка гордо сидела на подоконнике и чувствовала себя вполне хозяйкой дома. Ну, а сейчас мы взяли её с собой в горы.
Выбравшись из низины, дорога от Али-Байрамлы к Гяндже шла по предгорьям, медленно и незаметно забирая вверх. Слева постепенно вырастали горы – пока ещё далёкие, справа лежала долина Куры с Мингечаурским водохранилищем в верховьях. К вечеру мы добрались до родины Низами Гянджеви, переночевали в маленькой гостинице, а утром взяли резко на запад и вверх, к Шамхору. Здесь уже пошли настоящие горы – не особо, впрочем высокие, но чем ближе мы подъезжали к Кедабеку – тем всё более лесистые. Конечно, Кедабекский лесхоз – это не «Приют погибшего альпиниста» - не так уж высоки окружающие его горы, но как красивы! Если подняться по дороге ещё выше в западном направлении – вы обнаружите две деревни русских переселенцев-молокан – Ново-Ивановку и Ново-Саратовку – и увидите деревянные дома-избы и множество детишек – голубоглазых и совершенно светловолосых. У молокан там был в ту пору свой колхоз и очень интересная председательша – настоящая сказочная русская красавица с пшеничными косами. А поднявшись ещё выше, вы перевалите через хребет и окажетесь уже на территории Армении и можете добраться даже до озера Севан – оно расположено там неподалёку.
Но самым ярким моим воспоминанием о тех полевых была и остаётся заповедная буковая роща. Мы попали в неё случайно – местный проводник то ли не понял – куда нам надо попасть, то ли решил, что это совершенно несущественно. В итоге наша машина оказалась в тупике на щебнистой дороге и пока шофёр пытался её развернуть и выбраться из ловушки – мы разбрелись по окрестностям. Я стояла на берегу горной речки – мелкой, холодной, бегущей по каменистому ложу и кристально-прозрачной. На противоположном берегу ввысь поднимались огромные деревья и, конечно, я перебралась через речку и вошла в рощу….нет, не в рощу – в храм. Голубовато-серые колонны с натеками у подножия уходили ввысь и только там, где-то у самого, казалось, неба смыкались кронами. На ярком южном солнце листва этих крон – гигантской крыши – казалась сине-зелёной, очень тёмного оттенка. Бук достигает высоты 50 м, а в заповедных местах может и до 60 дотянуться и возраст в 400 лет для него не предел. Бывает и до 500-600 лет живёт – если человек не помешает. А эта роща была заповедной – не по закону – по местной традиции. Мне вообще трудно представить себе человека, который бы посмел коснуться топором этой красоты. Это место было похоже на обиталище каких-то древних лесных духов и когда, уже много позже, я читала ВК, Лориэн представлялся мне всегда в образе той буковой рощи. Я подошла к прекрасному существу – не могу назвать это деревом – и попробовала охватить ствол руками – даже до половины не дотянулась. Потом, в других местах, я видела много буковых насаждений – но такого ощущения чуда не было никогда и нигде. И этот кусочек волшебной сказки остался со мной на всю жизнь. Я и сейчас вижу колонны огромных стволов, тёмно-золотой ковёр опавших листьев под ногами и невысокие прямые голубовато-серые с изумрудной листвой молодые деревца – их было немного, но они были. Дети рощи.
Отработав участок в горах – мы вновь спустились в низину. Тёплый дождь, мокрый асфальт и запах хлопкового масла – он просто плыл над убранными хлопковыми полями. А потом мы согласовали все необходимые документы и улетели в Москву – до следующей весны. Как перелётные птицы – только встречным маршрутом – зимовать на север. И следующей весной прилетели вновь – теперь уже в Нагорный Карабах.
Нагорный Карабах…..Это место нужно видеть. Оно настолько живописно, что можно было бы на туристических маршрутах заработать столько денег, чтобы жить вполне безбедно. Поросшие лесом горы, водопады и водопадики, горные речушки, сине-белые облака, иногда опускающиеся плотным белым туманом прямо на тебя и ты несколько минут никого и ничего не видишь. Отвесные склоны, на которых мы работали в то лето. Иногда склон круто обрывался в ущелье, на дне которого, где-то очень далеко бежала очередная речушка. Сказочная и немного тревожная красота. Степанакерт – розы на главной площади и горы вокруг города.. И гостеприимные местные жители, которые приглашали нас на плов с каштанами. И ещё запомнился маленький домик у дороги, по которой мы ехали на работу. В садике перед домом девочка лет десяти пекла лепёшки в тандыре. Мы хотели только спросить дорогу – нам, конечно, всё рассказали и оделили всех горячими лепёшками, в которые были завёрнуты щедрые куски домашнего изготовления сливочного масла со слезой.
Потом был Шеки, дворец Шекинских ханов – небольшой двухэтажный дом, красивый игрушечной красотой, Запомнился главный зал, совсем маленький трон – скорее выложенное изразцами сиденье и особо запомнилось помещение для ханского гарема. Мы спросили гида – сколько женщин жило в этом гареме – он ответил, что число дам колебалось от 20 до 30. Размер комнаты был не более 20 квадратов. Как они там спали – этого я себе представить не могла и не могу. Нас утешили, сообщив, что большую часть времени обитательницы этого жилища проводили всё-таки в саду. Тем не менее, мы сильно засомневались в рассказах, описывающих роскошь восточных гаремов.
И в конце второго сезона нас опять занесло к старым знакомым, в Кедабек. Была уже осень, третье воскресенье сентября. День работника леса. На праздник были приглашены мы, всем составом, ещё несколько уважаемых людей из местного руководства и возглавлял всё это директор лесхоза. Женщин за столом было три – супруга нач.партии, я и очаровательная и очень интеллигентная супруга директора лесхоза. Привели барана и не успел этот баран даже сообразить – зачем он здесь и почему – как уже превратился в шашлык, соус и всякие другие блюда Азербайджанской кухни. Естественно, фрукты и сыры, зелень – в изобилии. И не знаю,, какой бес подтолкнул меня одеть на это застолье моё любимое платье – с длинной, расходящейся внизу клиньями юбкой и облегающей маленькой кофточкой. После праздника к нашему Н.П. подошёл один из участников веселья и о чём-то долго с ним беседовал. При этом оба прижимали руки к сердцу и даже слегка как-бы кланялись. Уже вечером, когда мы остались одни, наш уважаемый начальник сообщил мне, что ему предложили очень приличное количество баранов (он не уточнил – сколько, но сказал, что достойное количество), дабы он, начальник, выдал замуж за этого своего собеседника «вот ту светловолосую девушку в длинном платье»! Интересно, что мнения самой «девушки в длинном платье» никто не спросил и даже имени её тоже никто не спросил – право пустяки какие, кто же спрашивает о таких вещах женщину. Было лишь уточнено, что от предполагаемой жены не потребуют рожать много детей, потому, что у претендента уже есть пять детей от первой жены и он знает, что русские женщины не любят рожать более двух. Вот так! Принарядилась на праздник! Только мудрость Н.П., на голубом глазу совравшего, что девушка уже просватана – «Такая честь, дорогой, такая честь, но уже вот просватали!!» - спасла положение.

Чечня.
Мы приехали в Чечню за год до начала печально известной войны. Жили в Шали, древней чеченской столице и было там русских ровно шесть человек – а именно наша экспедиция, три семейных пары. Бабушка Полу Вацаева сдала нам летнюю половину своего дома – две комнаты и пристройку во дворе – там мы все и разместились. Времена общего котла ушли уже в далёкое прошлое, на открытой галерейке стояло три газовых плиты – большая бабушкина и две маленьких наших. Присмотревшись к нам, местные жители в лице старшего по улице сапожника Денила, выразили нам своё доверие и сообщили, что мы можем жить спокойно и ничего не опасаться. Чтобы мы уж совсем были спокойны бабушка Полу вручила моему мужу ружьё своего покойного деда – времён примерно генерала Ермолова и замечательный чеченский нож в самодельных ножнах, который и по сию пору висит у меня на стене в прихожей. Слабые отговорки на тему разрешения на хранение оружия были отметены бабушкой напрочь. Мужчина должен быть при ружье и ноже – так сказала наша бабуся и добавила, что вот именно мой супруг, с её точки зрения, достоин считаться мужчиной. Надо сказать, что к моему великому удовольствию (не без примеси ехидства), Михаил свет Васильевич производил на дамские сердца очень сильное впечатление – уж не знаю почему. Бабушка Полу исключением не была.
Она прожила нелёгкую жизнь, пережила депортацию в Казахстан, возвращение в родной дом, смерть своего деда – но сохранилась в ней какая-то стать настоящей горянки – черные волосы, золотые всё ещё глаза – словом, горная орлица. Впрочем все жители Шали старшего поколения пережили эту самую депортацию и немало мы узнали из рассказов – как всё это было и что им пришлось пережить. У нас довольного скоро появились друзья – у мужа местные мужчины, а ко мне постоянно являлась немалое количество местных девиц в возрасте от 7 до 17 лет. Именно тогда я узнала, что чечены совсем не обязательно черноглазые брюнеты. Среди моих подружек были и шатенки и пепельноволосые голубоглазые девчушки и даже одна совершенно золотистая блондинка по имени Малх. Это имя, кстати, означает солнце – так мне объяснили. Очень древнее имя.
А уж когда я увидела, как на улице мой супруг при встрече здоровается со знакомыми, обнимаясь крест-накрест и потираясь носами – я поняла, что мы и тут обжились. Работали мы в предгорьяхь неподалёку от Шали, выезжали в пять утра – чтобы к двум часам уже быть дома, помыться, поесть, отдохнуть….Вот отдохнуть. Не успевала я принять горизонтальное положение, как за окном раздавался нежный голосок – «ТанЯЯЯ!! Ты дома? Выходи!». И ТанЯ выходила.
И начинался второй рабочий день. В жару, в горах, одежда быстро пропитывается потом и её приходится стирать каждый день. Пока я стираю во внутреннем дворике, из-за соседнего забора раздаётся женский голос – «Таня, вот что русская женщина, что чеченка – пришла с работы и за дела! Какая разница?». Там тоже соседка стирает одежду – свою и мужа – ибо муж в Чечне – это лицо дома, показатель женского умения вести хозяйство и содержать дом в порядке. Если на улицу выйдет мужчина в несвежей рубашке и брюках – осудят его жену. И начинался извечный женский трёп про тяжёлую женскую долю.
Установлению хороших отношений с местным населением немало способствовал мой милый Щекн. В Чечне собак не любят, но когда Щекн убил у бабушки в сарае сразу 10 здоровых крыс и выложил добычу рядком у моих ног – отношение к нему изменилось. Он был признан неким исключением из представителей собачьего племени и уже никто не косился на его присутствие на моей постели – тем более, что ему мыли лапы при входе в дом.
Иногда выезжали в маршруты – недели на две. Забегая вперёд – ибо это уже было в октябре – однажды занесло нас в Самашкинское лесничество Ачхой-Мартановского лесхоза. Налегке, с тремя палатками и дедовым ружжом. Только через год я узнала – что это и было самое гнездо ваххабитов. И именно вдоль речки Асса, где мы купались каждый вечер после работы, проходила «линия противостояния Ачхой-Мартан-Самашки». А я там по лесу шлялась в обществе одного только Щекна – муж был занят в лесхозе. Но однажды, вернувшись из лесхоза, муж рассказал, что его спрашивали – «Та высокая девушка с собачкой, которая ходит по лесу и всё что-то записывает - это из ваших?». Так я узнала, что мы ни минуты не оставались без присмотра.
Но всё-таки самое яркое впечатление оставила наша поездка на море. Мы выбрались на недельку в сентябре на берег Каспия, под Избербашем. Три палатки, портативная газовая плита и большой газовый баллон. Расположились в совершенно безлюдном месте, на пляже, засыпанном песком и ракушками. И каждое утро начиналось у меня с того, что я вылезала из полатки и влезала в тёплое ласковое море. И плавала там, пока не просыпалась окончательно. Потом мы готовили завтрак, разбредались по пляжу или валялись на песочке. Я собирала ракушки – их было множество, разноцветные, такие притягательные – невозможно было удержаться. Муж мне сделал из них ожерелье и браслеты и в волосах у меня были заколки из ракушек и я себя чувствовала почти русалкой. Море было спокойное, волны тихо шуршали, разговаривали с берегом и под эти разговоры так хорошо спалось.
Перед этим мы работали в заброшенном яблоневом саду, который местным лесникам зачем-то хотелось вырубить и посадить грецкий орех. Место для ореха было самое подходящее, сад уже был не садом, а чем-то вроде леса – часто посаженные яблони тянулись вверх и частично уже выродились. Но были ещё и сохранившиеся вполне культурные сорта – такой белый налив, какого мне никогда и пробовать не приходилось. И ещё какие-то неизвестные мне сорта – огромные, красно-жёлтые яблоки. Всё это можно было брать в неограниченном количестве и мы прихватили на море ящик яблок. Вот там, в лесничестве произошла забавная история с моим Щекном. На кордоне, возле чистой речки, жили постоянно два лесника и три собаки. Супружеская пара благородных дворянских кровей и щенок. Лесники, увидев Щекна, решили, что бережёного и Аллах бережёт, а потому лучше будет хвостатого супруга прекрасной дамы посадить на крепкую цепь, что и было сделано. Дама же, несмотря на весьма крупные размеры и наличие супруга и щенка, оказалась весьма легкомысленна и обратила благосклонное внимание на Щекна. И вот однажды, отправившись на очередной участок, я обнаружила, что за мной идут сразу три собаки – Щекн, хвостатая красотка раза в три крупнее его и щенок. Супруг, посаженный на цепь, сходил с ума от ревности, оглашал окрестности ругательствами на собачьем языке, грозился всех порвать на части и прочее. Мы, наслушавшись угроз и ругательств четвероногого Отелло, решили оставлять Щекна дома. Подъехав к дому вечером, мы обнаружили, что Щекн сидит на подоконнике, наподобие кошки и высматривает нашу машину. Хорошо так сидит, устроившись на собранных в кучу моих вещичках.
А потом наступил ноябрь. Что-то назревало в Чечне, мы этого не видели, но чувствовали. И когда уезжали домой (снабжённые на дорогу ружьём, ножом и горячими пирожками), мне показалось, что наши соседи-друзья были чем-то обеспокоены. И первый звонок в Москве был из Шали – одна из соседок работала на телеграфе. И меня несколько удивил тогда её вопрос – как мы доехали, все ли живы и не случилось ли чего в дороге. Я поняла смысл этих расспросов чуть позже – когда началась война.

Ещё немного о Чечне.

Я хочу рассказать немного о чеченском быте, местных жителях и о наших разговорах. Мне очень понравились чеченские женщины. Гордые, красивые горянки. Когда я читала потом ЧКА, эпизод про Золотоглазого майя напомнил мне нашу бабушку и её внучку – у них были именно золотые, очень яркие глаза. В сочетании со смоляно-чёрными волосами – это выглядело очень эффектно. Родители внучки жили в горном селе Цой-Ведено, но время от времени привозили девочку погостить у бабушки, заодно приглашали нас к себе в гости – но мы так и не собрались. Девчушке было лет семь и она со мной очень подружилась. Помню, как однажды она буквально ошеломила меня заявлением – «Ой, Таня, вот всё в тебе хорошо, но если бы ты была чеченочкой…….! Я бы тогда стала твоей дочкой!». После чего она решила научить меня чеченскому языку. А надо сказать – язык этот очень древний и очень труден в произношении. Гортанные звуки, придыхания – малейшая ошибка меняла смысл слова и я мало что могла запомнить. Вообще попытки научить меня чеченскому языку предпринимала не только Мадин, но и девочки постарше. Во всяком случае, мне однажды притащили тетрадь, где на кириллице были написаны чеченские слова и перевод на русский и тетрадь эту составил кто-то достаточно грамотный и взрослый.
Мне случалось заходить в дома наших соседей – и мне очень понравился их семейный уклад. Представьте себе огромный двор, обнесённый глухой стеной. Внутри двора стоят два жилых дома – в одном живут старшие – дед и бабушка и там же находится парадная трапезная. А другой дом состоит из четырёх трёхкомнатных квартир с отдельными входами – там живут четыре сына со своими семьями. Мужчины, как правило, где-то отсутствуют – зарабатывают на жизнь. ИХ жёны тоже работают – на почте, телеграфе, в магазине и прочее. Но работают они, подменяя друг друга – так, чтобы одна из женщин всегда была дома и могла приглядеть за детьми – за всеми детьми, не разделяя их на своих и племянников и племянниц. Двор очень чистый, асфальтовые дорожки, свободные места засажены цветами. В самой глубине двора, за огородом и садом имеется скотный двор - коровы (и не одна), овцы. В доме много детей, им нужно молоко, творог, масло. Девочки постарше помогают по дому – также всем и присматривают за младшими детьми. Особенную гордость вызывает рождение в семье мальчика и лет до трёх он находится под опекой старших сестёр. Потом переходит в мальчиковую компанию. Уже начиная лет с семи, девочки учатся обращаться с малышами, они выходят гулять с детишками на руках, заходят во двор бабушки Полу и говорят с гордостью – «Таня, а посмотри, какой у нас мальчик»! Кстати дом бабушки Полу вскоре получил среди местных дам почётное звание «Татьянин детский сад».
Муж больше общался с местными мужчина, особенно с Денилом. Денил был уже немолод, у него было три взрослых сына – такие, как он, очень крепкие, рослые, совершенно рыжие, голубоглазые ребята. Вот с Денилом и зашёл как-то разговор о депортации. Я, конечно, несколько нарушила местный порядок, ибо находилась в одной комнате с беседующими мужчинами – но хоть за стол не полезла. Вот здесь есть очень интересный момент – раздельное питание мужчин и женщин. По невежеству нашему прискорбному, мы полагали, что это унизительно для женщин. И совершенно неожиданно я узнала от одной из моих тамошних подружек, что унизительно сесть за один стол с мужчиной. Оказывается, она очень сочувствовала мне, вынужденной обедать за одним столом с моим мужем. Это было, с её точки зрения, даже как-то противно.
Так вот, немного о депортации. Тема эта весьма болезненна, потому я буду очень осторожна. Я расскажу, только то, что слышала непосредственно от участников тех событий – а они рассказали, как это происходило в Шали. За другие сёла я ничего сказать не могу.
Всех мужчин, включая и стариков, пригласили на собрание в сельсовет. Огнестрельного оружия при них не было, только традиционные кинжалы. Подозрений это приглашение не вызвало – операция разрабатывалась в строжайшей тайне. В Шали всегда был военный гарнизон – штаб и казармы я видела, они размещались на главной площади Шали. Именно этот гарнизон выполнял операцию или то было другое воинское подразделение – этого я сказать не могу. Могу только сказать, что сельсовет был плотно оцеплен автоматчиками и возле каждого дома выставлен вооружённый, естественно, караул. Мужчин вывели из сельсовета под дулами автоматов и отконвоировали на железнодорожную станцию в Грозный. Там уже было готово два состава с теплушками. Первый состав ушёл в Казахстан. Когда колонна под конвоем была уже выведена из Шали, женщинам и детям дали 15 минут на сборы. Потом также отконвоировали на железнодорожную станцию и упихали во второй состав. Высадили в степи. Здесь они должны были как-то выживать. Первое время рыли землянки и там жили, потом построили дома-мазанки. Выжили далеко не все. Но прижились и даже не все потом вернулись в Чечню – но это были, в основном, люди, создавшие семьи с местными жителями и их дети. В опустевших домах Шали разместили офицеров – часто с семьями. Когда появился Указ об отмене депортации и возвращении чечен на их исконные земли – все дома были полностью очищены от временных обитателей. Во всяком случае, наша бабуся говорила, что, когда они вернулись – дом, тот самый, в котором мы жили в то лето - был пуст и чисто вымыт. Я рассказываю только то, повторюсь, что слышала сама. Не думаю, что рассказчики поведали нам ВСЁ.

На земле аланов.
В Северную Осетию – Аланию мы приехали на следующий сезон, после Чечни. В Чечне уже разгоралась война – в Северной Осетии было тихо и спокойно. Поселили нас в Эльхотове – большом красивом селе, расположенном на берегу Терека. Как обычно – нашлись двое стариков с огромным пустым домом. Вернее, совершенно пустой была лишь парадная часть, выходящая на улицу – две больших комнаты и сени. Ну, а нас и было две семьи, рабочий Валентин и женщина-почвовед – ей выдели комнатку в жилой части дома. Жилая часть предназначалась для сына с невесткой и внуков, а парадная – на будущее и пока старики её сдавали. Длинная асфальтированная улица-дорога тянулась от лесхоза до центральной площади, и по обочинам лесхоз посадил грецкий орех и каштан. Посадки были старые – огромные деревья почти перекрывали всю улицу. За орехами шли небольшие открытые садики – яблони, абрикосы, цветы и к дому вела хорошая ухоженная дорожка, пара скамеечек и уж потом парадный вход, увитый виноградом. Дальше к дому примыкала высокая каменная ограда и только за ней начиналась собственно жилая территория. Сад – абрикосы, персики, черешня, яблони, огород – в котором росло вообще всё – от огурцов до перца и кукурузы, не считая разнообразной зелени, внутренний дворик- увитый виноградом, как крышей и в глубине ещё один дом. Такой же, как в Чечне – длинный одноэтажный дом, в котором жили старики и размещалась парадная трапезная и огромная, по городским меркам, кухня. Внешний садик дед наш предоставил в наше распоряжение, напоминая время от времени – почему виноград не ешь?, а почему туту не ешь?. Вот как раз огромная шелковица – тут- была мною объедаема регулярно, по мере поспевания ягод. Грецкие орехи, также по мере поспевания, мы привозили с работы или просто собирали с травы на обочине. Но это уже ближе к осени. Зелень всякую – лук, укроп и прочее – мы, по настоянию хозяев, брали с огорода. Ну и перец, помидоры, огурчики – дед был очень строгих правил и сердился, когда мы покупали овощи на рынке.
Вообще же наш дед – это отдельная песня. Фронтовик, ветеран ВОВ, прошедший всю войну, он, кроме того был ещё и самым почётным и желанным тамадой всего села. А так как Эльхотово село большое, то там постоянно происходили то свадьбы, то похороны. И дед всегда был приглашаем по всем правилам. Сначала приходил мальчик и приносил приглашение. В назначенный час за дедом приезжала машина, домой его тоже привозили на машине и аккуратно водружали в спальню. Вот это надо было видеть – нашего деда при полном параде. Черкеска лучшего сукна, папаха серого, крупными завитками каракуля, дивной красоты пояс и кинжал в очень нарядных ножнах. Но самое главное – ордена – они закрывали всю верхнюю часть черкески – дед буквально весь звенел в этих орденах.
Эльхотово - село мусульманское. Вообще же, надо здесь сказать, что в Северной Осетии есть и христианские сёла и казачьи станицы и нередки здесь смешанные браки. В Эльхотове русских было немного – через дом от нас жила одинокая пожилая дама, русская и никаких неудобств она от соседей не терпела. Дом у неё был прекрасный, весь увитый синими вьющимися цветами – какими это были цветы, я так и определила. А напротив, через дорогу, жил Эльбрус – весьма распространённое имя – одинокий человек, от которого ушла жена. Этот Эльбрус однажды приволок мне два ведра персиков особого сорта – белых, чуть даже зеленоватых. Они были совершенно спелые, просто сорт такой и сварила из них удивительно вкусное и красивое варенье – в зелёном сиропе плавали бело-зелёные персиковые дольки. Но вот свиней в Эльхотове, естественно, не держали. То есть не держали открыто. Бабуся наша иногда ворчала, что дед, хоть и говорит, что он мусульман, но у неё есть сведения, что он не отказывается от кусочка-другого копчёного окорока. Но в доме никаких свиней не было – я точно знаю. Тем не менее, однажды вечером, когда все соседи выходят посидеть на лавочках во внешних садиках и поговорить о том и о сём – на улице вдруг объявился визжащий поросёнок. Поросёнок резво бежал по самому центру улицы и никто, конечно, не пытался его поймать. Чей это был поросёнок – так и осталось тайной. На улице жили одни мусульмане – и, конечно, никто не признался, в том, что откармливает свинью.
Мы работали, как обычно – утром уезжали в горы, вечером возвращались, отмывались в душевой за огородом, отдыхали – жизнь шла, как обычно. Выехали в маршрут в Дигору – очень старый город, в котором мне понравилось всё – узкие улочки, дома из тёмно-красного кирпича, какая-то атмосфера тишины и старины. Но…не бывает хорошо без плохо. Не знаю, кто затеял построить в Дигоре завод по выработке лимонной кислоты – но запах от этого завода не имел ничего общего с цитрусовыми. Уже на подъезде к Дигоре вы получали оглушительный удар по обонянию – невыносимо пахло сероводородом. Тухлыми яйцами пахло. Я с тех пор лимонную кислоту в пакетах не покупаю – только живой лимон.
Побывали мы и в казачьей станице Николаевской – там, в лесничестве, девушки подробно расспрашивали меня, у русских или осетин мы живём. Оказывается, одна из них собиралась замуж, и её интересовал возможный характер будущей свекрови.
А лето между тем цвело и цвело и вот, наконец, созрела кукуруза. Бабуся наша постоянно напоминала мне, что кукурузу надо собирать и пока я не набирала полное ведро, не успокаивалась. А потом она, бабуся, уединилась в самом отдалённом уголке сада. Обнаружила я её там случайно – уж не помню, зачем меня туда понесло. Огромный, впору варить телёнка, котёл стоял на огне. В котле кипело месиво из размельчённой кукурузы и бабуся, очень напоминавшая в тот момент Бабу-Ягу, помешивало варево. От котла – открытого, кстати, тянулись трубочки к ёмкости, в которую капала почти прозрачная, чуть желтоватая жидкость. Бабуся варила местную кукурузную самогонку. Они называли это дело арак. На вкус она была вполне приемлема и тяжёлых последствий не вызывала. Особенно эта штука понравилась нашему рабочему, который охотно помогал бабусе в её трудах – колол дрова, таскал воду и прочее. В результате этой помощи на обеденном столе постоянно обитал графин с дивным напитком – Валентин как бы входил в нашу семью. Я его знала ещё с давних времён, он был братом супруги того начальника партии, с которым я работала в Азербайджане и очень как-то по-человечески тепло ко мне относился. Более того, он меня слушался. Зная его пристрастие к некоторым напиткам, я могла, не стесняясь, сказать – Валя, с тебя на сегодня хватит. И Валя отправлялся спать.
А потом к старикам приехали дочки из Владикавказа с мужьями – очень солидными господами – и сын с женой – они жили и работали в Ардоне, неподалёку. И был устроен праздник. Праздник назывался – Три пирога для деда. Пекли особые круглые пироги с мясом – фтчин. Они несколько напоминали огромные ватрушки. Нас, разумеется, пригласили. Мы все, по очереди, произносили тосты – у осетин застолье общее, и мужчины и женщины сидят за одним длинным столом. Когда очередь дошла до меня, я поздравила деда и не упустила возможности напомнить присутствующим, что мы находимся в гостях у древнего народа аланов, что и наша река Дон имеет аланское название и вообще меня понесло в топонимику и немножко в историю. Как Остапа в Васюках. За аланов и знание топонимики получила я огромную шоколадку и награждена была аплодисментами.
А потом наступила осень. Теплая, ласковая днём и прохладная ночью. Однажды утром, выйдя на крылечко, я увидела розовые вершины далёких гор. Они были как-бы начерчены розовым фломастером на синем фоне чистого осеннего неба. Это значило, что в горах уже выпал снег и скоро нам надо будет думать об отъезде. И мы, конечно, уехали. Но воспоминания о тёплой, зелёной, гостеприимной земле уехали вместе с нами. И остались навсегда.

Коми. Лето перемен.
Не хочется вспоминать об этих переменах. Мы уехали весной из своего родного института, а вернулись не только в другую, не очень благополучную организацию, но и в очень неблагополучную жизнь. Но там, на севере, всё это было ещё не очень заметно. Поэтому я лучше попробую рассказать об удивительных лесах, тогда ещё очень чистых, нетронутых ягодных полянах с черникой и голубикой, ведьминых кругах грибов и множестве зверей в этих лесах. Зайцы и кабаны, пробудили в моём Щекне древние охотничьи инстинкты, и он постоянно выгонял на меня всякое мелкое зверьё, преимущественно зайцев. Хорошо хоть, что не кабанов. Жили мы тогда в Сторожевске – селе длинном, расположенном на высоком берегу реки Эжвы, она же Вычегда. Слово Эжва означает чистая вода и вообще слово «ва» - это река, большая река. А маленькая речка – это «лей». Противоположный, нижний берег начинался болотом, заросшем клюквой и брусникой. Река в наше время была уж не столь и чиста – по ней вёлся сплав и кое-где на отмелях спокойно затягивались песком потерянные брёвна. Село состояло, по сути, из одной улицы и нескольких проулков, но улица эта тянулась километров на десять. По улице пролегала асфальтированная дорога с выездами на большое шоссе и по обе стороны дороги стояли крепкие северные избы. А сразу за крайней избой, вдоль берега Эжвы, шел лес. И по другую сторону села тоже был лес, и на противоположном берегу реки болото переходило в лес – лес был везде, преимущественно еловый, с примесью осины и берёзы.
Лесхоз предоставил нам дом для размещения, но нас было шесть человек, поэтому мы с мужем нашли себе бабу Аню, которая и сдала нам на лето отдельную половину избы. Очень интересно устроена была эта изба. Она состояла из двух изб – парадной, двухкомнатной и с двумя печами – русской – в кухне-столовой и подтопки в чистой горнице. Избы соединялись сенями , из тех же сеней можно было войти во вторую избу, поменьше, тоже с русской печью – там жила сама бабуся. Большую часть этой второй избы занимал огромный деревянный станок, на котором наша баба Аня ткала разноцветные половики. Большие и маленькие, очень нарядные, плелись они из старых платьев и ими застилали полы. Нам была сдана парадная чистая горница, устланная половиками, увешанная салфетками с вышивками (все вышивки были на тему леса – ели, медведь, девочка с лукошком грибов, лесные ягоды), фотографиями бабушкиной родни – которой уже не осталось, окна закрыты белыми, тоже вышитыми, занавесочками. Кухня с русской печкой была тоже предоставлена в наше распоряжение. Кстати сказать – рассматривая фотографии бабусиной родни, я обратила внимание на несомненное сходство людей на этих старых фото, с теми, кого я видела на фотографиях в избе одной из своих родных тёток. Моя матушка была родом из Нижегородской области, Арзамасского района. Вся эта территория (место эрзя - Арзамас), ранее была заселена мордвой, да и поныне там немало чисто мордовских сёл. Потом там раздавали земли русским, преимущественно Волжским казакам. И, естественно, шло смешение. Невест-то надо было где-то брать. Даже и топонимика в тех местах сохранилась мордовская – например речка, маленькая речка, как и в Коми, называлась – лей. Село, в котором родилась моя матушка, называлось по имени речки – Кудлей. А саму речку, уже русские, называли Кудлейкой. Неподалёку текла ещё речушка – Журелей. Удивительного в том нет – и коми и мордва изначально один народ – финно-угры и жили они по всей лесной зоне задолго до того, как туда пришли славяне.
Всё это было бы прекрасно, если бы не одно но…..В Коми собаки живут в каждом доме и собак там ценят. Но живут они в будках во дворе и временами сидят на цепи, временами просто бегают по улице, однако в избах их не держат. Посмотрев на меня со Щекном - а я держала его на руках - бабушка совершенно искренне предложила поселить Щекна под крыльцом, а для верности посадить на цепь. На той цепи раньше держали, по всей видимости, телёнка – судя по размерам. Я прижала Щекна к себе и собралась дать дёру со двора. Но Щекн оказался умнее меня. Спрыгнув с рук моих на землю, он принюхался и отправился к бабусиному сараю. Оттуда немедленно раздался истошный визг и появился Щекн с крысой в зубах. Положив к моим ногам крысу, он, на глазах онемевшей от удивления бабуси, отправился вновь тем же маршрутом и опять вернулся с добычей. Такой фокус он проделал пять раз. Потом сел рядом со мной и посмотрел бабе Ане в глаза. Вообще выдержать Щекнов взгляд было не просто – у него были удивительные глаза, большие, тёмные и очень умные. Муж мой, тем временем, объяснял хозяйке, что перед тем, как войти в дом, собаке моют лапы. Баба Аня махнула рукой и сказала – «Пусть живёт в избе, если такой умный!»
И мы вселились в наше очередное жилище. Для начала я прибралась в кухне, постирала и погладила занавески и салфеточки, вытрясла все половички, помыла пол и была в этом одобрена бабой Аней. Когда же, однажды, в отсутствие бабушки, я вымыла и её избу, испекла в русской печке пирожки и поставила к её приходу на чисто выскобленный стол блюдо с горячими пирожками – жизнь совсем наладилась. Бабушка, увидев вымытую избушку свою, прослезилась, а пирожки добили её окончательно. С тех самых пор она относилась к нам, как к родным. Если мы возвращались из дальнего маршрута - а мы уезжали иногда дня на три, а то и на неделю – нас всегда ждала протопленная баня и явно обрадованная нашим возвращением хозяйка. Дров мы ей запасли года на два – лесхоз в этом нас не ограничивал, брошенные вдоль лесных дорог дрова имелись почти у каждой отработанной лесосеки – главное было вывезти. ГАЗ - 66 – машина большая и с хорошей проходимостью, поэтому проблемы дров для нас не существовало. К тому же, в выходные дни, муж мой – просто, чтобы размяться - все их перепилил и переколол. И сделал две сушилки для грибов – мне и бабусе - теперь грибы из протопленной русской печи выходили не чёрными горелыми лепёшками, а чистенькими, даже сохранившими цвет, красивыми, как ёлочные игрушки.
Грибов в лесу, в 15 минутах хода от дома, было несметно. Мы привередничали. Подосиновики брали только маленькие, ещё не развернувшие шляпки. Подберёзовики вообще удостаивались только срезанной шляпки. Белые тоже выбирали помоложе, покрепче и чтобы никаких червей. Белые я сушила, подосиновики и шляпки подберёзовиков отваривала и закатывала в банки – смешно сказать, но делала я это согласно инструкции «Побочное лесопользование в лесах СССР», раздел «Грибы на экспорт». Подосиновики, приготовленные по этой инструкции, почти сохраняли цвет шляпки. Потом пошли грузди и, вообще, конца не было лесным дарам. А черничное варенье из свежесобранной черники – для бабушки я тоже сварила трёхлитровую банку. А осенью брусника и клюква! Но это я забегаю вперёд. Возвращаюсь, наконец, к лету и к работе – не всё же я грибы да ягоды собирала!
Лето в Коми короткое. На наше счастье, то лето выдалось сравнительно жаркое – по крайней мере месяца полтора мы наслаждались теплом, ходили купаться на Эжву (для меня Вычегда навсегда останется Эжвой), но потом как-то быстро похолодало. А работать было надо и маршруты наши вели нас на северо-восток от Сторожевска, в Комсомольск-на-Печоре и далее. В этом самом Комсомольске мы прожили две недели, в лесничестве, и мне запомнилась милая женщина-лесничий - мы с ней подружились и ходили к ней в гости, а она была рада пообщаться с приезжими из Москвы, узнать, что и как в столице. Помню ещё высокие кусты, усыпанные голубикой – просто вся поляна была сизо-голубого цвета. Разумеется, я тормозила у этих кустов и получала начальственный пинок от своего супруга. Ещё помню крутой берег Печоры, чистую холодную воду и необыкновенно красивый, сказочный лес. До Печоро-Илычского заповедника мы, к сожалению, не добрались – времени не было.
Потом был Троицко-Печорск – там уже было очень прохладно – это мягко говоря. Тоже лесничество, выезды на работу в лес и уже заметные холода. Иногда и ледяной дождь. Помню, мы однажды вернулись из такого выезда закоченевшие совершенно. Спасибо лесникам, они растопили печи, мы залезли в тёплые, сухие спальники и мгновенно отключились. Щекн, кстати, тоже залез в спальник, мой, разумеется. Удивительно, как мало бывает нужно человеку, чтобы почувствовать себя почти счастливым – после пронизывающего ледяного дождя угреться в спальном мешке с тёплой собакой в ногах и уснуть.
А потом и вовсе наступила осень и мы совсем осели в Сторожевске. Выезжали в Сыктывкар – по делам, добивали камералку, оформляли документы и собирались домой, в Москву. Бабушка наша впала в уныние – ей не хотелось с нами расставаться. Мы оставили ей на зиму все запасы тушёнки и сгущёнки, московских твёрдых макарон, но макароны не заменят друзей, тем более, что нас баба Аня считала уже почти родными. Щекна она тоже к этому времени считала уже членом семьи. Впрочем, Щекн вообще приобрёл неожиданную популярность среди наших соседей, особенно среди тех, у кого во дворах жили хвостатые леди. В Коми неплохо разбираются в собаках – внешность внешностью, но талант крысолова для деревенских жителей важнее пушистого хвоста и длинной родословной. Поэтому его охотно приглашали в гости к соседям и потом сообщали мне – «Татьяна, а твой-то москвАч сегодня к моей Найде приходил!». Нас тоже приглашали в гости – то к одним, то к другим соседям.
Но приближался конец октября, были куплены билеты на самолёт для женщин и мы, наконец, начали грузиться. Бабушка плакала, я тоже загрустила – привыкли мы к нашей старушке, и как-то жаль было оставлять её одну. Из соседнего двора принесли в подарок два мешка изумительной картошки-синеглазки, отобранной поштучно, тщательно укутанной, чтобы не помёрзла в пути. Укрыли её спальниками, попрощались со всеми, кого успели уже хорошо узнать и не без слёз полезли в машину. Мы, женщины, ехали на машине только до Сыктывкарского аэропорта – дальше самолётом. Мужчины должны были гнать машину в Москву.
Щекна в самолёт, я, естественно, протащить не могла. Он ехал домой в тёплой кабине, на коленях у хозяина, любившего его, в компании шофёра, который вообще предпочитал собак людям, но …..Уже подойдя к двери аэровокзала, я обернулась. Из-за широкого, чистого стекла кабины на меня смотрели собачьи глаза. Что было в этих глазах – я словами не смогу передать. Отчаяние, безнадёжность, невыразимая тоска – все эти слова лишь в малой степени и, очень приблизительно, передают то, что смотрело на меня из собачьих, нет человеческих уже, глаз.
А через три дня я услышала за дверью московской квартиры нетерпеливо-радостный лай и открыла, не дожидаясь звонка.

Новгородская земля. Часть первая. Река Ратца.
Я не писала об этом полевом сезоне, да и о многих других не писала, но вот сейчас, когда подошла уже к последней экспедиции на Урал, на родину Бажова – решила всё-таки вспомнить и то, что было, по разным причинам ранее пропущено. Теперь рассказы мои будут идти не по порядку наших разъездов, а просто по запомнившимся чем-то местам и событиям. К тому же, на днях, одна из моих подруг по ЖЖ (не люблю я слова френд и, тем более френдесса) задала мне вопрос – «А как вообще в твоей жизни появился Щекн?». Так вот, именно этот сезон, прекрасный сам по себе, имел довольно трагические последствия и в результате этих самых последствий в мою жизнь пришёл Щекн, друг, которого нельзя, просто невозможно забыть.
В Новгородской области нам предстояло отработать два сезона. Работали там три партии под руководством Главного инженера проекта – моего супруга. Разумеется были и начальники партий – они делали рабочие проекты – небольшие и недорогие, а общая схема, с расчётами на 60 лет по замкнутому циклу лесопользования, огромная и довольно дорогостоящая – относилась к ведению ГИПа. Разумеется, при полевых работах шло взаимодействие, тем более, что начальники партий по должности подчинялись ГИПу, но вся основная работа по схеме – расчёты, обоснования, картография – выполнялась ГИПом и его помощником из состава одной из партий. Кто был этим помощником – Вы уже, наверно, поняли.
Так вот – партия, в которой базировался ГИП, отрабатывала северо-восток Новгородской области. Жили мы в селе с несколько странным названием – Обечище. Когда-то это было большое село, расположенное по обоим берегам речки Ратцы. Был там и колхоз, была просторная школа, и дорога к нему вела вполне проезжая, хорошая дорога. Со всех сторон окружали это село леса, частично заболоченные и было в тех лесах множество всего доброго, а в речке водилась рыба и строили хатки бобры. Выше по течению, располагалось большое озеро – озеро это было, по сути, расширением той же Ратцы, исток которой был укрыт в лесах, на северо-запад от Обечищ. К моменту нашего явления в этот благословенный край, уже прошла очередная компания по укрупнению сельских населённых пунктов. Поэтому в селе осталась одна улица – на высоком берегу и несколько пустых домов на нашем, нижнем берегу. Школу, конечно, закрыли. Народ переселился в Хвойное и Песь, Избы, в большинстве разобрали и перевезли на новое место.
Нам отвели одну избу и открыли два класса в школе. В школе поселилась семья – геодезист и милая дама-лесовод. Начальник партии с шофёром поселились в отведённой избе, и к ним присоединился несколько странный юноша, которого нам дали толи в качестве спецнагрузки, толи просто, чтобы куда-то приткнуть. Юноша гордо именовал себя почвоведом, но больше интересовался ботаникой, причём только одним растением, а именно – коноплёй. Выяснив, что нигде в окрестностях конопля не растёт, юноша загрустил и вскоре нас покинул. Эта милая троица мужичков развела в своей, очень неплохой, в общем, избушке такой удивительный свинарник, что нужно было крепко подумать, прежде чем войти в их обиталище. Они сходились практически во всём, кроме одного вопроса – кому мыть посуду и вообще убирать со стола. О том, чтобы помыть избу, речь не заходила никогда.
Мы с мужем решили, что глупо экономить на необходимом и усложнять себе жизнь на целых шесть месяцев, поэтому мы просто сняли на весь сезон избу у местного лесника. Лесник жил в доме жены, в Хвойнинском, изба пустовала – так почему её не сдать? А изба была хороша – с высоким крыльцом, сенями и холодной террасой. Из сеней дверь вела в прихожую и кухню, а дальше располагалась большая комната и маленькая спальня. В кухне была русская печь и отдельно топившаяся открытая печь-плита. Была в горнице и печь-подтопка. Даже необходимые удобства были не где-то там, а имели вход из холодных сеней. И стоял этот домик хорошо – на отшибе, крайний в своём ряду и прямо за ним начинался небольшой лесок, постепенно переходивший в болотце. Болотце, к слову здесь только начиналось – вообще-то это было то ещё болото, оно тянулось до самой Песи. И на том болоте много чего хорошего росло. Да и из лесу я с пустыми руками не возвращалась. Хозяева дома навестили нас только один раз – привезли банку солёных огурчиков и шматок розового сала, пообедали с нами – я как раз пекла блины – и более мы их не видели. Деньги за постой завозили в Хвойнинское сами.
Однако настоящий ягодный лес, с черникой и брусникой, был на высоком, левом берегу Ратцы. Но автомобильная проезжая дорога в тот лес предполагала долгий объезд – маленький деревянный мостик для нашей машины не годился. Поскольку дело с картами приходилось иметь мне, я, внимательно рассмотрев Карту-схему лесничества, обнаружила тропку, которая вела от мостика к грибным местам, а потом уводила как раз туда, где все таксационные описания указывали на черничники и брусничники. По этой тропке мы добирались до самых добычливых мест, минуя всякие там объезды. Ну и Ратца нас баловала – речка была чистая и в ней водилась рыбка. Щука, окуньки, но чаще всего попадалась именно щука. Через дорогу от нашего (уже нашего – привыкаешь) домика на самом берегу Ратцы жил одинокий дед. В избу к нему, я, признаюсь, не заходила, но вот баня у него была – всем баням баня. Просторная, топилась по белому и можно было прямо из этой баньки нырнуть в речку. Дед был рад, что у него появились соседи – на этом берегу, кроме него, никто не жил и баню предоставил в наше полное распоряжение. Признаюсь, мы этой баней несколько даже злоупотребляли. Дрова у нас были в изрядном количестве (мы за сенями немалую поленницу соорудили), речка под боком – вот мы и топили баню чуть ли не раз в три дня. Дед, впрочем, был доволен – самому ему было лень возиться, да и тяжело – а тут почти всегда протопленная банька. Не пожалел дедуля для нас и лодочки - мы поднимались вверх по реке и плавали по озеру, ловили рыбу, просто отдыхали – вода, если она чистая, ничем не загаженная, как-то очень хорошо действует на человека – живая она, вода. На реке стояли три бобровых хатки, но самих бобров увидеть удавалось редко – шлёпнет по воде широкий хвост и всё.
Конечно, не всегда мы жили в Обечище и наслаждались домашним теплом, чистой водой и благодатным лесом. Приходилось выезжать в маршруты – дня на три, иногда на неделю – но нам было куда возвращаться. Уже подъезжая к Песи, мы чувствовали, что вернулись домой. Даже воздух в том краю был другой – у него был свой, особенный запах чистоты и свежести. Наверно, когда-то давно, такой вот ароматный, настоянный на хвое воздух был в этих краях везде. Но мир меняется…..и первыми меняются вода и воздух.

Часть вторая. Явление Щекна.
Вот теперь я, пожалуй, подхожу к тому моменту, когда и почему в нашей жизни появился Щекн. И мне придётся немного рассказать о себе, иначе будет не понятно. Заранее прошу прощения. Когда мы вернулись в Москву, казалось, ничто не предвещало беды. Муж, правда, замечал иногда, что у него почему-то побаливает левое плечо, но особого значения этому не придавал. Но, однажды, дело зашло так далеко, что пришлось вызывать скорую, которая и увезла моего супруга в 15-ю городскую больницу. Я ехала в машине вместе с ним и пожилая дама-врач ещё в дороге, показывая мне на монитор, объяснила, что происходит. Инфаркт. Причём, скорее всего, обширный. Со скорой его сразу отправили в реанимацию, а мне велели ехать домой и до завтра не появляться.
Завтра я примчалась в больницу, узнала, что была клиническая смерть, но врачи его вытащили, и если он переживёт эту ночь – возможно, дальше всё будет сравнительно неплохо. В палату, в которой размещают больных с таким тяжёлым диагнозом, меня пустили только через три дня. Я явилась, готовая ухаживать за лежачим больным – во всеоружии, так сказать. Войдя в эту самую палату, я узрела супруга своего, СИДЯЩЕГО ЗА СТОЛОМ. На столе лежала какая-то коробочка, от неё шли проводки и уходили куда-то внутрь, под кожу. Вот тут мне изменила вся моя выдержка и я чуть было не уподобилась бледному гиацинту.
Оказалось – два молодых и не бесталанных хирурга-кардиолога решили не превращать моего мужа в инвалида, а применили при лечении какую-то новую методу. То есть лежать в постели ему давали ровно столько, чтобы он не особо утомлялся. А вот двигаться с каждым днём разрешалось, напротив, всё больше и больше. Разумеется, под постоянным контролем врача. Их было два. И метода дала свои результаты. Через два месяца больницы и месяц санатория, супруг мой объявился уже дома, От инвалидности он решительно отказался, посидел ещё месяц на больничном – уже с визитами на работу, и, наконец, появился в институте окончательно.
Кстати – огромную схему с расчётами и всем прочим пришлось делать мне одной. Я уходила с работы на час раньше, ехала сразу в больницу и постепенно стала таскать туда кое-какие материалы. Врачи этого не запрещали, а, напротив, одобрили. Устроившись на больничной койке, мы обсуждали Пояснительную записку, в которой мне пришлось писать все главы, кроме экономической эффективности. Экономическую эффективность муж написал уже в санатории, используя данные моих расчётов. Надо сказать, что и в больнице и в санатории у нас появились друзья. Мы с одной милой дамой – у которой там же лежал муж – устроили даже новогодний праздник для своих болящих. Так вот один из таких друзей – уже не молодой человек – был счастливым отцом дочери-кардиолога и зятя – специалиста в той же области. Они и устроили нам консультацию у своего научного руководителя, профессора, весьма известного и очень компетентного профессионала.
Помимо определённой им системы приёма лекарств, которая не подводила нас ни разу в течение 10 лет, он дал нам ещё один совет. Он посоветовал нам завести собаку.
Можно сказать, это была судьба. У одной из наших коллег по институту был сын, парнишка лет 16-ти, большой любитель животных. Он и притащил в дом собаку неведомой породы, девочку, ещё щенка. Когда собачка подросла, мальчик решительно заявил, что собака должна жить нормальной полной жизнью и у неё, для полного собачьего счастья, должны быть щенки. Так на свет появились два чёрных кудрявых шарика – папа был, видимо, пудель. В положенный срок Вовка, так звали парнишку, понёс их в ветпункт на прививку. Там он и увидел даму, которая принесла на усыпление четырёхмесячного щенка. Вовка щенка у дамы отобрал – не знаю, что он ей сказал при этом – и потащил прививать всех троих. Щенок оказался совершенно здоровым, был помесью фокстерьера с неведомо кем и выглядел умненьким, но очень несчастным. Когда наша коллега вернулась домой с работы, она обнаружила в доме четырёх собак, при этом приёмыша пришлось посадить в стенной шкаф, потому, что трое остальных не испытывали к нему никакого дружеского расположения.
На другой день она рассказала об этом на работе – о том, что нам посоветовали завести собаку, знал уже весь отдел. И в воскресенье мы поехали на Таганку, где договорились встретиться. Нам показали всех троих щенков. На фоне двух пушистых толстеньких шариков, приёмыш выглядел не особо презентабельно. Но поглядев ему в глаза, я увидела такую безнадёжность, такое отчаяние и тоску, что без всяких разговоров ухватила сумочку, где сидел этот бедолага, и никакой другой собаки мне уже не было нужно. Муж, надо отдать ему должное, тоже проникся и мы повезли обретённое сокровище домой. Щенок сидел тихо, а я легонько поглаживала его и почёсывала за ушами. А потом маленький тёплый зверёк выпростал из сумки лапки, обнял меня за шею, прижался ко мне головёнкой и облегчённо вздохнул. Вагон был полупустой, люди, сидевшие напротив, заулыбались и что-то доброе, как вздох, пронеслось по вагону. Так в нашу жизнь вошёл Щекн. Так он прошёл свою жизнь – всегда рядом с хозяйкой. Уважая хозяина - который искренне его любил, выгуливал, воспитывал - но своё сердце, верное сердце друга – Щекн навсегда отдал мне. Это была судьба.

Зеркало в каменной оправе - Ириклинское водохранилище.

Воспоминания о пройденных, в буквальном смысле слова, своими ножками дорогах, лесах, болотах, степях и горах нашей немаленькой страны, постепенно становятся похожими на сны. Отдельные эпизоды совсем затянуло туманом, но что-то помнится так ярко, как будто всё это было прошлым летом. В памяти осталось Ириклинское водохранилище, отроги Южного Урала, сглаженные временем невысокие холмы без единого деревца, покрытые жёсткой степной травой. И вода - как зеркало, чистая, прозрачная гладь в невысоких скалистых берегах. Наш с Зайцем (так звали одну милую девушку) личный грот в скалах и плоская каменная плита, нагретая солнцем. После работы - сразу в воду и полежать или посидеть на этой каменной лежанке. Наш лагерь, рядом с водохранилищем, четыре палатки и хорошо оборудованная кухня-столовая под парусиновым навесом. Рыбалка - я тогда впервые увлеклась рыбной ловлей - уха, приготовленная на костре, ночное небо, усеянное звёздами и восход солнца в степи. Мы специально ходили перед рассветом на заранее облюбованный холмик и смотрели, как из-за горизонта медленно-медленно выползает красное, огромное, лохматое такое солнце - совсем не похожее на то, что светило неустанно целыми днями в чистом, без единого облачка, небе. Наша задача состояла в том, чтобы отбить границу защитной зоны вокруг водохранилища и определить, что же там может вырасти. Пока что там росла только трава и кустики шиповника, цеплявшиеся за скалы. Температура воздуха днём ниже +40С не опускалась и работали мы налегке – в шортах и маечках. Однажды встретили местных пастухов-казахов. Поздоровались, поговорили, потом один их них пришпорил коня, что-то запел и уехал. Мы спросили у второго пастуха - о чём поёт его друг? «Он поёт, что вот ехал он по степи, и увидел красивую девушку» - таков был ответ. В общем – что видит, то и поёт!

Помню мою замечательную ярко-синюю палатку. Вот с этой палаткой был связан один довольно забавный случай. Палатка эта была не совсем обычная - она была предназначена, собсвенно, для альпинистов. Как попало это чудо на наш склад - мне неведомо. Но вот оказалось в моём распоряжении. И у этой маленькой уютной палаточки был такой интересный вход - круглый, наподобие иллюминатора. К круглой этой дыре был намертво пристрочен такой рукав, через который и надо было пролезть внутрь, втянуть рукав за собой и плотно затянуть шнур. Вот. Я тогда не была такой уж худышкой, но и не отличалась особо пышными формами. Так, среднего размера барышня, что называется, "второго бонитету" - и в палаточку я проникала легко. Но вот однажды нас решило проинспектировать высокое начальство - начальник отдела во время полевого сезона обычно объезжал несколько особо значимых объектов. А начальник наш был персоной очень внушительной. И самой внушительной частью начальственной особы был живот. Ооо! Какой это был живот - вот, когда начальство появлялось в дверях - то сначала появлялся живот, а уж потом и ...да.

Так вот, вместо того, чтобы сидеть в гостинице в Энергетике и выслушивать доклады нашего ГИПа, он решил посетить нас на рабочем месте. Ну, естессно - палатку начальнику предоставили любую - на выбор. И, естессно, ему очень понравилась вооон та, синенькая. Ну, синенькая - так синенькая, поспать две ночи на открытом воздухе, под звёздным небом - для меня одно удовольствие. И начальство полезло осваивать обретённую жилплощадь. Через рукав. Ну, и, да, конечно же - живот застрял в рукаве. Вместе с прилегающими к нему частями тела. То есть голова уже была внутри, ноги ещё снаружи - а вот живот плотно закупорил проход. И ни туда и ни сюда. Вокруг палатки, на степной травке, валялся в корчах весь личный состав партии. Оторжавшись всласть, мы поняли, что, однако, надобно что-то делать. Это "что-то" мы предоставили мужской части личного состава, а сами удалились на скалистый бережок - посидеть вдали от шума и слишком уж мужского разговора. да. Каким образом удалось извлечь начальственную персону из рукава - мне неведомо. Но спал он в большой четырёхместной палатке ГИПа - не такой красивой, но с обычным входом.
А попозже, к вечеру нас с Зайцем ожидало эффектное зрелище. Мы сидели, как обычно, на каменной плите перед гротом и смотрели на спокойную, зеркальную поверхность воды. В ней уже отражалось постепенно темнеющее небо, и трудно было различить – где проходит граница между небесным царством и царством водным. И вдруг в самом центре всей этой красоты возникло инородное тело. Казалось, по воде плывёт небольшая такая горочка или крупный холмик. Присмотревшись, мы обнаружили, что холмик одет в синие плавки и что это вообще не холмик, а живот. Живот, плавающий сам по себе - ибо ничего другого, никаких иных частей начальственного тела не наблюдалось. Надувной плотик, на котором возлежало начальство, был совершенно незаметен в воде, а всё остальное заслонял живот. Начальство наслаждалось водными процедурами. А мы наслаждались дивной картиной вольноплавающего пуза.

Урал. Родина Бажова. Синегорье.
Сысерть, родина знаменитого сказочника. Малахитовая шкатулка, Хозяйка Медной горы, Данила-мастер - любимые сказки моего детства. Я стою у окна, смотрю на бегущие по стеклу струйки дождя. За окном улица, разбитая лесовозами до полной непроходимости. По краю, ближе к домам тянется узкая деревянная мостовая. На другой стороне улицы начинается лес, и к этому лесу идёт сейчас мой муж, в высоких охотничьих сапогах. Он держит на руках Щекна –собака просто утонет в жидкой, расползшейся глине. Вот муж и несёт его на руках – выгуливать. Я смотрю на них через пелену дождя и вспоминаю.
Этот дождь преследовал нас всё лето. В эту экспедицию мы решили ехать на машине – четверо. Две семьи – мы с мужем - лесоводы, шофер и его жена-геодезист. Строго говоря, геодезист нам был не нужен, но нужен был надёжный водитель. А в институте творилась такая неразбериха, что всем было, в общем-то плевать – кто, куда и с кем едет. Прежнего директора – очень порядочного и делового человека, профессионала в лучшем смысле слова, сняли. Сняли гадко, устроив так называемые выборы директора. И привезли кандидата – человека, который там, в бывшем Гослескомитете, уже всех достал. Начальника отдела, знакомого нам ещё с юных комсомольских лет – устранили таким же образом, поставив (выбрав) на его место некоего Самсона – чем меньше о нём, тем лучше. Новое начальство делило имущество института – гараж, отдел изданий - и резво сдавало в аренду помещения – всё остальное им было не нужно и не важно. И мы понимали, что это, если не последние, то предпоследние полевые. И ещё эти дожди. Всё лето они шли, не давая нам работать – а у нас был довольно большой объём работ. От Сысерти до Северо-Уральска.
Впрочем, когда мы выезжали из Москвы, погода стояла прекрасная. Мы очень удобно устроили всё в кузове машины, подготовили мягкие, уютные места – и чтобы посидеть и, если захочется, полежать. Кузов был закрыт хорошей фанерной крышей, обтянутой для верности брезентом. Понимая, что будущее наше весьма неопределённо, мы решили напоследок проехать не спеша от Москвы до Екатеринбурга, выбирая самые живописные места для ночлега и останавливаясь пораньше – чтобы и отдохнуть и, при случае искупаться – в общем, мы хотели устроить себе такое неторопливое путешествие на Урал.
Дождь встретил нас где-то за Рязанью и не пожелал больше с нами расставаться. О пикниках в живописных местах пришлось забыть. Теперь мы останавливались только на короткий ночной отдых и мчались дальше, мечтая только об одном – чтобы дождь кончился хоть ненадолго, но кончился. У дождя была другая точка зрения – видимо, мы ему понравились и Екатеринбург мы въехали под тем же дождём. Управление лесного хозяйства там было очень крепкое, встретили нас вполне дружелюбно и направили в Сысертский лесхоз. Нам сказали, что там, при лесхозе, есть небольшая служебная гостиница, где мы и сможем разместиться. Да, гостиница была, но она стояла под ремонтом.
Спасибо работникам лесхоза – они таки нашли для нас жильё. Одна милая женщина отвела нас для начала к своему дальнему родственнику – деду, который держал что-то вроде постоялого двора для проезжающих через посёлок шоферов. Дед, сначала отказался – ему неплохо платили шофера, да и водочкой снабжали, но подумав, всё-таки дал согласие поселить нас в «гостевой» избе. Дело в том, что при тогдашнем развале, лес возить через Сысерть почти перестали, а мы таки обещали постоянный доход. Я и жена шофёр, наш геодезист, так намучились за дорогу, что пока мужчины обговаривали с дедом условия, поставили раскладушки, залезли в спальники и отключились часа на три.
За это время дед смирился с нашим присутствием, натопил для нас баньку, мы отмылись, отогрелись и сели за стол в дедовой избе – свою машину мы ещё толком не разгружали. Московская водка, баночная селёдочка пряного посола, копчёная колбаса, дедова варёная картошка – всё это способствовало установлению вполне уже дружеских отношений с хозяином. Присутствие Щекна, слава богу, деда не смущало. Когда, после ужина, мы пили чай с калганом, пришла наша знакомая дама из лесхоза и сказала, что нашла ещё один домик – хозяева выставили его на продажу, а ключи оставили ей. Она созвонилась с хозяином и он согласился на то, чтобы пока дом не продан, там пожила супружеская пара – разумеется, не бесплатно. К этому моменту выяснилось, что дед проникся ко мне почти родственными чувствами – я вымыла у него в избе всю скопившуюся за неведомо сколько времени посуду и подмела в избе пол – поэтому в свободный домик отправились шофёр с геодезистом, а мы остались у деда.
(Продолжение следует)

Продолжение.
Так началось наше знакомство с Уралом. Почему из всех наших маршрутов мне особенно запомнился малюсенький городок Карпинск? Наверно, из-за удивительного трамвая. Городок состоял из двухэтажных домиков, нешироких улиц, поросших травой, и когда я увидела ползущий среди этой травы трамвай – появилось ощущение, что так не может быть. Трамвай был очень старый, такие трамваи я видела только на старых фотографиях Москвы, деревянный, но очень чистенький и с пёстрыми занавесочками на окнах. В кабине водителя сидела молоденькая девушка. И так мне это врезалось в память навсегда – старый, дребезжащий деревянный трамвай с окнами, закрытыми пёстрыми занавесочками. И высокая трава – рельсового пути в ней было не видно.
Потом была Тавда – деревянный город, потом Туринск. Из-за вечных дождей Тура разлилась, ближайший к нам мост оказался хлипким деревянным сооружением. Местные жители пользовались этим мостом – на телегах, запряжённых лошадью, там было можно проехать. Но не во время такого вот разлива. Для нашей тяжёлой машины это чудо мостостроительства и в сухое время года было непреодолимо. Поэтому мы остановились на спуске и стали искать на карте место, где можно было бы пересечь Туру. Объезд получался более чем изрядный. Пока мы обсуждали этот вопрос, с противоположного берега на мостик въехала телега, нагружённая флягами с молоком. Лошадь на мост не шла и двуногая скотина нещадно нахлёстывала животное кнутом. «Куда прёшь*****!» кричали с берега. «Мозги растерял****!». Всё тщетно. Этот урод гнал лошадь на мостик. Разумеется, как только телега проехали два-три метра, мост пошёл под воду. Вместе с лошадью и телегой. «Обрежь постромки, ***** дурак!» Орали с двух берегов. Но куда там! Возница шустро соскочил с телеги и поплыл к берегу. Выплыть ему никто не помог. Все смотрели на несчастную лошадь. Она, может быть, и выбралась бы, но тяжёлая телега тянула её на дно. В мутном водовороте мелькнула последний раз рыжая голова и ….всё. Я впервые, наверно, испытала такое явственное желание убить или, хотя бы, сильно покалечить человека.
Мы, конечно, нашли нормальный мост , добрались до нужных нам мест, сделали работу, но весь этот маршрут для меня заслонила рыжая лошадиная голова, уходящая под воду.
Вернувшись в Сысерть и дождавшись небольшого перерыва в дождях, мы отправились в следующий маршрут. Я не хочу называть город и лесхоз – чтобы, как это ни смешно, не оставлять грязное пятно на мундире гослесоохраны. Он мне до сих пор ещё дорог. Тот, старый мундир. У нас было там немного работы – дня на три и лесхоз предложил нам остановиться в лесничестве- там имелось помещение для приезжих. Мы приехали в середине рабочего дня, лесничего ( это была дама) не оказалось на месте, и чтобы не терять время, занялись выписками и выкопировками нужных нам участков. Дом, где мы должны были остановиться, был закрыт, и ключи были только у лесничихи.
Вечером дама появилась и сообщила, что в доме том ведётся ремонт (хотя никаких признаков ремонтных работ мы не заметили) и что лучше бы мы сразу ехали дальше, а уж раз так случилось – мы можем переночевать вон в дом сарае, но он, сарай, недавно горел. Деваться нам было некуда – наступала уже ночь, мы поставили три раскладушки в погорелом сарае, положили на них спальники и улеглись поверх, даже не раздеваясь. Было как-то тревожно, нехорошо вокруг и мы решили убраться из этого гостеприимного местечка завтра утром. Шофёр остался ночевать в машине, в кузове, С собой он прихватил топор. Надо сказать, что тот наш шофёр больше всего на свете любил машина, потом собак, а всё остальное и всех остальных – как получится.
Предчувствия его не обманули….(с) Где-то уже перед рассветом залаял Щекн. Залаял тревожно, и мы услышали за окнами шаги – а спали мы в ту ночь очень чутко- и тихие голоса. Мы вышли на улицу. В предрассветной серой мгле мы увидели пятерых крепких парнишек, лет по 18-20. По их виду, трудно было предположить, что они пришли пожелать нам спокойной ночи. Однако, увидев в выстроившейся хилой шеренге двух дам (которые им в матери годились) и собачку, уверенно скалящую зубы и рычащую, ребята затормозили. Шофёр замер в кузове в боевой стойке с топором в руках. Парни смотрели на нас с некоторым удивлением – видимо, они ожидали чего-то другого. То, что они пришли сюда с ведома лесничихи – было совершенно ясно, но вот что она им про нас наплела? И чем ей могло помешать наше присутствие вообще – а ведь чем-то мешало. Узнав, кто мы и откуда и зачем здесь – парни несколько растерялись. Потом как-то скомканно попрощались и быстро ушли.
Спать мы, естественно, уже не могли – быстренько погрузили в машину раскладушки и спальники и решили немедленно уезжать. Уже светало. Мы подъехали к воротам и, к нашему удивлению, ворота были закрыты. На амбарный замок. Мы посигналили и, вот чудо, из лесничества выбрался сторож. Значит, здесь был сторож, несомненно видевший то, что происходило ночью, имевший под рукой телефон и тихо сидевший себе в конторе. Сказав оному сторожу несколько тёплых слов, которые можно обозначить только звёздочками, мы выехали за ворота и отправились прямо на дорогу, ведущую к участкам, выбранным нами для обследования.
Хорошо, что в лес вела приличная лесовозная дорога, местами щебёнка, кое-где деревянный настил, а иногда даже бетонные плиты. Мы отъехали подальше, нашли отработанную лесосеку, развели костёр, позавтракали и, наконец, отоспались – хоть немного. Два дня мы усердно работали, ночевали в лесу и, на третий день прибыли в лесхоз. Жаловаться на лесничиху мы не стали – ясно было, что у неё в лесхозе есть, как теперь принято говорить, крыша. Просто подписали документы, и, без особой теплоты попрощавшись, уехали. В Сысерть, К деду, который уже и истопил к нашему приезду баньку – хоть мы и заявились поздним вечером.

Тальков камень и Синегорье.
Каждое наше утро в Сысерти начиналось с прогноза погоды. Прогноз, как правило, обещал кратковременный дожди или просто дожди. «Гнилое местечко» - говорил наш дед и заваривал свой чай на калгане. Калган – это лапчатка прямостоячая. Используется корень растения, моется, режется на пластики и высушивается. Аромат у чая из калгана напоминает свежую землянику.
[spoiler]Вот так она выглядит эта лапчатка.
(http://static2.aif.ru/pictures/201007/taj-4.jpg)[/spoiler]
Если прогноз погоды почему-либо не оправдывался – мы отправлялись на Тальков-камень. Вообще-то это был не камень, а совсем напротив – пруд. Таких прудов за лесом был целый каскад. Это были очень давно отработанные карьеры, залитые водой. Тальков-камень получил своё название не в честь известного певца, а потому лишь, что там некогда добывали тальк. Был он расположен к нам довольно близко, и идти к нему надо было через небольшой лесок. Лесок был искусственный, старые культуры сосны – они начинались прямо у залитой грязью улицы и метров через 500 спускались вниз по склону к самой воде. Я любила это место – вода была чистая, прозрачная и дно и берега были усеяны синими камнями. Вернее – ярко-голубыми. В Москву я приволокла рюкзак этих камней, так и не узнав точно – что это такое. Один знаток дел каменных сказал мне, что это очень редкий вид обсидиана – голубой обсидиан. После чего уволок самые большие и красивые камни в какой-то музей. Я ему не особо поверила – так что – чего не знаю, того не знаю.
[spoiler]Камни.
(http://static.diary.ru/userdir/2/0/1/0/2010547/67315038.jpg)[/spoiler]
Несмотря на прохладную погоду, мы не упускали случая искупаться в вольной воде, потом бродили по берегу, собирали в лесочке землянику, а порой, уже к концу лета, и грибы. В основном – маслята.
Однако надо было заканчивать работу и, дождавшись хорошего прогноза погоды, обещавшего прекращение дождей, мы поехали в Нижний Тагил. Участки, которые нам предстояло обследовать, находились в горах, и именно эти горы и были тем самым Синегорьем. Дорога туда вела, прямо скажем, не безопасная, однако проехать было можно. Нашим ориентиром был кордон, на котором жил в одиночестве лесник-пчеловод. У его кордона проезжая дорога кончалась и начиналась такая уж страшная, с провалами колея, что мы благоразумно решили остановиться неподалёку от кордона, разбить хороший лагерь и дальше уж своими ногами.
Лагерь мы разбили вполне уютный, метрах в 100 от источника с чистейшей водой. Нигде и никогда не встречала я такой удивительно вкусной воды. К тому же, как выяснилось, вода эта залечивала царапины и вообще, умывшись ею, появлялось такое странное чувство, как будто ты, наконец, нашла сказочную живую воду. К нашей радости, установилась действительно тёплая и даже жарковатая погода.
Красота укутанных лесом гор успокаивала и умиротворяла. Мы поднимались к своим участкам по той разбитой колее и там, осмотревшись, понимали, почему так назвали эти горы. Сверху леса на склонах действительно отливали синим и от этой синевы просто захватывало дух. Вечерами мы разводили костёрчик и долго сидели молча, просто глядя в танцующее пламя и над нами чернело усыпанное звёздами небо. Где-то на четвёртый день, возвращаясь с работы, я заметила, что солнце светит уж очень ярко, так ярко, что я обожгла руки. На горизонте, над лесом маячило одинокое облачко, белое и лёгкое, на вид совершенно безопасное. К вечеру, однако, облачко обзавелось толпой подружек, и ночью заморосил лёгкий дождичек.
Сначала мы даже порадовались – уж очень жарким был вчерашний день. Да и дождичек казался нам неопасным – так, лёгкий, едва моросящий. К полудню следующего дня моросящий лёгкий дождик перешёл уже в настоящий дождь, а потом в ливень. Вода с небес лилась беспрестанно – словно кто-то там включил душ. Палатки отсырели, выбраться из них и даже нормально приготовить еду было почти невозможно. Лучше всех себя чувствовал Щекн – он просто залез внутрь моего спальника и там дрыхнул, выходя только по крайней необходимости.
На третий день этих водных процедур к нам пришёл лесник. То, что он сказал, нас отнюдь не обрадовало. Во-первых, по его приметам лить будет ещё пару недель, а во-вторых – и это уже было очень серьёзно – дорогу вниз размывает. Она была обычная грунтовка, эта дорога. Мы и сами понимали, что счастье долгим не бывает и надо уезжать – пока можно уехать. Ночь мы провели на кордоне у лесника, предварительно загрузив машину. В его избушке спальным местом служили нары – от стены до стены. И ещё там была печка. Щекну было предложено место под нарами, что естественно, псу не понравилось. Он молча и даже несколько демонстративно, залез в мой спальник и отказался общаться с лесником. Мы же поужинали, напились чаю с медовыми сотами и улеглись на эти нары рядком – а что делать-то? Утром мы попрощались с хозяином, сели в машину и осторожненько стали сползать вниз. У нас, не помню, говорила я это или нет, был очень опытный водитель и только благодаря его мастерству, мы смогли спуститься с гор по раскисшей, скользкой дороге. Действительно, упусти мы ещё пару дней – и нам бы спуститься не удалось – живыми, во всяком случае.
Мы заехали в лесхоз, как обычно, подписали все документы и, пользуясь хорошей уже дорогой, помчались в Сысерть отмываться и отогреваться.
Больше мы в тот сезон в маршруты не выезжали. Оформляли документы в Екатеринбурге (тогда ещё Свердловске), в управлении лесного хозяйства, собирались потихоньку и, попрощавшись с нашим дедом, двинулись в Москву. Чем дальше мы отъезжали от Свердловской области, тем меньше становилось дождей. По дороге мы купили два ведра яблок и тихонько грызли их, останавливались поесть и отдохнуть. Ночевали теперь уже в машине – на дорогах было небезопасно- шофёр в кабине, а мы, четверо, считая Щекна, в кузове, в спальниках. Когда машина пересекла МКАД и въехала в Вешняки – Щекн встал на задние лапы, замолотил передними по стеклу и радостно гавкнул. Он запомнил эту дорогу и въезд ещё с прошлых полевых.

Посольская коса
Недавно одна милая пичушка-воробушек напомнила мне старую песню – «Люди идут по свету» и эта песенка вернула меня в очень далёкие времена моёй молодости. Можно сказать, эта песня была чем-то вроде нашего гимна - ни один вечер не обходился без неё. Мы все тогда были молоды – та, моя первая экспедиция, собрала в своих рядах множество людей, которым и в голову не приходило, что они когда-нибудь состарятся и не смогут спать, расстелив спальники вокруг триангуляционного пункта - там комаров меньше было и так жарко. Мы базировались на биостанции под Улан-Уде. Естественно, места было мало, в одну комнатку напихали всех юных дев – так, что раскладушки стояли впритык друг к другу. Вот мы и выбирались, прихватив спальники, на ближнюю горочку, вершинку которой венчал этот самый пункт триангуляции. Ещё мы прихватывали с собой гитару и сопровождала нас стая местных собак – не бродячих, но скажем так, свободно гуляющих. Каждый пёс выбрал себе человека и спать укладывался рядом со спальником своего избранника. Конечно, мы без угощения не являлись. Помню, меня выбрал чёрный совершенно полуовчар, и уже никого из собратьев по стае ко мне не подпускал. Права, значит, заявил на мою персону и мои бутерброды.
Начальники партий, ГИПы, Главспецы – были, конечно, людьми постарше – и всеми силами старались удерживать «эту банду», как они нас называли, в рамках дисциплины. Один из этих НП, человек уже не очень молодой – сорок лет - для нас, тогдашних, это было уже было уже очень много (Эх, где мои сорок лет!) - внимательно присматривался к одной из наших барышень. Присматривался он с серьёзными намерениями и, забегая вперёд, скажу, что зимой я была подружкой невесты на их свадьбе. А пока он старался очаровать избранницу. И решил вывести всю «банду» на пикник. Местом пикника была избрана Посольская коса. Мы полагали, что её так называют, потому, что рядом расположен городок Посольск, но местные жители нас просветили – рассказали, что во время оно на этой самой косе утопили каких-то послов. Каких именно – никто уже не помнил.
На пикник собралось штук пять девиц, трое ребят-охотоведов, начальник партии (тот самый, будущий жених) и повёз нас его шофёр с очень громкой фамилией – Шуйский. Выехали мы утром, к полудню въехали на собственно косу и оставили машину поближе к берегу. Местные рыбаки уже вытаскивали свои фелуки на песок – на озере, или как они его называли, море был полный штиль, но суда свои они почему-то вытащили из воды, поставили на якоря и оставили на песке. Фелука – это такая лодка – изначально парусная, позднее снабжённая мотором, вот примерно так она выглядит.
[spoiler](http://www.boatsboard.com/files/imagecache/full_node/ads_images/1_11.jpg)[/spoiler]
Они продали нам рыбы и как-то вскользь сказали, что в случае чего, можно переночевать в фелуке. Мы на это особого внимания не обратили – и как выяснилось, зря. Как я уже говорила – стоял полный штиль. Море было спокойным, прозрачно-аквамариновым и очень холодным. А нам, естественно, хотелось искупаться и позагорать. Поэтому, после обеда, наша девичья компания пошла искать место, где бы могли окунуться в водичку и полежать на песочке. Вскоре мы нашли нечто вроде лагуны с тёплой водой и гряду дюн, которые нас защищали от довольно прохладного ветра, непонятно с чего вздумавшего испортить нам всё удовольствие. Местечко это было уже довольно далеко от берега, мы там расположились со всеми удобствами и совершенно разнежились. Задремали мы под тихий разговор воды с песчаным берегом. Между тем ветер усиливался, небо неожиданно потемнело, волны говорили всё громче и громче и вода из аквамариновой превращалась в седовато-серую.
Наши мужчины, естественно, обеспокоились и решили нас поискать, а поглядев на небо, и белые барашки на волнах, они пришли к выводу, что отыскать нас надо как можно скорее и побыстрее выбираться на твёрдый берег. Но вместо того, чтобы пройти три километра пешком, они с чего-то решили нас искать на машине. Поехали вдоль косы и немедленно застряли в песке. Когда мы их нашли – уже мы – они безуспешно пытались вытащить машину под начинающимся дождём из быстро намокающего песка. Но чем больше усилий они и, теперь уже с нашей помощью, прилагали – тем сильнее машина увязала в песке.
Как-то очень быстро стемнело, дождь перешёл в ливень, молнии лупили по этой косе, как будто она была для них каким-то особо притягательным местом. Выяснилось, что ключа от рыбачьей фелуки никто не озаботился взять, выбраться мы не можем – даже палатку поставить под таким ветром невозможно, да и о кольях никто не подумал. Кузов у машины был открытый – чтобы мы могли наслаждаться по дороге местными красотами. В общем – ничего у нас не было, кроме спальников в брезентовых чехлах, да ещё больших брезентовых плащей. И бормотухи в алюминиевом чайнике. Мы попробовали было укрыться от ветра за бортом фелуки, но оказалось, что молнии с удовольствием бьют в песок именно рядом с судёнышками. Развести костёр нечего было и думать, мы по очереди забирались в кабину, чтобы чуточку отогреться и прийти в себя, а потом, когда гроза ушла, стали искать место, где посуше, чтобы разложить спальники и хоть как-то поспать до утра. Бормотуху мы, конечно, прикончили – и я навсегда заполнила девушку в развевающемся мокром брезентовом плаще, танцующую под дождём вальс в паре с пустым чайником. Вот ведь молодость – мы ей создавали музыку, то есть пели что-то в ритме вальса. И нам не было страшно – честно говорю, даже тени страха не было ни у кого. Мы тогда не верили в возможность собственной смерти. Просто никогда об этом не думали. Самое смешное и странное было то, что кое-как устроившись, в полусырых спальниках, на мокром песке – мы уснули. И проспали до яркого утреннего солнца. Мужчины ушли на берег и вскоре вернулись с трактором. Трактор с некоторым трудом выдернул из песка нашу машину, мы залезли в кузов и поехали в Улан-Уде. Мы ехали в открытом кузове, полумокрые, вполне себе бодрые и пели. Мы пели разные песни, но я точно помню, что «Люди идут по свету» - мы пели несколько раз. Да, гитара была в порядке – её прятали в кабине.

Алтайский край. Конечная бесконечность.

Когда-то, ещё во времена послевоенные, был разработан план создания Государственных защитных лесных полос на территориях, подверженных ветровой эрозии. К ним должна была примыкать сеть полос полезащитных. Потом, после смерти Сталина это дело забросили, но Государственные полосы посадить успели. Это были широкие – от 50 до 100 метров ленты, на которых росли подходящие к данной местности древесные породы. Обычно полоса состояла из трёх таких лент с межполосным пространством 300 метров. Так вот – лет пять за ними ухаживали, потом забросили, полезащитные вообще не создали, а через десять-пятнадцать лет вдруг выяснилось, что даже в таком, несовершенном виде эти полосы работают. Урожайность в межполосных пространствах всегда, стабильно была выше, чем в открытом поле, ветры не сдували плодородный слой почвы, а скапливающиеся там снега сохраняли влагу. И тогда было решено проверить, в каком состоянии сейчас эти полосы и, естественно, поручили это нашему институту – поскольку по нашим же проектам их и создавали. Впервые на такой полосе – Белгород-Дон - я побывала ещё в юности, а вот на полосу в Алтайском крае – Рубцовск-Славгород - попала уже будучи дамой замужней и ведущим специалистом.
Алтайский край – это не таинственно-прекрасный горный Алтай – это степь, целинные и залежные земли, частично засолённые, это жара летом и морозы зимой, ветер, способный выдрать с корнем 30-летние мелколистные вязы– там, где их посадили, (этот карагач выдерживает засолённые почвы, но легко ломается при снежных бурях), и в качестве бонуса – уникальные ленточные боры.
Так вот, такая работа – это сплошная дорога. Через весь Алтайский край, и, фактически пешком. Машина разбрасывала нас на расстоянии примерно 10 км друг от друга – трёх лесоводов – и возила в кузове почвоведа – даму вполне милую, но проходить такие расстояния не способную, тем более, что из разрезов брались образцы и тащить всё это на себе было просто невозможно. А мы, лесоводы, шли вдоль полос, шли таким своеобразным зигзагом – лент-то три и все надо посмотреть. В результате получалось 20-30 км в день. Я до сих пор помню завалы мелколистного вяза, поломанные ветром – в них нельзя было проникнуть – а надо было – именно этот кошмар, ощетинившийся корнями и ветками, превратившийся в непроходимую стену, был участком, подлежащим раскорчёвке и восстановлению. Это была головная боль местных лесничих, да и нас тоже – что с ним делать, было непонятно. Зато как радовала берёза, прекрасные берёзовые аллеи в середине полос и дикая яблоня в опушечных рядах. Вот эти берёзы и яблони и стали для меня своеобразным календарём. Когда мы приехали, листья на берёзе только появились, нежные, зелёные листочки, а яблоня цвела. Именно с тех пор я безумно люблю дикую яблоню. В голой степи, где эти полосы были единственным лесом для местного населения, расцветал по весне непередаваемой красоты сад.
Мы заканчивали работу в одном лесхозе, переезжали в другой, и я замечала, что берёза уже летняя, зелёная, тенистая, а на яблоньках появились крошечные плоды. И вновь я шла вдоль теперь уже совсем тенистой аллеи, спасаясь от палящего солнца, иногда присаживаясь отдохнуть рядом с кустиком смородины золотистой, которую, ввиду неприхотливости её, тоже высаживали в опушечных рядах. Ягоды смородины, постепенно наливались соком, созревали под лучами палящего солнца и становились очень вкусными. Впрочем, в таких маршрутах, вкусным становится многое из того, на что мы не обратили бы внимания в более благодатных местах. Поспевшая смородина шла мне на десерт и заменяла воду, которая очень быстро кончалась во фляге. Передохнув, я вновь шла вдоль полосы, переходя с выдела на выдел – пропускать что-либо было нельзя. У нас было очень строгое начальство, особо строгое по отношению ко мне лично – мой супруг, просто органически не переносил халтуры.
А время шло и мы шли вместе со временем. Созрели яблоки, и полоса расцвела новыми, очень яркими красками. Золотистые, розово-жёлтые, красные, пурпурные, мелкие яблоки в тёмно-зелёной листве. Они были похожи на гроздья невиданных цветов. Конечно, кисло-горькие, но такие притягательные – невозможно было не сорвать яблочко-другое. Иногда попадались и вполне себе неплохие – кисло-сладкие с горьковатым привкусом, впрочем, я не так уж люблю сладкое и яблочки тоже шли на десерт. На отдельных участках полосы в опушке посадили облепиху. Когда она созрела – местное население выдвинулось на массовый сбор – мы тоже не отстали, но собирать это очаровательное растение – удовольствие ещё то. Уж очень она колючая. Но две банки варенья я таки сварила.
Мы продвигались на север, к Славгороду. И уже в самом конце пути, почти осенью, наконец, познакомились с ленточными борами. Они действительно уникальны – чистая сосна, без примеси, с редким подлеском, тянется и тянется бесконечный бор, стоят, как колонны оранжевые стволы и редкая травка под ногами. Однажды вечером, уже перед заходом солнца, мы с мужем пошли на прогулку в этот самый бор. Лесхоз, в котором нам выделили целое крыло, стоял на краю посёлка, почти в лесу и мы, с нашим опытом работы, даже не думали о том, что можно заблудиться в лесу. Компас, естественно, не взяли. Мы просто хотели погулять среди сосен. Углубившись в лес на пару километром, мы обнаружили, что дорога, по которой мы шли, как-то растворилась, исчезла, и вокруг нас нет ничего, кроме совершенно одинаковых оранжевых стволов. И как-то быстро темнеет и лес становится каким-то уж совсем нереальным, призрачным местом. Словно в гигантском мутноватом зеркале отражаются и отражаются бесконечные ряды прямых стволов. Пришлось дожидаться появления луны и ориентироваться по этому дивному светилу. Луна должна была быть всё время у нас за спиной и мы повернулись к ней спиной и пошли по прямой – благо, что под ногами не было ни кочек, ни ям – только песок и жёсткие пучки невысокой травы. И мы, конечно, вышли к посёлку – но примерно в паре километров от лесхоза. Когда подошли к заднему крыльцу нашего очередного убежища – там уже собрался полный состав партии и решался вопрос, когда и, главное, куда идти на поиски.
А потом полевой сезон окончился – мы простились с полосой, ибо и бесконечность конечна – и отправились в Барнаул. То есть это мы с мужем отправились в Барнаул – оформлять, согласовывать и подписывать – а машина пошла в Москву. Управление лесного хозяйства Алтайского края было одним из лучших в системе лесного хозяйства, и главный лесничий этого управления был профессионалом высочайшего класса, отнеслись там к нам очень хорошо,….но Аэрофлот к лесному хозяйству отношения не имеет. Билетов на самолёт до Москвы не было. Свободные места были только на рейс, отправлявшийся через неделю. Трястись в поезде нам что-то не хотелось и мы решили плюнуть на всё и устроить себе небольшой отпуск перед возвращением домой. В Управлении посоветовали центральную гостиницу, недавно построенное здание из стекла и бетона, но нас с мужем привлёк отель «Алтай» - тоже на главной площади (не помню, как она называлась, скорее всего, как обычно – площадь Ленина). Этот «Алтай» был угловым домом с колоннами у входа и выглядел он чрезвычайно старомодным. Такой уютный отель. Нам достался последний свободный двухместный номер, а рядом была душевая и в номере исправно работали батареи.
Это было важно для нас – последний лесхоз, в котором мы жили, предоставил нам много места для устройства, но с отоплением там было туго. Его просто не было. А здесь тепло, уютный маленький номер, горячий душ – которым, кроме нас, по моему, никто не пользовался – я, во всяком случае, никогда никого там не видела. Зато уж сама воспользовалась на полную катушку – дважды в день. И незнакомый, но чем-то понравившийся нам город. Мы провели все согласования и начали просто отдыхать. Бродили по Барнаулу, обнаружили замечательный магазинчик, где продавались сыры местного производства – таких замечательных сыров не ела я ни до, ни после и уж никогда не попробовать мне настоящего Алтайского твёрдого сыра. На лотках продавали виноград и яблоки, в маленькой кафешке неподалёку можно было вполне прилично пообедать, потом сходить в кино и просто погулять по городу. Уже перед отъездом, мы решили, что бутылка сухого белого под сыры нескольких видов нам не повредит. Однако здесь нас ждал облом. Началась антиалкогольная компания. Самый большой винный магазин находился рядом с речным вокзалом на Оби. Мы стояли на верхней террасе вокзала и смотрели на площадь перед магазином. Площадь была плотно забита народом, как и все прилегающие к ней улицы. Зрелище было настолько удручающим, что мы перешли на другую сторону террасы и стали смотреть на реку. А потом пошли в отель «Алтай» - собирать вещи.

Страшшшная история про то, как мне пришлось сесть за руль во второй и последний раз в жизни и как я почти совершила преступление. Уголовное. Оставила в опасности человека в заведомо беспомощном состоянии ;-v ;-v
Происходило это всё, естественно, на полевых изысканиях. Мы работали где-то в Рязанской области, на противоэрозионных мероприятиях, по заданию Минсельхоза и Рослесхоза одновременно. Базировались в деревеньке – уже не помню названия, но рядом текла река Цна. Полезащитные полосы, водорегулирующие, приовражно-прибалочные, кое-где мелкая гидротехника – в вершинах оврагов – простая приятная работа. Полезащитки эти обычно состояли из трёх рядов берёзы и двух опушек из жимолости татарской. Вот именно тогда я полюбила этот кустарник на всю жизнь. Невозможно себе представить, что это за чудо – цветущая жимолость, всех оттенков – от снежного-белого до пурпурного. И это чудо тянется и тянется через поле вдоль полосы, а в середине стройная берёза с чистыми белыми стволами и ты идёшь среди неё, а где-то высоко и невидимо поёт жаворонок. Да, все бы хорошо, и работа подходила к концу, пора было проводить совещание и оформлять документы, но…..Приходит нам из Москвы телеграмма – у начальника партии жена рожает. Вот, прямо только что увезли в роддом. Начальник, естественно на железнодорожную станцию и скорее к роженице, а мы остаёмся на хозяйстве. Два лесовода и почвовед. И ещё шофёр – фигура в нашем деле очень важная и, вместе с тем, крайне ненадёжная. Ибо шофера наши были очень хрупки в своём здоровье и часто страдали запоями. Этот исключением не был. Только шеф из дома – мыши в пляс, то есть шофер запил. А у нас времени в обрез и остались, как назло дальние участки. Два дня мы его пытались привести в чувство, нашли и попрятали все его заначки – в сейф, под замок и к утру третьего дня, наше чудо было готово сесть за руль. Поехала с ним я – второй лесовод пошёл пешком. Перед выездом я обыскала кабину – ничего подозрительного не нашла. И мы поехали. Маршрут был заранее обдуман так, чтобы никаких деревень и магазинов по дороге не попалось. И всё равно, план не сработал. Возвращаясь после каждого выхода в поле к машине, я обнаруживала нашего шофёра всё более весёлым и в кабине ощутимо пахло. Смесью перегара и свежака. Где он добывал спиртное, я до сих пор не знаю, но саму бутыль, заткнутую кукурузным початком, обнаружила за сиденьем, когда наш друг утратил бдительность. К сожалению, вместе с бдительностью, он утратил и последние остатки соображения. Мы ехали уже к дому, дорога шла вдоль очень высокого берега Цны. Обрыв был высотой метров 20 или больше. Подняв глаза от полевого журнала, в который журнал я заносила последние записи, я обнаружила, что мы едем не по извилистой дороге, а по совершенно прямой линии и эта линия заканчивается обрывом. В такие вот минуты в человеке просыпается всё то, что он, человек, считал забытым и ненужным и срабатывает какая-то система самосохранения. Спасибо тому парню, который во времена Папы и его Душевной женщины, не то что обучил нас водить машину, но, хотя бы, показал самые элементарные вещи. Как тормозить, где педаль газа, повернуть вправо-влево и т.п. Место тогда было удобное для таких затей – голая степь, ни души кругом и врезаться не во что. Всё это мгновенно всплыло в моей памяти, а ведь я считала тогда все наши затеи просто забавой. Не помню, сколько не минут – секунд – мне потребовалось, чтобы ухватиться за руль, отпихнув почти бесчувственное тело, и нажать на тормоз. Потом я открыла дверцу кабины со стороны водителя и совершила уголовно наказуемый поступок. Я выпихнула из кабины этот водочный бурдюк, совершенно не заботясь – куда он упадёт. Упал он удачно – в небольшую такую ложбинку с травкой и, кажется, ничего даже не заметил. Ибо тут же уснул. Я очень, ну очень осторожно, дала задний ход – сейчас вот, хоть убей уже ничего не смогу – потом развернулась и въехала на дорогу. И очень на малой скорости поползла в деревню, благо наш домик стоял на отшибе, дорога была просёлочной и совершенно пустой. Как я доехала – сама не пойму, но доехала. Просто так было нужно – бросить машину в чистом поле – значит остаться без неё или, по крайней мере, без колёс или ещё чего-то нужного. Выбравшись из кабины и выпив крепкого чаю – у меня тряслись руки – я легла спать. Вскоре пришёл второй лесовод, На вопрос – «А где Санька?» - я ответила, что где-то лежит в канавке на берегу реки. Искать тело никто не пошёл – оно само пришло – уже ночью. Оно пришло и забормотало, что у него украли машину вместе с Татьяной. Его послали…очень далеко и заковыристо. Из-за своей занавески оная Татьяна, со своей стороны, уточнила – куда и как ему следует идти. А работу мы всё-таки закончили. ::)

Нагорный Карабах, прогулки верхом и местное гостеприимство.
Мне сегодня попалась старое чёрно-белое фото – я, ещё совсем молодая, на склоне горы, среди густых зарослей кустарника – в Нагорном Карабахе. Вспомнила, где и кто делал снимок и как я вообще там оказалась. Не в самом Карабахе, а на этом склоне. В тот день наш Начальник партии рискнул отпустить нас – его супругу и меня (для удобства числящуюся племянницей) в маршрут одних, в сопровождении местного лесничего. Он (начальник) долго качал головой, вздыхал – но свои соображения не озвучивал, дабы не обидеть местных работников лесного хозяйства. Не успела ещё осесть пыль из-под колёс отъезжающего начальства, как откуда-то, из-за пригорка, вынырнул лесник, ведущий в поводу такую небольшую, тихую лошадку. Лесник был очень небольшого роста и, мягко говоря, на вид очень хрупкого сложения. Лошадь предназначалась любой из присутствовавших дам, но супруга начальника, дама, что называется, корпусная, от этого удовольствия отказалась наотрез. И верхом поехала я – к моему большому удовольствию. То, что мы едем куда-то не туда, мы поняли, но нас убедили, что это самая короткая и удобная дорога.
Нагорный Карабах – место удивительное. Немного на земле есть уголков, где можно ещё увидеть такую дикую, первозданную красоту. Облака, цепляющиеся за вершины гор, синие провалы ущелий, горные склоны, в нижней части своей увитые зеленью лесов и вершины, вдали, у горизонта, сияющие снегами. Впрочем, мы двигались по проселочной дороге, и, в какой-то момент, в мою не особо умную голову, пришла мысль, что получается как-то некрасиво – вот я, молодая, здоровая, еду верхом, а пожилая полная дама идёт своим ходом. Подумав, я заявила, что пора меняться – пусть Н.А. теперь едет, а я пройдусь своими ногами. Н.А. уже устала (она привыкла ездить в машине) и уже не возражала против прогулки верхом, но возник вопрос – а как её усадить на лошадь. Запрыгивать в седло – я это лихо проделывала – она не могла. И вот тогда маленький лесник нашёл выход. Он повёл лошадку к небольшому, метр высотой, обрывчику, так, что седло было с этим обрывчиком вровень. Н.А. оставалось буквально шагнуть и она бы оказалась в седле. Но дама убоялась промахнуться. И вот тут я поняла, что хрупкое сложение нашего лесника – это только видимость. Без малейших колебаний, он взвалил довольно увесистую даму на плечо и забросил в седло. Он так быстро и ловко это проделал, что дама и пикнуть не успела. Со стороны это было так похоже на перетаскивание мешка с мукой, что я не выдержала. Лесничий тоже не смог остаться серьёзным (он старался, но безуспешно) и наш дружный хохот распугал птиц в окрестных кустах.
После этого нас повлекли куда-то дальше по дороге и, наконец, мы, вместо участка, который были должны осмотреть, увидели небольшую такую, уютную деревеньку. Деваться было некуда, да, нас обманули и везли куда-то в гости. Н.А. была совершенно беспомощна – самостоятельно слезть с лошади она не могла. Я подчинялась начальству, следовательно, мы двигались к деревне. Уже недалеко от первого домика – очень чистенького и нарядного, как оказалось, принадлежавшего маленькому леснику, Н.А. взмолилась – «Снимите меня с лошади, я не хочу в таком виде на люди показываться!». Не говоря ни слова, тот же лесник подошёл к коняшке, так же взвалил даму на плечо и аккуратно опустил на твёрдую землю. Мы добрались до домика, где нас, как выяснилось, ждали. На столе кипел самовар, лежали горячие лепёшки, покрытые слоем домашнего масла, фрукты, местные сладости и приятная беседа. Вина не предлагали – всё-таки в гости приехали вполне приличные дамы. С беседой были некоторые сложности – по-русски хорошо говорил только лесничий. Зато чай, лепёшки, домашнее масло и сливки, виноград и яблоки, какие-то, уже не помню, домашние же сладости – вполне компенсировали разговоры.
Приятно отдохнув, мы уже собрались продолжить путь – на работу-то надо, в конце-то концов, но тут за воротами раздался знакомый звук подъехавшей машины. Нашей машины. Начальство не дремало и быстро сообразило, где нас следует искать. После взаимных приветствий и обмена разными любезностями, наш начальник, выпив чаю и съев пару-тройку лепёшек, вежливо поблагодарил хозяев, попрощался и не очень вежливо погнал нас (то есть свою супругу и меня) к машине. И мы поехали на работу. То есть лазить по склонам, заодно любоваться красотой этого дивного края и вспоминать, какими вкусными бывают лепёшки, если их пекут в тандыре и сразу подают на столе с куском необыкновенно вкусного масла. ;)

Домик с гробами

В средней полосе России тоже есть немало прекрасных мест. Представьте себе деревеньку – домов 15 – в Ивановской области на берегу реки Ландех. Вдоль реки проходит единственная улица, дома стоят в рядок и смотрят на реку. Вдоль улицы растут вековые липы, ближе к воде идут огороды и за огородами баньки. Чтобы машины, либо трактора не превратили заросшую мелкой травкой улицу в грязную полосу, жители деревни перекрыли въезд и выез и подъехать к деревеньке можно только по задам. Там, за домами начинается выгон и поля – а за полями лес. Обычный лес средней полосы – смешанный, берёза, осина, кое-где ель, где-то и небольшие сосновые боры и всякое добро лесное. Грибы, ягоды, полянки, заросшие колокольчиками и дикой гвоздикой – в общем, такой светлый, радостный и гостеприимный лес. В четырёх километрах от деревеньки, уже на шоссе стоит большое село – Нижний Ландех, а в том селе огромное церковное подворье, ещё времён императрицы Екатерины Великой – две церкви, летняя и зимняя, колокольня, служебные и жилые постройки – полуразрушенные и по мере сил изгаженные. В Нижнем Ландехе было и лесничество – мы, обычно, пешком туда ходили – дорога уж очень была хороша. Вилась ленточкой меж полей и лугов – пройтись по такой дороге – только в радость.
Но это всё потом, а сначала было нужно устроиться. Конечно, лесничество нашло нам дом – один, на всю партию. Однако времена молодёжного общежития для меня уже прошли и готовить по очереди обеды на всю компанию как-то не хотелось. То есть мы с супругом стали искать себе жильё. Деревня маленькая, но ничего свободного в ней не было. Жили там, в основном, старики, к которым на лето приезжали дети и внуки. Один домик, правда, был, пустой совершенно, но хозяева его как-то засмущались. В этом домике раньше жила бабуся – мать старика, там она и умерла – года два не слезая с русской печки. А после её смерти, дед сколотил два роскошных гроба – для себя и для своей жены. Вот эти гробы и стояли в большой комнате милого домика. Старикам неловко было сдавать нам дом, наполненный гробами – однако они не возражали против перемещения гробов на чердак. Самим им этот подвиг был не под силу. С другой стороны – плату мы предложили очень неплохую. И мы все пошли смотреть дом.
Да, выглядело это всё не особо привлекательно – муж мой, честно говоря, как-то стушевался. Кроме гробов, имелась облупленная русская печь в большой просторной кухне и множество бумаги и рваных тряпок в горнице – вокруг гробов. Пришлось опять брать дело в слабые женские руки. Я попросила только одного – унести на чердак гробы, а потом удалиться всем лицам мужеска, да и женска пола куда-нить часа на три. А уж потом решать. Гробы унесли на чердак и все в панике покинули домишко, оставив меня, наконец, на свободе, в обществе двух гробов. Я проверила обе печки и убедилась, что они прекрасно работают – уже потом выяснилось, что домику лет двести, а печи клал какой-то очень хороший мастер-печник. Пришла соседка – местная почтальонша, очень милая женщина и принесла разные принадлежности для уборки, заодно прихватив разведенную меловую краску. Мы собрали все тряпки, засунули их в мешок и вынесли в кладовку за сенями. Туда же пошли горшки котелки и даже сковородки. Потом сожгли в печах всю бумагу. Сохранили мы только деревянный дубовый сундук, оклеенный винными этикетками времён конца девятнадцатого века, дубовый винный бочонок и две иконы - несколько закопчённые и кое-где со стёршейся позолотой, но очень старые – Палехской работы. Потом вымыли весь дом – это было легко – он был деревянный и отлакированный временем. Когда мы его отмыли - домик стал похож на шкатулку из потемневшего, но ещё звонкого дерева. Печку мы побелили на раз, предварительно убрав с неё всё, что там было – а там было много чего. Это много чего мы унесли в ту же кладовку. Маленькие окна было не трудно промыть, и, в довершение всего я повесила на них простые белые занавески из сурового полотна – нам его на складе при выезде выдавали.
И тут вернулись наши бравые мужчины и с ними дед. Вот хоть верьте, хоть нет – дед мне поклонился.
Ну а мужчины стали разгружать из машины наши вещи и мы стали окончательно устраиваться. Мы прожили в том домике всё лето и осень. Жилище оказалось таким уютным, что из него не хотелось уезжать. Познакомились с соседями – выяснили, попутно, что и 15 домах меж соседями мира нет, ходили в гости и к себе гостей приглашали. А уж когда пошла ягода….ох, никогда мне не забыть тамошние малинники на старых вырубках, кусты, осыпанные красными сочными ягодами, так, что и листьев не видно. Огород нашей соседки-почтальонши снабжал нас не только всякой зеленью, но и клубникой – прекрасная была у неё клубника. И банька тоже. Мы не остались в долгу и обеспечили её дровами на всю зиму – нам это ничего не стоило. Иногда мы надували резиновую лодку и плавали по Ландеху, забирались в камыши, ловили рыбу. Когда же пришла пора уезжать – мы пошли попрощаться и окончательно расплатиться с хозяевами и спросили их – нужны ли им те две иконы, что висели закопчённые- а теперь были осторожненько отмыты и очищены – те иконы из кухни. И хозяева сказали – «Берите иконы, только никогда их не продавайте. Вот подарить можно, но не продать!». Потом пришла соседка и принесла нам в подарок ещё одну – многофигурную, Всех скорбящих радость – я подарила её сестре на день рожденья. А вот Спас нерукотворный и Нечаянная радость Пресвятой Богородицы – до сих пор висят в моей спальне. Они старые, писал их бродячий иконописец – тогда Палехские иконописцы ходили по сёлам и писали иконы на заказ, но что-то есть в них такое, чего не увидишь и в самых дорогих, украшенных серебряными окладами – знающие люди говорят, намолённые они, мои иконы.

Там, где цветут жаркИ

Эта маленькая история не про меня – про одного парня из нашей той, самой первой Экспедиции, в Забайкалье. Я уж говорила, нас было много - пять партий и много среди нас было молодых. Перед выездом нам всем делали прививки от клещевого энцефалита, очень болезненные, в три ступени – в, общем, не менее, чем за месяц до выезда. Через год прививку следовала повторить – это уже потом изобрели вакцину, которая действует три года и при этом достаточно одного укола. И не такого, чтобы сознание терять – а у нас, бывало, здоровых мужиков, после уколов ещё и в себя приводить было нужно.
Так вот – был у нас в экспедиции один парнишка – мы его в шутку прозвали Аполлоном – не в издёвку, а просто потому, что очень был красив. Хороший парень, помню, он с нами на ту знаменитую Посольскую косу ездил. Потом все партии разъехались – кому куда было нужно – мы вот в Нижне-Ангарск (ныне Северобайкальск) наладились, а после того в Баргузин, а этот парень со своей партией куда уж в такую глушь забрались, где просто не ступала нога человека и даже учёного.
Но не учёного человека нога там всё-таки, как выяснилась, ступала. Там жили в небольших, но очень ладных деревеньках потомки первых русских переселенцев. Тех, кто ещё во время оно Сибирь воевал. И там остался. Жён брали сии воины из местных, потом прибивались в эти глухие селения разного рода беглые люди (с каторги тоже), староверы опять же в глушь сибирскую забивались и такой там образовался своеобразный слой русского населения с примесью местных, исконных таёжных людей. Дети рождались красивые, как часто бывает среди метисов и вот в одну такую местную красавицу, чернокосую и синеглазую влюбился наш Аполлон. Девушка была не против, но уезжать из тайги почему-то не захотела. Побывала она в Москве, погостила, но …..одним словом, молодая пара вернулась в тайгу. Аполлон стал работать в местном лесничестве, и уже через год стал лесничим. Только жизнь - не сказка. Местное население давно выработало иммунитет против энцефалитного клеща – возможно, кровь эвенов тоже сказывалась – а вот с приезжими было сложнее. Словом пропустил Аполлон прививку. Не знаю, видел ли кто-нить людей после энцефалита – я видела. В нашем отделе – женщину и мужчину. Они были привиты, но и прививка не означала, что вот ты застрахован на сто процентов от последствий этой радости. Прививка означала, что ты, будучи укушенным, не умрёшь – а вот каким ты выживешь – это как повезёт. Женщине повезло больше – её сопровождал местный лесник и они были верхом. Лесник влил в несчастную ровно поллитра водяры, взвалил её на лошадь и погнал в ближайшее село, где был врач. Она потом нормально работала, только уже без выездов и на постоянной инвалидности, правда часто болела. Парнишке повезло меньше – он вообще стал инвалидом – иногда заходил в отдел, опираясь на палочку – бледная копия самого себя.
А вот Аполлону не повезло вообще. У него срок прививки давно прошёл. Когда его выписали из реанимации, он мало что соображал, почти не двигался и родители увезли его в Москву. Наш Аполлон был очень честный малый. Он просто настоял на разводе с молодой красавицей-женой. Не сразу – когда пришёл в себя окончательно и понял, что из инвалидной коляски ему уже не выбраться. Не знаю, как он убедил жену, какими словами, но убедил. Может быть тем, что детей у них ещё не было и теперь уже не могло быть. Не знаю, что и как там было – но развод состоялся и Аполлон остался в Москве. Его любимая вернулась в тайгу, на родину, туда, где весной цветут жарки – когда-то он ей их дарил. Такая вот грустная история.

Убегая от трактора.

Сейчас в Москве идут дожди, сыро и мне вспомнилось такое же сырое лето в Новгородской области. База у нас была в Усть-Волме, нам отдали жилую половину лесничества – она пустовало, потому, что лесничий построил себе хороший дом. Ближе к осени мы с мужем сняли себе отдельный маленький уютный домик – сухой и тёплый. Но дожди донимали нас всё лето и мешали работать, однако дело есть дело, работу надо было заканчивать. Мы пользовались малейшими перерывами в ливнях, чтобы выбраться в лес – мелкий дождик нас уже не смущал. И вот мы отправились в последний маршрут.
Остановиться на три-четыре дня мы планировали в ближайшей к рабочим участкам деревне и, как на грех, деревня оказалась довольно большой, жилой (само по себе это, конечно хорошо), и в ней не было ни одной свободной избы. Наконец местный лесничий нашёл пустующий домик – такое хилое строеньице, стоящее несколько в стороне от главной улицы, на пригорке. К домику вела дорога, подъехать мы по ней к домику сумели, каким-то чудом, а вот как съезжать – это мы решили пока не обсуждать. Показывая нам домик, лесничий казался чем-то смущённым и войдя в избушку, мы поняли чем. В домике была одна русская печь и печь эта была сделана кем-то, кто имел очень смутное понятие об искусстве – а это искусство - кладки печей. Короче говоря – она нещадно дымила и вся кухня была покрыта густым слоем копоти.
Самое забавное в этой истории с домиком – это то, что у него нашли хозяева, вернее две хозяйки – наследницы. И эти хозяйки каждый день приходили проверять – а не украли ли мы какой-нить закопчённый котёл. При этом они каждый раз предупреждали, что печку топить нельзя – вот о том, что в домике вместо крыши решето, они нас предупредить забыли. Зато не забыли запросить за свой дворец немалую плату за проживание.
У нас в партии было две семейных пары, а в домике была только одна крохотная комнатушка, и эту комнатушку мы решили уступить слабому полу – нашим мужичкам – их было трое, а сами, то есть мы с мужем и геодезист с женой, стали осваивать нежилые помещения. Мы расположились на обширном чердаке – он казался довольно уютным, а геодезист и его супруга, Наталья, поставили палатку в палисаднике, среди могучих зарослей крапивы. Ели мы все на кухне и готовили на своей газовой плите. И началась жизнь в сырости и копоти. Нет, мы мылись, конечно – на том же чердаке – там было много закутков, но…..В общем, домик этот нас доконал. Вдобавок опять пошли дожди и, однажды, я проснулась, потому, что мне снилось, что надо мной плещется вода. «А я лежу на дне речном,,» На дне я, конечно, не лежала – просто брезент, которым мы укрылись поверх спальных мешков, образовал некое подобие небольшого прудика, наполненного дождевой водой. Пробудившийся супруг – вода затекла немного под брезент с его стороны- произнёс небольшой, но очень выразительный спич, который я привести здесь не могу – ибо правила форума не позволяют. Издали, из палисадника ему ответили – столь же выразительно. Из избушки тоже доносились громкие пространные речи. Мы вылили воду из брезента, передвинулись в сторону и кое-как продержались до утра.
Утром мы решили, что жить здесь нельзя – значит надо переломить погоду, быстренько закончить работу и убрать в тёплое сухое помещение, при котором есть, между прочим, баня. И мы пошли переламывать погоду – пешком, на машине заехать в лес было ну никак нельзя. Оделись соответственно – дождик не прекращался, то есть сапоги охотничьи, плащи, ну, инструменты там – геодезисту хуже всех пришлось – он свой драгоценный теодолит тащил. А мы с мужем шли пробные площади закладывать – так там инструмент полегче – высотомер, полнотомер, рейка мерная и прочее не очень тяжёлое. Идём мы так спокойно по тропинке к пробной площади, дождик перестал, даже солнышко проглянуло, ну, я и разнежилась. И ухнулась в яму, правда одной ногой, но зато вода аж в высокий сапог залилась. Муж мне сказал, конечно, всё, что он думает по поводу моей грациозной и изящной манеры ходить по лесу – самым мягким словом было «Фёкла»!- потом я вылила воду из сапога, отжала носочки и пошли мы дальше работать.
На следующий день на пробы пошли мы с Натальей, геодезической супругой, значит. И шли так хорошо, но на пути нам встретилось небольшое и, на вид, совершенно невинное болотце. Я шла впереди и уже почти достигла твёрдой почвы, как за моей спиной раздалось – «Ой!». Я обернулась – верхняя часть Натальи возвышалась над кочками, а ниже пояса её, Натальи то есть, как бы не было. Дальше было вытаскивание вполне упитанной дамы из болота, маленький костёрчик и не сушка, но хотя бы выжимка всей мокрой одежды. Практически – мокрым было всё. Мокрым и облепленным болотными растениями. Но до пробной площади мы кое-как добрались и все измерения сделали. Когда мы вернулись к основной группе, ребята, посмотрев на нас, единодушно решили эти приключения заканчивать. На следующий день мы стали собирать вещи. Тут же объявились две хозяйки нашего дворца и не ушли, пока не пересчитали все горшки и все деньги. Погрузились мы быстро, но….Дожди так размыли дорогу к домику, что выбраться на улицу и потом на шоссе стало уже делом почти невозможным. Мы пошли к лесничему, потом к трактористу. Тракторист был пьян, но вытащить машину согласился легко – за бутылку. Согласится-то он согласился, но пьян он был настолько, что саму нашу машину – здоровенный ГАЗ-66- никак не мог увидеть. Вот носился на тракторе с рёвом вдоль горочки, где домик и машина приютились и носился. Мы забегали вперёд и кричали и махали руками, показывая, что надо подняться на горку, повернуть надо. Тракторист разворачивал агрегат и мы уже бежали в разные стороны от него – машину он всё равно не видел. На деревенской улице стал собираться народ- бегающий туда-сюда трактор и мельтешащие перед ним люди – это такое увлекательное зрелище! А главное, наш шофер, уже плюнувший на такую помощь и решивший выбираться самостоятельно, не мог уловить момент, чтобы не налететь на этот трактор – тракторист радостно гонял туда-сюда на очень приличной скорости. Наконец, что-то там у этого трактора сломалось, он заглох и остановился. Наша машина, уж не знаю каким чудом, сползла тихонечко с горы и выехала на деревенскую улицу. Мы полезли в кузов, и тут явился тракторист. Он хотел получить обещанную плату – за труды. То, что ему сказали в ответ, я приводить не буду. Догадайтесь сами, если дочитали.

Форум официального сайта Веры Камши

Клуб любителей всяческих искусств. => Наша проза => Автор: Convollar на 20 февраля 2012 года, 22:04:54