Форум официального сайта Веры Камши

Долго мучалась, а не заколебала ли я всех тут своей любовью к Ледяному адмиралу, но решила... решила... в общем, отдаю на ваш суд. :)
Вещь довольно-таки объемная пишется и вытекает сюжетно из "Дороги без конца" - http://kamsha.ru/forum/index.php?topic=14185.0 (http://kamsha.ru/forum/index.php?topic=14185.0) - тот фик можно ситать приквелом. :) Поскольку мой самый первый написанный рассказ безнадежно ушел в альтернативную реальность, да и был не серьезным, а проштыром на экзотическую пару, то его вообще можно не считать. Однако ж счастья любимому персонажу хочется! А фантазия в ожидании "Рассвета" не знает удержу. Четвертый месяц, полет крыши нормальный.

Любовь, интириги, война... есть авторский персонаж - плюс персонаж из канона, от которого даны только имя и два абзаца. Время - предканон, события цикла и перспективе в постканон уйдет. Можете считать это предупреждениями. :)

Да, и позволю себе фикрайтерское кокетство - выкладываю пролог и первые две главы, дописано оно вообще-то до четвертой, если покажется интересным - продолжу выкладку. И готового, и по мере написания. :)



Пролог

Предзимний вечер, когда в окна с улицы ломится снег с дождем, всегда неуютен. Как хорошо было возвращаться в такие вечера домой – закоченевшему на морском ветру, промокшему от снега, дождя и брызг – зная, что тебя там встретят тепло, улыбки, семья.
…как хорошо было раньше…
Сейчас дом, не смотря на по-прежнему хорошо протопленные комнаты, казался выстывшим. Словно выходец в нем побывал. Но нет – никаких выходцев, просто… просто они остались одни. А он не знал! Он был в море и не знал…
- Руппи! Ты… ты что, туда прямо с корабля?
- Да… - да, побежал, сразу как узнал. Не заходя домой.
Парень остановился посреди комнаты. Брат, по своей привычке, устроился прямо на ковре – камин горит, на столе свечи, на каминной полке свечи, на полу какие-то бумаги. Разбирает… три года назад они, сцепив зубы, занимались этим вместе.
- Теперь я опоздал, - а зеленый изумруд в кольце брата ловит свет…

…Руперт этот день помнил лучше, чем ему хотелось бы. Скомканные в какую-то болезненную муть события пронеслись и сгинули, под вечер время словно остановилось, заставляя малейшие детали врезаться в память. Он помнил и прорвавшее сплошные облака солнце, заливающее метхенбергское кладбище рыжеватыми лучами, помнил волглую траву и разворошенную землю под ногами, мать… такую же серую, как её траурное покрывало. Ушли все, даже кесарь и сестра – понимали, что ей надо побыть одной – а вот они так и не смогли. Стояли за её плечами, неподвижно, как две одинаковые статуи. Адмиральские близнецы… раньше это прозвище было – смехом. Теперь стало – горечью.
- Карьярра! Опоздал…
Мать не вздрогнула, не обернулась… даже не услышала, скорее всего. А вот они развернулись не возглас, загораживая её от… от кого?
От черноволосого, темноглазого мужчины в одежде моряка-марикьяре. О, они его до этого момента никогда не видели. Только слышали рассказы. Но узнали сразу же – Первого Адмирала Талига, Бешеного Вальдеса, сложно не узнать.
- В первый раз в жизни – опоздал, - повторил он, кривясь в какой-то отчаянно-злой ухмылке и сжимая кулаки.
Какое-то время все четверо стояли, молчали, рассматривали друг друга.
- Вы можете проститься с отцом и сейчас.
- Могу, - не зря говорили, что этот и в Закате будет смеяться, но лучше того смеха не слышать – Парни, кто из вас мой тезка?
- Я, - Родд выпустил рукоять шпаги, которую все это время бессознательно сжимал, и шагнул вперед. Шпагу выпустил, а вот шейный платок пальцем оттянул, нервничая.
- Тогда держи! На память… и на удачу. Чтобы не пришлось, как с ним…
Схватил за руку, почти силком вложил что-то в ладонь и ушел. Быстро, не прощаясь, только плечами повел – холодно…
…А брат изумленно смотрел ему вслед, держа на ладони знаменитое кольцо с торским изумрудом.

- Мама... как она?..
- Говорят, сердце… на тебя смотреть страшно, приведи себя в порядок.
- Родд…
- Послушай, - Ротгер встал, аккуратно заложив пальцем тетрадь, которую читал до прихода брата – Мы не можем себе позволить быть мальчишками. Не можем! – а голос дрогнул, сорвавшись – Раз мы одни остались... не на… кесаря же рассчитывать.
Что ж, он всегда был больше похож на отца. И держать себя в руках умел лучше близнеца.
- Понимаю, - тихо-тихо – Я… я потом вернусь и тебе помогу.
- Да, - Родд опустил глаза, разглядывая тетрадь – Эти тайны лучше знать нам обоим.

1.

- Эй! Девочка! Ты что здесь делаешь?!
Окрик застает Марту, когда она, заложив руки за спину и приподнявшись на цыпочки, смотрит на горизонт. Девочка испуганно отскакивает от края пирса, хлопает глазами.
Смутно знакомый мужчина в вице-адмиральском мундире с хмурой досадой хочет что-то добавить, но к ним уже спешит подмога в лице капитана Бюнца.
- Дядя Отто!
- А, найерька! Опять отца стережешь?
Пирс уходит из-под ног, когда её подхватывают и сажают на руку. Марта с радостным писком вцепляется в знакомое плечо – «дядя Отто» никогда не отказывался покачать адмиральскую воспитанницу на руках.
- Найерька?!
- Ну, так, - Бюнц широко ухмыляется – Дева? Дева! Морская? А то ж! Маленькая пока, правда, – Марта хихикает, прикрывая лицо ладонью – И при том, заметь, ни разу не змеюка. Готлиб, ты чего, девчонку Ледяного не узнал?
Девочка озадаченно сдвигает брови, вспоминая разговоры старших. Это, кажется, один из отцовских друзей, но он постоянно был далеко…
- Её узнать сложно, - вице-адмирал перестает сердито хмуриться, и сразу видно, что лицо у него очень славное и доброе – Я её последний видел малышкой совсем. Так зачем ты на пирс забралась… найерька?
- Я папу жду!
Каждый день… конечно, говорят, что флагман вернется в Метхенберг нескоро – но вдруг?.. Конечно, гувернантка сердится и говорит, что воспитанница не должна звать воспитателя отцом, это не принято – но какое ей дело?! Так ли важно, родной, не родной, если очень любить.
- Он нескоро вернется, у него дело важное.
- Я знаю, - деловито кивает Марта – Он невесту кесарю везет. Из Флавиона. А она красивая?
- Придет – увидим.
Вице-адмирал Готлиб Доннер был с утра изрядно сердит. Причиной опять послужил «ненаглядный» фок Бермессер, который, вообще-то, должен был замещать Кальдмеера в Метхенберг. Ну да, ключевое слово тут «был»… потому что по приказу из столицы вызван ко двору. С одной стороны, Доннер был рад – чем меньше придворный шаркун накомандует, тем меньше навредит. Адмирал цур зее его здесь для того и оставлял – присматривать, раз совсем избавиться от Бермессера нельзя. Но, с другой стороны, отношение к военному флоту, как ко всего лишь ещё одному инструменту политических игр, не могло не бесить.
Каким бы ни было настроение, детей пугать – не дело, но посторонняя малявка на пирсе могла твердо рассчитывать на строгое внушение. Но оказалось, что она не совсем посторонняя, да и…  флотское командование сколько лет удивлялось, зачем сдалась Ледяному девчонка на воспитании. Теперь Доннер начал догадываться, зачем – рядом с этим жизнерадостным созданием мир казался чуть-чуть светлее.

…Холодный ветер гладит по щекам, играет с завитой прядью, дергает за рукава. А пенный след корабля искрится под солнцем. Искрится вода, сияют белизной паруса, слепит глаза пронзительное, высокое небо, отражающееся в море – мир полон света, ветра и синевы.
- Ваше высочество, не стойте на ветру. Можно простыть.
Сердце Маргариты падает в яму, чтобы тут же подскочить и сумасшедше заколотиться в горле. Так, как в первый раз… так, словно первый раз…
Адмирал цур зее Кальдмеер улыбается. Легко, грустно и сочувствующе:
- По крайней мере, наденьте плащ. Не думаю, что его величество будет рад чихающей невесте…
- Я… благодарю вас за совет, - не сметь улыбаться в ответ, не сметь улыбаться так безумно и счастливо, принцесса! – Я не привыкла к долгим морским путешествиям...
- Понимаю. Вряд ли вы когда-то выходили в море дольше, чем на день.
Протягивает руку, предлагая помощь. Вообще-то гордой дочери флавионских герцогов следует вздернуть подбородок и сделать вид, будто она оказывает великое одолжение, но Маргарита не в силах упустить шанс побыть с ним ещё чуть-чуть. Рядом. Сжать пальцы, словно неуверенно чувствуешь себя при качке и ищешь опоры. Робко опустить взгляд, и это почти не игра, ведь она на самом деле самая маленькая, слабая и бестолковая здесь, на флагмане.
Вот именно, бестолковая! О чем должна думать накануне свадьбы принцесса относительно небольшой страны, которую выдают замуж за правителя сильной, богатой державы, от настроений которого сильно зависит отцовская политика? Вот о политике и думать, слухи и новости вспоминать, к жизни при дворе готовиться. И уж точно ни в коем случае не думать о любви. Какая любовь у кесарей может быть? Понимание и уважение – уже счастье…
Будь проклята эта дриксенская традиция – привозить невесту кесаря по морю. Отправься Маргарита сушей, она была бы пусть не счастлива в семейной жизни, но спокойна. Однако полагается, чтобы её везли морем. Обязательно на флагмане. В обязательном личном сопровождении адмирала Западного Флота. При одном взгляде на которого зыбкое спокойствие Маргариты разлетелось вдребезги, как алатский хрусталь на мраморных плитах.
Ведь принцессы – всего лишь молодые девушки. А когда девушкам влюбляться, как не в шестнадцать лет!
…Олафу это традиция не то, чтобы категорически не нравилась, скорее раздражала. Флагман, в конце концов, не кесарский фрегат для прогулок, а боевой корабль. Всю дорогу до Флавиона он мысленно готовился к обратной дороге в сопровождении эдакой заносчивой гордячки, вроде Гудрун, но Маргарита оказалась неожиданно приятным сюрпризом. Тихая, если не сказать застенчивая, спокойная, обладающая удивительным свойством никому не мешать… и совсем юная. Политика политикой, только отдавать шестнадцатилетнюю девочку за Готфрида, за…
«Давай, договаривай – за старика? Он старше тебя всего на восемь лет…».
Олаф всегда относился к своим обязанностям ответственно. Поручено привезти принцессу живой и здоровой – привезет, а личные взгляды отношения к делу не имеют. Теперь же он опекал Маргариту не из одного чувства долга, но и сочувствуя. Бедная малышка, тяжело же ей придется в Эйнрехте.
- Олаф, - капитан Шнееталь окликнул вернувшегося адмирала по имени – Нам «Зорька» сигналит…
Вообще-то фрегат из сопровождения носил красивое имя «Северный рассвет», которое пошло бы и линеалу, а морской Устав предписывал несколько иное обращение к адмиралу. Но сопровождающие Маргариту придворные сидели по каютам, большей частью страдая от качки, моряки – все заняты делом, и разговаривали на юте не адмирал с капитаном, а двое старых друзей.
- Каданцы? – таким тоном Адольф о погоде сообщать не стал бы…
- Они. По краю прошли, но…
- Но они в последнее время обнаглели, - прищур Кальдмеера стал жестким, рука привычно рванулась к шраму на щеке – Кому-то слава Бешеного Вальдеса покоя не дает.
- Он что, флагманы на абордаж брал?!
- Пока нет, - усмешка Олафа стала заметней, но взгляд остался ледяным. За этот-то взгляд, в числе прочего, он свое прозвище и получил – Впрочем, не удивлюсь, если однажды попытается. Хельмут!
Мающийся на палубе Диц в мгновенье ока оказался рядом с адмиралом. Те из адъютантов Ледяного, которых Создатель не обделил умом и душевной чуткостью, быстро привязывались к своему адмиралу. Может, потому, что к толковым мальчишкам Олаф рано или поздно начинал относиться, как к своим сыновьям. Которых не было…
- «Северному рассвету» приказ – уходить в разведку. Обо всех новостях докладывать без промедления, - и, проводив умчавшегося адъютанта взглядом, добавил – Вряд ли они полезут на флагман, идущий с сопровождением, но осторожность не помешает.
Капитан кивнул, соглашаясь. В сопровождении у «Ноордкроне» был не только фрегат-разведчик, но чинная «прогулка» до Флавиона стремительно перерастала в нечто… интересное.

Стены знакомых домов стремительно мелькали мимо – Зепп бежал и поворачивал, не глядя, эти переулки он ещё в детстве изучил так, что мог идти хоть с закрытыми глазами. Но сейчас надо было не хвастаться, а бежать, и четырнадцатилетний подросток бежал со всей доступной скоростью. Пожалуй, он мог и быстрее, но приходилось тащить за руку девчонку лет восьми-девяти, из-за которой он и пустился в недостойные будущего моряка маневры.
«Налево… два проулка и улица… и будет забор!» - Зепп бежал не просто так, он твердо знал, как наверняка оторваться от преследователя, грузно топающего позади. Толстый Ганс был действительно… толстым, а так же недалеким и любящим помучить всякую безответную тварь. Но поколотить он мог, это знала вся окрестная ребятня, знал и Зепп, а вот аккуратно и нарядно одетая малявка, невесть как забредшая к ним, была явно не в курсе. И вступилась за беспризорного котенка (нашла, за кого). Да как вступилась!
…В общем, повезло и ей, и котенку, что рядом случился Зепп. Теперь успеть бы… Преследователь уже отставал, задыхаясь и ругаясь на ходу, но пока не сдавался. Но и они – успевали!
- Давай кота!
Девочка беспрекословно сунула в руку Зеппа тощего уличного пушистика. Зепп на бегу оттянул ворот, засовывая котенка под рубашку. Пищащий, пушистый комочек с когтями скользнул вдоль груди до туго затянутого на талии пояса – неприятно, но переживут оба. Девочка так же покорно позволила подсадить себя на старую бочку, а с бочки – на высоченный забор, невесть ради каких целей разделяющий переулок-щель. Эту лазейку Зепп знал ещё с детства, когда они с приятелями дразнили Толстого Ганса. А потом быстро-быстро убегали. Тот вечно попадался – наверное, не терял надежды догнать шустрых мальчишек раньше, чем они перемахнут через непреодолимый для него забор. Зепп давно уже забросил эти «развлечения», кто бы знал, как и когда оно пригодится!
Малявка наверху, теперь – самому. Раньше он просто подтягивался, ложился на забор животом и спрыгивал с другой стороны, но кот… Пришлось, ухватившись за верхушку, перебирать ногами по забору. Долго и неудобно, но где наша не пропадала!
- Теперь пошли, - оказавшийся на другой стороне Зепп расстегнул пару пуговиц, извлек притихшую добычу и вручил девочке.
- Спасибо, - она впервые за время погони что-то сказала. Тут же всхлипнула и сердито утерлась свободной рукой.
- Эй... ну ладно тебе! – Зепп привел рубашку в порядок, взял девочку за руку, потянул дальше – Пойдем… не ждать же, когда он сюда доберется.
- Идем, - согласный кивок и новый всхлип – Ты не… не обращай внимания, я всегда, когда страшное кончается, реву… мы куда?
- Ну, главное, что во время «страшного» не ревешь, – рассудительно заметил Зепп, подумал и решительно заявил – А мы пойдем к деду. Он меня все равно вечером звал.
Только теперь он смог, как следует, рассмотреть «соучастницу», которая спокойно и доверчиво шла рядом, крепко держа котенка. Черноволосая – две толстые косы доставали пушистыми кончиками до талии; глазастая – а глазищи светло-серые, ясные; и очень симпатичная. Правда, мордашка у неё была… необычная. Не такая, как у знакомых Зеппу девчонок. Но он, рассудив, списал это на то, что новая знакомая была из дворян, «породистая», как пренебрежительно отзывался об аристократии дед. И платье у неё… впрочем, платье назвать нарядным можно было уже с трудом. Перемазанное в пыли, в древесной трухе и порванное в трех местах!
- Эй... а тебе не влетит?
- Обязательно. Был бы здесь папа, он бы понял, и нянюшка Ида бы поняла, а госпожа Гретхен… - девочка забавно сморщила нос – Такая правильная! – помолчала и добавила – Мне бы влетело уже за то, что я убежала.
Зепп исполнился уважения. Надо же, бегает! И тут сообразил, что до сих пор общается на уровне «эй, ты»…
- А… я Зепп Канмахер.
- Очень приятно, - вежливо и серьезно – Марта Кальдмеер, - шмыгнула носом и тихонько добавила – Поверить сложно, да?
- Точно, - Зепп, замерший от такой новости, обалдело кивнул, ну кто бы мог предположить, что адмиральский приёмыш будет шастать в одиночку по городским кварталам! И тут же потянул её за руку – Тогда пошли скорее, мой дед его знает!
- Папу?!
- Да, пошли!

Стук в дверь раздался тогда, когда Олаф собрал со стола карты, собираясь спать. Адмирал сначала решил, что ему это послышалось… нет, стук повторился – тихий, настойчивый и какой-то вороватый. Его моряки так бы стучаться не стали, значит, кто-то из флавионских «гостей» флагмана… Кому-то из сопровождающих её высочество Маргариту нужен тайный разговор?
…Флавионских придворных за дверью не обнаружилось. Её высочество пришла к адмиралу Кальдмееру лично и в одиночестве.
- Вы с ума сошли, ваше высочество?!
- Нет, - Маргарита покачала головой, небрежно заплетенная коса мотнулась вдоль спины, сбивая в складки наброшенную на плечи шаль – Мне спросить нужно.
- Хорошо, заходите, - со вздохом пропустил её внутрь и тщательно закрыл дверь – Что вас так интересует?
- Что происходит! – с отчаянной решимостью выпалила бледная принцесса.
Олаф пристально взглянул на нежданную посетительницу. Маргарита закусила губу, переплела дрожащие пальцы – и, кажется, не играла, как это любят милые девушки, её в самом деле трясло.
- Садитесь и рассказывайте.
Вина ей надо выпить, и покрепче, лучшее средство от такой тряски. А Маргарита, сев и спрятав руки под стол, торопливо объясняла:
- Я же не совсем глупышка, я вижу, что что-то происходит, что-то плохое. А мне не говорят ничего. «Ваше высочество, это не стоит вашего беспокойства… все в полном порядке…», - девушка сжала зубы, помолчала, посмотрела на Олафа испуганными, широко распахнутыми глазами и шепотом добавила – Но я вижу. Что происходит, скажите – хотя бы вы! Очень страшно сидеть и не знать… ничего. Я не буду плакать и паниковать, обещаю.
Вот вам и тихоня-принцесса!
- Вам, в самом деле, не о чем беспокоиться, - Олаф, больше не боясь показаться невежливым, отвернулся к шкафу, отыскивая там бутылку и стакан – Беспокоиться надо было мне… - он задумался на секунду, прикидывая, как без перебора морских словечек объяснить Маргарите суть дела – Фрегат-разведчик позавчера заметил каданцев. Судя по отсутствию государственных флагов, пираты. Мы все это время ждали какой-нибудь каверзы, но им хватило ума не соваться к флагману с сопровождением. Конечно, я предпочту остеречься, но они так далеко в территориальные воды Дриксен раньше не заходили.
- Каданцы? – Маргарита захлопала ресницами, длинными и густыми, но чересчур светлыми – Но мы так далеко от опасных вод упл... ушли.
- Да, их наглость переходит все границы, - бутылка наконец-то нашлась, когда это он успел так далеко её задвинуть, рядом был и невысокий стакан – Я должен довезти вас до Эйнрехта… Доложу кесарю лично. Каданцев давно пора поставить на место, - Олаф поставил перед притихшей принцессой наполненный стакан – Выпейте, лучше быстро.
Маргарита пила крепленое вино, как послушная девочка пьет лекарство. Олафу она неожиданно напомнила Марту – та, заболев, точно так же серьезно и покорно глотала настойки. Адмирал грустно усмехнулся, наблюдая за успокаивающейся девушкой, любопытно оглядывающейся по сторонам.
- В любом случае, флагман им был не по зубам.
- Тем более под вашим командованием!
- Вы мне льстите.
- Нет, - у Маргариты заблестели глаза, на оживившееся лицо вернулись краски – Вас... вас не только в Дриксен знают. Простите, - спохватилась, смущенно передернула плечами, завернулась в шаль – Я веду себя, как…
- Как перепуганная девочка, - подсказал адмирал – Не беспокойтесь, я никому не скажу.
И улыбнулся. Уже не грустно – тепло…

- Тебя что, дома не кормят – к пирогу спешишь?
Старик Канмахер хоть и ворчал для порядка, но был рад, что внук к нему липнет. Мальчишку не зря в честь деда-моряка назвали, ему тоже на берегу не сиделось. Может, хоть он на флот пойдет, раз уж дети подвели!
- А это с тобой кто?
- Это Марта, - выпалил Зепп и замолчал.
- Здравствуйте, - вежливость девочки поразительно сочеталась с боевито-потрепанным видом.
- Она… адмиральская, - Зепп деловито поправил рукав новой подружки, пытаясь скрыть самую внушительную прореху – Мы от Толстого Ганса удирали.
- Зепп, опять? – дед покачала головой, запер дверь – Садитесь, что топчитесь.
Внука следовало отчитать, но делать этого совершенно не хотелось. Пусть парень почувствует себя героем, в конце концов, воспитанницу адмирала Кальдмеера спас! Что говорить, Йозефу самому было любопытно посмотреть, кого взял в дом адмирал, которого Йозеф лейтенантом помнил.
- Он хотел маленького убить… об стену, - девочка сунула под нос Йозефу пищащее и машущее лапкой доказательство – Он что, виноват, что котом родился?!
- Зепп, ноги в руки – и в погреб, там молоко. Где миски, знаешь. А ну, показывай! – Йозеф критически оглядел добычу детей – Хорош котяка, я б такого на корабль взял, - котенок протяжно пискнул – Только мастью он у вас… прямо фрошер!
- Да?
Марта забрала котенка, осмотрела. Черный зверек таращил голубые младенческие глаза, перебирал лапками в белых «носочках», дергал хвостом с белой кисточкой и сверкал белым «галстучком».
- Фрошер, да-а? – протянула задумчиво – Будешь Вальдесом!
Спускающийся в погреб Зепп споткнулся и едва не улетел вниз. Его дед просто, не сдерживаясь, расхохотался.

* * *

…Что ж, солнце светит и в Эйнрехте.
Но ветра здесь нет… Выцветшее от летней жары небо за цветными стеклами витражей, радужные пятна на мраморном полу, относительная прохлада толстых стен дворца – и духота, страшная, убивающая, сковывающая тело. Страшно сделать неверный шаг, страшно поднять глаза, а сознание цепляет отдельные картинки, складывая их в причудливую мозаику кошмара.
Её величество, кесарина Дриксен, может слушать музыку или играть сама – в её комнатах предусмотрительно поставлен клавесин, любимый инструмент Маргариты. Её величество может попросить любую книгу из дворцовой библиотеки – её тут же принесут. Её величество может выйти в дворцовый парк – ах, конечно же, только в сопровождении.
Её величество не может сделать того, что её хочется больше всего – убежать отсюда далеко-далеко, к простору, прибою, соленому ветру и соснам на обрывах. Столица Флавиона стоит на берегу моря, из Эйнрехта до моря далеко, река его не заменит. Маргарита не может даже заплакать – королева не может рыдать при своих дамах – слезы остались для ночи, для темноты и подушки.
Навсегда.
Этот дворец, эти люди, эта страна – её жизнь.
А Олаф Кальдмеер уезжает дальше, чем можно было надеяться, принимать командование Северным флотом… Натренированная память принцессы легко схватывала новые имена, лица, должности. Преемник Олафа на Западном флоте Маргарите категорически не понравился. Может, потому, что этот фок Бермессер так и лучился самодовольством, а Кальдмеер, напротив, выглядел совершенно застывшим. В глазах, в голосе, во всем облике – знаменитый лед, прозрачный, бритвенно-острый на изломе. Влюбленное сердце обливалось кровью, а придворное чутье шептало, что эти двое – враги, и одну схватку Олаф проиграл.
Маргарита осознала, что смяла, накрутила на ладонь атласную поясную ленту, и торопливо выпустила её, незаметно разгладив по подолу. Кесарина должна быть спокойна и выдержана, даже более чем принцесса или герцогиня. На неё теперь обращено куда больше взглядов!
Но как же плохо, когда уезжает единственный человек, видящий в тебе не разменную карту в политических играх, не коронованную куклу, не мать будущего наследника – испуганную девочку, которую нужно ободрить и поддержать. Ни от кого больше ждать подобного отношения она не может.
Привыкайте, ваше величество…

Королевский кабинет, обшитый мрачноватыми, темными деревянными панелями, видел на своем веку многое. Милыми семейными разборками его было не удивить.
- Братец, я не понимаю, о чем ты думал!
Наедине её светлости герцогине Штарквинд позволялся и не такой тон. Готфрид сестру любил, да и человека, способного дать совет, спорить и не соглашаться, весьма ценил.
- Сестрица, не переживай так за своего оружейника…
- Моего? – светлые, безупречно очерченные брови Элизы поднимаются вверх отточенным движением. Ещё лет двадцать назад это оказывало на мужчин сногсшибательное действие – Если говорить о таком, то он ТВОЙ, как главнокомандующего.
- Ну-ну, - кесарь хитро погрозил сестре пальцем, Элиза сделала вид, что по-прежнему ничего не понимает. Их старая игра: «я знаю, что ты знаешь, но прямо это не скажу» - Фридрих думает, что его милый друг Вернер способен командовать флотом? Что ж, пусть командует. Этот идиот когда-нибудь куда-нибудь нарвется, и вот тогда я с полным правом верну Кальдмеера обратно, а племянничек какое-то время перестанет мутить воду, своего приятеля спасая.
- Готфрид, ты рискуешь.
- Знаю, что рискую. Но, - подмигнул – Риск, как говорит наш Бруно, дело благородное.
Элизе осталось только головой покачать. Способ поставить кровожадную партию Фридриха на место кесарь избрал настолько же простой, насколько изящный – дать им то, чего хотят, и всем продемонстрировать, чего они стоят. Но рисковать флотом… впрочем, Олаф способен исправить почти всё… а с пиратами-каданцами давно пора разобраться, тут правы оба – и кесарь, и адмирал.
- Как тебе флавионская девочка? – перевела разговор Элиза, подводя черту под обсуждением морских дел.
- Тихоня, - не одобрил Готфрид – Не люблю таких… что за принцесса, только ресницами хлопает – да, ваше величество, нет, ваше величество… Лотта твоя, и то лучше! – он отвернулся, пожал плечами, побарабанил пальцами по краю стола – А, пусть сына родит здорового, все прощу…
Из шести детей кесаря выжила одна только Гудрун, девочка. Пятеро её братьев родились либо мертвыми, либо не доживали и до трех лет. А попытка родить последнего, шестого, стоила прежней кесарине жизни... Врачи лишь руками разводили, в ком было дело, в муже или в жене, они сказать не могли. Второй брак должен всё решить – будет ли у Готфрида сын, или в Дриксен развернется подковерная борьба между непрямыми наследниками.
- Ты к ней несправедлив, - мягко укорила сестра – Маргарита ещё не привыкла к новому месту, хотя… в шестнадцать лет я была смелее.
И улыбнулась с грустной мечтательностью. Давно нет той веселой светлокосой девушки, давно она стала гордой и порой резкой женщиной, жестким политиком, практически главой семьи. Но почему бы не вспомнить её с улыбкой?
Время выковало из Элизы главу Штарквиндов, как кузнец выковывает клинок из руды. Она прошла огонь высокой политики, не сломавшись и не свернув. Какой станет Маргарита? Время, время все покажет…

* * *

- …Марта, то, что я сейчас не ругаюсь и не «принимаю меры», не значит, что ты и дальше можешь пропускать слова гувернантки мимо ушей, - Олаф утомленно потер виски, ему только домашних разборок сейчас и не хватало – Я тебя очень прошу, постарайся хотя бы на новом месте её не огорчать. Гретхен за тебя очень переживает, по-своему, конечно…
- Но если её все время слушаться, будет так ску-учно, - девочка виновато ковырнула носком туфельки потертый ковер – Можно, я хотя бы иногда…
- Иногда и предупреждай меня, - адмирал бережно притянул Марту к себе – Договорились? Вместе мы придумаем, как сделать так, чтобы не было скучно тебе, и не огорчалась она.
Сказать честно, он был рад подвернувшейся возможности – списать все на переезд и отложить воспитание Марты на неопределенное «потом». Девочка росла такой же смелой, отчаянной и свободной, как её мать. Матильда никогда бы не стала запирать дочь в клетку пошагового, безусловного соблюдения правил, ставя вокруг неё стены из слов «так положено» - и Олаф не собирался этого делать.
Марта доверчиво забралась к отцу на колени. Когда-нибудь он скажет ей, всё скажет…
- Мы далеко едем? – по всему, ей очень, очень не хотелось покидать Метхенберг. Дорогу в Дриксен Марта не помнила, Агарис тем более, и город на берегу Устричного моря считала домом. Тем более теперь, когда у неё появился друг!
«Канмахер, знакомая фамилия... надо у Адольфа уточнить, не родич ли этот Зепп его бывшему боцману».
- Далеко… в Хелленштайн, - Олаф вспомнил суровый, занесенный снегом город, недоверчивый и настороженный. Одно слово, северная граница, Метхенберг был куда веселее – Там… интересно, - летом любое место покажется приветливей – Но вряд ли тебе понравится.
Олаф Кальдмеер всегда был честен, со всеми, насколько это было возможно. Для Марты он исключений делать не собирался – может, поэтому малышка верила ему безоговорочно.
- Я привыкну, - мужественно пообещала дочка, насупилась и добавила категорически – Но без Валя не поеду!
- Да ради Создателя, бери своего кота…
- А книжку про Седые Земли?
Вообще-то в увесистом томике «Рассказ о землях дальних и чудных, по воле Создателя братом Клаусом из Ордена Знания составленный» было написано не только о Седых Землях, но главу о них Марта любила больше всего. Олаф подозревал, что и читать-то она училась, думая именно об этой книге.
- Можно, конечно.
- Папа… а это очень плохо, что мы туда едем?
- Это не очень хорошо. Дело не в том, что меня на Северный Флот переводят, а в том, кто вместо меня остается… впрочем, тебе ещё рано об этом знать. Подрастешь – сама всё поймешь.
Перевод на флавионскую границу честолюбие адмирала не так уж задевал, он спокойно согласился бы гонять каданцев, но оставлять флот на придурка Вернера! На фок Бермессера, которого Кальдмеер вслед за фрошерами был готов назвать «гусем», да он, в самом деле, напоминал гусака, надутого и недалекого. Гусака, которому нет места в лебединой стае! Приказ кесаря заставлял Олафа скрипеть зубами - мысленно, разумеется. Чем сильнее были рвущие душу чувства, тем сильнее Олаф старался их не показывать. Адмирал сам не помнил, кто в далекой лейтенантской юности первым назвал его Ледяным, но он был прав. Ледяная броня не раз его спасала, спасет и сейчас.
- Мне уже восемь лет! – заспорила, было, Марта, взглянула в непреклонное лицо отца, надулась – но смирилась – Тогда я пойду… Валя собирать.
«Удружила ты мне с кличкой, ничего не скажешь» - что понималось под «собирать кота в дорогу», Олаф в толк взять не мог, дети… такие дети – «Пусть лучше думает о котенке, чем о расставании с домом».
- Беги… птенчик.
Птенчиком он Марту называл в приступах совсем уж неприличной для сурового адмирала нежности. А Марта отлично знала, что в таких случаях ей совершенно точно не грозят воспитательные беседы – и, радостно подпрыгнув (ох, действительно, УЖЕ восемь лет!), соскочила с колен отца и побежала к себе. Только косы взметнулись!
От вертящейся юлой Марты всегда словно солнечные лучи во все стороны брызгали, вдребезги разбивая знаменитую ледяную корку.
«Что бы я без тебя делал, чудушко алатское…» - навалившиеся проблемы никуда не делись, и перевод на Северный флот, и «преемник» фок Бермессер остались, где были, но от чего-то теплого и пушистого, поселившегося в дальнем уголке души, становилось чуть-чуть легче.

2.

…Сестра тащит Маргариту за рукав, сияет глазами и щебечет без умолку.
- Быстрее, иначе все самое интересное пропустим! Я таких больших кораблей никогда не видела, неужели в самом деле флагман! Счастливица ты…
Маргарита вовсе не считает себя счастливицей, скорее, наоборот, но попробуй втолкуй это Идалии. Младшая принцесса флавионская ещё верит в сказки, но ей всего тринадцать лет… Маргарите в шестнадцать уже ясно, что в дворцовой жизни нет ничего волшебного.
- Смотри!
Они потихоньку, минуя комнаты, в которых дремлют камеристки, проскальзывают на общий балкон, выходящий на море. Здесь, под навесом, установлена подзорная труба – причуда Иды, любящей наблюдать за гаванью. Отец обожает младшую, готов потакать любым её капризам.
- Вон он! Мари, ну смотри же! Правда, как сказка? И придет за тобой принц на корабле под золотыми рассветными парусами…
Паруса дриксенского флагмана в утреннем свете, и правда, кажутся золотистыми, но она не дочка рыбка, которой под видом старика-сказочника явился святой Торстен и нагадал счастливую любовь.
- Ида, не глупи. Нет там никакого принца, меня за кесаря отдают, а там…
- Тот Самый Кальдмеер, вот кто там. О, сейчас их корабли хорошо видно, а первый… - сестрица склоняется к трубе – …какой он большой! Больше любого из наших сторожевиков!
- Она, - Маргарита садится, складывает руки на перила балкона и кладет на них подбородок – Это флагман Западного Флота, и зовется «Ноордкроне». Это – она!

…Из её нынешних комнат не видно не то, что моря – даже Эйны, только дворцовый парк. Белый снег, черные стволы и ветви, ели зелеными иглами прошивают черно-белое пространство – тот, кто создал это место, был почти гением, парк прекрасен в любое время года. Маргарита обязательно бы полюбила его, если бы не тосковала так по морю.
Четыре года прошло с тех пор, как она увидела «Ноордкроне», входящую в их гавань! Кесарина Дриксен, мать наследника… болезненного, вялого мальчика, который так и не начал говорить. Создатель, ему уже три года! Как же так?!
- Ваше величество, - вошедшая камеристка присела в книксене – Пора…
Маргарита отвернулась от окна, вздохнула – как всегда, стоит замечтаться, как сразу же её величество всем будет нужна. А потом во дворце шепчутся, что кесарина – не от мира сего, и не из-за неё ли Ольгерд таким родился.
Впрочем, сказать, что её жизнь – сплошная тоска, было бы неправильным. Вдали от дома, среди чужих людей, Маргарита научилась ценить маленькие радости. Одна из которых, может быть, ей сегодня перепадет.
Может быть, да, а может, и нет.

…Неделю ежегодных балов в честь Зимнего Излома адмиралу цур зее Западного Флота пропускать было никак нельзя. Хотя ничего Олафу так сильно не хотелось, чем сбежать отсюда, куда угодно – хоть в Метхенберг, хоть обратно в Эзелхард. Там, на родине, тоже было не слишком уютно, но это был совсем другой неуют – грустно возвращаться туда, где когда-то был дом, и понимать, что теперь ты здесь почти чужой.
Но – никогда бы Олаф не дослужился до адмирала, если бы отступал перед трудностями и поддавался панике. Не нравится? Не хочется? Надо – значит, сжал зубы и вперед.
Но ведь для недоброй памяти фок Бермессера (была небезосновательная надежда, что он и в этом году не рискнет вернуться в Эйнрехт, после кесарской немилости-то) смыслом было не море, а именно эта придворная шелуха. Олаф не понимал – как, зачем, для чего? Все-таки чего-то сыну оружейника не дано… Кальдмеер усмехнулся этой мысли. Танцевать он не то, чтобы не умел – пришлось когда-то научиться – но тоже не любил. Поэтому старался отойти в сторону, и, в стороне от толпы придворных, переждать неизбежное.
Шелка, кружева, бархат, дорогое сукно. Блеск орденов и драгоценностей. Перья в прическах дам. Улыбки, прищуры, поклоны... интриги, интриги, интриги…
…У кое-кого тоже потанцевать не получалось. Кесарина – не принцесса, её может пригласить на танец либо муж, либо принц крови. Последних наблюдалось ровно двое – но Бруно к балам относился почти так же, как Олаф, от Фридриха же бедная девочка первой шарахалась.
- Ваше величество… - адмирал склонился к маленькой ладошке, закованной в положенные по статусу кольца.
- Добрый вечер. Вы, как всегда, игнорируете и танцы, и общество?
Как она, четыре года просидев в столичной грязи, сумела сохранить способность так искренне улыбаться? Кальдмееру, как всегда при виде кесарины, хотелось одного – погладить девочку по голове и сказать, что все непременно будет хорошо. Но это ни в какие рамки этикета не укладывалось, и потому Олаф ответил спокойно и ровно:
- Я больше привык к палубе, чем к паркету.
- Как я вам завидую, - вдруг призналась Маргарита – Вы заберете своего адъютанта нового и уедете к морю. А я… - запнулась, поддела пальцем обручальный браслет – А я так по нему соскучилась.
Готфрид даже в Ротфогель, к своему фрегату, последние годы не ездит. Что видела Маргарита здесь? Эйнрехт да летнюю резиденцию… Ротфогель, да, но всего один раз и мимоходом, когда её везли из Флавиона.
- Простите, вам, наверное, это совсем неинтересно.
- Почему же… я вас понимаю, я тоже скучал бы, разлучи меня судьба с морем.
Ещё одна улыбка – радостно-удивленная. Но поговорить о море им так и не пришлось, сначала до Олафа добрался Адольф с женой (судя по выражению физиономии, жаждущий постучаться головой о ближайшую стену), потом за Маргаритой пришла герцогиня Штарквиндская (с Элизой тоже было, о чем поговорить, но темы набирались всё больше серьезные и малоприятные), потом… потом каждого потянуло в свою сторону, к своим обязанностям.
Вот только кесарина весь вечер тихонько улыбалась каким-то своим мыслям.

* * *

…Сказать, что Руппи волновался – не сказать ничего. Пальцы не дрожали – он, в конце концов, теперь лейтенант, а не фёнрих какой-то! – но внутри все тряслось самым позорным образом. Парень уговаривал себя, что это же не бой, что бабушка знала, что делала, когда решила представить его адмиралу Кальдмееру чуть раньше, чем начнётся официальная служба. «Им будет полезно друг на друга посмотреть» - заявила герцогиня Элиза, обрывая причитания дочери.
Руппи мысленно обмирал и был готов, не смотря на все приказы, начать исполнять обязанности адъютанта хоть прямо сейчас. Он до сих пор не верил своему счастью, ведь его! Именно его! Перевели к самому Ледяному Олафу! К тому самому, о котором на Северном флоте легенды ходили…
…Слышал он не только легенды и байки. В самом начале службы, семнадцатилетним фёнрихом, Руппи довелось участвовать в самой настоящей линейной баталии, когда флот под командованием Кальдмеера разогнал каданских пиратов, вознамерившихся сбиться в стаю и поспорить за контроль над северными морями. Конечно, Руппи тогда был не на флагмане, и самого адмирала разве издалека видел… да и отозвали того на Западный флот сразу же после победы – северный успех хоть как-то подлечил самолюбие дриксенских моряков, стараниями фок Бермессера посаженных в лужу на западе. Кальдмеера перевели, а Руппи остался служить и вместе со всей остальной командой завидовать Западному флоту.
И теперь – такая удача! Ещё никогда Руппи не мечтал о том, чтобы праздники скорее завершились. Что здесь делать, в Эйнрехте? Если не на приеме каком-нибудь, то дома сидишь. При маме, которая только и делает, что воркует над «милым Руппи» или, того хуже, плачет над тем, что ему опять уезжать – даже в фехтовальный зал не сходишь, не оставлять же её, такую. Бабушка с отцом заняты политикой, младшие остались в Фельсенбурге… что тоже огорчает маму… Скорее бы в Метхенберг!
Руппи взволнованно лохматил волосы, ходил из угла в угол и ждал, когда его позовут. И все равно, при виде вошедшей бабушки, сердце ёкнуло и провалилось куда-то в живот.
- Руперт, приведите себя в порядок, - если бабушка начинала обращаться к внуку на «вы» не в письме, это значило, что она недовольна.
Руппи торопливо пригладил волосы и поправил шейный платок. Взгляд Элизы помягчел, герцогиня одобрительно кивнула, поманив Руппи за собой.
- И не дрожи, - чуть насмешливо напутствовала она – Олаф человек суровый, но лейтенантами не питается…

…Сам адмирал был не слишком-то рад, и знакомство с новым адъютантом, наоборот, хотел оттянуть. Велика ли радость смотреть на очередного… орденопросца. Конечно, то, что это внук герцогини Элизы и сын канцлера фок Фельсенбурга, несколько обнадеживало, совсем уж глупцов в этих семьях не водилось. Но после тесного и многолетнего общения с «дорогим Вернером» Олаф был твердо убежден, что из высшей знати если кто на флот и идет, так одной политической карьеры ради.
Адмирал чуть заметно поморщился. С другой стороны, Элиза права, и тянуть кота за хвост ни к чему. Лучше заранее знать, на что похож этот... кесарский подарочек.
Подарочек, на первый взгляд, картину собой представлял удручающе знакомую. Молодой, улыбчивый мальчишка – красивый, породистый, в новом, с иголочки лейтенантском мундире. Не смотря на неофициальную обстановку, Руперт старательно соблюдал субординацию… и смотрел во все глаза.
Впрочем, Ледяной Олаф не был бы Ледяным Олафом, если доверял первому взгляду. Именно это пристальное разглядывание заронило первые сомнения. Кальдмеер привык, что аристократия всегда смотрит на него сверху вниз. За редким, очень редким исключением – одним таким была Элиза, может, потому он даже не попытался отказаться принять её внука.
Руперт смотрел снизу вверх.
«Надо написать в Хелленштайн, узнать, за что ему лейтенанта дали. Хотя… зачем писать?» - спросить и послушать заодно, как он о море говорит.
- Лейтенант, вам доводилось участвовать в сражениях? – издалека начал адмирал. То, что фок Фельсенбург начал обращаться к нему по уставу, Олафу очень помогло. Официальный тон в ответ на официальный же звучит… пристойно.
- Да, мой адмирал! – Руперт просиял глазами – В северных морях всегда неспокойно, и мы… и два года назад, когда вы… - все-таки мальчишка правильного тона не выдержал.
Таким он Олафу понравился больше – с горящими глазами, оживленный, то и дело лохматящий волосы (и тут же смущенно их приглаживающий) – Руперта оставалось только подталкивать наводящими вопросами. Рассказывал мальчик вдохновенно и азартно. Пытался, конечно, вернуться к спокойному тону, но после очередного вопроса опять загорался и начинал тараторить. В терминах не путался, о сражениях рассказывал толково... смутился на прямой вопрос о повышении…
«Мальчик небезнадежен?»

* * *

Вот и закончились праздники. Олаф собирался – и чувствовал, что с каждым часом ему становится легче дышать. Ветер с далекого моря нес снежные заряды, а ему казалось – запах соли, с души медленно отваливались камни – к морю, к морю, где все просто, честно и легко. Легко, даже когда трудно и больно, ведь там ты сам творец своей судьбы!
Туда, где тебя ждут…
Как хотела Марта побывать в Эзелхарде, про который слышала не один рассказ. Но, умудрившись зимой и осенью схватить три простуды, одну за другой, осталась дома. Будь она по-прежнему больна, Олаф бы сам никуда не поехал – но обещания есть обещания, а врач уверял, что Марта вне опасности, просто лучше не везти её никуда по зимнему времени. Не приведи Создатель…
…То ли Создатель, то ли Адрианова эспера девочку защитили, в Эйнрехте адмирала ждали несколько писем, одни написанные красивым почерком гувернантки, другие – детским, не устоявшимся, Марты. От вторых на душе теплело…
В багаже дожидались возвращения домой подарки. Олаф не сомневался, что, будь Марта с ним, непременно попросила бы пару пистолетов. К оружию она проявляла совершенно не девичий интерес. Но оружие – и двенадцатилетний ребенок?! Нет уж, лучше привезти ей что-то не менее любопытное, но более безопасное. Благо, Эзелхард был знаменит не только оружейниками.
Эти-то подарки, бережно упакованные в несколько слоёв плотной ткани, Олаф и разглядывал в сомнениях. Дочка любила музыку, и он, после некоторых раздумий, решил ей привезти музыкальную шкатулку, да так и не смог выбрать какую-то одну. Махнув в итоге рукой – надо же баловать ребенка! – купил две самых понравившихся. Первая – причудливо-резная, с соснами, горами и замком на крышке, у которого можно было разглядеть все бойницы и камни стен – напомнила ему описания Алата, в котором Кальдмеер никогда не был. Алат... Матильда… пока дочь не знает ничего, но потом, когда он решит ей всё рассказать – пусть смотрит, слушает странную мелодию и думает о том же, что и отец.
Песня, которую наигрывала вторая шкатулка, была знакома любому жителю побережья, от Метхенберга до Хелленштайна и дальше. Морская колыбельная, такая древняя, что никто не сказал бы, где её начали петь. Может быть, в Седых Землях? И на крышке было – море, паруса далекого корабля и гальтарская змеедева с арфой.
«В Агарисе бы такое не одобрили» - Олаф с усмешкой провел пальцем по хвосту выгравированной морской красавицы, целомудренно прикрывающей грудь пышными локонами. Агарис на то и Агарис, а до Дриксен мода на астэр дошла из Талига ещё двести лет назад.
Музыкальные шкатулки, особенно такой тонкой работы, были куда как недешевы, но Олаф не жалел, что разорился на обе. Теперь – особенно. Марте он подарит «горную», подарит и расскажет про далёкий Алат. Она любит истории про дальние земли, пусть задумается.
Вы уедете к морю, а я… а я так по нему соскучилась.
Шкатулка была вновь завернута в ткань, а на дорогую бумагу (плохой в доме Шнееталей не держали), легли четкие строки:
«Ваше Величество! Надеюсь, это поможет вам скучать по морю чуть меньше и напомнит о родине…».

* * *

Новый адъютант – это всегда хлопотно. Сколь бы умным и старательным не был мальчишка, некоторая бестолковость в его действиях изначально всегда присутствует, служба ведь незнакомая, непривычная. Поэтому многие высшие флотские чины старались подходящих адъютантов при себе держать как можно дольше, чтобы пореже приходилось терпеть новичков.
Олаф Кальдмеер к таким не относился. Неспособных к службе обалдуев, сколь бы высокородными они ни были, он рано или поздно прогонял, смотря по степени неисправимости. Способных – наоборот, продвигал по службе, считая, что талантливым офицерам надо становиться на крыло как можно раньше, а не таскаться следом за ним хвостом. Каждый раз, когда такие уходили, на душе у него становилось светло и грустно. Каким будет молодой Фельсенбург, пока оставалось неясным. Но мысленно Олаф уже склонялся ко второй категории, хоть благоприобретенный скептицизм по отношению к братьям кесаря и близких к ним семей нашептывал, что выводы делать рано. Суша – сушей, посмотри, дескать, как он себя в море поведет…
…Руперт пока вел себя не лучше, но и ничуть не хуже обычного двадцатилетнего лейтенанта. Неизбежная бестолковость присутствовала, но мальчишка не зевал, похоже, нужные навыки приобретет быстро. Знания его адмирал ещё по дороге из столицы проверил и остался доволен, непоправимых прорех не обнаружив. В общем, для окончательных выводов осталось только понаблюдать, как он поведет себя с другими офицерами…
Случая толком за Фельсенбургом понаблюдать не представлялось, дел скопилось немало за время отсутствия адмирала, вот Олаф ими и занимался. И на земле, и на воде, то есть на флагмане. Как раз сейчас он накопившееся почти разобрал, дела входили в привычную колею. Олаф задумчиво взглянул на адъютанта – почему бы нет, в конце концов?
- Руперт.
Задумавшийся мальчишка встрепенулся, готовый немедленно мчаться (или, наоборот, закапываться в бумаги) по первому слову.
- Пока можете быть свободны, до нашего возвращения вы мне не понадобитесь.
- Мой адмирал? – а глаза уже сияют, ещё бы, такой случай…
- Осмотритесь, вам здесь служить, - Олаф уже потянулся за очередной бумагой, но не судьба была сегодня его адъютанту спокойно осмотреться на «Ноордкроне».

- Олаф! Это уже никуда... это уже ни в какое…
Капитан фок Шнееталь, застывший в дверях, так и не решился закончить ругательством ни одну фразу, не смотря на взбешенное состояние. Руппи не знал, что вывело из себя капитана до такой степени, что он забыл о субординации, да при постороннем – знал только, что лично он ни в чем не виноват. Но на всякий случай постарался слиться с переборкой адмиральского салона.
- Что случилось?
- Случилось, что жениться тебе надо, и уже давно!
Руперту со своего места было отлично видно, как напряженное внимание на лице адмирала медленно сменяется глубочайшим изумлением.
- Адольф? Что это значит?
- Да то и значит, что… девчонок воспитывать мать должна, а не… - капитан махнул рукой – А, сам смотри. Давай, заходи! – кому-то за дверью.
Тот, кто стоял за дверью, неловко, бочком скользнул в кабинет. Точнее, не тот, а… Руппи изумленно разглядывал существо, на вид не старше двенадцати лет, в мальчишеской одежде, но при этом с двумя длинными черными косами – ниже талии, у сестренок, и то короче – причем ленточки в косах были завязаны не бантами, а узелками. Присмотревшись, он даже сумел понять, что это знаменитые «кошачьи лапки».
Вот эти узлы Руппи добили. Из опыта всей предыдущей жизни он вынес, что девочки – это существа нежные, трепетные, возвышенные. Почти воздушные. И обращаться с ними надо как можно бережней, не допуская соприкосновения с грубой прозой жизни. Ни одной из его сестренок пришло бы в хорошенькую головку переодеваться мальчиком, а уж о том, как она оказалась на флагмане, Руппи не знал, что и думать. А главное, зачем?! И при чем тут холостяцкая жизнь адмирала Кальдмеера?!
- Так… - адмирал, тем временем, похоже, все понял – Марта, и как это понимать?!
Девочка потупилась и прошептала что-то вроде, что ей никто не запрещал, и она кого-то там предупредила. Письмом. Руппи в красках вообразил, что было бы, найди его мама такое письмо… и задумался, кого больше стоит пожалеть – девочку, её гувернантку или адмирала?
- Так, - повторил Кальдмеер – Я сейчас с этим чудом в перьях поговорю с глазу на глаз. Руперт, подождите в приемной, вы ещё мне понадобитесь…
«Вот и походил по флагману» - огорчился лейтенант.

…Чего только не ждал Руппи от своей адъютантской службы, но вот такого не смог бы вообразить и в кошмарном сне. Присмотреть за какой-то девчонкой! Ну, ладно, не за какой-то. За адмиральской воспитанницей. Но за девчонкой! Стоило ради этого уходить из дома!
Парень поднял голову, разглядывая мачты и такелаж. Наследника Фельсенбургов на флоте встретили скептически, и Руппи, готовый в узел завязаться, но всем всё доказать, быстро заучил, что где находится и как оно называется. И уж тем более, как чем  пользоваться, справедливо рассудив, что какой же из него морской офицер, если он в собственном корабле не ориентируется. И теперь мог назвать любую снасть без запинки…
Взгляды, которые кидала на него Марта, очень напоминал Руперту те, что он встречал два года назад. Независимо и эдак свысока. Тогда он мирился, это было заслужено и справедливо, но сейчас и от девчонки, которая младше его на восемь лет!
- Значит, вы к нам с северного флота? А сколько вы уже прослужили?
- Два года, - хмуро ответил Руппи, нехотя спускаясь в мыслях с мачт на палубу.
И в очередной раз напомнил себе, что девочки – существа нежные и воздушные. Даже если они переодеваются в мальчишескую одежду, которая им великовата, и завязывают ленты «кошачьей лапкой».
- О-о-о тогда вы уже должны знать многое… - сладким голосочком пропела Марта, а вот зажегшийся в серых глазах нехороший огонек Руппи категорически не понравился.
- Ну... я надеюсь, что всё необходимое, - не так уж он и соврал! Ведь адмирал остался его знаниями доволен…
- И вы знаете, как перебрасопить гротмарсарей по ветру на другой фокагалс?
Руппи чуть не поперхнулся. Ах, ты, мелочь наглая! Собралась ловить его на такое детство! Мысли о недопустимости обижания девочек сгинули, словно и их не было, зато мгновенно созрел план страшной мести.
- Первым делом, - ровным голосом ответил он, - делаешь поворот оверкиль. Затем травишь мартин-гик через бом-брам-стеньгу. Потом...
- Ты что, издеваешься? - жалобно вопросила Марта.
- А кто первый начал? – не остался в долгу Руппи.
Выяснения, кто был первым, а кто во всем виноват, прервал сдавленный смешок из-за спин. Руппи, обернувшись, встретился с веселым взглядом парня одного с ним возраста, в таком же лейтенантском мундире, только без повязки адъютанта. Светловолосый, светлоглазый, обаятельный, хоть и без малейшего намека на аристократический лоск, он смотрелся на палубе удивительно правильно. Неуверенной неловкости, которую старательно не показывал Руппи, не было и близко.
- Простите... я тут ваш разговор слышал, - незнакомец пожал плечами, широко улыбнулся – Вот и не удержался.
Впрочем, незнакомцем он был для одного только Руперта, Марта же кинулась к нему с радостным криком: «Зепп!».
- Все-таки забралась к нам на флагман? – он, явно на правах старого знакомого, шутливо подергал её за косичку.
Руппи мысленно вздохнул – попробовал бы он так… хоть своих сестер, хоть Марту эту. Да и не решился бы.
- Зепп, познакомься, - Марта уже тянула приятеля к Руппи – Это…
- Руперт, - торопливо протянув руку для офицерского приветствия, пока девочка не назвала его фамилию.
- Йозев, - тот крепко сжал ладонь в ответ – Вы новый адъютант Ледяного, да?
- Да, - как мог спокойно кивнул Руппи, похолодев внутри. Если Йозеву уже рассказали, КОГО адмирал взял…
- А я тоже здесь совсем недавно, - новый знакомец заметно смутился – С севера перевели.
- Так я оттуда же! Где вы служили, мы ведь могли встретиться и раньше…
Марта только протяжно вздохнула. Если они заговорятся, можно будет спокойно ускользнуть из-под их носа, но второй раз за день огорчать отца как-то не хотелось. Подставлять этого… Руперта, тоже. Ну и что, что Фельсенбург… зато веселый и морское дело знает…

Дела были закончены, и время, назначенное Олафом для возвращения, уже подходило – а ни Руперта, ни Марты в адмиральском салоне не наблюдалось. Что было странно, за такое время Марта должна была если не устать, то замерзнуть и попроситься в тепло. Конечно, прикажи адмирал, и «Ноордкроне» обыщут от трюма до клотика, но гораздо познавательнее было найти их самому и выяснить, куда же они пропали. Об опасности Олаф не думал – случись что, ему доложили бы немедленно.
Откладывать принятые решения адмирал не привык. И, захватив плащ, вышел на палубу, прикидывая наиболее вероятные места для поисков.
…Мог бы и не прикидывать планы поисков, нашлась пропажа сразу же. Марта, завернутая в матросскую куртку и совершенно в ней утонувшая, с широко раскрытыми глазами слушала эпическую сагу о сражении доблестного Западного флота с фрошерской эскадрой, исполняемую в два голоса. Судя по названиям кораблей, которыми сыпали рассказчики, это было знаменитое, почти стопятидесятилетней давности сражение, в котором флот Дриксен наголову разгромил талигойский. Один из рассказчиков сидел, поджав ноги, прямо на палубе, второй в порыве вдохновения приподнялся на коленях, и оба перебивали друг друга, помогая себе жестами.
В первом Кальдмеер с удивленным одобрением узнал своего адъютанта. Во втором – Йозева Канмахера, того самого, которого при переводе с севера Шнееталь перехватил. То, что его новый приятель граф фок Фельсенбург, а в неопределенном будущем и герцог, Зепп то ли не знал, то ли забыл, а, судя по жестам, его линеал собирался атаковать корабль Руперта, заходя сверху со стороны солнца.
- Папа? – Марта обрадовано высунула нос из-под куртки, головомойку, устроенную Олафом, она не забыла, но во взгляде светилась робкая надежа, а виноватая улыбка обещала, что впредь она будет пай-девочкой.
Мальчишки же замолчали, как по команде, и застыли. Адмирал, забавляясь, наблюдал, как они дружно и торопливо поднимаются, чтобы встать по уставу, но ноги от сидения на корточках у обоих затекли, и получается плохо.
- Вольно, - Олаф, усмехнувшись уголком губ, подытожил – Хорошо, очень хорошо… военную историю вы тоже знаете.
Марта тихонько хихикнула, уж она-то знала цену скупой отцовской похвале. Вот Руперт, похоже, ещё не понял, что прошел последнюю проверку.
И это был отнюдь не экзамен по военной истории.

* * *

- Папа! Ну, пожалуйста! Всего один раз!
Канючить Марта не умела ни в детстве, ни теперь. Даже когда она уговаривала что-то ей разрешить, это получалось напористо и азартно – попробуй, не поддайся!
Олаф, конечно, честно пытался устоять.
- Молодой барышне в праздник одной по улицам шататься неприлично.
- Да-а, молодой барышне прилично только под замком сидеть, - девочка негодующе взмахнула руками – Папа-а! Мне же всё равно с тобой рано! Почему мне нельзя просто на праздник пойти? Я ведь не ребенок уже, - она перевела горестный взгляд на украшающий запястье браслет – Ну… и не взрослая. Я всего один раз! Я же раньше честно не просила, ни разу!
До заломленных бровей и надутых губок дочка обычно не унижалась, но теперь в ход пошло и это оружие.
- Хвала Создателю, не в Эйнрехте живем, - с тем, что ей в свет «пока рано», оставалось только согласиться – Во фрейлины и в тринадцать могут взять. Конечно, не думаю, чтобы тебя туда взяли…
- Я туда и не хочу, - решительно открестилась четырнадцатилетняя Марта – Я на праздник хочу! Папа, пожа-алуйста… я не могу… я не выдержу, если опять буду тут сидеть с госпожой Гретхен, это же…
- Скучно и неинтересно, - закончил адмирал – Понимаю. Но идти одной… - тут он осекся, задумался на пару секунд, и спросил сам себя: «А почему – одной?..» - Хорошо. Пойдешь на праздник, но, - улыбка, которую доводится видеть лишь своим, близким - В сопровождении.
- Папа-а! – на Кальдмеера налетел восторженный вихрь, состоящий в основном из голубых юбок, белых кружев и черных кос – Спасибо!..
- Ох, птенчик… - он прижал к плечу её растрепанную голову – Что же ты со мной творишь? Ни своих, ни чужих не боялся никогда, а с тобой? Серый флаг почти без боя!
- Я тебя тоже очень люблю! – заверила совершенно счастливая Марта.
Олаф улыбался, пропуская между пальцев одну из кос Марты, не торопился отпускать – чтобы она не заметила, как в сердце кольнула непривычная боль. Спокойной жизни осталось разве что до весны! Четырнадцать лет, самая пора невест если не сватать, то присматриваться. А в пятнадцать девушек обычно в свет выводят. В Марте горит тот же огонь, что в её матери… конечно, пока её больше интересуют разнообразные шалости, чем офицеры, но очень-очень скоро всё изменится, уже начинает меняться. Скоро его птенчик вспорхнет и улетит из гнезда… куда? К кому?
Олаф улыбался. Старики не должны держать молодых за крылья. Пусть Марта смеется, радуется, любит, пусть летит, и вовсе незачем ей знать, как больно и страшно её отцу оставаться в холодном опустевшем доме.
Пусть только она не ошибется так, как Матильда ошиблась…

…Когда Руппи попал на флот, Северный тогда ещё, он был очень удивлен – в числе прочего – тем, что Осенний Излом, оказывается, можно праздновать. Во внутренних областях такой обычай если и был, то много веков назад тихо скончался под давлением эсператизма. Он помнил, что слуги в Фельсенбурге (не смотря на вздохи и упреки мамы) эту ночь пережидали при зажженных свечах. А моряки – моряки веселились ночь напролет под покровительством святого Адриана. Надо ли говорить, что нравилось Руппи больше! А тем более, здесь, в Метхенберг, где у него появился друг, который знает город вдоль и поперек, и всегда подскажет, как лучше провести праздничную ночь.
В прошлом году Осенний Излом Руперт проводил счастливо, благо на официальный прием в Адмиралтейство адъютантов можно было не тащить. Ледяной и не тащил, предоставляя Руппи возможность повеселиться от души.
- Руперт, ты, кажется, собрался встречать праздник так же, как в прошлом году?
Лейтенант удивленно сморгнул – Олаф мысли читает, что ли? В глубине души трепыхнулось что-то теплое, Руппи до сих пор млел оттого, что адмирал к нему обращается на «ты». Конечно, наедине или в очень близком кругу, когда не слышат посторонние, но обращается! Его сочли достойным! Его признали своим, есть ли награда выше! Но почему Олаф спрашивает, неужели…
- Да, мой адмирал. Мне нужно быть с вами? – спокойным голосом, в мыслях прощаясь с праздничным настроением.
- Нет, Руппи, - какая теплая улыбка – Тебе нужно быть НЕ со мной, но, надеюсь, ты не откажешься взять с собой на праздник одну юную особу.
Спешно припомнив всех известных ему юных особ Метхенберга, растерянный Руппи выдал предположение:
- …Марту? – если её, это не будет тяжело. Это, пожалуй, будет даже весело!
- Марту, - со вздохом подтвердил адмирал – Девочка рвется на праздник, но раньше она была слишком маленькой, а потом… - он уставился куда-то в угол, провел пальцами по шраму, вздохнул коротко – Потом станет слишком взрослой.
- Конечно… мы за ней присмотрим.
Ленточки в морских узлах и матросская куртка, сползающая с худеньких плеч, обманчиво-невинные подколки и выбивающиеся из косичек пряди, веселый смех и показанный под Большим Секретом камень с дыркой, обточенный морем. Нескладная и худая, большеглазая, теребящая косы, с вечными расспросами про морские битвы далекого и не очень прошлого... Марта – взрослая, Марта – невеста?! У Руппи это точно в голове не укладывалось. Сорванец и сорванец, пожалуй, будь она не дочкой адмирала, которую Руппи видит хорошо, если раз в два месяца, а его родственницей, с ней можно было бы даже дружить.
- Я на тебя надеюсь.
Ещё бы он после этих слов не присмотрел!

Ветер разогнал над Метхенберг тучи, и место влажной промозглости под вечер занял звонкий холод. Но кому и когда это мешало! Скоро всем станет тепло – от уже зажженных костров, от вина, от танцев, от веселья.
- Потом мы её отведем и вернемся, - непонятно, зачем, повторил Руппи – Вся ночь впереди… ничего не пропустим.
- Да я не дергаюсь, - Зепп удивленно взглянул на друга – Кто бы другой, да, а она… с ней весело, - заухмылялся и толкнул локтем – Ты даже не знаешь, как.
- А ты расскажи! – выскочившая на крыльцо Марта прекрасно расслышала последнюю фразу – Как мы встретились, Руппи же не знает! – и звонко засмеялась.
Косы у неё сегодня, хвала Создателю, были завязаны самыми обыкновенными бантиками. Совсем детскими, девушки уже не так косы перехватывают. Детская прическа, почти детское платье – серебряный «невестин» браслет смотрелся на её руке удручающе чужеродно. Стилизованные звери переплетались между собой, держа в лапах пластину, на которой выгравирован баронский герб Кальдмеера – Руппи не видел в полутьме, но прекрасно знал, что там изображен маяк и кружащиеся над ним чайки. Хороший герб, но тревожный какой-то…
Парень взъерошил волосы, выкидывая из головы посторонние мысли.
- Зепп, расскажи, в самом деле – интересно же!
Героическая повесть о спасении кота, достойная древней седоземельской саги, скоротала время дороги до центра города. Под конец хохотали все трое, Зепп даже потащил друзей круговой дорогой, чтобы показать легендарный переулок. Внутрь они не полезли, конечно же, помня о заборе (может, и снесли его давно, а может, до сих пор стоит) и темноте. К чему? Ведь гораздо веселее идти по нормальной улице, держа Марту за руки с двух сторон – и ей приятно, и им спокойнее. В добравшейся до города темноте задорно полыхают факелы и костры на перекрестках, сияют окна домов и кабачков, из последних ещё и пахнет вкусно – мясом жаренным, пряностями, печевом. И люди вокруг – веселые, принаряженные, оживленные. Все проблемы позабыты, всё грустное отброшено – Излом, лето провожаем! Тем, кто сегодня радуется, улыбнется сам святой Адриан…
Конечно, у моряков святой Торстен в большем почете. Но в Метхенберг слишком много военных, чтобы Адриана обижать!
- Пойдемте на площадь! – Марта без тени сомнения тянет лейтенантов за собой – Там скоро танцевать начнут!
…Танцевать там уже начали. Живая и тревожная мелодия вилась над людьми, взлетая к темному небу, и звала за собой. Руппи не сразу расслышал, что Марта подпевает музыкантам:
"Герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим,
Одарю тебя всем, что желаешь!
Что только сердцу любо, получишь в сей же миг,
Лишь ответь мне - да или нет?"
…В древней песне рассказывалось о любви каменной девы к отважному герою. Чего только эта дева в приданое не предлагала, но рыцарь её все-таки отверг, пригрозив эсператистским проклятием. Маннелига нечисть, видно, в самом деле, любила, потому что никаких кар не воспоследовало. Руппи её слышал дома, сложно найти варита, который бы эту песню не слышал, но дома ее пели более медленно… он не подозревал, что эта песня – еще и плясовая!
- Под нее еще и танцуют?..
- Конечно! Пойдем, я умею!..
- Но я… - Руппи замялся, не зная, как объяснить, что он-то не очень… что его другим танцам учили…
- Иди! – возмущенное шипение Зеппа и толчок в спину от него же решили дело – Я тебя в прошлом году зря учил, что ли?!
- Встретимся здесь же! – успел крикнуть Руппи прежде, чем его затянул веселый водоворот.
Марта не приукрасила, она плясать умела – и кто только научил? – хотя у нее учителей должно быть, было много. Да и Руппи совсем уж бездарным не был, запомнив кое-что с прошлого года. Скрипка, мандолина, губная гармоника – танец кружит и дурманит – и вся ночь впереди!
И вся жизнь – впереди…

* * *

…Нет, все-таки не научился еще Руппи ночью пить и плясать, а утром драться. Какое драться, обычными адъютантскими делами заниматься выходило через пень-колоду, хорошо еще, адмирал Кальдмеер на него поглядывал понимающе. Его-то ни покрасневшие глаза, ни общая взъерошенность Руппи не возмущали, тем более сам Руппи изо всех сил старался сосредоточиться.
А Марту они вчера вернули вовремя. Правда, после… после было после, и это было весело. Ночь святого Адриана пронеслась и сгинула, оставив на память, кроме слипающихся глаз, светло-синюю ленточку на шпаге. Завязанную – а как же иначе! – «кошачьей лапкой». Первая встреча с воспитанницей адмирала впечатление произвела неизгладимое… и надежнее так.
Олаф тоже ленточку заметил.
- Вторая, как я понимаю, досталась Канмахеру?
- Да… - Руппи протер глаза – Вы… не ругайте ее, пожалуйста.
- Руппи, ты-то должен был понимать, что про это скажут.
- Ничего! – возмутился Фельсенбург – Мы не в Эйнрехте!
А в Эйнрехте нашли бы, что сказать. От мнения о чересчур дерзкой девице до язвительного шепотка, что его, Руперта, с боцманским внуком уравняли.
Метхенберг – не столица, здесь поймут правильно. Даже старик Йозев понял, хоть и ворчал, не высоко ли Зепп метится, ленточки от адмиральской дочери принимая. «Она же просто играет!» - возразил Зепп и почему-то отчаянно покраснел.
- Она просто играет, - повторил за другом Руппи – Маленькая же…
- Играет, - повторил Олаф задумчиво – Что ж. Пусть играет… пока есть время.

Времени оставалось меньше, чем они думали. Но откуда было знать дриксенскому адмиралу, какими дорогами этой ночью мчался герцог Эпинэ.

Это волшебно!.. Это... ну просто нет слов!
Читала взахлёб и жажду продолжения!

Олаф мне самой безумно нравится (сама даже мини-фанф о нём настрочила)! Так что - не заколебаете  :P Наоборот - заинтриговываете очень-очень сильно!

Замечательно!
Не оторваться!Буду ждать продолжения.

Tory, Полярная Звезда - спасибо огромное. :) Продолжения долго ждать не придется, сейчас выложу 3-4 главы, а там... ну, по мере  дописывания. :)


3.

…Новость расходилась от вернувшейся в Метхенберг «Звезды Веры», как круги от брошенного в воду камня. Тяжелые круги, могильно-холодные, разбивающие одну жизнь за другой. А в столицу смертоносной стрелой мчался курьер с донесением, опережая катящиеся вести.

Обычно тихоня-жена Готфриду не мешала – интриги не плела, капризами не страдала, если бы не придворный официоз, на котором супруга кесаря обязательно должна присутствовать, он бы о ней зачастую забывал. Но сегодня Маргарита просто взбесила – флот разгромлен, адмирал цур зее погиб, внучатый племянник – вместе с ним, а ей непременно к мужу надо! И нашла же время…
При виде буквально вбежавшей в кабинет жены злость чуть поутихла – Маргарита выглядела пугающе. Обычно она была спокойной, сдержанной, грустно-задумчивой или мечтательной – а сейчас бледной, взвинченной, и явно тряслась.
«Неужели Ольгерд? Ещё не хватало…»
- Что?.. – довольно-таки неприветливо спросил он вслух.
- В-ваше величество, - Маргарита так и не приучилась звать Готфрида по имени – Это… это правда? Мне сказали, что… что под Хексберг… - точно, трясется, даже слова с трудом выговаривает.
И с каких это пор она, кстати, политикой и войной интересуется?
- Правда, - буркнул кесарь в ответ – Одна «Звезда Веры» вернулась… Что б им пусто было, и Вернеру, и Альмейде! Остаться без флота, но с таким, прости Создатель, адмиралом…
Маргарита не слушала. Даже на мужа больше не смотрела. Побелев ещё сильней, до какого-то синюшного оттенка, она смотрела в стену, беззвучно шевеля губами. Одно короткое слово… или – имя?
- Маргарита!
…Давненько никто перед кесарем в обмороки не падал. А если и падал, то – не так… совсем не так… обычное придворное притворство.
- Её величеству плохо, врача сюда! – рявкнул Готфрид на вбежавшего слугу.
Того как ветром сдуло. Маргариту аккуратно переложили на диванчик, прибежал врач с нюхательной солью, а кесарь так и стоял в стороне, в полнейшей растерянности. Готфрид держал в ежовых рукавицах не только страну, но и собственный дворец, что бы там ни воображал любимый племянничек, и он совершенно точно знал, что жена ему не изменяла. Леворукий и все его кошки! Она даже не общалась ни с кем сверх положенного, последние года два – особенно. И вот теперь – при известии о гибели флота падает замертво сама…
Кого она ждала? Хотя... какая разница… он не вернулся.

* * *

- Ваше величество, - с нажимом произнесла Элиза фок Штарквинд – Я прошу вашей личной аудиенции.
Придворные дамы выразительно переглянулись. Герцогиня Штарквиндская просит! Все знали, чего стоит эта... просьба. Элиза не просила – требовала. Кесарина подняла пустой, погасший взгляд, кивнула:
- Да, конечно же. Прошу…
Дверь за двумя женщинами закрылась. По гостиной тут же пополз еле слышный шепоток, а любопытные взгляды уперлись в закрывшиеся двери личного кабинета Маргариты. То, что Элиза явилась во дворец в трауре – простое серое платье, простая, даже для её возраста, прическа, из украшений один обручальный браслет – никого не удивило, в конце концов, на флагмане был её внук. Но, то что кесарина вырядилась точно так же – о-о-о, это уже тянуло на придворный скандал! Конечно, Маргарита отговорилась, что её траур – по всем морякам, не вернувшимся из Хексберг, но помертвелый вид и безразличие ко всему происходящему выдавало её с головой. Не вернулся кто-то, очень ей небезразличный. Но кто? Дамы терялись в догадках. Не Кальдмеер же, в самом деле!
Они могли гадать, шептаться и припоминать сплетни. У них никто не остался в чужой, холодной воде. Жены, сестры, дочери погибших плакали по домам, не торопясь ко двору…

Как можно отчитывать человека или что-то ему втолковать, когда в ответ на увещевания только кивают головой, как болванчик, и смотрят мимо, в стену? Как можно что-то объяснить, когда тебя не слушают – и не слышат?
Герцогине Элизе очень хотелось по-мещански отвесить Маргарите подзатыльник. Никогда она не опускалась до подобных методов воспитания, но это, похоже, последний способ достучаться.
- В конце концов – это просто… неприлично! Надо взять себя в руки и что-то делать!
- Зачем? – едва шевельнула губами девушка – Зачем?! – уже громче – У вас семья. У вас – политика. У меня… - Маргарита отчаянным движением вцепилась в волосы – Зачем всё, для чего?!
Элиза только вздохнула. Нет, подзатыльники тут не помогут. Тем более в чем-то Маргарита права – не оправдавшую надежд флавионскую принцессу задвинули в самый дальний угол, и жизнь шла мимо неё. Ни одной из партий не нужна была тихоня-кесарина с больным сыном, Маргариту оставили наедине с её книгами, нотами и мечтами, предоставив искать цель и смысл существования самостоятельно. И, похоже, она его нашла.
И, похоже, она его лишилась…
- Маргарита, - Элиза мягко обняла трясущуюся девушку за плечи – И, все-таки, кто?
- Какая разница, - в глазах слезы, с одной стороны, это хорошо, пусть выплачется, с другой – придется приводить её в порядок… - Я всегда была… была верна его величеству. Ни словом, ни делом, никогда не… не изменяла. А теперь все равно.
Ни словом, ни делом, а над мыслями не властен никто!
- Маргарита, - ещё раз, настойчивей – Подумай. Может, у него остались родичи? Дети, племянники? Может, ты сможешь что-то сделать для них? Ты никогда не пользовалась своей властью, но это не значит, что у тебя её нет, - посмотрим, кого она вспомнит. Вряд ли Маргарита в таком состоянии сообразит, что её желание кому-то помочь равносильно признанию.
Для своей семьи Элиза всё сделает сама. Руппи, бедный, честный до одури Руппи, обожающий своего адмирала! Сам не вернулся и Кальдмеера не спас… ну что ж, она сделает все, чтобы хоть как-то оправдать их смерть. Фридрих и его приятели власти над Дриксен не получат! Элизу передёрнуло при воспоминании о том, с какой приторно-сочувствующей миной фок Бермессер сообщал о решении внука вернуться на обречённую «Ноордкроне». И ведь наверняка врёт о своем возвращении, никогда бы Олаф такого приказа не отдал, но опровергнуть его слова некому. Ничего, пусть радуются – пока. Она ещё отыграется.
В серых с голубизной глазах Маргариты тем временем появилось какое-то осмысленное выражение.
- Да, - она кивнула сама себе, пригладила волосы – Я могу… я, правда, могу! Ваша светлость, - кесарина утерла слезы и решительно сжала трясущиеся губы – Одна из моих фрейлин недавно вышла замуж, и её место пока свободно…

* * *

- Нет! – Марта, предусмотрительно усаженная в кресло, так и подскочила – Не хочу и не поеду!
- Ты можешь не хотеть, но ехать – придется, - покачала головой Анна фок Шнееталь.
Она легко согласилась принять у себя воспитанницу Кальмеера, пока отец воюет – девочка никогда не доставляла проблем, не смотря на предупреждения гувернантки. Марта пропадала либо в библиотеке, либо в оружейной, но Ади и Олаф относились к этому снисходительно. Анне оставалось лишь согласиться с мужем и его другом.
В этот раз Марта гостила в доме Шнееталей одна. В четырнадцать лет нужна уже не гувернантка, а компаньонка, и Анна собиралась подыскать для девочки подходящую, но… Сначала – жуткое известие о разгроме, накинувшее на их дом незримое траурное покрывало. Теперь – уведомление о том, что Марта Кальдмеер принята ко двору в качестве фрейлины её величества, под личное опекунство кесарской семьи.
- Нет, - Марта так вцепилась в ручки кресла, словно её немедленно, под руки собираются волочь во дворец – Да они… они… как они могут! – в уголках глаз вскипели слезы, которые она тут же сердито утёрла – Как будто… это теперь кому-то надо! Сами папу туда послали, а теперь… не надо мне ничего! Почему ЭТОТ вернулся, а они нет? Почему?!
Все-таки она не выдержала и расплакалась. Отчаянно, горько, как и положено молоденькой девушке. Анна, торопливо пересев к Марте (спасибо моде прошлого десятилетия, согласно которой кресла делали неимоверно массивными и широкими), обняла её, гладя по вздрагивающей спине и тихонько баюкая. Сама она все слёзы по мужу отплакала в подушку, а Марта, как узнала, не рыдала даже по ночам. Застыла и молчала. До сих пор Анне с трудом верилось, что она Ледяному Олафу родная, пусть и незаконная, дочь, теперь же сомневаться не приходилось.
- Что за подлые слухи! – Олаф, не смотря на самообладание, едва не выронил бокал – Анна, поверь, я никогда бы не стал…
- И я бы не стал! - Адольф возмущенно притопнул по полу, снова забыв, что он не на палубе «Ноордкроне» - Чушь какая-то.
- Не чушь, а обычные столичные сплетни, - Анне смешно, она и не думала верить слухам о том, что Марта на самом деле внебрачная дочь её мужа, измену которого Кальдмеер покрывает. Такие выверты были совершенно не в их характере. – Ади, Олаф, успокойтесь.
- Мы спокойны, - заверил любимый супруг – Но кое-кому кое-чего в одно не упоминаемое при дамах место я бы заснул…
- Не стоит, - а Олаф улыбается – Я такое предполагал… Анна, тебе лучше знать – Марта на самом деле МОЯ дочь.
- Так почему же ты… - она не понимает, ведь в порядке вещей, что холостые дворяне своих незаконных детей или признают, или протекцию им оказывают.
- Потому, - адмирал, насупившись, смотрит в бокал – Что в некоторых случаях быть незаконнорожденной опасней, чем безродной сиротой.
Для дочери выбившегося в адмиралы оружейника разницы нет никакой. Значит, дело в матери Марты, и Анна понимающе молчит, не расспрашивая дальше.
…В голове не укладывается, что они не вернутся. Никак не укладывается…
- Боюсь, у нас нет выбора, - тихо произнесла Анна – Если за дело взялась герцогиня Штарквиндская, ко двору тебе ехать придется.

…Карета с гербом Штарквиндов неспешно, с достоинством катилась в сторону дворца. Внутри прочно обосновалось настороженное молчание.
Элиза, окинув Марту критическим взглядом, внешним видом новой фрейлины осталась довольна. Графиня фок Шнееталь, хоть и избегала придворной жизни, толк в этикете и одежде знала, и к делу подошла ответственно. Пожалуй, высокую для своих четырнадцати, худую, как метла, и по подростковому нескладную Марту лучше одеть трудно. Тем более в серый траур. Впрочем… угловатость рано или поздно уйдет, а личико у неё и сейчас такое, что редко кто не обернется. Года через два, если не через год, у Гудрун будет достойная соперница в споре за звание первой красавицы!
Пошатнувшуюся репутацию кесаря надо поддержать, а репутацию кесарины попросту спасать. Если Маргарите так хочется позаботиться о дочери героически погибшего адмирала цур зее, то пусть окружающие думают, что это придумала Элиза фок Штарквинд при поддержке венценосного брата. Народу понравится, незнатным дворянам – тоже, а Фридрих со своими бермессерами может хоть удавиться. В политических играх глупо сосредотачиваться только на высших кругах, не принимая во внимания тех, кто ниже тебя!
- Марта.
Девочка вскинула глаза – светло-серые, того же льдистого, зимнего цвета, что и у Олафа. Странное у неё лицо, скорее южное, чем северное, черные косы ниже талии, но глаза – светлые, а кожа белая… о ней говорили, и что она незаконная дочь Кальдмеера, и Шнееталя, а уж о матери каких только предположений не строили. Элиза бы не отказалась узнать, что из этого правда или близко к правде, но Олаф отмалчивался.
- Это обязаны носить все фрейлины, даже в трауре, - герцогиня, не тратя времени на объяснения, сама приколола на корсаж девочки отличительный знак.
Марта опустила голову, дотронулась пальцем до затейливых, хитро переплетенных букв М и З, усыпанных мелкими бриллиантами.
- Что это?
- Вензель её величества, - сухо пояснила Элиза – Поскольку ты под её личным опекунством, старшая компаньонка тебе не нужна.
- Я поняла, - короткий кивок, и снова – молчание.
А не похоже, что её радует титул фрейлины и переселение во дворец. Чьей бы дочерью она ни была, воспитание Ледяного Олафа сказывалось…

* * *

По крайней мере, два далеких переезда Марта помнила – в Хелленштайн и оттуда обратно в Метхенберг, не считая того, что несколько раз гостила у Шнееталей с отцом. К новым местам она привыкала быстро и осваивалась легко. По крайней мере, Марта была в этом уверена до сих пор.
Но, то ли дети переносят смену мест легче, то ли дворец не способствует хорошему самочувствию – Марте было так же неуютно, как и в первый день. А дни скользили в прошлое тихо и незаметно, одинаковые, как дождевые капли. Да когда отец уходил в море, было в тысячу раз лучше! Марта никогда не жаловалась на скуку – даже когда дни не были забиты учебой, она всегда находила занятие по душе. Но то дома, где она была сама себе хозяйкой и могла опасаться разве что строгого внушения от гувернантки. Здесь каждый жест и каждый вздох попадал в перекрестье внимательных взглядов. И Марта по мере сил изображала девочку из приличной семьи, остервенело тыкая иголкой в ткань. Вышивание она и раньше не любила, а теперь почти возненавидела.
Марта подняла глаза, быстро взглянув на кесарину. Маргарита, как и полчаса назад, сидела в кресле и бездумно смотрела в окно, на медленно, торжественно падающий снег. Серо-голубые глаза, светло-русые волосы, светлые брови и ресницы, незнакомые с гайифской тушью, бледное осунувшееся личико, серое траурное платье – то ли мышка, то ли призрак. До переезда во дворец Марта не слишком задумывалась о том, какая она, жена кесаря, а если и представляла себе, то кого-то вроде Анны фок Шнееталь. А кесарина оказалась совсем молоденькой (ведь Руппи говорил как-то, что они ровесники!) и очень несчастной. Отец учил, что слабых надо защищать… как же, защитишь тут.
В горе и бедах порой очень быстро взрослеют, и, в конце концов, разве она не дочь Ледяного?! Марта понимала, что она для придворной стайки в лучшем случае «бедная сиротка» и новая кесарская игрушка. В худшем – мещанка, оскорбляющая высший свет одним своим присутствием, и занимающая место в свите её величества, в то время как это место могло принадлежать более высокородной девице. Девочка не обольщалась, но отец учил никогда не сдаваться и не выкидывать серый флаг, какими бы сильными и страшными ни были враги. Отец вообще много чему учил…
«Папа, если ты там, в Рассвете, обо мне думаешь – я всё помню и никогда не буду рук опускать, обещаю!»
…В том числе смотреть по сторонам. Она здесь лишь досадная помеха, но на Маргариту тоже смотрят отнюдь не как на хозяйку дворца. Вообще не смотрят, можно сказать. Разговоры крутились вокруг принцессы и Фридриха, Бруно и Элизы, каких-то отсутствующих в свите Маргариты аристократок… про кесарину как будто забывали. Войну с Талигом и то больше обсуждали. Некоторые, жалея «сиротку», старались не упоминать при Марте о море и провалившемся походе, другие же старались пошептаться и, «случайно заметив», что Марта их слышит, многозначительно замолчать. Изводили бы и сильней, но Маргарита единственный раз проявила твердость и хоть какую-то инициативу, оборвав одну такую змеюку, вроде бы троюродную племянницу фок Хохвенде. Дамы всё поняли правильно – прямо Марту лучше не задевать, Маргарита может и до мужа дойти, если девочка пожалуется.
Марта жаловаться не собиралась. А кесарина опять ушла в себя, только иногда Марта замечала, что её величество смотрит на неё, пристально и тоскливо.
И самое ужасное, что вырваться отсюда можно, только выйдя замуж!

- Баронесса, - троюродная племянница Амадеуса исходила мёдом и ядом – Её величество желает, чтобы вы почитали ей перед сном. Надеюсь, вы знакомы с сочинениями брата Клауса…
- Процитировать вам главу о Седых Землях? – Марта с облегчением упрятала вышивание в корзинку – Впрочем, не думаю, что вам интересны столь высокие материи!
И быстро шмыгнула в приоткрытую дверь. Ох, как нехорошо, надо сдерживаться. Ведь она не так уж много времени здесь провела!
«Отец – варит, мать – алатка, дочь – оторва» - грустно усмехнулась Марта. То ли отец что-то чувствовал, то ли просто решил, что время пришло… В шкатулке с её немногочисленными драгоценностями, в потайном отделении, лежала пачка писем, которые для Марты стоили дороже всех бриллиантов кесарской казны. Письма матери из Агариса. Последнее пришло в конце 397 года, и больше их не было. И Матильды Ракан в Агарисе больше не было. Нет, Марта не сердилась на отца за то, что он так долго молчал. И на мать, которая всё-таки была, не сердилась. Она просто не представляла, какой могла бы быть её жизнь при матери, и не жалела о несбывшемся. Ведь у неё был самый лучший, самый замечательный в мире отец!
Вот именно – был.
Марта незаметно прикусила щёку, не хватало опять разреветься. Не у Анны под крылом.
- Ваше величество, вы меня звали.
- Да… да, конечно. Садись, - Маргарита, полулежащая на кровати в простом домашнем платье, приподнялась на локте, указала на кресло рядом.
Марте показалось, что кесарина в растерянности и не знает, что делать и говорить. Мысленно пожав плечами, она села, старательно расправив пышную юбку, и потянула со столика книгу. Да, тот самый брат Клаус, только не землеописания, а жития святых. Эту книгу Марта не слишком любила, хотя рассказ о Святом Олафе, который первым из варитских вождей принял эсператизм, был бы очень интересным, если бы не был таким нарочито-поучительным.
- Что вам почитать?
- Неважно, - тот самый взгляд, пристальный и тоскливый – Открой какую-нибудь главу, для вида.
- А… хорошо, - растеряно согласилась девочка.
- Не удивляйся, - Маргарита слабо улыбнулась – Я не так плохо себя чувствую, просто... просто не могу больше среди этих! – она откинулась на подушки, зажмурилась – Среди этого… курятника!
- Гусятника, - мрачно поправила Марта, листая книгу в поисках того самого рассказа – Фрошеры нас гусями дразнят. Некоторых – заслуженно!
На всякий случай она опустила голову, словно вглядываясь в страницы, но слезы опять удалось сдержать. И дальше получится. Она – дочь адмирала Кальдмеера, и пусть все считают, что приемная, рыдать ей не пристало.
- Да, - Маргарита попыталась улыбнуться, но получилось жалко – Тебе труднее. Я привыкла, а ты… среди лебедей росла.
Марта подняла глаза от книги – и даже не удивилась, увидев, что кесарина плачет. Без всхлипываний, без рыданий, слезы копились в уголках глаз и беззвучно текли по щекам.
- В-ваше величество, ну что вы… - девочка отпихнула книгу, торопливо вскакивая и пересаживаясь на край кровати – Ну… у вас там тоже кто-то был, да?
- Прости, я знаю, кесарина не должна плакать, - Маргарита накрыла холодной ладонью пальцы Марты – Но любое терпение заканчивается, а ты так непохожа на них… ты настоящая.
- Спасибо, - только и оставалось пробормотать Марте. Что делать в таких ситуациях, её не учили, значит, надо действовать по обстоятельствам – Вы тоже не такая, как они. Хотите, расскажите, я никому ничего говорить не буду.
С теми, кто понимает и сопереживает, можно молчать. Но кто здесь мог бы понять Маргариту? Не дамы же придворные! Тому, кто слабее, надо подставить плечо, это даст какой-то смысл травоядному дворцовому существованию и поможет не одуреть окончательно. Когда от горя мутится в глазах – надо идти и делать. Всё равно что, главное – делать.
- Трудно говорить, когда всегда знала, что молчать надо даже на допросе… но я попробую.
- Пробуйте, - Марта решительно кивнула – Я тоже буду молчать. Даже на допросе!

- Её величество заявила, что нехорошо себя чувствует, и отпустила почти всех придворных дам и фрейлин, - троюродная племянница генерала Хохвенде взмахнула веером.
- А сама заперлась в комнате с приемышем этого… оружейника! – наябедничала двоюродная кузина Вернера. В их семье Кальдмеера традиционно презирали – Заигрывания его величества с низкими сословиями перешли все границы.
- Его высочество Фридрих бы такого не допустил!
- Его высочество может лишь советовать, - огорченно согласилась Гудрун – Но отец не всегда его слушает.
- Пока, - многозначительно мурлыкнула девица фок Бермессер и заговорщицки понизила голос – А её величество по-прежнему страдает. Знаете, ваше высочество, если вспомнить, что она не раз спрашивала канцлера о здоровье и успехах его сына, я опасаюсь…
- Опасаться больше нечего, мой очаровательный племянник пал смертью храбрых.
- Но неразумных, - троюродная племянница презрительно хмыкнула – Сам сгинул, её величество расстроил… А ведь ему предлагали спастись! – она была неподдельно раздосадована, ведь «милый Руппи» был таким завидным женихом.
Двоюродная кузина согласно вздохнула. За титул графини, а в будущем и герцогини фок Фельсенбруг можно было бы побороться, но теперь это лишено смысла. Когда подрастет Михаэль, все нынешние фрейлины будут давно замужем!

* * *

…Дамы и фрейлины с некоторых пор начали замечать, что её величество заметно отличает юную баронессу Кальдмеер, которая не имела ничего против – сама к кесарине так и льнула. Подать шелковые нитки, дежурить ночами, почитать вслух, сопроводить на прогулку… Фаворитка, как есть!
Умудренные опытом дамы многозначительно переглядывались – не смотря на более чем сомнительное происхождение, столь явное расположение могло помочь Марте сделать достойную партию в будущем. Молоденькие фрейлины завидовали и недоумевали, чем это недоразумение ходячее могло заслужить такое внимание. Те же, у кого были не только глаза, но и сердце, могли бы увидеть, что две девушки держатся друг за друга, чтобы не сломаться. Но таких при дворе было катастрофически мало.

Ранняя весна в Эйнрехте ничем не отличалась от зимы. Холодно, неуютно, и хорошо, если выглянет солнце – но чаще город накрывало ватным одеялом облаков.
Этот день был именно таким – сумрачным, тяжёлым и нескончаемым. Казалось бы, зимние дни коротки, но вот тянется и тянется. Любое занятие сгодится, чтобы время убить, даже ненавистное вышивание.
- Марта, ты наверняка знакома с каким-то музыкальным инструментом, - в высушенные этикетом фразы Маргарита постаралась вложить побольше тепла – Вряд ли я сейчас смогу что-то сыграть.
За клавесин она не садилась с тех пор, как «Ноордкроне» покинула Метхенберг. Сначала всё валилось из рук, а после потеряло смысл. Сегодня тишина давила на уши, но заставить себя сесть и сыграть хоть что-то кесарина не могла. Ей это казалось невыносимым – словно притворяешься, что всё как раньше, когда на самом деле мир непоправимо изменился.
- Да, ваше величество, - надо было видеть облечение, с которым Марта отложила пяльцы – Я играю на арфе. Ну… ментор говорил, что неплохо.
- Так сыграй.
Арфа у Маргариты была. У неё всё было, кроме самого нужного – титул с радостью и любовью сочетается редко.
А Марта подавила вздох, вспоминая, как выбирала, на чём играть. Когда гувернантка объяснила, что молодая дворянка по этикету просто обязана уметь играть хоть на чем-то, отец позвал её и спросил, что Марте было бы интересно. Мог бы и сам догадаться, если на день рождения подарил книгу с варитскими сказаниями седоземельских времен. Марта без колебаний выбрала овеянный легендами инструмент…
Играть слащавые, модные гайифские пьески или беззаботные талигойские мелодии Марта не собиралась. Арфа должна звать и тревожить, или, наоборот, успокаивающе баюкать, как набегающие на берег волны, но только не кокетливо манерничать. И ведь сумела уговорить ментора найти правильную, старинную музыку!
…Давно, наверное, дворец таких странных мелодий не слышал…
- Его величество Готфрид к её величеству!
Марта оборвала мелодию, вскакивая и, вместе с остальными дамами, приветствуя Готфрида придворным реверансом. С тех пор, как Маргарита стала держать её при себе, кесаря она видела часто, но терялась перед ним по-прежнему. Готфрид был шумным, толстоватым, говорил всегда громко и вообще выглядел немного нелепо со своими красными щеками, топорщащимися бровями и вечно-взлохмаченными, не смотря на все старания куаферов, волосами, но глаза у него были жесткими и умными. Марту он любил потрепать по щеке, сказав что-то покровительственное, а девочка только моргала в ответ. На жену же кесарь смотрел странно, то ли смущенно, то ли недоумевающее, с затаённой жалостью. Всё понимал, обо всем догадался, но что теперь можно сделать.
- Ваше величество, - Маргарита привычно подцепила пальцем венчальный браслет, она всегда так делала в растерянности или смущении – Я… я рада вас видеть, - и вопросительно взглянула на мужа, в очень уж непривычное время он пришел. Днем у кесаря хватает дел, некогда ему тоскующую супругу развлекать.
- А уж я как рад, - буркнул Готфрид, кашлянул – Где тут твоя подопечная?
- Я здесь, ваше величество, - Марта отошла от арфы, второй раз присела в реверансе.
Можно бояться, можно смущаться, но прятаться – не дождетесь. Кесарь пристально оглядел девочку и вздохнул:
- Радуйся, что ли… Жив наш Ледяной. Его даже вернуть согласны, в обмен на своих военнопленных.
Марта, забыв обо всех приличиях, закусила большой палец, чтобы не заорать. Жив! Отец жив!! Но как же, ведь говорили, что «Ноордкроне»… а потом никто из бури не выбрался…
За спиной придушенно ахнула Маргарита:
- Жив?! Он один…
- Нет, ещё Руперт. Его, правда, фрошеры так просто не отдадут, за Элизиного внучка им выкуп подавай. Ну и всякие…
- Ваше величество, - Марта готова была хоть упасть на колени, хоть рыдать, хоть хватать Готфрида за рукав, а может, уже хватала бы, если бы за её плечи не цеплялась потерявшая самообладание Маргарита. – Пожалуйста, если можно… если только можно… я могу увидеть список пленных? Я ведь… я многих знаю, с детства…
Отец, Руппи, так может, и Зепп тоже?! Адольфа фок Шнееталя кесарь бы упомянул, но… Капитан Бюнц со своей «найерькой», которого она иначе, как дядя Отто, не звала. Одноглазый Зюсс, поделившийся курткой с замерзшей адмиральской дочкой. Артиллерист Ойленбах, когда-то объяснивший шестилетней Марте, почему пушка стреляет.
Видно, очень хорошо эти мысли у неё на лице читались. Кесарь махнул рукой, прерывая захлёбывающиеся объяснения:
- Будет тебе список. Вечером. Не государственная тайна, поделюсь…
…Дверь за кесарем давно захлопнулась, но просторной светлой комнате по-прежнему было тихо. Маргарита так и стояла, стиснув мёртвой хваткой плечи Марты. Нет ничего опаснее, чем на глазах придворных змеек показать настоящее горе или  настоящую радость. Маргарита обязательно постаралась бы сдержать слёзы… если бы была в состоянии осознать, что плачет.

4.

- Дорогой мой родич кесаря, что же вы так скучаете?
«Скучающий» Руппи обернулся к язвящему Вальдесу с крайне мрачным выражением лица.
- Я не скучаю, господин вице-адмирал. Я думаю, что нам завтра возвращаться.
- Так не хочется на родину? – вкрадчиво предположил Бешеный.
- Хочется, - Руппи смутился – Только как нас там встретят…
Конец фразы повис в воздухе. Руппи  замялся – как объяснишь вражескому вице-адмиралу, сколь бы дружелюбен и гостеприимен он ни был, что возвращаться они думали с победой. Героями… может быть, даже ранеными, но живыми. Как объяснить, ведь Вальдес – победитель, он унесётся домой, к своим ведьмам, а Руппи возвращать Анне фок Шнееталь браслет, рассказывать старику Канмахеру о судьбе внука, да и Марта, она ведь плакать будет, наверное. И это про Бермессера не вспоминая! Который точно будет вертеться угрём на сковородке, спасая свою шкуру, а значит, им не только нападать, но и защищаться. И если он, лейтенант, это всё понимает… нечему удивляться, глядя на мрачнеющего день ото дня Кальдмеера. На людях он по-прежнему каменно-спокоен и сдержан, посторонние ничего и никогда не заметят. Но Руппи-то свой! При нем Олаф не держит маску так старательно, а Вальдес просто и нахально влез в «свои», не спрашивая ничьего мнения. Им двоим прекрасно видно, как Олаф всё больше и больше уходит в себя, как ледяная корочка постепенно затягивает даже то, что раньше было от неё свободно. Он только иногда улыбался грустно, глядя на то шипящего закатной кошкой, то трепетно-заботливого Руппи, на старательно заговаривающего всем окружающим зубы Ротгера, но больше молчал и думал о чем-то своем, не желая поделиться мыслями.
- О, - Вальдес почесал бровь, прищурился – Понимаешь, парень, - продолжил он, без церемоний переходя на «ты». - А раз понимаешь, адмирала береги. Ему несладко приходится, и наш друг Вернер постарается утопить его окончательно.
- Пусть только попробует! – ипостась закатной кошки распушилась и выпустила когти – Я… не знаю, как, но как-нибудь его в Закат отправлю!
- Если Вернер отправится в Рассвет, закатные твари нам не простят, - Ротгер зло оскалился – Они будут так разочарованы… Руперт, - он схватил лейтенанта за плечо, гипнотизируя своими черными глазищами – Твоё дело не Бермессер на рее или на плахе, где ты там жаждешь его увидеть, а живой и здоровый Ледяной. Понимаешь?! На Бе-Ме верёвка найдется, а второго Кальдмеера в Кэртиане нет!
- А вам-то это зачем?! – оторопевший Руппи не возражал, что Олаф важнее трёх Бермессеров, но слышать такое от Бешеного…
- Затем, - Вальдес, не отводя глаз, безрадостно улыбнулся – Поймешь когда-нибудь, что враг не всегда враг, а друг – не такой уж друг… Впрочем, - перебил сам себя, отпуская Руппи – Второго лучше не понимай, ни к чему оно.
- У нас говорят, - Руппи нахмурился, переводя дриксенскую поговорку на талиг – Честный враг лучше предателя-друга.
- Лучше, - согласился Вальдес – Не должны такие, как твой Олаф, так умирать. Драться придётся – будем драться, поминать придётся – помянем… но не так. Не в спину. Не от этой погани!
Скрипнул зубами и замолчал. К окнам липла темнота, которая не казалась ни зловещей, ни мрачной, а почти испуганной. И сердце ныло, то ли Бешеный его растревожил, то ли оттуда, из ночи, что-то ползло.
- Адмирал Вальдес… - начал Руппи, сам испугался своей бесцеремонности, но продолжил – Скажите, от чего ведьмы плачут?..

- Руппи, тебе объяснили в деталях, как и от чего меня беречь надо?
Ледяной смотрел на адъютанта чуть насмешливо, с теплотой, но в глазах пряталась тревога. Руперт смутился, пробормотал невнятно:
- Предупреждал…
- Меня тоже, - Олаф мрачно уставился на потухающий камин, провел пальцами по шраму – «Делай, что должно, и сбудется, что суждено» - не помнишь, кто сказал?
- Н-нет, - растерялся Руппи, помялся и, мысленно махнув рукой, забрался с ногами в соседнее кресло. Молчание начинало угнетать, и Руппи выпалил – Всё равно у нас всё получится!
- Что получится? – медленно выговорил Олаф – Восстановить справедливость? Возможно. Кесарь вряд ли упустит возможность ослабить партию Фридриха. А дальше…
- Дальше? – растерявшийся Руппи пожал плечами – А флот? А побережье защищать? Мой адмирал…
- Тише, - улыбнулся Кальдмеер – Дальше будет дальше, нам до него надо дожить.
- Значит, доживем.
Умирать на родине, выбравшись живыми из того Заката, которым обернулась хексбергская битва, было более чем глупо.
…а на последний вопрос Вальдес так и не ответил…

* * *

…В тот день ведьмам было не до слез – они смеялись, зло и весело, смеялись, обходя талигойские корабли и с удвоенной силой налетая на дриксенские, выбивая корабли из линии, окончательно раздирая продырявленные вражескими ядрами паруса. Только Руппи ещё не знал, что это ведьмы, вальдесовы «девочки», а думал, что они – просто ветер… думал? Да ни о чем он тогда не думал, только торопился добраться до «Ноордкроне» раньше, чем всё закончится!
И всё равно едва не опоздал. В тот миг, когда рушился весь мир, когда было так плохо, что уже не больно – судьба подкинула внучатому племяннику кесаря последний обломок, самый драгоценный, в который Руппи и вцепился с отчаянием утопающего. Капитан Шнееталь приказывал спасать адмирала – он и спасёт!

- Лейтенант, худо дело!
Руппи, который, стуча зубами, пытался в сумерках разглядеть, далеко ли до берега, перебрался к раненому. Олаф так и не пришел в себя. Лицо адмирала нехорошо заострилось, без мундира и кирасы, в одной рубашке, он казался совершенно беззащитным. А когда-то белая рубашка, и без того мокрая и вымазанная копотью, справа потемнела и набякла от крови. От плеча – весь рукав, бок…
- Не останавливается?..
- Нет… - бледный Зюсс судорожно сглотнул – Картечина, правильно сказали… тащить надо… а кровь не остановим, он до берега не дотянет.
- Швартцготврум!
Руппи в панике озирается по сторонам – ночь, море, поднимающийся ветер... никого! Конечно, они же на мелководье, сюда ни один крупный корабль не подойдет!
- Эгей… Там, впереди! Смотрите!
Впереди и чуть сбоку на неспокойных волнах пляшут рыжие отблески огня. Факелы… их свет выхватывает из окончательно сгустившейся темноты непривычный силуэт корабля – длинного, узкого, хищного, лениво пошевеливающего вёслами. Галера, гостья из Померанцевого моря. Руппи щурится – нет, не бред, галера как шла мимо них, так и идёт, а главное – над ней темный флаг. Темный, не красный, не проклятый райос!

Когда Руппи отдавал команду двигаться наперерез вражескому кораблю, его голос не дрожал и сомнений в душе не возникало. Не до сомнений, когда у тебя на руках истекает кровью самый главный в жизни человек. Именно там, в неспокойном, вспененном подступающим штормом море, Руперт осознал, кем для него стал Олаф Кальдмеер. Не родной по крови, неровня по происхождению – важнее всей семьи, вместе взятой. После ухода на флот Руппи неуютно чувствовал себя в родном доме, стыдился, не понимая причин и не находя слов для этой отчужденности, но после перевода в адъютанты Ледяного всё это сгинуло, как не бывало. То, чем не баловал графа фок Фельсенбурга родной дом, отыскалось и согрело его в Метхенберг.
Если бы тогда, в вельботе, возник сам Повелитель Кошек и предложил выкупить жизнь Кальдмеера, Руперт отдал бы не задумываясь и жизнь, и душу, и доброе имя… А тут требовалось всего лишь шпагу сложить – и Руппи кинулся к фельпцам, как к родным.

- …Умирать из ложной гордости я бы не хотел.
- Вы правда так думаете?..
- Я правда так думаю…
У Руппи не то, что тиски с души свалились – разжались какие-то мерзкие, склизкие щупальца, не дававшие дышать. Пусть его весь мир осудит, пусть столичные шаркуны отвернутся, пусть! Главное, Олаф не осуждает.
А буря завывает, остервенело бросаясь на берег и город, мешая воздух и воду. Помоги Создатель тем, кто в море… помоги, хоть кому-нибудь…

- Руппи, - лейтенанта легонько встряхнули за плечо – Спать лучше в кровати.
- А?.. Что?!
- Иди спать, - Олаф улыбается, совсем как раньше – Завтра нам возвращаться… - и улыбка гаснет, словно задутая.
- Хорошо, - ему остаётся только послушно кивнуть и подняться.
В любом другом случае Руппи был бы счастлив возвращению. Это – дом, это – родина, это – свои! С победой или поражением, из гостей или из плена – домой! Но в доме засел и наверняка успел раскукарекаться фок Бермессер, и возвращение обернется не радостью, а новой дракой.
Ох, как прав Вальдес – с врагами иногда честнее и проще.

- Что там?
Кальдмеер, морщась, прижимает ладонь к левому виску. Правая рука согнута и пристроена на груди, её поддерживает повязка, уменьшающая нагрузку на пробитое плечо.
- Там Альмейда, - угрюмо поясняет Руппи, - Поговорить с вами хочет, а Вальдес не пускает. Говорит, рано.
- Может, он и прав, но господин Первый Адмирал на своём настоит… - Олаф прикрывает глаза, медленно выдыхает и тихо просит – Помоги сесть, Руппи.
- Но!..
- Руперт.
Стиснув зубы, Руппи помогает Олафу подняться, передвигает подушки, чтобы адмиралу было удобнее на них опереться, сердито расправляет сбитое одеяло. Невольно замечает, как Олаф сжимает кулак, тут же распрямляет ладонь и прячет левую руку под одеяло. Сказать Руппи ничего по этому поводу не успевает – дверь распахивается без стука, в комнату залетает взвинченный Вальдес, который уже не «господин вице-адмирал», но ещё не «просто Ротгер».
- Я возражал, конечно, - с порога заявляет он – Но некоторые марикьяре упёртей трёх бергеров, и моей одинокой половинке его не переупрямить.
- Мне сказали, - негромко перебивает Олаф – Если господин Альмейда так желает со мной поговорить – я готов.
Руппи с трудом удерживается, чтобы не фыркнуть гневно. Да Олафу бы сейчас лежать в тишине и покое, а не с вражеским командующим разговоры вести, но попробуй, возрази. Не послушает же, а талигоец тем более.
Помрачневший Вальдес явно думал в том же направлении.
- Готовы, так готовы, - сердито произнес он – Хотя… а, Леворукий с вами, обоими! Ну что, Фельсенбург, пойдемте…
- Никуда я не пойду!
- Руппи, выйди. Не убьет же он меня, - а по безнадежному тону можно подумать, что именно к смерти Кальдмеер и готовится.
- Не убьет, - подтверждает Бешеный – Раз альмиранте сказал – «поговорить» - то будьте уверены, говорить он и будет.
…В коридоре они едва не налетают на терпеливо поджидающего Альмейду. Талигойский адмирал с прищуром разглядывает дриксенского лейтенанта, усмехается в ответ на вызывающий, непримиримый взгляд и проходит мимо них, аккуратно и неожиданно тихо закрыв дверь. Руппи бы под этой дверью и сел, но Вальдес неумолимо уводит его дальше.

…Олаф уже ушел к себе, пожелав спокойной ночи и на прощанье взлохматив Руппи волосы, что позволял себе крайне редко. А лейтенант торчал в коридоре, как дурак, не смотря на то, что глаза отчаянно слипались. Хорошо ещё, охрана не стоит прямо под дверьми комнат, как в дороге до Придды было, что бы подумали…
В конце концов, он заставил себя доплестись до своей комнаты, раздеться и заползти под одеяло. Ничего Олафу не грозит. Сейчас, по крайней мере. Бояться надо будет в Эйнрехте, и не только им – такие, как Бермессер, на всё способны, а ведь Марта сейчас в столице. Адмирал старался поменьше говорить в плену о приемной дочери, но молчать – не значит не думать и не волноваться. Впрочем, о чем там волноваться? В доме Шнееталей ей точно ничего не грозит, теперь и отец вернется…
И всё будет хорошо, ведь они – правы!

* * *

«И говорите потом, что судьба – не кошка!» - Вальдес смеялся, когда говорил эти слова, он мог смеяться.
Кошка-кошка. Которая нашла себе новую мышку…
Кальдмеер рывком отодвинул грубоватую занавеску из какой-то темной ткани, прислонился лбом к холодному, неровному стеклу. На столе мерцали свечи – четыре, в Талиге поневоле станешь суеверным – на кровати, за спиной, дышал Руппи. Пока дышал. Олаф с напряженным вниманием слушал неровные хриплые вздохи, с ужасом ожидая, что вот сейчас они задохнутся и смолкнут.
Глупо умирать на родине, выбравшись живым из Заката – так он говорил, блестя глазами и ероша волосы. Собирался защищать своего адмирала словом и шпагой… и первым поймал предательскую пулю.
Когда-то Олаф пошутил, что продать душу Леворукому не сможет при всём желании, ведь его душа уже отдана морю. А сейчас продал бы, не то, что Повелителю Кошек – тем демонам, которым предки-вариты молились, лишь бы спасли, лишь бы не дали Руппи умереть.
- Не смей, - еле слышно прошептал адмирал – Не смей, Руппи, я этого не стою…
В ответ донёсся не то стон, не то хрип. Олаф отвернулся от темноты за окном (слишком резко, голова закружилась), добрел до кровати, цепляясь за стол, почти упал на стул рядом. Языки пламени заколебались, потревоженные движением воздуха.
- Маяк… - шепот бредящего Руперта едва угадывался – Надо… надо... к маяку…
- Надо, - вздохнул Олаф – Конечно, надо, иначе заблудимся. Или разобьемся
Наверное, что-то Руппи услышал, потому что неожиданно ясно ответил:
- Этот настоящий, - и замолчал.
Очень осторожно, бережно, Олаф вытер испарину на лице раненого мальчишки, машинально сложил тряпку прежде, чем бросить её на стол. Ночь едва перевалила за середину, а Руппи всё так же метался между жизнью и смертью, хотя, по словам врача, должен был умереть ещё по дороге. Не умер, цеплялся за жизнь отчаянно, временами бормоча в бреду что-то про маяки, верный курс и крылья.
Паркетным адмиралом Ледяной не был, с его адъютантами что только не случалось, одного Олаф даже похоронил… Но ни за кого сердце так, как за Руппи, не болело. Может, потому, что ни с кем ему не доводилось переживать поражение и плен? Может, просто старость? А может, дело в самом Руппи. Олафу доводилось видеть недолюбленных ребят, которые отчаянно тянулись за теплом, но встретить такое в семье Фельсенбургов, у «голубки»-Лотты, он не ожидал. Как не ожидал, что ему придется буквально заменить отца для будущего герцога, и получить в ответ безграничную преданность и любовь.
Теперь этот мальчик умирает у него на руках. Четыре месяца назад сам Кальдмеер болтался между жизнью и смертью, сейчас они поменялись местами, и нет возможности кому-то сдаться, получить помощь. Всё возможное уже сделано. Всё зависит от кошки-судьбы.
- Ты уж держись, - тихо попросил Олаф провалившегося в беспамятство адъютанта – Что я бабке твоей тогда скажу? А Марте?
Весь Западный флот – и вся жизнь! – всё сгинуло. Что осталось? Предсмертная просьба Ади, отчаянный лейтенант и Марта, которой, наверное, уже сказали о нём. Да полная неизвестность впереди. Ради дочери, пожалуй, стоило выживать дальше, раз под Хексберг судьба обошла.
Свечи опять мигнули, скрипнула дверь.
- Господин адмирал, вы бы шли, отдохнули, - на пороге торчал бдительный Роткопф.
- Отдохнуть надо вам, - качнул головой Олаф и тут же об этом пожалел, наказанный тупой болью в затылке.
- Вы от ран не оправились, а я обязан вас довезти до Эйнрехта, - упёрся он.
- Понимаю, - адмирал усмехнулся, наверняка Роткопфа ранение его подопечного брало за живое. Кинул взгляд на постель. Показалось или Руппи стал дышать легче? – Нашли кого-нибудь?
- Одни трупы… и никаких улик.
Плохо. Можно сорок четыре раза быть уверенным, что это подстроил Бермессер, но без доказательств подозрения останутся подозрениями.
- Известите меня сразу же, если… если в его состоянии что-то изменится, - попросил Олаф, поднимаясь.
Роткопф серьезно кивнул. В окно ударил порыв ветра, стекло тонко задребезжало, а Кальдмееру почудились дальние колокольчики. Откуда здесь колокольчики? Не Хексберг же. Не иначе, разболевшаяся голова шутки шутит…

Мирилас, спасибо! :)

* * *

- Как это – живы?! Оба?!
Хосс поморщился. Беситься, как и пугаться, Бермессеру категорически противопоказано – в общем-то приятный на внешность Вернер начинал пучить глаза, походя на рыбу. Ещё бы усы, и вылитый сом, к счастью, в Дриксен растительность на лице со времен принцессы Алисы из моды успела выйти.
- Оба, - капитан «Звезды Веры» выразительно развел руками – Фельсенбург вроде бы ранен, но уже едет домой – значит, не смертельно. А охрану ему любящая бабушка обеспечила…
- Щенок! – прошипел вице-адмирал.
Щенок, не щенок, а «пнём еловым» Руперта на Западном флоте какое-то время честили. И пари заключали, как скоро его Ледяной вытурит. Но Кальдмеер, как ни странно, Фельсенбурга не гнал, а наоборот, пригрел и всячески обласкал. «Милый Руппи» за ним, вот точно что, собачонкой бегал. Бермессер, посмеиваясь, говорил, что Кальдмеер грозной Элизы опасается, но Хосс был склонен думать, что Руперт в самом деле толковым парнишкой оказался. Ещё бы, вытащить адмирала цур зее из-под носа у Альмейды надо суметь… Лучше бы сыночек канцлера был побестолковей! Вернер, глупец, предлагал Руперту уйти – неужели непонятно, что мальчишка тут же кинулся бы ябедничать кесарю, что его обожаемого адмирала бросили, а приказ не исполнили. Впрочем, он и сейчас бросится.
А ведь всё так хорошо складывалось! Взамен молчания и подтверждения слов у Бермессера можно было выторговать что-то вкусное, например, вице-адмиральскую должность – всё равно больше никого толкового, «знакомого» с фрошерами у кесарии не осталось, а за другом Вернером должок. Флот, конечно, придется восстанавливать, а с Альмейдой воевать, да и этого… над собой терпеть какое-то время. Зато, если показать себя сейчас (на фоне Бермессера это совсем не трудно), то после можно и до командующего флотом дослужиться. Особенно если подсуетиться вовремя и выцарапать из-под кесарского крылышка кальдмеерского приёмыша, женив на ней младшего сына. Сиротка его Улле не пара… но ради карьеры, своей и, в будущем, сына, можно и потерпеть. Раз оружейника так любят на флоте, почему бы это не использовать!
Всё рассчитано и распланировало, осталось лишь воплотить, и тут все планы осыпаются плохо закреплённой мозаикой от одной-единственной новости – Кальдмеер жив! Жив и возвращается, вместе со своим не в меру принципиальным адъютантом.
- Этот мальчишка слишком опасен! – продолжал, тем временем, бушевать пока ещё вице-адмирал – Виктория говорит, что её величество слишком… откровенно себя ведёт.
- То есть? – уточнил фок Хосс, выныривая из своих размышлений – У меня нет родственниц среди фрейлин…
Вернер перестал пучить глаза и самодовольно заулыбался, как всегда, когда кто-то, намеренно или нет, льстил его самолюбию.
- Моя кузина, - покровительственно пояснил он – Да и другие девицы, были свидетельницами, как её величество тосковала после известий о поражении. И как она оживилась, узнав, что кое-кто возвращается на родину. Если учесть, что кесарь тогда упомянул лишь о Руперте фок Фельсенбурге и нашем оружейнике, я думаю, всё очевидно.
Хосс пожал плечами:
- Возможно, - девушки падки на смазливую внешность, а Руперт куда как хорош собой. Молоденькая девушка при старике-муже вполне могла заглядеться на героического ровесника.
- Теперь вы понимаете, - снова взвинтился Вернер – Если Фельсенбург ответит на её чувства, у нас появится третий… претендент на трон, тре-тий!
Ах, разумеется. Потонет Фридрих – потянет за собой и всех своих приятелей, значит, конкурента надо устранить, как можно незаметней.
- Но ведь у Иоганна Штарквинда тоже появится конкурент, - вкрадчиво напомнил капитан – Отчего бы не внести разлад в их клан?
- Нет времени, - не к месту проявил сообразительность Бермессер – Прежде, чем там появится разлад, меня… нас отправят на плаху!
- Может, и не отправят. Поговорите с принцессой… мой адмирал. Наши друзья в ставке Бруно поделились, что беднягу Кальдмеера задело реем, а Руперт так долго был при вас, а потом добирался до флагмана – он мог многое не видеть, а Кальдмеер – многое забыть. Если Руперт подтвердит, что он, по крайней мере, ничего не видел… - Хосс многозначительно замолчал.
- Может быть, может быть… вы правы, стоит поговорить с принцессой Гудрун, - Вернер кивнул и пробурчал себе под нос – Пока ещё меня к ней пускают, - и, громче, - Хотя лучше будет, если Руперт не просто замолчит навсегда, но и обвинят в этом не нас. Хосс, вы говорили, что у вас есть человек, который может выйти на… знающих людей?
Капитану захотелось по-моряцки сплюнуть, вот же паникёр! Медведь в посудной лавке! Вместо того чтобы действовать тонко, исподтишка, норовит пойти самым простым и грубым путём… а ему куда деваться?
- Есть, мой адмирал, есть…
Мальчику не повезло, но своя голова дороже.

* * *

- А-а где он сейчас? Я смогу его увидеть?
Догадайся Марта сделать брови домиком и несчастную мордашку перед мужчиной – и любой был бы у ее ног. Но воспитанная при суровом отце девочка была такой же прямолинейной, тонкостям кокетства ее пока никто не научил. У Шнееталеей она бывала наездами, из слов гувернантки запоминалось лишь то, что «так надо» и «так положено», а Маргарите было не до обучения женским премудростям. Поэтому на людях Марта по мере сил подражала отцу в сдержанности и холодности, оттаивая только наедине с высочайшей покровительницей.
- Увидеть можешь. Поговорить… пока нет, - Маргарита смотрела в окно, нервно накручивая на пальцы поясные ленты простого темного платья. Кесарина считала, что давно избавилась от этой детской привычки, но сейчас просто не задумывалась, чем ее руки заняты – Я… я поговорю с… его величеством, но пока он разрешения на встречу не давал. А…. твой отец прибыл в столицу ночью, и сейчас он у… у его величества на аудиенции, - она говорила быстро, глотая слова – Куда дальше отправится, я не знаю. Пойдем.
- Куда? – испуганным шепотом уточнила девочка.
- Я же сказала, что УВИДЕТЬ отца ты можешь… - Маргарита горько усмехнулась – По крайней мере, это нам позволено. Пойдем, нас ждут… другие дамы.

- …Мои корабли проводили глубокую разведку вдоль талигойского берега, ими враг обнаружен не был, - Олаф говорил ровно и бесцветно – Позже… я узнал, что эскадра под командованием адмирала Альмейды вернулась незадолго до битвы, после того, как разведка была проведена, и на талигойской стороне осталось лишь внешнее наблюдение разведчиков вашего величества.
- Которые уверяли, что Альмейды нет и не предвидится, - перебил кесарь.
- Так точно.
Готфрид был настолько силен и уверен в себе, что мог позволить себе некоторое несоблюдение этикета вне официальных церемоний. Кальдмеер, напротив, даже с благоволившей ему Элизой фок Штарквинд был сдержан, не получалось у него иначе. Лед он лед и есть.
- Вы, адмирал цур зее, лучше вот что мне скажите – почему «Звезда веры» в Метхенберг ушла?
Так, значит, немедленная опала и лишение всех званий ему пока не грозит, иначе не стал бы кесарь его адмиралом называть…
- Дезертирство, - без колебаний ответил Ледяной, юлить и увиливать он не собирался – Я приказывал всем кораблям без исключения защищать караван. Купцы должны были уйти в море, следом за ними – линеалы, - незаметно задержал дыхание из-за саданувшей по сердцу боли и продолжил – Я признаю, что мой приказ из-за шторма стал ошибкой, я готов сложить шпагу и пойти под трибунал, если ваше величество признает меня виновным. Но Вернер фок Бермессер нарушил приказ и дезертировал тогда, когда исход боя не был ясен и мы имели шанс отбиться и отступить с меньшими потерями.
И у них почти получилось, Леворукий его забери! Если бы не шторм небывалой силы, какой ни дриксенцы, ни марикьяре не помнили, в Метхенберг вернулись бы большая часть купцов и как минимум половина эскадры. Но…
Но. Вечное, проклятое… если Готфрид решит, что он виновен… бедная Марта. Дочь государственного преступника, это вам не дочь адмирала, а хоть бы и проигравшего, но Анна не даст ей пропасть, она девочку любит. А за свои слова и действия надо отвечать, он не Вернер, чтобы правдами и неправдами хвататься за должность и любой ценой спасать себя.
Готфрид смотрит куда как нелюбезно, мрачно-оценивающе, неужели именно это предвидел Ротгер, когда не хотел его отпускать – так не хотел, что с регентом сцепился? Только Кальдмеер всегда делал то, что должно, вне зависимости от того, какими последствиями лично ему это грозило. Сейчас он должен был сказать правду, не важно, ради живых ли, ради мертвых…
- О том, кто в чем виноват, мы еще поговорим, - посулил кесарь – А вас, значит, мой внучатый племянник вытащил?
- Да, ваше величество. Я бы никогда не позволил себе покинуть флагман, когда мои люди еще сражаются, но Руперт фок Фельсенбург забрал меня с «Ноордкроне» в бессознательном состоянии. Отменить приказ капитана фок Шнееталя я не мог, и…
- Понятно, - Готфрид снова не дал ему договорить – Вернер совсем другое излагает. Только меня совершенно не устраивает такой командующий, когда побережью грозят набеги этих бешеных талигойцев, поэтому к вашим словам я прислушаюсь. Но слово против слова, сами понимаете… будем разбираться. Там целый линеал свидетелей…
- У меня тоже есть свидетель, - Олаф почувствовал, как отчаянно стучит пульс в виске, отдаваясь болью в затылок – Ваш внучатый племянник, которого хотели убить по дороге в столицу. Я настаиваю, что засада была организована ради Руперта, в карету стреляли только для вида, а за ним охотились.
- Вот и разберемся, - кесарь усмехнулся очень нехорошо, эта мрачная ухмылка обещала много интересного вице-адмиралу фок Бермессеру – Пока вас проводят в Морской Дом.
Морской Дом, не замок Печальных Лебедей! Для понимающего это многое значит. Похоже, у Кальдмеера появился неплохой шанс выполнить предсмертную волю своего капитана и друга. Да и в море станет легче дышать, если там не будет фок Бермессера. А дальше… нет, рано задумываться, правильно он сказал Руппи – до «дальше» надо дожить. Лишь бы мальчик дожил…
- Ваше величество, - Олаф щелкнул каблуками и склонил голову, как и положено адмиралу перед главнокомандующим всеми войсками кесарии Дриксен – Могу ли я просить свидания со своей приемной дочерью?
- Ах да, - кесарь скривился так, словно у него внезапно зубы заболели, но тут же сделал нормальное лицо – Поскольку у вашей, кхм, дочери не осталось других родственников, а вас считали героически погибшим, то Марту я и моя супруга взяли под личную опеку, сейчас она находится среди фрейлин ее величества.
Услышав такое, Олаф как можно крепче сжал зубы, чтобы опять щека не задергалась. В ушах легко зазвенело, а мир смазался перед глазами – под личную опеку? Марта во дворце?! Кто другой был бы до смерти рад, а Олаф Кальдмеер до смерти испугался, так, как никогда не испугался бы за себя или даже за ставшего родным Руппи. Руппи мог сам себя защитить, и дорогу он выбирал сам, но Марта! Даже если Готфрид не собирался делать из девочки заложницу – смешно звучит, Олаф и так полностью зависит от кесарской воли, он ведь даже не потомственный дворянин, а личный, и поводов сомневаться в своей верности до сих пор не давал – во дворце может случиться всякое. Зачем, кому это понадобилось? Готфриду? Стал бы кесарь размениваться на такую ерунду… Элизе? Она женщина странная, она могла такое учудить. Или на Анну помрачнение нашло?
- Так что насчет девочки не беспокойтесь, здесь за ней присмотрят, - а ведь Готфрид точно решил держать подбитого адмирала на короткой сворке. На всякий случай… - После рассмотрения дела, конечно же, никто не будет мешать вашим свиданиям.
А до – никаких встреч, надо понимать.
- Благодарю, ваше величество… и ее величество тоже.
- Я передам, - кесарь взглянул на него с очень странным выражением, которого Олаф не понял – Она будет очень, ОЧЕНЬ рада… вас проводят.
Короткий уставной поклон и несколько шагов до двери кесарского кабинета Олаф сделал почти без участия сознания, как заводная игрушка. Но, какие бы сумасшедшие мысли ни бились в голове, на лице адмирала ничего не отразилось, выдержка и полное спокойствие давно стали его щитом, который ни в коем случае нельзя было опускать.

…Столичный дворец был хорош и грамотно выстроен, но одним из самых красивых мест была Кесарская Галерея. Называлась она так не только потому, что вела к кабинету дриксенских владык, но и из-за роскошной мозаики. Окна вдоль противоположной стены освещали искусно собранные из всевозможных сортов камня пейзажи Дриксен – от южных гор, в отрогах которых стоял Эзелхард, до северных скал на границе с Флавионом, от золотящихся рожью полей до фельсенбургских елок. И, конечно же, море – за шпилями города, за серыми скалами, между зеленых вершин, море и белые паруса…
Кем-кем, а знатоком искусства Олаф точно не был, но эта мозаика ему всегда нравилась, хотя разговорить его на этот счет было чем-то, лежащим в области малореального. Да и рассматривать её толком было некогда – Кальдмеер либо думал о деле, когда дожидался аудиенции, либо торопился исполнить полученный от кесаря приказ, редко бывая в достаточно спокойном состоянии, чтобы просто полюбоваться работой мастеров.
Сегодня он вообще почти не замечал, как и куда его ведут, разболевшаяся голова и разговор с Готфридом мало способствовали оценке окружающего пространства. Олаф медленно шел по галерее – спина прямая, шаг четкий, голова поднята – в сопровождении двух гвардейцев, то ли почетного караула, то ли конвоя. Шел и не оглядывался. Тем более галерея была пуста, и только ближе к её концу (или началу, откуда смотреть), у мозаичной стены шелестела вполголоса стайка придворных дам…
«Откуда они здесь?!» - Олаф чуть повернул голову, чтобы посмотреть, кто же это и должным образом поприветствовать, присмотрелся и чуть не споткнулся, чудом не сбившись с шага.
Марту он узнал бы в любом месте, в любой одежде, в любом обществе…
Кто-то озаботился подобрать для неё подходящее придворное платье нежно-золотистого оттенка (кто-то? …ну, если она под личной опекой кесарины…), желтые ленты солнечными лучами горели в черных косах, а сама Марта выглядела бледненькой, но повзрослевшей и похорошевшей. И взгляд… Матильда смотрела точно так же, когда вспоминала, что им рано или поздно прощаться – и навсегда. Во все глаза, чтобы успеть насмотреться, запомнить, сохранить…
Олаф прекрасно видел, как дочка при виде него расцвела и встрепенулась, готовая, по детской привычке, кинуться ему на шею с радостным криком – и как её схватила за локоть почтенная придворная дама с неодобрительно поджатыми губами.
«Все правильно, птенчик. Ты теперь фрейлина…» - и Марта, вспомнившая о том же, торопливо присела в положенном реверансе. А глаза виноватые, и губки дрожат, но пытается улыбнуться – дескать, все в порядке, папа, не беспокойся.
Адмирал сам вспомнил, что они тут не одни, окинул быстрым взглядом остальных, выцепил стоящую столбом Маргариту и сам поклонился в ответ. Короткий кивок кесарины (и почему она так смотрит на него, не отрывая глаз?), сдержанное любопытство во взглядах дам и фрейлин, улыбка храбрящейся Марты… а галерея уже кончается, и дверь открыта.

…А он прошел мимо, как всегда, и Маргарите достался лишь положенный этикетом поклон, да и что можно было ожидать, если Олаф её в лучшем случае жалел мимоходом! Он на Марту смотрел, а та – на отца, и Маргарита ловила каждое движение, всматривалась напряженно в лицо, пытаясь понять – как он, что с ним…
Создатель, да Кальдмеер почти совсем седой! Если раньше в русых волосах седина только мелькала, постепенно накапливаясь и сливаясь в серебристые пряди, то теперь все стало с точностью до наоборот. Русые прядки в серебристой гриве… Олаф, Олаф, что с тобой сделало это поражение! Раньше был Ледяным – но живым, а теперь глаза помертвели…
Марта всё смотрела и смотрела на закрывшуюся дверь, а Маргарита, подавив вздох, отвела глаза – и столкнулась со взглядом Готфрида, стоящего в дверях кабинета.

Эр фок Гюнце - вам спасибо, что читаете. :) Оно, кстати, на дайри тоже, и больше, чем здесь... сюда я 5 главу только полную выложу, а там начало уже есть. Только дайри выключены пока.

На дайри помню.

Какой же замечательный рассказ Жаль, что я на него только сегодня наткнулась. Учитывая то, что произошло с Олафом и Руппи дальше мне  честно говоря немного страшновато за судьбу Марты, но я все же надеюсь на лучшее. :)

Рысенок - ну, сюда я его только на этих выходных и выкладывала, а до того исключительно на дневнике обреталась... :)
Да всё с ними хорошо будет, обязательно. И всех спасут... но через что им до спасения пройти придется - ой-мама.

Наконец-то дошла до форума продолжение выложить. :D

5.

Было ли это безумием и добровольным шагом в пропасть? Наверное, было, но Маргарите казалось, что, если она не шагнет, то сойдет с ума. Разминуться, не обменявшись ни словом, ни взглядом… А Марта ходит, как в воду опущенная, и молчит, только смотрит иногда вопросительно. Посмотрит – и сникнет. Девочка все понимает и ни о чем не просит, и наверняка успела вообразить себя заложницей если не кесаря, то придворных интриг, да так ли она далека от истины? Все они тут заложницы, кто более, кто менее ценные…
- Ваше величество! – главное, не вцепиться снова в пояс или в юбку, руки должны быть спокойными – Если… если вам безразличны страдания девочки, которую вы взяли под опеку, то я прошу для неё свидания с отцом.
Её к Олафу не пустят, скорее всего, и сумасшествие продолжится, но перед девочкой будет не так стыдно.
А Готфрид поднимает глаза, смотрит на жену внимательно, приподняв брови:
- Позже, - и снова возвращается к бумагам, которые просматривал.
Маргарита коротко втягивает воздух сквозь зубы, уж настолько она мужа знает – такой тон означает полный отказ. И умолять бесполезно, решение он уже принял.
- Как пожелаете, ваше величество, - сдавленно произносит она.

- Марта, идём! – кесарина врывается в комнату фрейлины почти без стука, губы в линию, глаз прищурены, голова поднята, кулаки сжаты, словно драться собралась.
- Иду, а куда? – изумленная Марта поднимает голову от своей любимой шкатулки, она только-только успела спрятать в секретное отделение письма, которые снова перечитывала. Почему её так болезненно тянуло к пожелтевшей старой бумаге, она не слишком задумывалась и не очень понимала. Может, потому, что отец обронил, когда рассказывал: «Ты так на неё похожа…». Марте очень хотелось понять – на кого, какая она, эта Матильда Ракан, в девичестве герцогиня Алати.
- Ты же хочешь к отцу? – ломким голосом ответила Маргарита – Значит, едем.
- Конечно!..
Марта вихрем пронеслась по комнате – теплые меховые туфельки, плащ для зимних прогулок, шерстяные перчатки – и через пару минут уже стояла в боевой готовности, сияя глазами. Собираться дочь моряка умела очень быстро.
- Его величество разрешил?..
Маргарита ничего не ответила, взяла Марту под руку и повела. Девочка подумала и не стала добиваться ответа – взвинченной и взволнованной она Маргариту уже видела,  но вот такой, в отчаянной ярости – никогда. Наверное, согласие пришлось вырывать с боем.

…Пока они добрались до кареты, Маргарита успела успокоиться. Охрана увидела её величество привычно-задумчивой, немного взволнованной, с испуганно распахнутыми глазами – такой она всегда была, когда ей приходилось выезжать за пределы дворца. Маргарита в самом деле опасалась чужого города за накрепко запертой, надежной границей дворцового мира – в отличие от родного города. Столица Флавиона манила, Эйнрехт пугал, и бегать по его улицам кесарина не стремилась.
Только Марта догадывалась, что ей стоило сохранить привычный вид! В карете же, где они остались в одиночестве, с Маргариты слетела шелуха притворного спокойствия. Кесарина сжимала похолодевшими пальцами ладошку фрейлины, смотрела на старательно занавешенное окно, и чувствовала примерно то же, что в детстве, когда тайком забралась на распахнутое окно верхнего этажа дворца. Вниз уходила отвесная стена, перед глазами плескалось распахнутое до горизонта море (дворец стоял на прибрежном скалистом холме), голова кружилась от высоты и собственной смелости, а мурашки бегали почему-то по ступням, щекоча и заставляя дыхание замирать в груди. Ужас, смешанный с восторгом. Тогда её быстро сняла с подоконника испуганная дама, старшая из тех, кто был приставлен к принцессам, и Маргарите стало стыдно, что она заставляла её волноваться. Теперь хватать её за подол некому, и все последствия на её совести.
Короткая остановка кареты, обмен репликами с охраной – и скромная не по чину кавалькада въезжает во внутренний двор Морского Дома. Маргарита дождалась, пока для неё почтительно откроют дверь кареты, хотя так хотелось вылететь оттуда птицей и без оглядки взбежать на крыльцо. А пришлось выходить с достоинством, волнений не выказывать… хорошо Марте, которая может не скрывать нетерпения!
- Ваше величество! – ей поспешно кланяется сам комендант, невесть когда успевший оказаться рядом – Мы не ждали вас… сегодня.
«Вы меня вообще не ждали, не так ли?» - но вместо этого тихо ответила:
- Моя подопечная скучает по отцу, а я очень привязана к ней и не желаю заставлять её ждать лишней минуты.
Ни слова неправды, а фраза построена так, что согласие Готфрида само собой подразумевается. Марта рядом застенчиво теребит косы и улыбается, она пока не подозревает, что сотворила её покровительница. Комендант же делает многозначительное лицо, в эйнрехтском супе он варится давно, и намеки различает прекрасно. Поклон, приглашающий жест…
- Вас проводят к господину Кальдмееру незамедлительно.
Что и требовалось!

Морской Дом вовсе не был страшен. Пыточные камеры, решетки, крохотнее комнаты с жесткими кроватями (а то и без них) и прочие «гостеприимные» вещи обретались в замке Печальных Лебедей, вот туда попасть боялись. Слишком редко из этого замка выходили на волю, чаще – на плаху. Печальный Лебедь – почти приговор, Морской Дом – почти надежда…
Комнаты, в которых Кальдмеера поместили, походили не на тюрьму, а на неплохую гостиницу, со всем, что к такой гостинице прилагалось. Но местным прислужникам, привыкшим «присматривать» за требовательными и капризными дворянами, оставалось только тихо благодарить Создателя за неприхотливого адмирала – ничего сверх необходимого Олаф не требовал.
То же, что ему на самом деле было нужно, тюрьмой исключалось. Олаф привык считать себя одиночкой, но понял, как ошибался, только сейчас. Какое может быть одиночество, когда рядом с ним всегда были либо Адольф, либо Отто, либо Готлиб, либо все трое сразу, а дома Марта ждет. Маленькая, хрупкая, большеглазая и доверчивая – так похожая на птенца, не вставшего на крыло. Потом появился Руппи, нежданно и незаметно, но прочно обосновавшийся в его душе.
Как ему всех их не хватало… Да Олафу даже Бешеного не хватало. В плену он не раз проклинал судьбу, поставившую их по разные стороны – каким бы другом был Ротгер, не родись врагом!.. О чем думал полукровка-марикьяре, оставалось загадкой, но в его странной системе ценностей Олаф Кальдмеер, определенно, занимал не последнее место.
Друзья на дне, Вальдес готовится поднимать паруса для ответного «визита вежливости», Руппи он до суда не увидит… Марту, похоже, тоже. Кесарь не пустит, чтобы не забывался и помнил, от кого и от чего зависит. Как будто Олаф хоть на миг забывал…
Когда раздался стук в дверь, адмирал как раз пытался очередной раз представить себе, что творится там, за стенами. Герцогиня Элиза говорила, чтобы он не забивал голову и беспокоился лишь о суде, а с остальным она разберется, но не думать Олаф не мог. И тем более никого не ждал именно сегодня. Неужели случилось что-то, заставившее кесаря поторопиться?
- Господин адмирал, - ого, неожиданно, до сих пор к нему обращались исключительно по фамилии – К вам посетители.
- Хорошо, - совершенно спокойно кивнул Олаф, никак не показав изумления.
Какие посетители, откуда?! С Анной они уже поговорили, с Элизой – и того раньше, никто из моряков не может покинуть прибрежные города и корабли (мало ли что взбредет в голову безбашенным и обозленным врагам), и не может навестить проигравшего адмирала… А защитники и товарищи фок Бермессера побрезгуют разговором с «оружейником», до тех пор, пока не наступит самый крайний случай. А он ещё не наступил. Эти, скорее, попытаются к Руппи подобраться и его уговорить – Олаф внешне остался невозмутим, но мысленно зло усмехнулся, представив, какое разочарование ждет господ придворных шаркунов.
Мысли о том, что Руппи будут не уговаривать, а убивать, он отогнал подальше. Мальчик должен выжить! Должен! А защитники у него есть…
- Папа-а-а! – радостный вскрик в стеклянную пыль разбил надоевшие мысли.
- Марта, ты?! Откуда?! – Олаф едва успел подняться со стула, когда на него налетели.
Не смотря на то, что Марта вытянулась за последний год, по-детски повиснуть на отце она ещё могла, только делать этого не стала. Помнила, что ранен. Олаф сглотнул вставший в горле комок, крепко обнимая вцепившуюся в его жилет девочку. Марта дышала часто и прерывисто, но не плакала. Вот и вырос птенчик, сам летает…
А у дверей молча стояла Маргарита.
- Ваше величество, - да что ж такое, хорош Ледяной, с голосом справиться не может – За разрешение увидеться… я должен благодарить вас?
- Разрешение? – какие тревожные у неё глаза, и выглядит кесарина куда хуже, чем он помнил – Его не было. Это моё решение, и его величество не знает… нет, - перебила себя – Уже знает, наверное, но поздно мешать.
- Поздно, - согласился ошеломленный адмирал – Это смелый поступок.
- Спасибо, - с трудом улыбается и мнет пальцами юбку.
Как же она, такая тихая и застенчивая, против мужа пойти сумела? Олафа нельзя было назвать знатоком человеческих душ, но то, что милые тихони просто так не срываются, было понятно даже ему. Взбрыкиваний можно было ожидать от своевольной Марты, но Маргарита! Неужели ради девочки?!
Марта тем временем завозилась и, не отцепляясь от отца, повернула голову:
- Что же теперь будет?
- Тебе ничего, - Маргарита опустила глаза и с подавленным вздохом закончила – А мне, наверное, скандал, - и улыбнулась, виновато пожав плечами. Какая там корона, какая власть! Девочка, молоденькая и несчастная девочка…
- Спасибо, - а что ещё тут скажешь.
- Не стоит, - она подняла взгляд, и сколько же в нем было горечи и решимости -  Для ВАШЕЙ дочери я всё сделаю. Всё, что в моих силах… и что выше их.
«Для МОЕЙ дочери?..»
- Не беспокойтесь о ней, адмирал Кальдмеер, - у него после последних ранений часто холодеют и никак не могут согреться руки, но ладонь Маргариты ненамного теплее – Пока я жива, я сумею её защитить. Я… я постараюсь.
Олаф торопливо перехватил её руку, коротко прижался губами к холодным, подрагивающим пальцам, и тут же отпустил. С такими глазами, как у Маргариты, идут за победой или смертью, на море это понятно, только вот не ждал Ледяной Олаф, что за него так будут сражаться не на палубе, а на паркете. И – кто…

* * *

Попасть в свиту к кесарине всегда считалось более почетным, чем к принцессе. В Дриксен об этом не забыли, но наиболее практичные девушки старались сделать ровно наоборот – рядом с блистающей при дворе Гудрун, первой красавицей Дриксен, завоевать внимание которой стремились многие, было больше шансов найти себе достойного жениха, чем рядом с не любящей шум и пышность Маргаритой. После Хексбергского разгрома кесарина и вовсе стала почти затворницей, но раз уж попал в свиту к царственной особе, находись там, куда определили. Перевод из одной категории в другую совершался крайне редко.
И все-таки иногда это случалось.
- Иногда мне кажется, что она сходит с ума, - рассерженная Гудрун подхватила Викторию под локоток и геральдической лебедью поплыла по коридору – Выгнать вас из-за обвинений против друга его высочества! И кто бы обвинял!
Оставить без помощи девушек из своей партии было просто неприличным. Когда Гудрун с самым невинным видом попросила у отца перевести их в свою свиту, озабоченный совсем другими делами Готфрид буркнул: «Забирай, раз так нужны!».
- Я могу понять, что её величество раздражает моя фамилия, - Виктория пожала плечами – Но Гертруда пострадала лишь за то, что слишком восхищалась его высочеством и дядюшкой. И, - понизив голос – Говоря между нами, из-за неприязни к её любимице, которую я полностью разделяю. Мещанка в кесарской свите – это ужасно…
Родственница Амадеуса кротко вздохнула, изображая всем своим видом оскорбленную невинность. Гудрун высокомерно усмехнулась:
- Что может понимать эта затворница в делах войны! Его высочество истинный воин и полководец, но ей больше по душе выстарившийся оружейник, к тому же ушибленный реем…
- А ведь её величество, - Виктория многозначительно взглянула на Гудрун – Даже поссорилась с вашим отцом… из-за него!
Девица фок Бермессер ожидала вопросов, и они тут же последовали. Гудрун было куда как интересно узнать из первых рук о событии, которое несколько дней обсуждал весь дворец. Первая ссора в венценосной семье с самой свадьбы!

…Сколько времени занимает дорога от дворца до Морского Дома, многие дамы представляли. А кто не представлял, того более опытные товарки просветили. Фрейлины разговоры умудренных старших слушали взахлеб – всегда считавшаяся скучнейшим местом свита Маргариты неожиданно оказалась центром слухов и сплетен. По всему получалось, что разговор отца с дочерью, при котором Маргарита то ли присутствовала, то ли нет, занял едва ли больше получаса.
По возвращении Маргарита заявила, что её подопечная переволновалась и теперь плохо себя чувствует, а потому она дает ей разрешение удалиться в свои комнаты. По Марте плохого самочувствия заметно не было, в глаза бросались лишь некоторая мрачность и насупленность. Очевидно, что Маргарита не хотела, чтобы девочка именно сейчас была при ней.
Дамы и фрейлины затаились в предвкушении чего-то особенного. Маргарита тихо сидела в привычном кресле, с первой попавшейся книгой на коленях, но страницы перелистывала слишком редко – не читала, а о чем-то думала. Впрочем, за ней это замечали и раньше – задуматься над книгой, слушая музыку или глядя в окно для Маргариты было самым обычным делом.
- Ваше величество, на улице прекрасная погода, не так ли? – ласково пропела Вильгельмина фок Ило, одна из самых пожилых дам.
Маргарита вздрогнула, нервно дернула рукой, захлопывая книгу.
- Да… прекрасная. Наконец-то потеплело, - её голос, тем не менее, был тих и спокоен.
А вот дергаться и вздрагивать ей было не свойственно, раньше, когда Маргариту отрывали от раздумий, она выказывала, самое большее, легкую досаду.
- Я желаю выйти в сад, - кесарина поднялась – В такой день сидеть в душных комнатах – преступление.
Тут же поднялся легкомысленный щебет о том, что да, разве можно просиживать во дворце такой чудесный весенний день, что скоро сойдет снег и на клумбах появятся первые цветы, и что её величеству, конечно, необыкновенно идет эта интересная  бледность, но для здоровья все-таки необходим свежий воздух.
Из комнат кесарских жен в дворцовый сад следовало спуститься через изящное, резное каменное крыльцо, на которое выводила такая же резная дверца, только деревянная. Когда появилась мода на широкие летние терассы в южном стиле и застекленные двустворчатые двери, его не перестроили – пожалели, слишком красивым показалось крылечко тогдашней кесарине. Старый выход в парк сохранился, а спустя какое-то время перешел в раздел достопримечательностей и обзавелся приметами, так что вряд ему что-то грозило и в будущем.
Если её величество захотела в парк – значит, и свита будет ходить по парку, хоть бы там дождь был, хоть град. Но погода в самом деле разгулялась, светило солнышко, потеплевший ветер трепал верхушки деревьев, пахло талой водой, мокрой хвоей и пробуждающейся землей. Фрейлины постепенно разбрелись по парковым дорожкам, но не слишком далеко – кожей чувствуя, как надвигается что-то необычное, они не желали это пропустить.
Интересное не замедлило разразиться – в парк явился лично Готфрид. Очень сердитый и желающей немедленно переговорить с супругой. Маргарита покорно пошла следом за мужем – разговаривать, но чувствовалось, что, упрись она, Готфрид бы её силой увел. Виктория и Гертруда, переглянувшись, аккуратно отошли в сторону. Маргарита всегда относилась к ним без особой приязни, а уж после того, как прозвучали обвинения Кальдмеера, замечала лишь для того, чтобы обдать седоземельским холодом. Знать, о чем пойдет речь, двум девицам было жизненно необходимо.
…Подслушать получилось плохо. До них долетали лишь обрывки фраз, причем говорил в основном Готфрид, зло и резко, Маргарита отвечала редко и едва слышно. Ясно расслышали они лишь последний обмен репликами.
- …Ты могла бы побольше уделять внимания своему ребенку, а не чужому, - под конец рявкнул кесарь – Я тебя никогда не обвинял в том, что ты его игнорируешь!
- Я Ольгерда не игнорирую, - голос Маргариты стал звонким, ломким и прозрачным, как подтаявший лёд – Я ему просто не нужна… ему мало что нужно, такому... И я вас в этом тоже не обвиняла, никогда!
Виктории показалось, что сейчас Готфрид жену ударит, забыв о приличиях и достоинстве, такое у него лицо стало страшное – покрасневшее от гнева, со вздувшимися на висках жилами. Маргарита же то ли плакать собралась, то ли в обморок падать, но пока стояла, судорожно сжав руки. Кесарь с собой все же совладал. Маргариту только схватил за локоть и дернул к себе, так, что она едва не упала на мужа, и тихо-тихо прошипел что-то, от чего кесарина страшно побледнела и пошатнулась. После чего брезгливо оттолкнул её, развернулся и ушел. Маргарита медленно опустилась на землю, прямо на выкошенный газон, и бессильно закрыла лицо руками.
Подслушавшие тоже поспешили ретироваться, мало ли кто заметит их за столь недостойным юных барышень занятием…

- Надо же, - Гудрун высокомерно усмехнулась – Я и не думала, что у Маргариты НАСТОЛЬКО дурной вкус!
Девицы переглянулись:
- Ва-аше высочество, - страшным шепотом уточнила Гертруда – Вы думаете, что… что её величество так страдала не из-за вашего племянника?
- Подумайте сами, - принцесса невозмутимо пожала плечами – Мой отец разъярился именно после того, как её величество побывала в Морском Доме на свидании… - многозначительная пауза - …фрейлины с её отцом.
Вспомнив о Кальдмеере, Гудрун нахмурилась – Вернера нужно было спасать, иначе отец точно подведет его под плаху, не смотря на более чем соблазнительные предложения вице-адмирала. Кесарь уперся – суд и только суд, Кальдмеер уперся ещё сильнее и на мировую не идет, а в суде многое решат показания как раз Руперта фок Фельсенбурга. Ах, Руппи! По «милому мальчику» два года назад не вздыхали только те фрейлины, которые успели влюбиться раньше, но мальчик променял дворцы и интриги на море и паруса.
А точно ли? Это выглядит так естественно – предпочесть адмирала его адъютанту… Конечно, если забыть о том, что адмирал старик и простолюдин, а адъютант – теоретически может претендовать на престол. Не мешай так сильно Кальдмеер Вернеру, Гудрун бы на него и не взглянула, но Маргарита такая странная… Надо выяснить всё точно, заодно поговорить с Руппи, он должен быть сговорчивей.
Тем боле есть такой роскошный предлог – отец наградил Руппи орденом, не вызовет подозрений, если орден юному герою отвезет родная тетушка…

…Сейчас Маргарита жалела, что сорвалась. Очень жалела. Да, Ольгерд был больным местом для неё, но Готфрида упоминания о сыне резали по живому. Ты можешь держать в кулаке всю страну, ты можешь уничтожить всех заговорщиков и завоевать все желанные территории, можешь завести десяток фавориток – но никакая власть, никакие деньги и титулы не дадут двух вещей. Искренней, беззаветной любви и здоровых детей.
«Благодари Создателя, что Кальдмеер мне сейчас нужен больше тебя! Живым… пока…» - эти слова отзывались в голове похоронным звоном, а синяки на руке болели при каждом движении. Готфрид в ярости не думал о том, чтобы силы рассчитывать, а может, как раз таки думал и хотел, чтобы ей было как можно больнее.
Во время войны кесарю не до семейных разборок, но после… он не простит и не забудет. И обязательно как-нибудь отомстит. Олафу опасаться стоит разве что выматывающих душу разговоров, за это действительно стоит благодарить Создателя и всех святых – слишком нужен стране талантливый флотоводец. После разгрома заменить его некому. А она не нужна никому, может быть, Марте, но девочка растет сильной и самостоятельной, скоро и ей не потребуется старшая подруга и советчица, скоро она сама сможет кого угодно поддержать и вытянуть.
Одно – разумом понимать, что надежды на будущее, на хоть какое-то будущее, у тебя нет. Другое – осознать это сердцем и душой…

* * *

- А Гудрун взяла и уехала, - поделилась Марта новостью – Ни фрейлин не взяла, ни дам, только охрану и слуг…
- Да? – Маргарита безразлично смотрела на огоньки свечей – Куда же она так?
- В Фельсенбруг! – Марта оглянулась по сторонам, сама подтащила к креслу пуфик и с чувством выполненного долга на него уселась – Я одному радуюсь, при ней Руппи никто не тронет. Но Руппи, он же… а вдруг он с ней поссорится? Ваше величество, а как думаете…
- Марта, - кесарина с явным усилием отвела взгляд от трепетных огоньков – Пожалуйста, не надо наедине величеств…
- Хорошо, - девочка кивнула с явным облечением и продолжила – Маргарита, как думаешь, если она побежала Руппи уговаривать, то папу точно оправдают? Они же этого боятся?
- И этого тоже, - Маргарита потерла лоб рукой – Е… его величеству они давно мешают, он хочет оставить трон Иоганну, а не Фридриху.
Кесарина задумалась, стоит ли говорить Марте о том, что Готфрид явно хотел выманить из Гаунау затаившегося Фридриха – тот не мог потерять поддержку принцессы и должен был забеспокоиться, не затмит ли Руппи его старательно создаваемый героический образ. К тому же, кроме Руппи, там был неженатый Мартин… Кесарь явно начал провокации против одного племянника, чтобы с полным правом и безопасно оставить трону другому. Игра началась…
- Значит, оставит, - с удовольствием заключила Марта – И всё равно ничего у неё не получилось бы, никогда! Руппи папу не предаст!
- Не предаст… как бы Гудрун ни уговаривала…
- А ему такие и не нравятся! – позлорадствовала Марта – Знаешь, как он её дразнил?
Кесарина очнулась и внимательно посмотрела на Марту. Фразу-то она сказала очень общую, но девочка так, как поняла. А, сколько можно, какая там девочка – уже пятнадцать исполнилось, девушка на выданье!.. Во дворцах, к тому же, быстро взрослеют.
- Марта?
Она в ответ надулась и замолчала. А глаза-то грустные-грустные…
- Ох, Марта, неужели ты сама?..
- Ну и что, - пробормотала нехотя – Всё равно он будущий герцог, а я…
- Иногда и герцоги по любви женятся.
- Иногда, - Марта печально вдохнула – Только он меня не любит.

* * *

Весна способна украсить всё, даже нелюбимый город. Сквозь зазеленевшие деревья парка светилось ясное небо, а в укромных уголках парка безнадзорно прорастали дикие лесные цветы. Садовники с расчетливым мастерством оставляли такие уголки неприкосновенными.
В парке Маргарита и проводила почти всё время – столько, сколько было вообще допустимо этикетом. Здесь создавалась призрачная иллюзия свободы, легче дышалось, и разговаривать потихоньку с Мартой было проще. Кесарина с горечью понимала, что собственное предсказание сбылось неожиданно быстро – Марта даже той небольшой поддержки, какой искала вначале, теперь не требовала. Освоилась во дворце, перестала дичиться, и сама подставила ей плечо. Как ни стыдно было Маргарите хвататься за девушку младше её на восемь лет, не хвататься она не могла.
После ссоры с мужем на Маргариту напала страшная апатия. Каждое движение приходилось совершать через усилие, совсем пропал аппетит, будь её воля, кесарина бы из спальни не выходила. Но статус обязывал – днями лежать, не шевелясь, она не могла. На свежем воздухе Маргарита хоть чуть-чуть оживала, да и Марта не давала ей окончательно уйти в себя. Девушка сообщала ей все важные новости, точнее, то, что хоть как-то было на них похоже – из Фельсенбурга вестей не доходило, по суду собирали доказательства, и они были не в пользу Бермессера. Фридрих гулял где-то в Гаунау, помочь дружку ничем не мог, даже если бы хотел, и временно обезглавленная партия войны могла только шипеть и хлопать крыльями.
Маргарита кивала, через силу улыбалась и опять становилась безразличной, безвольной. Силы слишком быстро закончились, драться было не с кем и не за что, а на будущем лежала чёрная пелена безнадежности. Успеть бы Марте помочь прежде, чем Готфрид окончательно решит, что жена ему больше не нужна, и упечет её в какой-нибудь дальний монастырь.
А Марта к лету из нескладного подростка выросла в такую же нескладную и худую, но, тем не менее, очаровательную девушку. Черные волосы в Дриксен – редкость, глаз на них невольно останавливается. Но и кроме длиннющих кос было на что посмотреть! Вот и смотрели, кто с завистью, кто зло, а кто с восхищением. Только сама Марта ничего не понимала, пропуская мимо ушей как злое шипение о «черномазой ручке от метлы», так и разнообразные комплименты мужчин.

* * *

…Гудрун обычно гордилась своим «мужским» складом ума и решительностью, любила сравнивать себя с тетушкой и противопоставлять нежным «оранжерейным цветочкам», думающим лишь о вышивании и женихах. Но сейчас вела себя как обычная разозленная и обиженная девица.
- Они… они… они меня оскорбили! Они меня подставили! Обесчестили! И Лотту специально позвали, чтобы она… она… как она могла, меня, принцессу, выгонять!
- Так, значит, подставили и обесчестили… - с ласковой доброжелательностью протянул отец.
- Подставили, но не успели, - пошла на попятный принцесса.
Герцогиня Элиза как сидела, выразительно обмахиваясь письмом дочери, так и продолжила сидеть, а Гудрун то краснела, то бледнела, сжимала кулаки и, несомненно, очень хотела кого-нибудь поколотить.
- Бедная девочка, - с ехидцей посочувствовала тетушка племяннице из своего кресла.
- Отец, сделай что-нибудь! – в глазах Гудрун стояли злые слезы.
- Что же я могу сделать? – притворно развел руками Готфрид – Брак с Рупертом невозможен, брак с наследником Фельсенбургов должен скрепить один из важных политических союзов…
- Но ведь там бы не только Руперт, - Элиза встряхнула письмом – Его дядюшка, как я поняла, тоже... кхм… отличился?
- Мартин? Отличная идея! – поддержал сестру кесарь – И он отнюдь не возражает!
- К-как – Мартин? З-зачем Мартин? – Гудрун побелела и попятилась – Но я не хочу замуж за…
- Значит, ты хочешь, чтобы на нашу семью легло пятно позора?! Мартин фок Фельсенбург, к тому же, всё ещё хорош собой и подходит тебе по возрасту.
- Я не Маргарита, меня старики не привлекают! – взвизгнула окончательно потерявшая рассудок принцесса.
Кесарь побагровел и сдавленно рыкнул.
- Или замуж за Мартина, или в монастырь! – заорал он на дочь – Поняла меня?! Чтоб до конца лета определилась! А не то за шкирку под венец затащу, совсем стыд потеряла! Вон отсюда!!!
…Элиза внимательно посмотрела на захлопнувшуюся за испуганной Гудрун дверь, перевела взгляд на тяжело дышащего брата, покачала головой:
- Готфрид, если ты хочешь довести дело до конца, прекращай так злиться и так орать. Если ты сляжешь, нам придется тяжело.
- Не злиться?! – Готфрид упал в кресло, раздраженно ударил кулаком по столу – За что мне Создатель послал таких дур?! Доченька почти в открытую с Фридрихом спит, жена…
- …Шесть лет вела себя безупречно, - отрезала Элиза – И, уверена, после… всего будет так же себя вести. Дай ей пережить шок, Маргарита знает, что такое «долг» и вспомнит о нем, когда успокоится. Значит, ты согласен со мной, что Гудрун надо отдать Мартину?
- А он точно этого хочет? – кесарь охотно подхватил другую тему, уходя от обсуждений поведения Маргариты.
- Точно, - усмехнулась герцогиня – В этом я Лотте верю, в отличие от всего остального. Гудрун его… поразила!
- Значит, сделаем так. Фридриха не выманили, но поддержки его лишим, особенно если Мартину намекнуть, что лучше жену лишний раз из Фельсенбурга не выпускать…
- Лотта будет в ярости, - вздохнула Элиза – Впрочем, жене канцлера настоящего и матери будущего больше подходит жить в столице, а не в фамильном имении среди ёлок и озер. Может, до неё это наконец-то дойдет…

Эрэа, это... это... это... такая прелесть, такое чудо, что слов не отыскать.
Несмотря на все перипетии, это - именно сказка. Ощущение чуда: теплоты, искренних чувств неизмеримо - и очень во мне отзывается. Верится, что и в жизни может быть так же...

Это точно! Все просто замечательно!

Рысенок, Полярная Звезда
Спасибо вам большое! :D Как только допишу следующую главу, обязатлеьно выложу!

6.

…В тишине медленно стучали маятником роскошные, с позолотой и чеканкой, часы. Мастерски выполненным скалам, деревьям и взлетающим на волны корабликам не было совершенно никакого дела до витающего в воздухе напряжения. Принц и принцесса выжидающе молчали, пристально глядя на придворного врача. Тот во дворце обитал давно, и хорошо умел молча делать своё дело, но попробуй тут смолчи. Даже если тебе это глубоко не нравится.
- Не буду утомлять ваши высочества медицинскими подробностями, - сдержанный поклон знающего себе цену мастера – Скажу лишь вывод: его величество вряд ли встанет. Не могу точно предсказать, долго ли он пролежит в таком состоянии, срок может быть и полгода, и десять лет. Зависит от ухода и общего состояния больного…
Врач ещё не договорил, а Фридрих уже разулыбался, довольно и многообещающе. Точь-в-точь кот, который забрался на кухню, зная, что поваров и слуг не будет очень долго… Гудрун глядит то на двери спальни отца – жалобно, то на Фридриха – с надеждой и обожанием. Врач даже пожалел о своих словах, принцип «хорошо, честно и молча делать своё дело» в этот раз стоило запихнуть поглубже. Но слова сказаны, и любой другой лекарь их подтвердит…
- Оставайтесь здесь, - да, командовать мы умеем, но надо уметь не только отдавать приказы, надо, чтобы люди тебе повиновались – Нам с её высочеством нужно поговорить.
У постели больного, надо полагать. За другими дверьми слуги, охрана, придворные, а рядом с Готфридом сейчас никого.
Гадать не нужно, и так ясно, чем дело закончится, и так тошно становится на душе! Врач сам уже в возрасте, пусть не потерял ни навыков, ни остроты зрения. Он и Готфрида помнит молодым, и роды у двух кесарин принимал, и Маргариту отпаивал успокаивающими после её визитов к Ольгерду… От всегда был верен кесарю и Дриксен. Он горько сожалел, что у Готфрида нет наследника.
Теперь, того и гляди, в наследники вылезет этот петух с выдранным фрошерами хвостом. Врач ничуть не удивляется, когда принц с принцессой под ручку выплывают из дверей с многозначительными лицами.
- Я буду говорить прямо, - Фридрих с нехорошим прищуром смотрит на врача – Вы хотите жить, и жить хорошо?
А вот зря так с места в карьер, с другими может не пройти.
- Конечно, ваше высочество.
- Тогда вы будете молчать о состоянии кесаря. Сведения о его здоровье подданным будет сообщать её высочество, она же будет помогать вам в уходе. Вас в момент удара не было, - конечно, не было, если бы был, у Готфрида появился бы шанс… - Её высочество Гудрун свидетельствует, что его величество успел назвать меня регентом.
- Я понимаю, ваше высочество, - кто бы не понял! Смутные времена наступают в Дриксен… - Могу ли я идти к другим пациентам?
- Во дворце столько больных? – усмешка превосходства, Фридрих уже чувствует себя хозяином положения.
- Её величество в последнее время жалуется на плохое самочувствие и весьма подавлена, - невинно замечает принцесса.
- Тогда, конечно же, идите, - и правильно, хватит с тебя больного кесаря. Если вслед за Готфридом жена сляжет, количество нехороших слухов резко увеличится.
- Благодарю, ваше высочество.
Поклон, ниже и почтительней, чем в начале разговора. Милостивый жест свежеиспеченного регента. Фридрих не принимает во внимания Маргариту, считая её послушной куклой и безвольным приложением к дядюшке. Новости о её последних выходках Фридриху никто не успел сообщить… и хорошо!

Придворный врач в последнее время часто, слишком уж часто, бывал в покоях кесарины. Рутинный визит никого не удивил. Не удивили настойки и короткий разговор – наверняка врач опять давал ей советы, как восстановить подорванные силы. И уж, тем более, дам и фрейлин не обеспокоило желание Маргариты видеть свою любимицу, это давно перестало быть животрепещущей темой для разговоров.
Никто не слышал тех нескольких слов, сказанных врачом, и никто не догадался, что во флаконе вместо успокаивающей настойки была бодрящая.

* * *

- Марта, идем.
- Что-то случилось? – девушка растеряно заморгала – Подожди, я сейчас… письма убрать нужно…
- Некогда, - Маргарита рывком подняла её с кресла, откуда только силы взялись – Не отходи от меня.
- Но…
- У кесаря удар.
Марта едва слышно ойкнула. По теплому, почти летнему дню не надо было ни переобуваться, ни плащи надевать, выйти она могла хоть сейчас, только пока не понимала, зачем. Конечно, удар – это плохо, очень плохо, но неужели настолько?
- Разве мне что-то грозит?
- Да. Фридрих – регент.
Маргарита, с застывшим лицом, с бьющимся в глазах ужасом, отделывалась короткими рубленными фразами. Объяснять подробно она не могла, кесарина с трудом унимала колотящую её дрожь и едва справлялась с голосом, но Марте и не надо было ничего объяснять. Фридрих пролез в регенты – а Бермессер его приятель – значит, опасность грозит отцу – и её могут использовать, чтобы навредить! Или надавить…
Значит, надо бежать, если это ещё возможно. Ничем другим она помочь никому не сможет, выжить, скрыться – вот её бой, который нужно выиграть во что бы то ни стало.
В двери они вышли молча – Маргарита с высоко поднятым подбородком и крепко сжатыми – чтобы не стучали – зубами, и уставившаяся в пол Марта.

…Перекрыть выход из дворца Фридрих то ли не додумался, то ли просто не успел. Но весть уже разнеслась, придворные были растеряны, подавлены, либо взволнованы и обеспокоены. Вопрос: «Что же теперь будет?!» - ощутимо витал в воздухе.
Что бы во дворце не случилось, охрана своё дело не забывала. Впрочем, никто не пожелал задержать Маргариту, стеклянным голосом объяснившую, что отправляется заказать молебен и помолиться самой о здоровье его величества. Марта сжалась в уголке кареты и усиленно делала вид, что её тут не существует, гипнотизируя остановившимся взглядом вытканного на внутренней обивке лебедя. Маленьких белых фигурок было много, на ярко-синей ткани они были похожи на ранние звезды, первыми высыпающими на небо, когда закат ещё не догорел. Марта бездумно разглядывала переплетение нитей у самого носа, что они станут делать, когда доберутся до аббатства ордена Домашнего Очага (именно у них обыкновенно просили о здоровье для своей семьи), она не знала. Маргарита молчала, и во дворце, и по дороге, только сжимала до боли её руку.
Маргарита вспоминала в подробностях о том, что ей втолковывала Элиза фок Штарквинд после рождения Ольгерда…

- Кажется, нам повезло, и он на первый взгляд, здоров, - констатировала герцогиня, задумчиво разглядывающая спящего в колыбели племянника – Но, если повезло нам, это ещё не значит, что повезло другим.
- Другим? – Маргарита после родов растеряна и с трудом переводит внимание с внутреннего мира на внешний.
Ей только-только исполнилось семнадцать, и Маргарита сама не знает, чего она боится больше – то ли своего материнства, то ли того, что может случиться с её сыном-принцем. Лишь после слов Элизы она начинает понимать, что второй страх совершенно перекрывает первый.
- Не здесь, - герцогиня под руку уводит её из детской.
Только в спальне, когда Маргарита, ещё не оправившаяся от родов, обессилено опускается на кровать, Элиза продолжает:
- Фридрих имеет все основания подозревать, что корона ему в любом случае не достанется. Кесарем будет либо твой сын, либо мой, - усмехается в ответ на испуганный взгляд – Девочка моя, я, конечно, хочу видеть Иоганна на троне, но спокойствие и благополучие Дриксен стоит дороже короны. Если Ольгерд будет жив и здоров, кесарем он станет. О здоровье мы можем лишь молить Создателя, но ради жизни и безопасности принца можем кое-что предпринять.
- Вы думаете, что Фридрих попытается его убить? – Маргарита приподнимется на локтях, судорожно сглатывает.
- Это нельзя исключать, - Элиза задумчиво расправляет складки платья – Племянника губит то, что он торопится, постоянно торопится, и считает себя самым умным, не слушая советов. Если Фридрих попытается захватить трон силой, тебя и Ольгерда будут спасать в первую очередь. Если же защитить не удастся, придется бежать, есть несколько способов, и тебе придется запомнить их все…

Один из накрепко затверженных путей проходил как раз через аббатство Домашнего Очага. Ну… не совсем через аббатство…
«Этот кучер знает, что делать, если ты пожелаешь заказать молебен у Домашнего Очага и уточнишь, что поедете через Святую Ольгерду…» - а кучера не сменили! Значит, и план спасения не отменен! Не должен быть отменен, не должен!
Между неплотно задернутыми шторами Маргарита видела, как проплыла мимо них беломраморная стена часовни Святой Ольгерды, гордость всего квартала. На фоне затейливо украшенных особняков она выделяется совершенством простоты, подчеркивающим красоту камня облицовки. Значит, скоро поворот, после которого якобы захромает одна из лошадей, и кучер, громко пообещав содрать три шкуры с конюхов, остановится якобы в раздумьях, что делать, и откроет дверцу кареты – посоветоваться с её величеством. Досадная, но вполне очевидная задержка.
- Маргарита…
- Тихо. Уже… скоро уже.
Сердце едва не останавливается вместе с каретой, и начинает бешено стучать, когда доносится возмущенный возглас кучера. Всё правильно, всё так и должно быть!
- Ваше величество, - открывший дверцу кучер в смущении и досаде, голова почтительно склонённая, но глаза внимательные и жесткие – Заминка вышла…
Маргарита негромко отвечает: «Ничего страшного» - и одними губами добавляет: «Куда?». Кучер показывает глазами на проход между двумя роскошными особняками.
- Ждите здесь, - шепотом добавляет Маргарита, и, не обращая внимания на его изумленно распахнутые глаза, даёт Марте знак следовать за собой.
Пыльные камни мостовой, с пробивающейся кое-где жалкой травкой (кому здесь ходить, кроме прислуги), высокие стены, узкая полоска неба над головой.
- Куда мы?..
- Сюда. Молчи, Марта, молчи пока…
Вот и дверца, именно там, где сказано. И маленький ключик, который ни Элиза не забрала, ни Готфрид не потребовал отдать. Недлинная крутая лестница, ещё одна дверь – незапертая – и скудно обставленная комната. Несколько аккуратных скамеек и два узких, забранных узорной решеткой окна, дверь в противоположной стене.
Всё. Теперь – ждать.
Ожидание долго не продлилось, едва они успели присесть, как во вторую дверь вошёл пожилой подтянутый мужчина в неприметной, но солидной одежде, похожий на отставного офицера. Его достаточно длинные, седеющие волосы были по последней моде стянуты лентой на затылке, а вот немодные усы он сбрить не озаботился. Эти усы придавали его широкому лицу особенно добродушный вид.
- Ваше Величество, пройдемте, - с поклоном прогудел он – Мы уже надеялись, что вас спасать не придется, но сможем быстро вывезти вас из Эйнрехта, не беспокойтесь.
Маргарита порывисто вскочила, сцепив дрожащие руки.
- Не меня, - выдохнула она – Мне… ничего не грозит, и Ольгерду тоже. Её спасите!
Марта тоже поднялась, пристально глядя на растерявшегося спасателя.
- Но, ваше величество… Я-то вашу девочку вытащу, но как другим объясню, почему её вместо вас…
- Погодите, - оборвала его кесарина – Я поняла. Марта, тебе есть… к кому… есть?
- Есть! – почти выкрикнула девушка – Я знаю, кто может…
- Молчи, - короткий выдох Маргариты заставил её оборвать фразу на полуслове.
Марта и человек Элизы всё поняли правильно – не надо кесарине, возвращающейся во дворец, к Фридриху, знать, куда отправится ценная заложница. Пожилой поклонился ещё раз, поманил Марту за собой, но Маргарита задержала их, отчаянным движением прижав к себе девочку – и тут же отпустив.
- Удачи, - пожелала она, вдохнула, почти всхлипнула, и нервным жестом сдёрнула с руки два кольца – Возьми… на память.
Марта сжала в кулачке подарок, а Маргарита протянула второе их помощнику:
- Я… я только этим могу вас благодарить. Спасите её, если и правда верны кесарю!
- Это для меня большая честь, - он принял подарок с благодарностью – Не беспокойтесь, ваше величество, и не задерживайтесь – мы о ней позаботимся.
…Только после того, как за Маргаритой захлопнулась дверь, а мужчина ласково погладил её по плечу и повёл внутрь дома, Марта осознала случившееся до конца. Всё произошло так быстро, что по дороге ей было некогда задуматься. Кесаря правда разбил удар. Фридрих правда – регент, и отцу опасность грозит нешуточная. А Маргарита отрезала себе пути к отступлению, ведь теперь за ней будут следить в десять глаз! Девушка сморгнула, сердито потёрла уголки глаз – сейчас нельзя плакать, сейчас надо объяснить хозяевам, что ей надо как можно скорее добраться до Адрианклостер.
Марта была почти спокойна, когда думала о том, что и как скажет настоятелю. Только пальцы, сжатые в кулак, побелели, а боли от врезающихся в ладонь камня и украшений кольца она не чувствовала.

* * *

- Её величество?..
Монах предупреждающе поднёс к губам ладонь, офицер дворцовой охраны понимающе кивнул. В главном эйнрехтском храме Домашнего Очага было очень тихо и очень торжественно. На мозаичном полу (темно-серые, светло-серые и почти белые плиты складываются в строгий узор) лежат цветные пятна витражей. Величественные колонны разделяли внутреннее пространство на несколько частей, и монах молча провёл военного туда, откуда хорошо было видно место для молитв высокородных особ.
Сейчас там находилась одна-единственная женщина – на коленях, прямо на полу, даже не подложив подушку – застывшая в неподвижности. Шевелились только губы да отсчитывающие бусины четок пальцы. Склоненная голова, вцепившиеся в зелёный флавионский янтарь пальцы, сведенные напряжением плечи… такая одинокая и такая беззащитная в огромном пустом помещении.
Теперь уже офицер поманил церковника за собой, тот пошёл охотно и одновременно с достоинством.
- Скажите, - они отошли к дверям, но говорить всё равно приходилось тихо, чтобы эхо от громких голосов не потревожило кесарину – Где её спутница?
- Спутница? – монах моргнул и покачал головой – Её величество пришла без сопровождения.
- Благодарю, - офицер с изменившимся лицом выскочил за дверь.
Если они упустят девчонку, Фридрих ему голову снимет! И, возможно, не одному!

О чем Маргарита не думала, так это о том, как выглядит и какое впечатление производит. Когда она вернулась в карету, то почти успокоилась – Марта была в безопасности, самое главное дело сделано. Но что будет с ней, с Ольгердом, и самое главное – с Олафом?! Ольгерда не тронут, Фридрих не такой дурак, чтобы лезть напролом, быть регентом при больном кесаре и маленьком принце ему выгодней. Маргарита для него – пустое место, ни выгоды, ни опасности, в отличие от очень полезной Гудрун.
А вот Бермессера регенту надо вытащить. И дело уже не в том, что Фридрих не успел от него отречься, бросив на произвол судьбы, Фридриху надо показать, насколько за его спиной безопасно. Чтобы остальные не разбежались. Чтобы часть нейтральных семей подтянулась. Олаф стоит на его пути, значит…
Пальцы сжали крупный золотистый камень, замыкающий чётки. Маргарита впервые в жизни жалела, что у неё нет ни сторонников, ни верных поклонников, ни помощников. Никого! Остаётся надеяться на Элизу…

- Господин Кальдмеер, вас переводят в замок Печальных Лебедей.
По спине прополз мерзкий холодок. Нечто похожее он чувствовал, когда Бюнц передал, что видит флот Альмейды. Холод и незримая игла в груди, и понимание, что дело плохо. Но тогда за Олафом стояли его люди, его корабли, и ему надо было хотя бы попытаться вырваться, выкрутится. Сейчас за спиной была пустота, промозглая и горькая.
Нет! Не пустота. За его спиной, по меньшей мере, Марта! И если ему, в самом худшем случае, грозит смерть, то ей…
Кальдмеер медленно поднялся. В чём причина? Подготовка к суду двигалась своим чередом, и всё складывалось так, как только можно было надеяться. Почему же – такая резкая перемена? Новые обстоятельства – какие? Что-то с кесарем? Но Элизе Олаф нужен живым, а вот Фридриху он не нужен… Или Готфрид решил вместе с Бермессером избавиться от не оправдавшего надежд адмирала цур зее?
…В тишине слышны только шаги кесаря, мерно расхаживающего по кабинету.
- Западный Флот мы потеряли, море осталось за Талигом. Это не конец, нет, не конец… исход войны решится на суше, но Альмейда своё возьмёт.
Кальдмеер, против обыкновения, смотрит не в глаза собеседнику, а на сцепленные руки. Костяшки побелели, но пальцы всё равно подрагивают.
- Он поднял райос.
Готфрид останавливается, мрачно сдвигает брови, словно принимая какое-то решение.
- Тогда я отдам побережье. Метхенберг и Ротфогель они не возьмут, остальное можно восстановить, - не об этом ли кесарь думал…
Молчание.
- А теперь я хочу услышать от тебя не доклад, как в прошлый раз. Что ты там видел? Чего мне ждать?
Услышать «ты» от кесаря – признак доверия, но сумет ли Олаф это доверие оправдать? Ему есть что сказать, но вряд ли Готфрид будет рад это услышать.
- Талиг по-прежнему силён. Стоило… меньше доверять союзникам и меньше слушать желавших славы. За ошибки платит Дриксен, а не те, кто загребает жар чужими руками, - Олаф сделал паузу, колеблясь, но всё же договорил – А ещё я слышал, что начавший войну на Изломе обречён на неудачу, - поднял потемневший взгляд – И я этому верю.
- Я хотел услышать главу флота, а не суеверного оружейника! – вспылил кесарь. Скривился при этом так, словно ему на зуб что-то неимоверно кислое попалось – После того, как вы потеряли флот… - не договорил, развернулся на каблуках и отошёл к окну.
И опять на «вы».
- Я выполнял ваш приказ. Я сделал всё, что было в моих силах, и не снимаю с себя вины…
Олаф прикидывал политические расклады так же, как рассчитывал тактику и стратегию боя, но, если в бою он был в своей стихии, то сейчас каждый раз беспомощно упирался в тупик. В море адмирал – кесарь, и не важно, кто он, герцог или оружейник. А здесь Олаф с размаху упал в болото, и, если никто не протянет руку, партия Фридриха его радостно утопит. Не в солёной воде – в грязи.

…Не вовремя, ах, как же не вовремя!
«Говорила же я ему, побереги себя!» - бессильно досадовала Элиза на брата.
В окно лезли яблоневые ветки, уже отцветшие, с крохотными завязями будущих яблок. Сколько таких осыплется на землю, не успев вызреть! Сколько планов может пойти прахом из-за одной глупости, подлости или просто стечения обстоятельств, которое невозможно просчитать.
Был такой роскошный повод прижать Фридриха и его компанию, подготовить передачу власти Иоганну, а теперь? Готфрид лежит, и неизвестно, встанет ли – Элиза с подозрением относилась к словам племянницы, Гудрун скажет то, что нужно Фридриху, а не правду о состоянии отца. Ольгерда не успели официально признать недееспособным.  Кальдмеер под судом.
Олаф-Олаф… Герцогиня грустно улыбнулась. Когда-то она горько сожалела, что старше тогда ещё вице-адмирала Кальдмеера на двадцать лет. Будь разница не так велика, Элиза непременно постаралась бы перевести их отношения из делового русла в более… романтическое. А впрочем, что сожалеть, не согласился бы Олаф на такое. Слишком много от сестры кесаря зависело, чтобы он позволил себе что-то кроме искреннего и глубокого уважения. Слишком принципиален.
Теперь эта принципиальность может его сгубить. Будь Фридрих совсем глуп, он просто расправился бы с досадной помехой, но что-то у племянничка в голове есть, наверняка он попытается сделать невинный вид и развести двух адмиралов более-менее мирно. А Олаф обязательно упрётся и будет стоять на своём.
Вытаскивать его, перейдя в наступление на Фридриха, или оставить всё, как есть, позволив «регенту» порезвиться? Сделать из адмирала знамя или повод для войны?
«Знамя» - решила герцогиня – «Пока на сторону Фридриха склоняются слишком многие, если мы хотим выиграть наверняка, надо позволить ему натворить как можно больше глупостей».
Безумно жаль хорошего человека и толкового адмирала, но так сложилось. Неизвестно, сможет ли Олаф оправиться от удара, каким для него стало поражение под Хексберг, а так он послужит Дриксен даже своей смертью.
Но жаль, как же жаль…
- Хватит, - вслух произнесла Элиза, поднимаясь из кресла.
Пожалеть можно будет потом, а сейчас нужно успеть сделать очень многое.

- Разве регент вправе требовать разговора наедине?..
- Тот, у кого есть власть, вправе делать… многое.
Фридрих выразительно посмотрел на свою как бы повелительницу – поняла ли она намёк? По лицу Маргариты мало что можно было разобрать, девушка стояла бледная и застывшая, как снежное изваяние, смотрела мимо Фридриха куда-то в стену. Глаза широко распахнуты, губы сжаты в линию, эмоций никаких.
Принц, ныне регент, привык считать жену дядюшки робкой, послушной девочкой, зависимой и внушаемой. Герцог Флавиона в своё время надеялся, что у него будут сыновья, и из старшей дочери воспитывал не правительницу, а невесту. Учитывая, что отношения в кесарской семье были достаточно прохладные, Фридрих надеялся получить ещё одну союзницу. Что может быть нужно такой девице? Свобода, избавление от постылого мужа и новый брак с кем-нибудь более молодым и достаточно знатным? А то новый кесарь ей не сможет этого обеспечить!
Словом, проблем с этой стороны Фридрих не ждал – а нарвался на полноценный бунт и непокорство, которые его откровенно взбесили.
- Ваше величество, - едва сдерживаясь, чтобы соблюсти этикет – Мне очень нужна одна из ваших фрейлин. Поверьте, никто не собирается причинить зло вашей любимице, - ну да, пока девчонка должна просто быть под рукой, а там поглядим на сговорчивость её отца – Вы не можете не знать, где сейчас находится ваша Марта!
- Нет. Я не знаю, где она находится, - монотонно выговорила кесарина, продолжая разглядывать стену.
- Как это не знаете, вы её опекунша или?! – задохнулся потерявший терпение Фридрих.
Маргарита перевела взгляд со стены на него, а глаза у неё были яростные  и решительные:
- Я. Не. Знаю, - выдохнула сквозь зубы и тихо, зло добавила – А знала бы, не сказала. Теперь же потрудитесь выйти, я больна и плохо себя чувствую.
И отвернулась. Фридрих с трудом сдержал желание ударить эту… возомнившую о себе куколку, но показывать, кто здесь хозяин, было рановато, следовало сначала, как следует, укрепиться у власти. Но от маленькой мести не удержался:
- Конечно… ваше величество, - с самой сладкой улыбкой, на которую был способен – Я распоряжусь, чтобы вас никто не беспокоил… пока вы не поправитесь.
- Благодарю, - сухой кивок.
Маргарита не могла не понимать, что это означает – домашний арест, до тех пор, пока не покорится. Но, судя по непреклонно вздёрнутому подбородку и гордому развороту плеч, идти на мировую она не собиралась.
Проклятье! Неужели она так ценила Готфрида?! А кто бы мог подумать… после многих лет холодности и последних ссор… Лично Фридрих, вроде бы, флавионскому цветочку на листики не наступал. Или всё-таки стоит прислушаться к Гудрун? Она, конечно, глуповата, но кто поймет женщину лучше, чем другая женщина!

* * *

Нет ничего хуже, всю жизнь считал Олаф, чем идти в бой, ничего не зная о противнике. Не зная, какого удара и откуда ожидать… Хуже только незнакомое море в тумане. Ни лоций нет, ни глазам не поверишь.
Сейчас было похоже, как если бы в тумане приходилось принимать бой с неведомым врагом. Но готовился к нему так же, как к другим сражениям в своей жизни – хладнокровно и расчетливо, насколько это было возможно. И не важно, что спину холодит предчувствие неизбежной гибели, не важно, что сосёт под сердцем, он должен сражаться.
Камера – вот уж теперь настоящая камера, маленькая, холодная и давящая – остается позади, вместе с бессонной ночью и бесплодными попытками понять, что же случилось. Голова болит нещадно, и Олаф почти равнодушно думает о том, куда его ведут. Ясно, что на допрос, но куда? Впрочем, кандалы не надели... пока. Мелькает угрюмо-ироничная мысль, что вряд ли так сразу – в пыточную, сначала должны озвучить список обвинений.
И это предположение оправдывается, за добротной, окованной железом дверью – достаточно просторная комната, стол и два стула с простыми спинками один напротив другого. Кальдмеер без возражений опускается на указанный ему. Сначала – разговоры… любят же на берегу разговаривать…
В глаза вошедшему следом человеку в судейской одежде адмирал смотрит прямо и холодно, нарываясь на такой же прямой, изучающий взгляд. Кем бы ни был его собеседник, взгляда человека, не знающего за собой вины и готового ко всему, он не выдержал и первым опустил взгляд, якобы изучая аккуратную папку с бумагами. Олафу это сразу же не понравилось. Те, кто его показания раньше записывал и разбирал, взглядов не прятали.
- Господин адмирал, я прибыл по поручению регента, - начал судейский.
Туман начинал развеиваться под порывами хлёсткого, секущего ветра. Регент?! Неужели кесарь умер?! Но в таком случае при Ольгерде может быть либо Иоганн Штарквинд, либо... либо Фридрих, если он вернулся из Гаунау.
- Я вас слушаю, - холодно и спокойно. Олаф привык в таком тоне говорить с эйнрехтскими придворными, иначе с ними говорить было просто невозможно.
- Нам известно, что его величество не разрешал вам свиданий с дочерью. Регент готов пересмотреть этот вопрос… после того, как вы подпишите эти бумаги. Прошу, - несколько исписанных листков ложатся на стол.
Олаф вчитывается в каллиграфически выведенные строки, и почти не удивляется, видя. Что ему предлагают подписать подтверждения бермессерского вранья. И всё становится ясно, ведь «дорогой Вернер», кроме свой семьи, нужен только высочайшему покровителю…
- Нет. Этого я подписать не могу,  слова предельно нейтральны, но взгляд, которым Олаф их сопроводил… Ади говорил – «вымораживает». Отто был проще и хмыкал, что под такими взглядами можно заикой остаться.
Судейского тоже пробрало, хоть вида он усиленно старался не показывать.
- Ну что ж, - он забрал отвергнутые документы – Тогда его высочество Фридрих будет решать вопросы, касающиеся вашей дочери, самостоятельно.
А вот и подтверждение…
Марта!.. Неужели Марта у них в руках?!
- Господин Кальдмеер, вы желаете что-то передать дочери?
- Да, - короткий кивок – Передайте. Что я исполняю свой долг до конца.

Его до следующего полдня не беспокоили. Дали возможность подумать и представить, что ждёт его самого, что может грозить девочке,                                                                                              а Олаф не думать не мог. Мерил шагами камеру, уставал и ложился, сваленный приступами боли, глядел в потолок – и думал, думал, думал… Перебирал все возможные варианты, всё больше понимая, что выхода у него нет.
О да, можно подтвердить всё, что ему наговорят, выйти живым… Но стоит прикрыть глаза – и встанут перед тобой мёртвые, а их много, слишком много, чтобы цепляться за свою жизнь, во что бы то ни стало. Выгораживать дезертира и труса, предав всех тех, кто стоял до конца? Немыслимо. Невозможно.
Значит, стоять, как стоял под Хексберг. Но что делать, если сюда, в Печального Лебедя, приволокут Марту и предложат выбирать между своей честью и её жизнью? Мало за ним смертей, ещё и дочь за собой потянет. Марта, птенчик, солнышко его единственное… Олаф помнил, как Маргарита обещала ему сделать всё, что возможно. Но что может эта испуганная девочка? За ней бы самой кто присмотрел… С другой стороны, эта «девочка» - кесарина, на глупышку Маргарита не похожа, и на решительные поступки способна.
Адмирал смотрел на весеннее небо, светящееся сквозь оконную решетку (какое там окно, крохотная прорезь в кладке под самым потолком), разминал занывшее плечо и думал о том, как выяснить, где его дочь.

- …Нет. На всё воля Создателя, я делал то, что должно, и продолжу исполнять свой долг.
Разговор пошел по очередному кругу. Всё, что могло быть предложено, предложили, и всё Олаф отверг. Всё, чем могли запугать, проигнорировал. Остался последний козырь, и адмирал собирался, готовясь встретить этот удар, внешне не дрогнув. Слабость показывать нельзя! Пусть внутри всё и трясётся…
- В таком случае ваша участь незавидна. Лишение дворянства, конфискация, казнь, - Олаф равнодушно пожал плечами, и его собеседник добавил – Вряд ли вашей дочери после всего стоит рассчитывать на успешное замужество. Тот, кто рискнёт, рискнёт и продвижением по службе, впрочем… генерал фок Хохвенде, кажется, готов принять её под своё покровительство…
…Должен же этот оружейник понять такой прозрачный намек! Каких только следователю не доводилось обрабатывать, но ни один подсудимый не бесил так, как эта статуя ледяная. Угрозы и посулы отскакивали от Кальдмеера, как горох от стены, казалось, собственная участь его нисколько не беспокоит. Но за дочку-то он должен волноваться?! А Хохвенде так охоч до женского пола… и Кальдмеер не может этого не знать. Должна хотя бы эта угроза его пронять!
Адмирал поднял взгляд, тяжёлый, ничего не выражающий:
- Да, Марте придется… тяжело. Я хотел бы напутствовать её и благословить. Я помню, что регент собирался пересмотреть вопрос насчёт свиданий…
И опустил глаза, пристально разглядывая разводы древесины, проступающие на поверхности грубо сколоченного стола. Проняло, ничего не скажешь. Опытный следователь всё понял правильно – Ледяной выставляет встречное условие, требуя подтвердить свои угрозы.
- Он ещё не принял решение, - ответил обтекаемо.
А самому было очень интересно, как теперь будет выкручиваться его высочество. То, что Марта Кальдмеер ускользнула из-под самого регентского носа, следователю было известно…

* * *

Когда Олаф видит, что следователь сменился, он собирается, чувствуя, что в душе натягивается стальная струна. Вежливые уговоры ничего не дали, теперь его начнут ломать. Теперь – самое главное, если у них этот рычаг, или он всё понял правильно, и Марту ему не привели именно потому, что она на свободе.
…А как же всё-таки мерзко, когда на тебя орут, не дают сказать ни слова и давят, давят, давят… Мерзко, но не смертельно. Олафа при дворе не раз пытались растереть в порошок, не сломался там, и тут вытерпит, он к такому не первый день готовился. Даже странно, что с ним столько любезничали.
Тем более, если молчать, то поток слов сам собой иссякнет. Отсутствие реакции всегда ставит в тупик.
- …Если вы говорите прямо, я так же прямо вам отвечу, - дождавшись паузы, говорит Олаф. Всё время он не сводил глаз со следователя, пусть и на редкость отвратное было зрелище, но прятать глаза Олаф не собирался, - Пока я не увижу Марту здесь, в этой комнате, и не поговорю с ней, я буду считать ваши угрозы пустым сотрясением воздуха.
То, что угрожали здесь не только Марте, он сознательно пропустил. Другие угрозы не стоят внимания, и так понятно, что жить адмиралу только до суда. О том, что за него может вступиться Элиза, Олаф не то, что не думал, просто решил для себя готовиться к худшему. К тому, что он теперь один, и действовать, исходя из этого.

…Медленно, противно тянулась ночь. Тюремщики расщедрились на запас свечей, гореть они могут всю ночь, на крохотном столе у кровати, куда обычно ставят еду – стопка бумаг, которые надо подписать. И прощальное напутствие, подчеркнуто-вежливое после крика и оскорблений:
- Подумайте, господин Кальдмеер, у вас и вашей дочери ещё есть шанс…
И душа мечется от встрепенувшейся надежды к отчаянию, и страшно представить, что его надежды – пусты, что завтра он её увидит. Здесь. Во власти мерзавцев, наслаждающихся своей безнаказанностью.
Что ты сделаешь, адмирал, если у тебя на глазах будут уничтожать самое ценное, оставшееся в твоей жизни? В плену ты знал, что Марта не пропадет, что она в надежных руках среди любящих людей, а теперь?
«Для ВАШЕЙ дочери я всё сделаю. Всё, что в моих силах… и что выше их».
Сможет ли вывести из змеиного логова, надёжно укрыть от охотников? Сможет ли?..
Рассвет, заглянувший в камеру, высвечивает оплывшие свечи на столе, измученного мужчину, уронившего седую голову на руки, и нетронутую стопку бумаг.

Ура! Наконец-то вы выложили продолжение и на форуме! В очередной раз перечитала главу и вновь в восторге. Спасибо вам огромное за эту историю!

Вам спасибо. :)

7.

Капюшон постоянно сползал на глаза, мешая и раздражая. Что поделаешь, не умел Руппи носить монашескую одежду, он адмиралом стать мечтал, а не святым отцом. Но лейтенант терпел, по сравнению со спасением Олафа это было сущей ерундой.
- Отец Луциан…
Задумавшийся, было, адриановец вопросительно посмотрел на замявшегося Руппи, поощряющее кивнул.
- Отец Луциан, вы не знаете, что с приемной дочерью Олафа… - запнулся, поправился – …моего адмирала? Она у Шнееталей гостила, когда мы уходили.
С одной стороны, девочку Шнеетали так просто не отдадут никому, но, с другой стороны, сумеют ли они уберечь её от Фридриха? Если Анна решит не вмешиваться…
- Вы многого не знаете. Марту Кальдмеер пожелали видеть фрейлиной… - увидел, какой ужас плеснулся в глазах Фельсенбурга, и торопливо добавил: – Не беспокойтесь, брат Ротгер, она уже вне опасности.
- Как?!
- Её вывели из дворца прежде, чем регент спохватился, - тут адриановец неожиданно лукаво улыбнулся и добавил – И вы действительно многого не знаете. Девочка очень… очень торопилась и оставила во дворце некоторые личные вещи. Вряд ли ваш адмирал будет рад огласке, но какой толк скрывать то, что уже стало известным. Она не приемная дочь адмирала Кальдмеера. Она его незаконная дочь.
- Значит, во дворце у нас есть союзник?.. – Руперт в первый момент даже не задумался о последних словах адриановца, было только немыслимое облегчение – не во дворце, вывели, вывели!
- Есть, - Луциан согласно наклонил голову – Только вряд ли её величество Маргарита поможет нам на суде. Не сомневаюсь, она бы хотела, но вряд ли ей дадут слово.
- Да она бы… ей и сказать-то нечего было бы, - пробормотал сбитый с толку Руппи. Чего он только не ждал, кто только в голову ему не пришел, от бабушки до той же Анны, но не робкая кесарина, которую за Гудрун и Элизой вообще не замечали! – Что она про морские дела знает.
- Ничего, - задумчиво перебрал четки Луциан – Но, когда дело дойдет до суда над самозваным регентом, она сможет сказать многое, если, конечно, доживет до этого суда. Впрочем, об этом задумываться рано…
- Рано, - теперь уже Руппи кивнул, соглашаясь – Интересно, что же они нашли, - пробормотал задумчиво, почти про себя. Ему было, в общем-то, всё равно. Кем бы ни была Марта, Олаф её любил, да и Руппи за два года в Метхенберг привязался к веселой девчонке.
- Письма, - откликнулся монах – Письма её матери.
Конечно, вопрос о том, кто же её мать, на языке так и вертелся, но Руппи посчитал недостойным его задавать. Луциан вопроса дожидаться и не стал, задумчиво добавив:
- Кто бы мог подумать, что алатская герцогиня так рискнет. Она… отважная женщина, очень отважная.
- Но Олаф в Алате ни разу не был! – брякнул шокированный лейтенант.
- Зато сестра алатского герцога долгое время жила в Агарисе, впрочем, её больше знают не как Матильду Алати, а как Матильду Ракан.
На это Руппи вообще слов не нашел, только воздух хватал.  И сквозь изумление пробивалось некое удовлетворённое злорадство. Слова клеветников его задели глубже, чем Руппи сам себе мог признаться, особенно потому, что детей у Олафа, как он считал, в самом деле, не было. Но вот, Марта, оказывается, не удочеренная! Не нравится дамам, значит? А влюбленную герцогиню – не хотите ли?!
- И… вы знаете, где она находится?
- Знаем, - хмыкнул монах – Мы же её и прятали. Хотите встретиться?
- Нет… опасно, - Руппи вздохнул, на самом деле Марту увидеть хотелось, ещё как хотелось – Я вам верю.
- Можно верить, но всё равно беспокоиться, а вы не должны задумываться не к месту, когда придет время действовать, - Луциан решительным движением убрал четки – Вы её увидите. К сожалению, поговорить возможности не будет…

* * *

…Узкие улочки окраин Эйнрехта вились, как небрежно брошенные девичьи ленты, ломались под самыми причудливыми углами. Там, за городскими стенами, исчезала кладка, появлялись поросшие травой обочины, улицы перерастали в дороги или исчезали тропинками, а здесь дома почти сходились крышами, траву вытаптывали ноги бесчисленных прохожих, и солнце заглядывало вниз раз или два в день. Руппи маленькие столичные улицы напоминали русла горных речек родного Фельсенбурга, которые за века проточили себе пути-ущелья в горной породе. Только по этим «руслам» не текла вода, а шли люди… шли и шли…
Парень тряхнул головой, вспомнил, что на нём проклятущий русый парик, и не стал привычно ерошить волосы. Отец Луциан подробно объяснил, когда и к какому времени ему нужно оказаться на этой улице, и велел внимательно… слушать. Не смотреть по сторонам, а слушать. Руппи, конечно, удивился, но шел, честно прислушиваясь. Пока, правда, слышно было только обрывки разговоров горожан да отзванивающий время колокол ближайшей церкви…

Окно Марта открыла загодя. Рамы были тяжелыми и неудобными, но она упрямо возилась с ними, не дожидаясь помощи. Пришедший за ней пожилой адриановец покачал неодобрительно головой, увидев распахнутое окно, но промолчал. А солнце застыло на небе, словно пришпиленное гвоздями, и, казалось Марте, вообще не двигается с места. Девушка с мстительным удовольствием положила на стол руки, согнулась, опершись на них подбородком – кто бы позволил ей так посидеть во дворце! – и разглядывала бок кувшина, из которого поливали цветы.
Кувшин был на редкость скучным и неинтересным.
…Когда из-за окна донесся долгожданный колокольный перезвон, она едва не подскочила, быстро схватив кувшин. Вода плеснула, монах понимающе улыбнулся и Марта, которой сразу же стало стыдно, не стала нетерпеливо высовываться в окно, а подошла к нему спокойно, только вот губы против воли расплывались в торжествующей улыбке.
- …однажды ранним утром в предрассветный час, когда гомон птичий не слышен…
Да уж, предрассветный, ничего не скажешь, за полдень перевалило! Марта подавила смешок и продолжила напевать, честно поливая цветы, по городскому обычаю выставленные за подоконник. Это в дворянских кварталах можно позволить себе сад, дома простых горожан лепились друг к другу вплотную.
- …герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим – одарю тебя всем, чем желаешь...
Марта пела и напряженно щурила глаза, пытаясь понять, как, откуда появится Руппи.

Самое обычное дело – совсем молоденькая горожаночка, наводящая порядок в своих заоконных цветах и от хорошего настроения напевающая старинную песенку. Никто и не обратит внимания, разве что хмыкнет одобрительно или, наоборот, поморщится, распелась, дескать, когда у людей столько забот. А у Руппи мурашки поползли по спине, потому что…
…Потому что небо над морем медленно темнеет, и улицы города наполняются огнями, и Зепп смеется над какой-то шуткой, а счастливая Марта сияет серыми глазищами и держит их обоих за руки…
Парень вскинул глаза, зашарил взглядом по окнам – понятно теперь, почему ему велено было СЛУШАТЬ! – и едва не остановился прямо посреди улицы, потому что девица в окне Мартой быть ну никак не могла. Марта была худощавой, почти по-мальчишески плоской, и за то время, пока Руппи воевал, сидел в плену, бегал из дома… ну, не могла она обзавестись такой грудью. Ну, никак не могла! К тому же светлые пряди, выбивающиеся из-под аккуратного чепчика, окончательно сбивали с толку. Лейтенант флота ошарашено хлопал глазами, а девочка в окошке рассмеялась, оборвав песню на половине куплета.
Но… разве он сейчас сам на себя похож?!
- Хорошо поешь!
- Спасибо, молодой господин, - девушка снова хихикнула и стрельнула взглядом из-под длинных черных ресниц.
У Руппи перехватило горло. Небо над головой расчертили мачты и реи «Ноордкроне», а за спиной незримо встал беспечно улыбающийся Зепп, потому что к кошкам непривычно объемную фигуру и светлые локоны, этот хитрый взгляд нельзя было не узнать!
«И вы знаете, как перебрасопить гротмарсарей по ветру на другой фокагалс?»
Руппи медленно выдохнул и, как мог спокойно, пошел дальше по улице. Спиной чувствуя, с какой надеждой смотрят ему вслед.

Когда Руппи, дико и непривычно выглядящий в светло-русом парике, скрылся за поворотом, Марта попятилась от окна, налетела на табуретку, села на неё и прижала к груди кувшин. У неё не было причин не доверять адриановцам, наоборот, но, только увидев Руперта, она успокоилась и поняла – шанс у них действительно есть.
И вообще всё получится! Руппи один раз папу вытащил? Вытащит и второй, не может не вытащить! Руппи всё сможет.
- Дочь моя, - монах осторожно дотронулся до её плеча – Нам пора собираться.
- А у меня всё готово, святой отец! – радостно заверила его Марта, оборачиваясь.
Сколотые под чепчиком волосы ей мешали, ей вообще чепчик не нравился, что уж говорить о заправленных под него искусственных локонах и набитом тряпками лифе платья. Но она сама не захотел уходить из Эйнрехта, пока не станет ясно, что с отцом, хотя ей пытались втолковать, что это опасно, а значит, надо исполнять все указания отца Луциана. Марта и не думала жаловаться на трудности. Надо маскироваться? Значит, будем маскироваться. Надо после встречи с Руппи уехать в другое место? Значит, уедем!
Пожилой адриановец опять покачал головой. Кто бы мог поверить, что пищащий свёрток, который он вёз из Агариса по поручению Эсперадора Адриана, вырастет в такое…

* * *

- Вот мерзавец! Сколько же можно упираться… – Вернер наполовину бесился, наполовину изумлялся.
В самом деле, сколько можно? Окажись в такой ситуации он, обеими руками вцепился в возможность выжить. Проклятому Кальдмееру очень выгодные условия предлагали, а этот мещанин уперся. Жизнь ему надоела, что ли?!
- Вы меня спрашиваете, господин адмирал? – развалившийся в кресле Фридрих насмешливо сощурился, специально не уточняя ранг – Редкое упрямство. Метод «кнута и пряника» с треском провалился…
- Значит, казнить его, и всё.
- Казнить? Чтобы моя железная тетушка тут же сделала из своего оружейника нового мученика?! – скривился регент.
Фридриху далеко было до той степени бешенства и злости, когда его подхватывало и несло вперед, не разбирая дороги. Чаще всего принц в таком состоянии нарывался на неприятности, но они его ничему не учили – Фридрих каждый раз самоуверенно думал, что на этот раз всё делает правильно.
Первая злость, вызванная упрямством Ледяного Олафа, уже прошла, и Фридрих был способен рассуждать здраво.
- Конечно, - разглагольствовал он – Если не будет другого выхода, мы его всё-таки казним. Пусть после попробуют доказать, что оружейник чист и невинен! Но, если Кальдмеер свою вину и нашу правоту признает, то подорвать позиции Элизы нам будет намного проще… - регент перекинул ногу на ногу, качнул носком.
- Но ведь на него даже пытки не действуют…
Фридрих в ответ на это скривился:
- Если бы не публичность суда, его бы допрашивали строже… А, впрочем… - ударил раскрытой ладонью по подлокотнику – Можно попробовать ещё и это. Если уж влюбленная женщина его уговорить не сумеет…

* * *

Замок Печального Лебедя изначально строился, как тюрьма. Сложно сказать, думали строители о том, чтобы создать наиболее гнетущую атмосферу, или исходили только из расчёта практичности. В любом случае, замок, внешне выглядящий обычной крепостью, внутри был гнетущим и давящим. Прочная, безыскусная кладка, узкие переходы, факелы в простых, без украшений, кольцах – и страх, отчаяние, тоска, за столетия пропитавшие эти стены насквозь.
Маргарита шла по этим переходам, стараясь держать голову как можно прямее, и не знала, от чего её продирает холодом, оттого, что толща стен не пропускала солнечное тепло, или оттого, что ей было жутко. Вряд ли бы она так тряслась, если бы пришлось идти сюда по другому делу, какому угодно, но другому! Она схватилась за возможность, наверное, в последний раз увидеть Олафа – и теперь боялась того, что может увидеть.
- Сюда, ваше величество, - почтительно поклонился стражник, отпирая дверь.
Маргарита молча наклонила голову. Говорить ей было тяжело, она и так из последних сил сдерживала дрожь, стараясь не показать, до какой степени ей страшно.

Когда распахнулась дверь – без скрипа, без взвизгов, здесь запоры и петли содержали в образцовом порядке – Олаф не пошевелился. Он не спал, скорее, балансировал на тонкой грани между реальностью и бредом, понимая, что его, кажется, опять на допрос поведут, но не имея сил даже глаз открыть. Надо – сами поднимут.
Конечно же, оказалось надо. Кто бы сомневался. Но зачем со словами:
- Просыпайтесь! К вам пришли от его высочества! – хватать и встряхивать его за плечо?!
Кальдмеер не выдержал – застонал сквозь зубы, когда вывихнутые суставы и растянутые мышцы отозвались резкой болью. Растрепанные лохмотья сна пугливо метнулись прочь, а бред, похоже, остался. Только бредом можно было объяснить пробившийся сквозь боль знакомый голос, гневно воскликнувший:
- Что вы делаете?!
Лучше встать самому, пока не подняли.  Олаф сморгнул, пытаясь прогнать туман перед глазами, прикусил губу и попытался сесть, как можно меньше опираясь на покалеченные руки. После допросов его старательно перевязывали и не забывали о лечении, ведь подсудимый на суд должен явиться в подобающем виде, но тюремный режим быстрому выздоровлению отнюдь не способствовал.
…Как же он удивился, когда в ответ на его неуклюжую попытку сесть рядом раздалось шуршание ткани, и его подхватили, помогая подняться, чьи-то руки. Тонкие, не слишком сильные и явно женские…
- Выйдите! – сдавленный от ярости и боли голос прозвучал над самым ухом.
- Но, ваше вел…
- Вон! – прошипела Маргарита, кто бы мог подумать, что она ТАК умеет – Регент хотел, чтобы я… поговорила наедине… п-поэтому потрудитесь выйти! – под конец её голос предательски сорвался, но стражник всё равно послушался. Поклонился и быстро вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.
Олаф медленно выдохнул.
- Спасибо, - тихо выговорил он – Только… сидеть я ещё могу сам.

Маргарите на заявление о «сидеть сам» очень хотелось сказать: «Не поверю». Она пыталась уговорить себя, что всё могло быть гораздо хуже, что последнюю степень допроса к Олафу применять не будут – не хотят непоправимо калечить – но уговоры почти не помогали.
Перед глазами темнело, а в сердце что-то болезненно рвалось при виде, во что превратился её адмирал. Окончательно исхудавший, осунувшийся, с потемневшими, слипшимися волосами, с повязками, угадывающимися под тюремной рубашкой, на которой кое-где виднелись нехорошие бурые пятна. Руки почти не слушаются, на запястьях – покрывшиеся засохшей кровяной корочкой следы от кандалов.
А сесть он всё-таки  смог, прислонившись к стене, у которой стояла койка. Сел и сумрачно посмотрел на Маргариту из-под растрепанных, отросших волос, которые не смог или не захотел убрать с лица.
- Вы тоже пришли меня уговаривать? – спросил так же тихо, с болезненной хрипотцой.
Ей захотелось забыть и о своем происхождении, и о своем титуле, упасть на колени, рыдать, кричать, умолять – что угодно, как угодно, только ЖИВИ! Только не оставляй меня здесь одну, будь, будь, пусть даже не со мной!
И черной пеленой опускалось понимание – выкричи она то, что творилось на душе, всё будет кончено здесь и сейчас. Останется из воспоминаний о первой и единственной любви только холодный и равнодушный, если не презрительный, взгляд. Ни тепла, ни той изумлённой благодарности, что в Морском Доме…
- Как я могу вас уговаривать, - прошептала Маргарита, ломая себя, переступая через свое сердце и кровоточащую душу – Предать себя и мертвых? Нет… нет.
И не выдержала, почти упав на пол и ткнувшись лицом в его колени. Удалось, хотя бы, не зарыдать в голос, слезы беззвучно текли из глаз, впитываясь в грубое полотно.

Чего только с Олафом за его богатую событиями жизнь не случалось, но вот женщины перед ним на колени со слезами не падали.
А ведь он думал о ней, не одну ночь думал, когда понял, что все угрозы – лишь попытки его сломать, ничем не подкрепленные. И Марту не приведут, потому что нет её, а значит, Маргарита обещание сдержала. Кому бы поручила девочку за стенами дворца, Фридриху Марта не досталась, это было главным, самым важным, тем, что спасало от полного отчаяния.
И одна мысль тянула за собой другую – почему? Почему эта девочка, вместо того, чтобы затаиться и переждать бурю, идет ей навстречу, сама нарываясь на драку? Что Фридриху жена дяди! Маргарита в безопасности лишь до тех пор, пока жив больной Готфрид. Победи Фридрих – и ей либо не жить, либо жить, но в каком-нибудь дальнем монастыре.
Чем Олаф такое заслужил – человеческим отношением во время дороги из Флавиона в Дриксен? Тем глупым и смешным подарком? Чем? Опальный адмирал перебирал в памяти слова, взгляды, улыбки, вспоминал смущенно опущенные глаза и дрожащие ресницы… он знал, что больше Маргариту не увидит, никто пустит её на суд. И считал, что может позволить себе вспоминать юную кесарину добром. Чтобы дожить до суда и не сломаться, нужно помнить не только о долге перед живыми и мертвыми.
А теперь она пришла и плачет, прижимаясь к его ногам, забыв о том, чья дочь и чья жена. Просто плачет, отказавшись уговаривать и умолять. Поняв его – и заранее простив.
- Спасибо… за всё, - единственное, что может сказать Олаф.
Сказать и, преодолевая боль, успокаивающе положить руку на её затылок. Маргарита вздрагивает, поднимая голову, перехватывает его ладонь и молча прижимается к ней щекой.
- Если я смогу что-то сделать, - шепчет кесарина, кусая губы – Если только смогу…
- Ты уже сделала больше, чем я мог надеяться, - здесь и сейчас нельзя обращаться к ней на «вы». Маргарите не холодность нужна, не напоминания о том, кто она и кто он, а поддержка, она и так стоит на краю – Поэтому живи, просто живи…
Марта, Маргарита, Руппи… После Хексберг Олаф почти не верил в заступничество Создателя, но если есть в жизни хоть какая-то справедливость, они должны жить!

* * *

- И как это понимать… в-вш-ше величество?!
Злость снова застилала Фридриху глаза и разум. Он Маргариту в Печального Лебедя отправлял не для того, чтобы она на оружейника влюбленным глазами смотрела и в упрямстве поддерживала, а с прямо противоположными целями!
Маргарита ничего не ответила, стояла прямо, с гордо вскинутой головой, только пальцами нервно сминала подол платья. Это регента только сильнее взбесило.
- Я вам приказывал Кальдмеера уговаривать!
- Вы, - наконец-то разлепила губы побелевшая, как полотно, Маргарита – Не имеете права мне приказывать, ваше высочество. Вы всего лишь регент, а я – кесарина! Пока ещё не вдовствующая!
- Вот именно, пока, - прошипел Фридрих, подавшись вперед – Подумайте о том, что дядюшка не вечен! А его сын… если, конечно, его, - добавил он издевательски.
Только зря Фридрих Ольгерда трогал. Испуганная и почти сломавшаяся под давлением регента Маргарита встрепенулась, в глазах зажегся нехороший огонёк, и она перебила Фридриха, сама перейдя в наступление.
- Родинки рода Зильбершванфлоссе не так заметны, как у Фельсенбургов, но их вполне можно освидетельствовать! И у Ольгерда, и у вас… регент! Конечно, - рвано рассмеялась кесарина – Её высочество Гудрун охотно скажет, что все положенные отметины у вас на месте, так же, как она подтвердила слова отца…
- Замолчи!
Бить женщину в истерике Фридриху всё-таки ума хватило, хотя руку он остановил почти в последний момент, перед замахом. Маргариту он просто схватил за плечи и хорошенько потряс, так, что из прически выпали расшатавшиеся шпильки и светло-русые косы захлестали по плечам.
- Замолчи, если в монастырь не хочешь! Или хочешь?!
Маргарита еле слышно всхлипнула, задавив то ли плач, то ли смех:
- Я почувствую разницу?..
- Блаженная… - Фридрих брезгливо оттолкнул ослабевшую женщину от себя – До коронации у тебя есть время подумать. Потом поздно будет!
Маргарита медленно опустилась на ковер, не глядя вслед регенту, гневно хлопнувшему дверью. Скорчилась, обняв колени. До коронации! Неужели этот самовлюбленный болван не понимает? А, впрочем, тот, кто никого и никогда не любил – кроме себя, разумеется – и не поймет, что жизни Маргарите осталось только до суда и казни.
То, что начнется после, жизнью назвать можно будет с трудом.

* * *

Вот и всё, адмирал цур зее, твой последний бой тоже проигран, и здесь невозможно взять реванш. Судьба с издевкой дважды провела его по одному и тому же кругу – от очевидной победы к полному разгрому. Но сегодня никто не помчится сквозь бой, чтобы, рискуя жизнью, вытащить тебя с тонущего корабля. Выбрал сын оружейника все предназначенные на свою долю чудеса и всё везение, выскреб без остатка.
Прав был Ротгер… но Олаф не жалел, что вернулся. Это был его долг, который он выплатил сполна.
И короткий путь по тюремному двору – от дверей до закрытой кареты – Кальдмеер прошел с высоко поднятой головой, прошел так, словно вместо одежды смертника на нем был адмиральский мундир, кровью, потом и бессонными ночами заслуженный. Олаф знал, что его ждет: площадь Ратуши и виселица. Странное дело, это пробуждало в мертвеющей душе что-то вроде злорадства. Если бы его казнили, как должно, как дворянина, Фридриху пришлось бы присутствовать лично, а адмирал пообещал высказать регенту всё, что о нём думает. Потому и карета закрытая – боится Фридрих. Тот, за ком правда, от клеветы не прячется, зная, что невиновен!
Что ж… Элиза бросила его без помощи, видно, рассудила, что Олаф теперь только на роль жертвы годится. Но и Фридрих рано радуется – герцогиня Штарквиндская после за всё спросит. Адмирал запретил себе думать иначе, страшно умирать, если твоя смерть совсем бессмысленна, если в поражении нет зерна будущей победы.
Желание жить боролось с дикой, смертельной усталостью, болью и отчаянием. Карета неспешно тащилась по городским улицам, Олаф, прикрыв глаза (не на пристава со священником же смотреть) мысленно отсчитывал повороты. Он плохо знал Эйнрехт, куда хуже, чем родной Эзелхард или Метхенберг, Ротфогель, Хелленштайн… но более-менее представить расстояние от Печального Лебедя до Ратуши – мог. Смерти Олаф не боялся, тем, кто трясётся за свою жизнь, ни к чему подниматься на борт корабля. Смерть всё время стояла рядом с ним, а два раза подошла вплотную, ощутимо дыша в затылок – в Померанцевом море, куда его занесло шестнадцать лет назад по приказу кесаря, и под Хексберг. Стояла и отступила, один раз оставив вместо себя дочь, второй – почти что сына и… да будь хоть перед смертью честен сам с собой, Олаф! И друга. Невозможного, сумасшедшего и бесконечно искреннего. Одарила судьба, ничего не скажешь… отобрав перед тем всех остальных друзей…
Хоть и говорят, что от судьбы можно уйти три раза, догонит лишь на четвертый, до него добралась раньше. И встречал её Кальдмеер без страха, но с немыслимым отвращением. Умирать в петле, по ложному обвинению? Умирать, чтобы выгородить мерзавца, дезертира и лжесвидетеля?! Он не хотел – ТАК. Но кто же его спросит!
Олаф не хотел… и почти против воли мечтал о том, что казнь сорвется. Что кто-то придет на помощь. Что…
…И тут же смеялся сам над собой – старый дурак, кто будет тебя вытаскивать! Те, кто мог бы, предпочли совести соображения высокой политики и своей безопасности. Те, кто хотел бы – что они могут?
Смирился бы уже. Если смерть неизбежна, так встреть её достойно!

…Знакомую до боли, до въевшихся в тело привычек мелодию боцманской дудки Олаф сначала принял за продолжение грёзы и не отреагировал никак. Что бы там ни мерещилось усталой голове, о чем бы ни думалось, лицо он держать должен, его слабости никто не увидит.
Но вот стук впивающихся в дерево абордажных крюков, резкий рывок кареты и полное ужаса ржание лошадей для грезы было слишком реальным. Олаф с места не двинулся, только напрягся, готовый действовать – не обращая внимания на прокатившуюся по измученному телу болезненную дрожь. Его сопровождающие тоже застыли, в глубоком шоке, не понимая, что случилось и как на это реагировать.
- Господин адмирал!.. – дверь кареты распахнулась, явив чью-то характерную моряцкую физиономию со сползшим на кончик носа платком.
Голова пошла кругом. Но Олафа в адмиралы произвели не зря, правильно действовать в любой ситуации он умел: понял, что выбираться надо, и выбрался. Пока его освобождали от ножных кандалов – к счастью, недолеченные, вывихнутые руки ему сковывать не стали, а должны бы были – Олаф оглядывался, пытаясь оценить ситуацию и понять, кто ради него рискнул.
Оценил. Кем бы его спаситель ни был, продумано всё было великолепно. Конвоя впереди кареты не было, конвой позади – пытался прочихаться и выбраться из перечно-мучного облака. Облако медленно расползалось по улочке, даже если бы нападавшие были без платков, толком их разглядеть было бы трудно.
Правда, растрепанная темная шевелюра одного… кажется, ещё и совсем молодого парня… показалась Кальдмееру знакомой, но что только не примерещится в суматохе, тем более, когда тебя хватают за больную руку и бесцеремонно тащат прочь.
И хорошо, что тащат, Олаф сильно сомневался, что своими ногами далеко уйдет.

Мирные эйнрехтские улочки после тюрьмы, суда и маячащей впереди виселицы казались нереальными. Не жизнью, а хрупким сном, грёзой, готовой развеяться от одного неловкого слова или движения. Олаф медленно дышал, стараясь идти твердо и не обращать внимания на разбегающуюся по мышцам боль. Боли он, пожалуй, даже рад был, она доказывала, что освобождение ему не примерещилось, что он правда идет куда-то… куда? Кто будет его ждать в конце пути?
Элизу фок Штарквинд он отмел почти сразу. Сбить герцогиню с выбранного курса было непросто, если не сказать невозможно. Должно было случиться что-то совсем из ряда вон выходящее, чтобы она поменял решение. Марте такое не под силу, даже если она к Элиза попала… Родичи его друзей постарались? Но ни Анне фок Шнееталь, ни Регине Доннер нападение на конвой в голову не придет, а остальные либо совсем дети, либо старики, либо безнадежно далеки от дел государственных и могу лишь бессильно проклинать решение Фридриха. Разве что советчик грамотный нашелся, сложно представить только, кто и где. Маргарита? Просто смешно, она сейчас наверняка за семью запорами во дворце сидит.
Неужели Руперт?! Неужели его мальчик смог… мальчик… какой он после этого мальчик. Мужчина.
Потом думать становится совсем тяжело, силы уходят на то, чтобы дойти, не свалиться, куда бы его ни вели. А улочки остаются позади, дорога выводит на заросший берег речки, и солнце ласково пригревает сквозь накинутый на тюремную одежду монашеский балахон. Отвык он от такого тепла, пока в камере сидел. Выступившую испарину Олаф почти не замечает, не до этого. Как же кстати то, что его всё ещё ведут, поддерживая, не отпуская – от слабости адмирал то и дело спотыкается  на ровном месте.
…А у воды стоит молодой, темноволосый парень в скромной одежде горожанина, которая совсем не скрывает от наметанного взгляда военную выправку. Олаф чувствует, как из сердца исчезает глубоко засевшая ядовитая игла. Пусть он трижды запретил себе думать о том, что Руппи может погибнуть, пусть запретил верить словам тюремщиков и следователей – беспокоиться о судьбе адъютанта Олаф перестал лишь сейчас, увидев его перед собой. Живого.
Руппи тоже оборачивается и смотрит на подходящих. Создатель! Кому нужны слова, если есть такие взгляды…
- А я всё думал, ты или нет, - тихо говорит ему Кальдмеер, старясь не показать, как у него горло перехватывает – Глупо вышло бы, если не ты…

* * *

Тишина крохотной дворцовой часовни давит на уши. Слышно, как потрескивают сгорающие свечи, а камни четок давно не стучат друг об друга, отсчитывая молитвы – замерли в побледневших, намертво стиснутых пальцах.
Маргариту давно не выпускают из комнат дальше этой часовни да детских комнат, которые всё равно по соседству с её покоями. Свита постепенно тает – куда деваются её дамы и фрейлины, как объясняет Фридрих их уход, ей уже неинтересно. Последнее время кесарина не живет, почти спит на ходу, замерев в ужасе перед приближением неизбежного. Рвет в клочья остатки души понимание своего бессилия. Что она может? Оружия у неё нет, яда тоже, а раздобудь Маргарита яд, до Фридриха он не доберется. Во дворце лишь подпевалы регента, помощи ей  не найти.
Остается только молиться, но привычные с детства, затверженные слова путаются, сливаясь в бессмысленную гальтарскую тарабарщину. Огоньки свечей расплываются перед глазами, в ушах шумит, словно она не во дворце, а на берегу много лет не виденного моря. И с губ срываются совсем другие слова, вечные, древние, сильные:
- Пусть Четыре Волны унесут зло, сколько бы его ни было. Пусть Четыре Ветра развеют над ним тучи, сколько бы их ни было. Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы его врагов, сколько бы их ни было… - а хорошо бы кто-то проснулся, хоть Создатель, хоть языческие Боги, хоть Леворукий, и испепелил Фридриха, да и Бермессера с Хохвенде заодно! За такое и души не жалко, не жалко, чтобы четвертая молния на неё саму пришлась, - Пусть Четыре Скалы закроют его от вражеских стрел, сколько бы их ни было.
Сквозняк, рванувшийся из-за открытой двери, заставил замерцать, но не погаснуть свечи – все четыре оставшиеся, Маргарита сама не заметила, что остальные прогорели и она сидит в полутьме.
- За упокой молитесь, ваше величество? – насмешливо осведомляется Фридрих.
За ним маячит ещё кто-то, Маргарита не приглядывается, кто. Какое ей дело до зачем-то ещё существующего мира, кесарина молча закрывает лицо руками, не слушая, что ей ещё говорят.

* * *

…Комнаты кажутся вымершими. Отвратительно-привычный щебет придворных дам исчез, и лишенные его покои в одночасье становятся гулкими, просторными и чужими. Камеристки со служанками мышками затаились в своих комнатках и коридорчиках, опасаясь сунуться без зова.
Но Маргарита никого не зовет. Она равнодушно пропустила мимо ушей приторно-сладкие и насквозь лживые фридриховы речи о том, что он глубоко переживает болезнь дяди и опасается потерять ещё глубоко уважаемую кесарину. А, поскольку врач прописал ей полный покой…
Маргарите всё равно.
Ветер шевелит занавески, залетая в приоткрытое окно – врачи прописали ещё и свежий воздух – в тишине звонко разносится безыскусная мелодия. Она тихо подпевает, вряд ли осознавая, что поёт… в душе так же гулко и пусто, как вокруг. Но вокруг – солнечный день, а на сердце беспросветная тьма.
«Живи, просто живи…» - а зачем? Она больше никому не нужна, даже сыну.

Невыносимо... Музыкальная шкатулка отыграла своё, Маргарита потянулась завести её снова и отдернула руку на полдороге.
Душа, не в силах справиться с навалившимся на неё горем, металась, кесарине казалось, что ещё что-то не сделано, что ещё не поздно изменить, что надо немедленно куда-то бежать… куда бежать? Разум подсказывал, что уже поздно, а сердце зачем-то билось и тревожило, не давая покоя.
Пойти сейчас можно было только к Ольгерду. Вряд ли тот обратит внимание и поймет, что это его мать пришла – принц больше привязался к мамкам-нянькам, а не к матери, которая не могла в силу этикета сидеть над ним день и ночь. Но сын хотя бы живой, там есть хоть кто-то…
Пытаясь спастись от пожирающей душу пустоты, Маргарита вскочила и почти побежала, спотыкаясь, по соединяющему детские и «женские» комнаты коридору.

- Ваше величество, - старшая нянька присела в почтительном, но полном достоинства реверансе – Его высочество спит.
- Хорошо, - рассеянно кивнула Маргарита, провела рукой по волосам, с недоумением посмотрела на выпавшую и оставшуюся в ладони шпильку с узорной золотой головкой – Я… не разбужу. Буду рядом с ним.
Про послеобеденный детский сон она совсем забыла, не следя за временем, но не уходить же теперь. Возвращаться к себе было просто страшно.
- Конечно, ваше величество, - нянька беззвучно открыла дверь в детскую спальню.
…Ольгерд спал на спине, чуть повернув голову и приоткрыв рот. Такой милый, мирный, хорошенький, если не знать, если… Маргарита сморгнула слёзы, опускаясь перед кроваткой на пол. Кто её увидит, кому теперь надо осуждать, обсуждать и читать нотации! Легкие шторы опущены, и в затененной комнате волосы сына светились ярким светлым пятном. Зильбершванфлоссе в подавляющем большинстве были солнечными блондинами, в отличие от нетипично-черноволосых Фельсенбургов или нейтрально-светло-русых Штарквиндов. К сожалению, от отца Ольгерду достались не только волосы. Маргарита однажды услышала, совершенно случайно, как Бруно с горечью высказал Элизе, что кесарская кровь загнила, и Штарквидны в будущем должны быть умнее. Нельзя бесконечно жениться на двоюродных и троюродных сестрах…
«Бедный мой, бедный малыш, что же тебя дальше ждет?»
Она не выдержала, погладила сына по голове, провела ладонью по лбу…
…Кожа Ольгерда была холодной. Слишком холодной.
- Ольгерд?! Ольгерд!!! Проснись! – перепуганная Маргарита потрясла мальчика за плечи.
Маленькое тельце было безвольным и тяжелым. Светловолосая головка бессильно мотнулась, на голос матери Ольгерд не отозвался.
Не мог отозваться.
- Ольгерд!!!!
Мир раскачивался и рушился, кирпичик за кирпичиком. Маргарита едва ли понимала и чувствовала, как влетевшая на её крик старшая нянька с искривленным от ужаса лицом подняла её и отвела от кроватки, приговаривая что-то срывающимся голосом. Как прибежал врач, быстро осмотрел принца и отступил, покачав головой – он уже ничем не мог помочь.
Как это могло случиться?! Почему?! Смерть мальчика никому не нужна была, наоборот, Ольгерд такой, больной, бесправный, был нужен всем, всем… А теперь – всё напрасно. Вся её жизнь. Всё пережитое. Все жертвы. Напрасно, напрасно, напрасно!

…Врач, сосредоточенно хмурясь, считал пульс лежащей в беспамятстве кесарины. Убрал руку, покачал головой:
- Нужно отнести её величество в спальню, переодеть и уложить… Не оставляйте её одну, ни в коем случае. Когда очнется, ей следует выпить эти настойки… когда я доложу его высочеству регенту о… произошедшем и выслушаю указания, зайду и проверю её состояние.
Вздохнул и вышел. Бедной девочке понадобятся все её силы, когда она очнется. А лично ему, придворному врачу, понадобится всё везение – как бы не пожелал Фридрих перевалить вину за смерть наследника на него!

Ну вот и здесь выложено продолжение. В очередной раз хочется сказать вам спасибо за эту замечательную историю!

Присоединяюсь!!!
Очень резонирует... Вы настоящий мастер! Спасибо огромное за чудо!

П.С. Это именно чудо. Временами рвущее сердце, но - чудо. Оно ничего не приукрашивает... но почему-то таковым остаётся...

П.П.С. Да что ж это такое у меня нынче с цитатами?  ???

Полярная Звезда, Рысенок
Автор краснеет и смущается. :D :-[ Но это моя нормлаьная реакция на комплименты, я всегда краснею и смущаюсь, но на самом деле о-очень приятно. :)

А сказки, что ж... иногда они бывают страшными. Но это не значит, что не будет сказочного счастливого конца! И да, опять-таки надеюсь, что через самое страшное место я уже перескочила, и дальше, не смотря на некоторые напряженные сюжетные моменты, оно пойдет "вверх".

Замечательная сказка. Прочитала с огромным удовольствием, жду продолжения. Спасибо автору.

Особенно повеселила "варитская народная песня" Герр Маннелиг! Я Очень веселилась. Спасибо.

Немастер
И вам спасибо за добрые слова. :)
Да, а песня меня саму повеселила, но по сюжету песня была нужна, а ничего более... антуражного, да чтобы с адекватным русским переводом, я не нашла. :D

8.

Второй день дворец укутывала напряженная тишина.
Смерть Ольгерда ударила не только по его несчастной матери, зашаталось и регентское кресло под Фридрихом. Принц, с таким блеском распускавший слухи, теперь был вынужден сам их опасаться. Герцогиня Элиза не моргнет, пустит в ход смерть племянника! Жди, когда по темным углам зашепчутся, что это регент отравил наследника, чтобы гарантированно забраться на трон…
Фридрих бесился и нервничал, Гудрун охала и ахала, его жалея, а сделавшие ставку на принца и принцессу дворяне лихорадочно прикидывали перспективы. Лежащий бревном Готфрид не знал о поднявшейся в стране буре, а его жена… Маргарита, впавшая в тупое оцепенение, равнодушно смотрела на окружающий мир, не плача и не обвиняя никого.
Придворный врач покосился на спящего кесаря, перевел взгляд на окно – в щели между опущенными шторами было темно, как в погребе. Пора самых длинных дней прошла, ночи снова стали тёмными и бархатными, как тяжелые занавеси главного парадного зала. Врач чуть слышно вздохнул… вздрогнул, когда ему почудилось какое-то движение в предусмотрительно распахнутых дверях спальни (мало ли что, срочно звать помощь придется). Обернулся.
В дверях застыла её величество Маргарита – жуткой пародией на эсператистскую икону.
…Святая Маргарита была одной из немногих женщин-святых, которые покровительствовали Ордену Славы. В те головокружительно далекие времена эсператизм только-только обосновывался на севере, и до каких-то пор будущая святая была обычной язычницей. Потом попала в плен, оказавшись у едва успевших переименоваться в талигойцев южан, и там не только приняла эсператизм, но и выучилась лекарскому делу, после чего отправилась на родину вместе с проповедниками. И лечила, согласно житию, в основном раненых в битвах. Потому-то адриановцы её и считали «своей», потому-то именно к ней обращались матери, жены, дочери и невесты воинов с молитвами об исцелении ран и возвращении родных домой. Изображали святую как молодую женщину-северянку, с вытянутыми вперед руками, на которых лежало полотно для перевязки и лекарственные травы.
Маргарита в золотистых отблесках единственной лампы, с таящейся позади чернотой пустой приемной, казалась ожившей древней иконой. Только вот на лице её не было того света надежды, которым дышали изображения святой тезки кесарины. И в руках она держала не лекарство, а кортик. Врач смутно припомнил, что он висел где-то на стене, кажется, именно в приемной. Но что собралась сделать Маргарита?! По спине пополз холодок – в глазах кесарины не было ни жизни, ни разума, лишь пустота кромешного мрака, и в таком состоянии она могла убить… и Готфрида, и себя, хотя вернее всего было бы идти за Фридрихом.
Девушка в дверях сморгнула, скривила губы какой-то горестно-беспомощной гримасой и беззвучно отступила назад, в темноту.
Врач выдохнул. Куда пошла кесарина, он знать не желал… как и признаваться, что видел её в комнатах Готфрида. Не было ничего, не было, хоть режьте – не видел, не слышал, над больным кесарем сидел!
А что Фридрих посчитал её сломавшейся, неопасной, и не потрудился приставить к Маргарите охрану – ну, кто ж ему виноват…

* * *

Вообще-то Амадеус и до этого дня не жалел, что его регент оставил при себе, в то время как друга Вернера вернули на флот. Конечно, армия, чины – это дополнительные блага и привилегии, не говоря о гарантированном внимании женщин, но приятные моменты временами радикально перевешивало отвращение к грязи, крови и грубой солдатне.
Он не раз слышал (когда сам, когда в пересказе), как шипели в спину о спевшихся «паркетном адмирале» и «салонном генерале», но стоило ли обращать внимания на глупость ничего не понимающихся в жизни людей! Амадеус искренне презирал опростившихся и опустившихся военных, к которым относил и ныне покойного фок Шнееталя, и пока ещё здравствующего фельдмаршала. Шнееталя – особенно. Граф, который не считает зазорным подчиняться какому-то оружейнику, фи!
И, к тому же, выслужиться можно и в столице… Хохвенде довольно улыбнулся. Комендант столицы Кальдмеера упустил, дочь адмирала найти не смог – а ему удалось! То, что это был случай, счастливый для него и не очень – для девочки, Амадеус благополучно забыл. И то, что Марта благополучно скрылась, тоже. Да, не хватило людей из свиты, чтобы загнать беглую фрейлину в западню, но куда она денется из столицы! Найдут…
Нет, как же удачно, что он, затосковав, обратил внимание на мельком замеченную аппетитную горожаночку! Захотел всего-то приласкать (о, в обиде бы милашка не осталась!), а обнаружил под мещанской маской дочь беглого преступника, впрочем, в тех кварталах и в той одежде ей самое место.

Мало во дворце было мест, по которым нельзя ходить близким друзьям регента. А уж если они заявят, что срочное дело государственной важности…
Правду сказать, крыло дворца, где находились кесарские покои, этим летом казалось вымершим. Затворница-Маргарита без свиты, больной Готфрид, которому меньше всего нужны были посетители, Гудрун вовсе обитала в комнатах для совершеннолетних принцесс, которые находились довольно-таки далеко от «родительских». Фридрих на правах регента обосновался неподалеку от дядюшки, но было уже слишком поздно, чтобы вокруг него толпилась свита. Амадеус посомневался, стоит ли будить принца… подумал, что стоит, и продолжил путь по притихшим коридорам.
Он не ожидал кого-то здесь встретить, и мелькнувшее в дальнем конце галереи платье его удивило. Гудрун, должно быть?.. Нет, принцесса была высокой, и ходила по дворцу, как и следовало ходить по родному дому. Не могла ей быть эта маленькая съежившаяся фигурка, нога за ногу бредущая со свечой в руке.
Нет бы, вспомнить про любопытство, которое сгубило любимую кошку Леворукого! Желание выслужиться стало сильнее осторожности, к тому же, маленькая беспомощная женщина – что она могла противопоставить сильному, здоровому мужчине! А если удастся схватить за руку кого-то, кто пожелал навредить регенту… благодарность Фридриха будет очень, очень весомой.

Света от трепещущего под подземными сквозняками языка пламени едва хватало, чтобы не споткнуться – сначала на нетронутых временем ступенях, потом в подземелье. За века существования дворца и подземного хода пользовались им хорошо, если раз или два, и то не по прямому назначению. Как-то не приходилось кесарям спасаться из собственной столицы…
Вел ход за пределы внутреннего Эйнрехта, в мещанские кварталы, к реке… и как можно ближе к Адрианклостер. Орден Славы мог не только укрыть беглецов, но и защитить их при необходимости.
Самый последний, самый отчаянный путь к спасению, который когда-то заставила затвердить Элиза.
Маргарита медленно брела вперед, не думая, сколько прошла, сколько осталось до выхода, вообще не думая ни о чем. Свеча дрожала в руке, грозя потухнуть, скрытый складками юбки кортик тяжелел с каждым шагом – она сама не смогла бы внятно объяснить, зачем сняла его со стены – и подземный коридор казался бесконечным. Как в страшных сказках из детства про бесконечные лабиринты, в которых блуждают души, отвергнутые и Леворуким, и Создателем. Не заслужившие ни Закатного Пламени, ни Рассветных Садов…
Иногда ей хотелось упасть и умереть, прямо здесь, чтобы никто и никогда не нашел её… но слабость проходила, и Маргарита, сжав зубы, снова шагала вперед, пошатываясь от навалившейся усталости. Её подталкивало вперед проснувшееся упрямство – не умру. Не дождетесь! Своими руками закопать Фридриха получится вряд ли, но плюнуть в его могилу она постарается…
Пол под ногами начал плавно подниматься. Неужели выход?..

…Наконец-то!
Амадеус весь извелся, пока наощупь тащился следом за кесариной. Маргариту он узнал ещё при входе в потайной ход, тогда же уверился в правильности решения. Марта Кальдмеер никуда не денется, а за шастающей ночами кесариной проследить стоило. Не к любимой ли фрейлине она собралась? Не с людьми ли Штарквиндов намеревается встретиться? И он старательно крался следом, что было совсем не сложно – ни ловушек, ни разветвлений, ровный пол, иди и насвистывай. Тем более Маргарита не смотрела ни по сторонам, ни вперед, ни оглядывалась – шла и шла, глядя под ноги, бессильно опустив одну руку и подсвечивая дорогу медленно тающей свечкой, зажатой в другой.
Из открывшейся щели потянуло свежестью и запахом воды. Легкий, еле слышный плеск, блики ущербной луны на волнах впереди…
- И куда же вы собрались, ваше величество?

Маргарита, услышав насмешливый вопрос, уронила свечку и завертела головой.
Чувствовала она себя так, словно только что проснулась от тяжелого, больного сна. Стены подземного хода, выход за спиной, черное жерло туннеля перед глазами – и  выходящий из него человек. Которого она меньше всего желала бы здесь видеть. Один из тех, на голову которого призывала кару языческих божеств…
- Я не обязана перед вами отчитываться, генерал, - дрогнувшим голосом выговорила она.
- О, ваше величество не вполне верно понимает сложившуюся ситуацию, - Хохвенде сладко улыбнулся, эта улыбка заставила Маргариту задрожать и попятиться – У его высочества столько врагов… а вы уже помогли скрыться дочери государственного преступника… Я, как верноподданный, должен пресекать возможные преступления. Вдруг вы собрались проведать столь любезную сердцу фрейлину? Настолько любезную, что забываете об опасности, которую она несет? Или в помрачении рассудка, от горя, конечно же, решили провести во дворец врагов избранного кесарем регента? Вы понимаете меня, ваше величество?
- Понимаю, - побелевшие, немеющие губы еле шевелились.
Выследили! Выследили, поймали, и теперь…
А что – теперь? Что ей терять?!
- Но мы ещё можем договориться… о сотрудничестве, - подошедший совсем близко Хохвенде с издевательской ласковостью провел ладонью по её щеке, подцепил пальцем подбородок и заставил посмотреть себя в глаза.
Маргарита как раз допятилась до выхода, и шагнувший следом за ней Хохвенде оказался на относительном свету. Луна начала убывать совсем недавно, и света её ещё хватало, чтобы что-то разглядеть.
Фридрих ни во что ни ставил жену дяди-кесаря, что и показал со всей доступной ему очевидностью. Показал, что она не имеет ни ценности, ни силы, а свита радостно подхватывала и копировала все действия вожака. Да, были и серьезные люди с головой на плечах, которые собирались использовать принца в своих целях, лишь для этого поддержавшие его в политической борьбе. Но Хохвенде к ним не относился.
- Можем, - бесцветным голосом подтвердила Маргарита.
Кортик, не замеченный Амадеусом, скрытый складками пышной юбки, коротко взлетел вверх. Хохвенде, то ли всхлипнувший, то ли хрюкнувший, распахнул глаза. В них не было ни злости, и даже возмущения, один вопрос – КАК?! Кесарина улыбнулась. Спокойно так, уверенно, и отступила ещё на шаг, рванув рукоять на себя.
…На пол тайного хода рухнуло уже мертвое тело.

* * *

Марта металась по «своей» келье, как загнанный зверек. Теперь она глубоко раскаивалась в своей  настойчивости, ругала себя предпоследними словами за глупое упорство (последние слова предназначались для Хохвенде и регента), стыдилась, что адриановцам приходится с ней возиться. Как будто у Ордена Славы других дел нет…
Сразу надо было бежать из города, а если не сразу, так после сорвавшейся казни! Хоть к тем же Файерманам, Руппи они помогли… к тому же, их проверили, можно было продолжить маскарад, за дальнюю родственницу себя выдав!
Но что сожалеть о сделанном, нужно было решать, как бежать из столицы теперь, и решать быстро. Марта теребила косы и мрачно обещала себе, что больше ни слова поперек отцу Луциану не скажет, что бы он ни предложил. Он лучше знает. Если бы она послушалась сразу! Ей не пришлось бы, подхватив юбки, бегать по эйнрехтским переулкам… девочку передернуло, когда вспомнила о причине бегства. Большинство фрейлин сходилось, что фок Хохвенде редкостно красив, и потихоньку мечтало заполучить этого красавца в свои сети. У Марты он ничего, кроме брезгливости, не вызывал. Красивый?! Это Руппи – красивый, и Зепп красивым был, и вице-адмирал Доннер… потихоньку она считала, что самый-самый – это её отец, но лучше папы в Дриксен вообще никого не было. Слащавая ухоженность Амадеуса Марту не привлекала совершенно.
Какое счастье, что приставленный к ней монах, весьма успешно изображающий кавалериста в отставке и её дедушку, сумел провести подопечную до Адрианклостер без приключений! Марте страшно было представить, что случилось бы, попади она к Фридриху… в то, что обозленный регент отнесётся к ней, как положено благородному человеку, были большие сомнения.
Стук в дверь. Марта подскочила на месте и бросилась открывать.
- Дочь моя, - брат Орест, которого больше некому было расцарапывать, смотрел на Марту встревожено – Отец Луциан тебя зовет.
- Иду, да, да, конечно, - Марта торопливо закивала, пригладила туго заплетенные волосы и выскочила за дверь.
Адриановец понимающе наклонил голову, но глаза у него оставались неспокойными.

Её привели в приемную залу и попросили подождать. Марта честно ждала, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не забегать из угла в угол, благо здесь места хватало. Девушка понимала, что, наверняка отец Луциан будет говорить с ней об отъезде, не сказать бегстве из Эйнрехта, и удивлялась, почему его так долго нет. Впрочем, мало ли что могло его задержать!
Но чего Марта не ждала, так это того, что вместе с Луцианом и отлучившимся Орестом в комнату войдет женщина. И кто!
- Ва-аше величество! – ахнувшей Марте все же хватило соображения не называть Маргариту по имени при пусть покровителях, но все же посторонних людях – Да как же… вы тоже от них сбежали?! А мы так беспокоились, тут Руппи, папа, сплетники эти фридриховы, а про вас и вестей никаких…
Она кинулась к кесарине в бездумном порыве радости, схватила Маргариту за руку… и осеклась на полуслове, наткнувшись на совершенно пустой, стеклянный взгляд и разглядев пристальней застывшее лицо.
- Что с вами? – жалобно закончила – Что случилось?
- Ольгерд умер, - тихо пояснил Луциан – Два дня назад, - и добавил, опережая возмущенный вопрос – Это пока удается держать в тайне, но скоро о смерти принца узнает весь Эйнрехт.
- Ой, - смутившаяся Марта крепче сжала ладонь беглой кесарины – П-простите…
Маргарита сморгнула, попыталась улыбнуться, но жутковатая, застывшая гримаса её обычную, робкую и чуть виноватую милую улыбку мало напоминала.
- Что заставило тебя бежать, дочь моя?
Взволнованная, растерянная Марта не увидела, как, когда к ним подошел аббат, заметив его только после заданного вопроса. Маргарита перевела на него ничего не выражающий взгляд и тихо, без выражения ответила:
- Не знаю, - помолчала, ломким движением вытянула вперед правую руку, в которой сжимала кортик, измазанный… кровью?! – Я его убила, - добавила совсем неслышно.
- Кого? – вежливо уточнил Луциан – Регента?
- Нет, - Маргарита говорила тоном послушной девочки, отвечающей урок – Амадеуса фок Хохвенде. Я ушла тайным ходом, а он пошел за мной, он хотел… хотел… - в глазах появились первые отблески жизни, вместе с навернувшимися слезами – И я его убила.
- Отпускаю тебе этот грех, дочь моя, - вздохнул аббат – Ибо кара была заслужена…
«Давно заслужена» - мстительно подумала Марта, аббат же прокашлялся и продолжил:
- Не стоит ли отдать оружие брату Оресту? Думаю, в этих стенах тебе некого опасаться.
- Некого, - торопливо подтвердила Марта – Они и меня спрятали, и Руппи помогли, они наши друзья, правда!
- Руппи? – Маргарита покорно разжала ладонь, Орест едва успел кортик подхватить – Руперт здесь?
- Я думаю, уже на пути к морю, вместе со своим адмиралом, - с улыбкой пояснил Луциан прежде, чем Марта успела его остановить и что-то объяснить.
А глаза у Маргариты после слов адриановца стали настолько же живыми, насколько только что были пустыми и мертвыми.
- Он живой, - виновато пояснила Марта, кляня себя мысленно, что не предупредила адриановцев о… чувствах кесарины, теперь остается только надеяться, что Маргарита новость переживет – Папа живой. Его Руппи спас, по дороге… к… к... Ратуше.
- Живой! - повторила Маргарита, закрыла лицо руками и не то разрыдалась, не то истерически засмеялась в ладони.
Успевший положить кортик на стол Орест достал откуда-то – Марта не заметила, откуда – флягу, торопливо открыл и, перехватив, отведя руки Маргариты, заставил её сделать пару глотков. Кесарина, явно не сообразившая поначалу, что пьет, на третьем закашлялась.
- Что это? – кажется, она пришла в себя достаточно, чтобы задавать какие-то разумные вопросы.
- Касера, - невозмутимо пояснил монах – Не думаю, что вашему величеству приходилось её пробовать раньше.
Маргарита недоумевающее кивнула… закрыла глаза и тихо осела на руки поддерживающему её Луциану.
- Думаю, лучше ей лечь, - только и вздохнул тот, поудобнее перехватывая бесчувственную девушку.
- Я с ней посижу, - немедленно вызвалась Марта.
- Не слишком долго, - предупредил Луциан – Завтра вечером вы обе покинете Эйнрехт. Я бы настаивал, чтобы вы это сделали сегодня, сейчас, но… - покосился на Маргариту, покачал головой – Но это невозможно.
- Хорошо… куда нас?..
- В Гаунау, - спокойно пояснил аббат – Его величество Хайнрих к Ордену Славы расположен, - он чему-то усмехнулся, странно, почти мстительно – И совершенно точно не выдаст вас Фридриху.

…Небо за окном медленно светлело. И не думавшая ложиться Марта, съежившись, сидела в ногах узкой койки и поглядывала то за окно, то на Маргариту. То ли спящую, то ли по-прежнему в обмороке… никогда в обмороки не падавшая дочь адмирала мало в этом понимала. Во всяком случае, дышала Маргарита ровно и глубоко, лицо её было спокойным, и казалось совсем юным, только очень измученным.
Марта на неё смотрела и пыталась разобраться в себе. Она привыкла быть младшей… отец и его друзья опекали девочку, как могли, Марта всегда знала, что вот, придет отец и всё будет хорошо и правильно. Даже если он будет сердиться и её отчитывать, всё равно поможет и исправит. Потом была горюющая, но по-прежнему добрая и заботливая Анна, суровая Элиза, Маргарита… Маргарита всегда была слабой, но поначалу недвусмысленно взяла Марту под свое крыло, защитив одним только именем. Что уж говорить про адриановцев.
Теперь Марта смотрела на свою… да какую там покровительницу, старшую подругу! – смотрела и понимала, что из них двоих она сильнее. Сильнее, злее, упрямей, а Маргарита, окончательно подкошенная последними событиями, вряд ли за себя отвечать может, не то, что за других.
И почему-то вспоминался родной дом, острые черепичные крыши и уютные улочки Метхенберга, бухта и корабли в ней… Наверное, после того, как Штарквинды отправят Фридриха туда, где ему самое место, то есть в роскошный семейный склеп, она сможет вернуться домой. Ненадолго, конечно, девушке в Дриксен нужно выйти замуж до восемнадцати лет – но сможет. И отец вернется, не может не вернуться. И Руппи – с ним вместе. Без Зеппа и отцовских друзей Метхенберг никогда не станет прежним, но… жизнь-то продолжается…
Марту грызла крамольная мысль, что возвращаться домой надо не вдвоем, а втроем. С Маргаритой.

* * *

Ухо цепляло привычно-успокаивающие звуки, всегда наполняющие корабль, идущий под всеми парусами. После того, что творилось днем, они казались тишиной. И тишина эта, наступившая после пронзительно-ясного до боли, до рези в глазах заката, казалась вязкой, затягивающей, как болото. Олаф сидел, опустив голову – один, в каюте, которую выделил им с Рупертом Вальдес – и мысли казались такими же вязкими.
Привычная обстановка, казалось, шептала, что теперь-то всё будет хорошо и всё наладится, но это призрачное ощущение не могло справиться с навалившимся чувством конца. Долги отданы. Слово выполнено. Что дальше? – спрашивал себя Олаф и не мог найти ответа. Он чувствовал себя так, как, наверное, чувствует разбитый в бою корабль. Судьба дала полный бортовой, и, похоже, добила, а участь линеалов, которые нельзя восстановить, всегда печальна. В лучшем случае их ждет спокойный сон на дне…
Оставалось только дождаться, когда поднявшийся вокруг шторм милосердно швырнет его на скалы, и может быть, той самой, последней волной, станет Альмейда. Он ещё тогда, в первый раз, открыто заявил, что хотел бы видеть Кальдмеера на дне, и недоволен тем, что вражеский командующий уцелел. Но раз так, постарается использовать пленника на благо Талига. Теперь Олаф никакой ценности не представляет… Руппи никто не тронет, Фельсенбург-заложник живым нужен. Ротгера только жалко, он же наверняка будет против, а Олафу не хотелось, чтобы последним делом в его жизни была ссора Бешеного с начальством.
…Всё ещё будет, и паруса твоих кораблей распустятся белыми цветами, встретит радостью родной причал, а смерть отступит, растерявшись, слишком многие встанут между ней и тобой…
Олаф вскинул голову, вырываясь из странной дрёмы. Чей-то шепот, пригрезившийся в полусне, показался очень знакомым, и не только шепот… Опальный адмирал хлопнул себя по плечу, чтобы избавиться от остатков сонных видений – и сжал чью-то руку. Живую, теплую, настоящую…
…Свидетели на морском суде тоже казались настоящими. Олаф поднялся, как мог быстро, не отпуская руку ночного гостя, развернулся посмотреть. Он почти знал, кого увидит… он не ошибся.
Странно только видеть Маргариту с распущенными волосами и в такой одежде, словно она только что участвовала в гайифской мистерии о древних временах и не успела переодеться.
- Не надо, - просит он, неизвестно зачем.
- Почему? – в глазах, отражающих золотые огоньки свечей, недоумение.
- Я знаю, кто ты, ты – не она.
- Я та, кого ты видишь, кого зовешь, о ком думаешь. Ты всех забыл, а её – помнишь… почему хочешь прогнать?
Потому что ему не надо жалости и заведомой подмены. К Ротгеру его девочки приходят в истинном облике, он любит их, а они – его, Олафу такого не дано… так и иллюзий ему не надо! Только она не слушает, не дожидается ответа – жмется исступленно, обнимает так, словно вот сейчас отберут, шепчет, как волны, разбивающиеся о камни… или как камень, встретивший волну?!
Мы плакали, мы звали, а ты не слышал – там, где грязь и беда. Мы ждали, мы боялись, но ты жив, и ты наш… волны помнят, ветер танцует, а мы знаем, и ты знаешь, ты понимаешь – тот не понимал, слышал и не понимал, он ушел, он не нужен…
И губы у неё живые и теплые, а под ласковыми руками отступает застаревшая боль, и сил сопротивляться уже нет. Сил вообще нет, хочется упасть и уснуть рядом с бесконечно родным существом, и плевать, кто она на самом деле.
…Всё развеивается и исчезает в единый миг, оставив Олафа задохнувшимся и растерянным, словно и не было ничего. Только руки помнят мягкие волосы и теплую кожу, да на губах вкус молока и мёда.
- Олаф… Что это?!
Олаф смаргивает и, наконец, понимает причину, почему она так быстро исчезла. У двери застыл ошарашенный Вальдес в обнимку с бутылкой, за его спиной маячит Руппи – в таком состоянии, что, кажется, прислонится к переборке и заснет прямо стоя. Умученность пробивается даже сквозь глубочайшее изумление.
- Вам лучше знать, что… КТО это, - хрипло отвечает дважды пленник и всегда желанный гость.
- Мне? – Ротгер наклоняет голову, щурится – Олаф, да будет вам известно, все девочки, за мной увязавшиеся, сейчас радостно гонят «Звезду Веры» к Ротфогелю, - Олаф дернулся при упоминании корабля, но смолчал, и Ротгер продолжил – А остальные на Хексберг остались. Вот мне и интересно, где вы бродячую астэру подхватили? Кого вы в ней увидели, не спрашиваю, всё равно не скажите – только вряд ли у той женщины золотые глаза…
Руппи посмотрел на вальдесов затылок очень странным, почти безумным взглядом, но, хвала Создателю, промолчал. Похоже, узнал, но сомневается.
- Я не знаю, - устало признает Кальдмеер, и, проведя рукой по волосам, тяжело опускается обратно на стул – Признаться, я подумал, что это вы… попросили.
- Фью, - Бешеный придвигает второй стул, вопросительно смотрит на Руперта, а тот присоединяется к ним запоздало, и движения у него дерганые. Совсем себя загнал… - Если они сами не захотят, проси – не проси… Вообще-то мы сюда не затем шли, чтобы астэр пугать.
- Зачем же? – задает Олаф тот вопрос, которого от него ждут.
- Вас в порядок приводить, - Вальдес сверкнул зубами и посерьезнел – Нам с Рупертом ваше состояние совсем не нравится.
Руппи промолчал, лишь посмотрел сердито и с упреком. У молодости всё просто, а свежие раны мальчишки ещё не успели превратиться в шрамы на душе. Он их только начал наживать…
- Я в порядке, -  резче, чем нужно, отвечает адмирал.
- А я вам не верю! – вспылил Руппи, сорвавшись – Вы с самого… с самого начала на себя не похожи! Что там с вами сделали?!
Похоже, сегодняшний день натолкнул его на верные мысли. Зря. Лучше бы он продолжал злиться и обижаться, Олаф бы это принял, как заслуженное наказание и полный крах жизни. И вообще отвечать не хотелось, как и вспоминать.
- Вы выпейте… оба, Руперт, оба! Говорить легче будет. И слушать тоже.
Когда Ротгер успел разлить вино, Олаф не заметил, но бокал покорно взял. Расстегнутый рукав при этом съехал, открыв след от кандалов, который до сих пор удавалось скрыть. Руппи поперхнулся, Ротгер хищно подался вперед:
- Ага, - нехорошим тоном выговорил он.
- Но ведь на вас же их не было… - шепчет Руппи.
Олаф молча одернул рукав, понимая, что поздно.
- Кандалы не надевают, - словно издалека доносится голос Ротгера – Когда они не нужны…

* * *

Где бы ни гуляли сейчас ротгеровы «подружки», ветер оставался к «Астэре» благосклонным. Пусть и не гнал с сумасшедшей скоростью, но и фортелей вроде недавнего штиля не выкидывал.
Олаф старался как можно меньше показываться на палубе, хотя на ветер, под паруса, так и тянуло. Только чужие это паруса, чужие… пусть и смотрят на него марикьяре не враждебно, а, скорее, с любопытством, всё равно сердце дёргает. Друг – другом, а война войной. Впрочем, чёрная беспросветность постепенно отступила, сменившись усталым равнодушием. Будь, что будет… если снова придется выбирать, он поступит так, как велят долг и совесть, лишь бы не пришлось опять расплачиваться за свои, личные долги чужими жизнями. Не мог Олаф не признавать, что Бермесссер своё заслужил, давным-давно заслужил, только случилось всё слишком внезапно и слишком страшно. А другие? Была ли их вина так велика? Ротгер утверждает, что Вернер нёс с собой… как же у него после бутылки кэналлийского вырвалось – скверну, что ли… но несли ли её другие?
Руппи ни в чём не сомневается, и это сидело в душе ещё одной иглой. Такая преданность и любовь, заслужил ли он их? Сам Руперт, после того, как Ротгер все-таки вытряс из адмирала подробности «суда» Фридриха, ходит пришибленным и рвется защищать Олафа от всего, чего можно и чего нельзя. Кажется, забыл обо всех обидах и недоумении…
Ещё эти сны-несны, в которых она приходит, вытаскивая из души всё то, в чем сам себе признаться боишься. Сны, после которых кажется, что жизнь ещё не кончена.
Олаф отнял руку от изуродованной морисской саблей щеки, одернул жилет и, сжав зубы, вышел из каюты. Он, может быть, последний раз на борту линеала. И пусть чужого! Просидеть все время в каюте, потакая своей боли и страхам? Ну уж нет.

…С одной стороны, Руппи было стыдно навязывать Олафу свою заботу. Мало приятного в том, чтобы чувствовать себя слабым и беспомощным! С другой, страх потерять, не помочь, не оказаться вовремя рядом в душе угнездился прочно. Парень пытался справиться с собой – получалось плохо. Он упёрся и остался рядом с адмиралом, когда его по настоянию Вальдеса врач осмотрел, и увиденное то и дело перед глазами всплывало. Руки сразу сжимались в кулаки, а в голове начинали роиться кровожадные замыслы. Да, клевета и сплетни, да, балаганный суд и казнь… но до какой степени низости надо дойти, чтобы, не сломив дух адмирала, начать ломать тело!
«Сволочи! Попадётесь мне…» - Руппи тряхнул головой, пытаясь прогнать из головы сладостное видение Фридриха с дырой посреди лба. Или с парочкой кинжалов в жизненно важных местах. Прав Бешеный, шпагу марать об этого… недопринца, он не будет! Только рано об этом думать. Сначала надо второй визит в Хексберг пережить, домой вернуться (посложнее будет, чем из Седых Земель), Олафа в себя привести…
Парень вздохнул и поднял глаза на купающиеся в солнечном свете паруса. Моряк, если это правильный моряк, знает, что нет ничего прекраснее, чем идущий под всеми парусами корабль. С ним может сравниться только родной порт на горизонте! Но Метхенберга и Ротфогеля им долго не видать.
Свет и белые громады, соперничающие с облаками… Вальдес сказал, что кэцхен провожаю «Звезду Веры». Но Руппи всё равно ждал, что вот-вот зазвенят колокольчики, запоёт ветер и станет видно, что же за танец пляшут солнечные зайчики на волнах. Знал, что не будет этого, ругал себя последним дураком – но ждал. Бешеный скалился и уверял – потерпи, дойдем до дома, всех ведьмы твои будут. И фельпца подначивал, что девочки на его меланхолию обидятся и к Руперту убегут… ну, это он зря…
- Руппи.
- Простите! – лейтенант вздрогнул, возвращаясь из мира танца и ветра – Я задумался.
- Понимаю, - а ведь Олаф сейчас почти улыбается.
У Руппи радостно подскакивает сердце, ведь он с самого спасения не видел той самой, теплой и родной улыбки, которой ему так не хватало. Которая когда-то намертво привязала молодого адъютанта к своему адмиралу. Даже эта бледная тень, призрак той улыбки – это уже хорошо!
- Руперт, - Олаф отвел взгляд и теперь внимательно изучал горизонт – Что ты будешь делать, когда вернешься?
«С вами останусь!» - едва не брякнул Руппи, спохватился и подкорректировал:
- Останусь на флоте. Если, конечно… меня туда вернут.
- Штарквинды? Вернут, - задумчиво проговорил Кальдмеер, не отводя глаз от одному ему ведомой точки.
Знакомое тарахтенье под ногами разговор прервало. Руппи обреченно вздохнул – и изумленно вскинул брови, поняв, что ластится Гудрун вовсе не к нему. Кошка самозабвенно обтирала сапог адмирала, всячески напрашиваясь на ласку. Ну ещё бы, Руппи её никогда не пинал, Вальдес, которого трехцветная принцесса закатного племени почтила вниманием, тоже был предельно вежлив – и от Кальдмеера теперь ожидали того же. То есть ласки и внимания.
- Предательница, - укорил её Руперт.
- Мр-мр-мрррр, - Гудрун ни в чем не раскаивалась и смотрела хитрым зеленым глазом. Кто, дескать, тебе полночи колыбельные пел? То-то!
Олаф опустил глаза, усмехнулся, но гонять кошку не стал. Следом за Гудрун, подтверждая репутацию «закатной твари», подтянулся Вальдес. Присвистнул, довольно улыбнулся, сам став похож на кота:
- Приходит? – вполголоса спросил у Олафа.
- Приходит, - нехотя подтвердил тот, помрачнев и опять уставившись на горизонт.

- Адмирал Вальдес…
Косые вечерние лучи стелются по волнам, заливают расплавленным красным золотом адмиральский салон. Руппи смущается, что так долго проспал… с другой стороны, Олаф спит до сих пор, ну и хорошо, ему отдохнуть надо.
Бешеный поднимает глаза от карты, в которую только что задумчиво тыкал чистым, не испачканным чернилами пером. Что он таким загадочным образом отмечал, непонятно, да Руппи и не собирается спрашивать, его другое волнует.
- Ну? Лейтенант, не мнитесь, как девица на выданье, вам не идет.
- Адмирал Вальдес, в кого оборачиваются кэцхен? – собравшись с мыслями, единым духом выпаливает Руппи. У Бешеного уголки губ ползут вверх, Руппи торопливо добавляет: - Не как на суде. В кого они оборачиваются, когда просто приходят?
- А! – щурится талигоец – Значит, вам она в истинном обличье явилась?
Замявшийся лейтенант едва слышно бурчит, что – наверное, да, в истинном. С крыльями и нечеловеческим звездными глазами… Откуда только узнал!..
А Вальдес перестает щуриться, бросает перо на карту и серьезно объясняет:
- В того, кого человек больше всего ждет. О ком думает. О ком мечтает…
- Понятно… - бормочет под нос Руперт.
Мало адмиралу досталось, ещё и с этой стороны! Руппи не знает, что и думать. Маргарита для него всегда была бледной тенью, он кесарину и видел-то всего ничего. А когда видел – не присматривался к тихой девушке, старающейся не привлекать к себе лишнего внимания. Когда же Олаф успел? Неужели тогда, когда её из Флавиона вёз? И, получается, все шесть лет?..
Но, если Олафу она небезразлична, значит, в Маргарите что-то… такое… есть?..
- А вы её знаете, - догадывается Бешеный.
- Знаю. Но ничего не скажу!
- Замечательно, обе мои половины с вами согласны, - хмыкает в ответ, и вспоминает, что зимой они успели перейти на «ты» – Только, Руперт… я за вашей неведомой общей знакомой в Дриксен не поеду. Вернешься – проследишь?
Лейтенант обалдело кивает. З-замечательно! Извольте, Руперт, свести своего адмирала с кесариной… а, впрочем… Марте же она помогла?

…Неловкое молчание прервалось не сразу. Вальдес задумчиво смотрел туда же, куда Кальдмеер, чуть слышно насвистывая, Руперт разглядывал кошку, мучаясь неисполнимостью задачи, Олаф держался за фальшборт, и оборачиваться не торопился.
Но, как ни странно, первым заговорил именно он.
- Ротгер… - голос у Ледяного был каким-то странным – Надо сменить курс…
- Что? – встрепенулся Вальдес, и Олаф повторил тверже:
- Надо сменить курс. Мель впереди!
- Так, - глубокомысленно изрек Ротгер, ухватил Олафа за рукав и без лишних слов поволок друга к рулю.
Руппи, волей-неволей, пошел следом, за Руппи увязалась Гудрун – и такой делегацией явились к рулевому.
- Альмиранте? – марикьяре посмотрел на них круглыми глазами и что-то растерянно добавил на своём языке.
- Меняем курс, - на талиг скомандовал Бешеный, перехватил руль и кивнул Кальдмееру – Куда?
Олаф прикрыл глаза и начал объяснять, Ротгер тут же отдавал приказ не терпящим возражений голосом. Рисунок парусов медленно менялся…

…Юхан опустил трубу и смачно ругнулся, в конце добавив:
- К крабьей тёще они наладились, что ли?
- Что там? – старик Йозев после суда моря стал совсем неразговорчивым, открывая рот, только когда без слов совсем нельзя было обойтись. Но уж прущий не туда, куда надо, линеал он обойти молчанием не мог.
- Они таким курсом прямо в Дырявую Гряду впишутся! – страдал Добряк – А там скалы, любого сжуют и не подавятся! Ну куд… а! Всё. Очухались, - довольно закончил он – С моря обходят… Эй, зубаньи дети, живо за ними!..

- …А теперь, Олаф, объясните мне, КАК вы её заметили?
Кальдмеер помолчал. Пожал плечами неловко:
- Я эти воды знаю.
Вальдес оперся руками о стол, пристально глядя на врага-друга-пленника:
- Олаф… вы в море смотрели. Там не было ориентиров!
- Боюсь, вы посчитаете меня сумасшедшим, если я скажу правду.
- Не посчитаю, - очень серьезно, не отводя глаз – Я посчитаю вас сумасшедшим, если вы ничего не объясните.
Руппи молчал, обнимая довольную жизнью кошку, только отчаянные глаза с одного адмирала на другого переводил. Если Бешеный о чем-то и догадывался, то лейтенант вообще ничего не понимал.
- Хорошо, - ровно отозвался Олаф – Если так настаивайте – я их услышал.
- Скалы?
- Да, скалы гряды. Только, прошу, не надо просить пересказа – что именно. Вы довольны?
- Более чем… - Ротгер опустился на стул, подпер руками подбородок – Всё к одному.
- Простите… к чему? – тихо подал голос Руппи.
- А, так, - талигоец привычно заухмылялся – Примите мои поздравления, адмирал цур зее, вы – эорий Дома Скал.
- Кто?!

Вях!
Только приехала час назад, а тут ПРОДА! Замечательная, волшебная и несравненная! И неоднозначная! Спасибо вам за них за всех огромное!  :D  За наших и хороших!  :D :D :D Пусть они будут вместе и счастливы!
А этим уродам... так и надо!
ППКС под обеими фразами!

да, это я, наконец-то, до форума доползла, ведь "Сказка" пишется и выкладывается снаала на дайри, а сюда я уже готовыми главами перетаскиваю.
А этим... да! Так им и надо! И, Если БеМе уже в книгах получил всё заслуженное, то и прочие... нехорошие личности... не уйдут от справедливой мести! ;)

9.

Душная, тяжелая жара всё никак не могла разродиться грозой. Ночное беззвездное небо давило, как подушка, липкий воздух еле-еле проталкивался в легкие, даже распахнутое окно не помогало.
- Невозможно!
Маргарита, тихо плетущая на кровати косу, подняла взгляд.
- Надеюсь, гроза пройдет до утра. Здесь, конечно, не побережье… - опустила глаза, чуть слышно вздохнув - …Но я в Эйнрехте к такому привыкла. Гроза будет. Скоро.
- Я не про жару, - Марта развернулась, всплеснув руками, нервное движение повторили взметнувшиеся от резкого движения расплетенные волосы – Это потерпеть можно, но я… но мы же должны ехать в Гаунау, а мы куда?!
- А мы уходим от ловчих отрядов, - глядя на недоплетенную косу, напомнила беглая кесарина. Прикусила губу и принялась завязывать волосы помятой лентой.
- Мы таким курсом скоро в Талиг уйдем! Или к морю развернемся…
- Марта, прошу тебя… не кричи.
Девушка замолчала, передернула плечами и присела рядом, виновато сгорбившись:
- Прости… пожалуйста … я просто не хочу в Талиг.
- Я тоже.
Маргарита обняла подругу, зарывшись лицом в черные волосы. Она за последние пятнадцать дней страшно устала, но адриановцы не позволяли себе останавливаться где-нибудь дольше, чем на ночь. Гнали они беспощадно, меняли лошадей, плутали – лишь бы уйти от тех, кто искал их следы. Окончательно замороченная Маргарита давно потеряла направление, полностью положившись на спутников, но дочь адмирала запутать было не так-то просто. Марта, ещё дома, в Метхенберг, от скуки вызубрившая карту Дриксен, направление в уме держала – и оно ей совсем не нравилось.
- Я… я боюсь, - честно призналась она – Там же война, в Марагоне. И фельдмаршал тоже там. А если нас, правда, к морю развернут? В море, там вовсе… Альмейда! – нахохлилась и прижалась к Маргарите крепче, сама обнимая старшую, словно пытаясь её защитить от всех морских и сухопутных врагов.
- Ты же слушала, что брат Юстиниан говорил, - Маргарита не торопилась разрывать объятие – От главной дороги к границам Гаунау мы отрезаны, будем пытаться найти другой путь. Будем надеяться, они своё дело знают.
- Раз до сих пор не попались, знают, надо полагать, - сердито пробурчала Марта в ответ.
Маргарита погладила её по волосам и промолчала о том, что, в самом крайнем случае, они свернут к Штарквиндам. Об этом ей ещё Луциан с Орестом сказали перед отъездом, объяснив, что выслать Маргариту из страны, конечно, намного надежнее и безопаснее, но, если выхода не будет…
Промолчала, потому что знала – Марте перспектива гостить у герцогини Элизы понравится немногим больше, чем шанс «случайно заехать» к талигойской границе.

…Марта уснула, трогательно обняв подушку и сердито сбросив одеяло, по такой жаре превратившееся в орудие пытки. Обычно они засыпали, едва улегшись в постель – чаще всего одну на двоих, потому что уходили из Эйнрехта едва не проселочными дорогами, не рискуя выбираться на более-менее торные тракты. Где в таких местах найти приличных гостиниц! Останавливались, где могли, стараясь не привлекать внимания. Но сегодня, не смотря на сводящую мышцы усталость, сон к Маргарите не шел. Она всё ворочалась и ворочалась, не смыкая глаз из-за заползшего в душу смутного беспокойства.
Наконец, Маргарита не выдержала, встав потихоньку (Марта сердито сдвинула брови, но не проснулась), и потянувшись к оставленным на столе свечкам. Платили адриановцы щедро, для гостей хозяева не пожалели дорогих свечей. Раз, два, три, четыре… четыре ласковых огонька вспыхнули успокаивающими золотистыми звездочками. Вычитанный в книге древний заговор сам просился на язык…
Ласковый свет вырывал из темноты чистый стол, кувшин с водой, несколько стульев… обвисшие в безветрии занавески, распахнутое окно, окончательно зарывшуюся в подушку Марту скрадывал полумрак. Тишина… тревога улеглась, но в сердце что-то по прежнему свербело. В голову лезли то мысли об оставшемся в Эйнрехте муже (жив ли он ещё?), то скорбь по Ольгерду (каким бы он ни был, это её сын, ею выношенный, её единственный ребенок… был…), то беспокойство о других беглецах (Олаф, Олаф, где же ты сейчас!).
«Нет, надо лечь, надо… надо!» - уговаривала себя Маргарита, иначе завтра ей придется тяжело. Но напряженное ожидание невесть чего, пришедшее на смену смутному беспокойству, не позволило ей двинуться с места.
И, когда в ответ на ожидание чего-то распахнулась, вроде бы, накрепко запертая дверь… её это почти не удивило. Что-то должно было случиться – и случилось.
- Кто здесь?.. – Маргарита вскочила со стула, невольно отступая назад, к кровати.
То ли свечи загорелись ярче – она не снимала нагара – то ли ещё из-за чего-то, но того, кто стоял в дверях, Маргарита видела ясно. И слова замерли, заткнув горло, потому что ЕГО здесь быть не могло никак!
- Что… как… - едва выговорила девушка непослушными губами.
- Ты – моя смерть. И ты уйдешь за мной.
Подземный холод полз от двери, захлестывая ноги, пояс, плечи, но не принося облечения, наоборот – стягивая тело смертной пеленой, лишая воли.
- Нет! – пронзительно выкрикнула Маргарита прямо в застывшее лицо Амадеуса фок Хохвенде – Никуда и никогда я с тобой не пойду, тварь!
- Меня ведет память холода, и не остановит жилой порог. Идем! – ТАК он при жизни никогда не говорил.
Да он ли это?! Можно ли то, что приходит после смерти, быть человеком, которого знали живые?
- Уходи, ты умер!
- Я убит и заберу убийцу.
Маргарита вцепилась в стол, из последних сил, понимая, что её ведет… туда, к нему… ещё чуть-чуть, ещё миг – её воля сломается под давлением древней жути, и тогда не поможет никто и ничто. Четыре огонька бьются под нездешним ветром, пытаясь защитить, но их уже не хватает, не хватает, не…
- Пусть Четыре Ветра развеют тучи, сколько бы их ни было – уходи!
Звонкий голос разрывает морок, крайняя свеча выравнивает огонь и теперь горит ровно, не бьется, не грозится потухнуть.
- Пусть Четыре Волны унесут зло, сколько бы его ни было - уходи!
Ещё один огонек выравнивается, а выходец, словно в сомнении, подается назад.
- Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было, уходи! – Маргариту хватают за плечи восхитительно живыми, горячими руками, буквально отталкивая от стола, назад, к кровати, а выходец с утробным рычанием пытается прорваться вперед.
- Пусть Четыре Скалы закроют от вражеских стрел, сколько бы их ни было, уходи! – заканчивает заговор Марта, закрывая собой Маргариту.
И, словно в ответ на последние слова, плотный мрак режет первая, далекая молния. Выходец пятится к двери, тает в темноте.
- Не поможет. Не поможет… память холода приведет, где бы вы ни были… - шорохом змеиной чешуи замирают слова, въедаются в уши.
- Ещё посмотрим! – кричит Марта вслед.
На её груди, выбившись из-под нижнего, ночного платья, отблеском молнии и огня светится адрианова эспера.

* * *

Утро наступало в Хексберг позже – из-за горы, тенью накрывающей просыпающийся город. Глубокие тени кутали город, над которым сияло утреннее небо, и лишь в ненастные дни облака сравнивали его с землей. Но сейчас небо было ясным, ветер – ровным, и впереди горели кончики шпилей, первыми поймавшие утренние лучи. Темнели громады фортов, рыжели едва виднеющиеся из-за них черепичные крыши.
Красивый город Хексберг, красивый и неприступный.
На себе проверили…
Олаф стоял у фальшборта, стиснув руками дерево – только эти, стиснутые намертво, побелевшие пальцы и выдавали в нем живого, чувствующего человека. В остальном адмирал напоминал воплощение своего прозвища, то есть статую ледяную. А Руперт стоял рядом и мысленно лез на стену. Или – на мачту. Или куда там ещё можно залезть от горя и бессилия? Ведь в дороге Олаф если не оттаял, то успокоился, задышал свободней – и вот опять, стоило им только войти в гавань…
Да и у самого Руппи при виде проплывающих мимо однообразных берегов сжималось сердце, и комок вставал в горле. Зепп… капитан Шнееталь… мы отомстили, мы восстановили справедливость, скажите, вам – теперь – легче? Успокоило ли вас это? Эта катастрофа отгрызла у Руппи изрядный кусок жизни и души, и никакой местью не заполнить пустоту. И если ему так горько и тошно, то каково Кальдмееру?
- Мой адмирал, может, нам стоит спуститься вниз?..
Конечно, Руппи и не подумал отговаривать Олафа от мысли посмотреть на Хексберг с моря. Ледяной из той породы людей, которые не прячутся от боли, а идут ей навстречу. Но сколько ж можно себя мучить!
Адмирал вздрогнул и глухо ответил:
- Ты прав. Не стоит мешать…
Он склонил непокрытую голову – Создатель, Руперт до сих пор скрипел зубами, видя его абсолютно, до последней прядки седые волосы! – и, четко развернувшись, ушел в свою каюту. Руппи, как привязанный, потащился следом.
Не удержался и оглянулся на приближающийся город.
Хексберг! Надежда и поражение, враги и друзья, боль потерь и ведьмина любовь… чем-то на этот раз встретишь?

* * *

Вряд ли можно сразу, без раздумий назвать место более унылое, чем морское побережье Северной Марагоны. Медленно понижающаяся земля постепенно размягчается под ногами, лужицы становятся глубже, и, не успеешь оглянуться, окажешься среди неприветливого болота, где шагу не сделаешь, чтобы не провалиться по уши. А ведь когда-то эта земля была приветливой и плодородной! Давно умерший кесарь наказал не столько вольнолюбивых марагонцев, сколько себя и своих потомков – да, после разрушения дамб сопротивление было сломлено, но заплатить за это пришлось не только человеческими жизнями, но и превращением значительной части столь желанной земли в бесплодное и бесполезное болото.
Вильгельм фок Клеффис презрительно усмехнулся – жадность всегда выходила «гусям» боком, но они это понимать не желали, исправно разевая рот уже на Южную Марагону, и Хексберг заодно. Ну, Хексберг им не дался, на то он и Хексберг… отец, генерал-интендант, так рассказывал о сражении, что Вильгельм даже пожалел, что пошел по его стопам и предпочел сухопутную армию флоту. Но – поздно сожалеть. Тем более для этих самых сожалений был куда более веский повод, ведь ему приходится патрулировать границу вместо того, чтобы сражаться вместе с маршалом, отстаивая марагонские земли!
Нет, конечно, молодой капитан понимал, что кто-то должен стеречь и эти болота, а бергерская основательность не позволяла относиться к службе пренебрежительно. Но  молодость жаждет подвигов и битв, а не тайных разъездов в тумане!
Туман, кстати, уже начал развеиваться – утро вступало в свои права, и он потихоньку отползал в болота, успев перед этим пропитать влагой одежду и осесть на волосах. Сыро, мерзко, неуютно. Одно слово – болота!
- Капитан, слышите?..
Ещё бы ему не слышать! В утренней тишине хлюпанье копыт по грязи, выкрик и пара выстрелов разнеслись далеко.
- Вперед. Скрытно! – скомандовал Вильгельм.
Надо же проверить, кто в кого стреляет, и кто за кем гонится у самой талигойской границы. Хербсте – за спиной, не так уж далеко, болота – впереди и слева, кого же могли загнать в этот узкий, острый угол относительно твердой земли?

…Зрелище оказалось более чем неожиданным. Не каждый день увидишь у вражеской границы, почти на территории боевых действий, женщин! Двое на усталых, взмыленных лошадях… одна – женщина несомненно, в платье и дамском седле, второй всадник сидит в седле по-мужски, фигуру не разглядеть, но, если Вильгельм не ошибся, то разглядел заправленные под легкий плащ косы. Беглянки летели, не разбирая дороги, но должны были понимать, что обречены – здесь им некуда было бежать и негде укрыться, либо лошади падут от усталости, либо нагонят их, либо… Капитан разведки прикинул направление, припомнил местность – да, скоро их загонят в тупик между непроходимыми зарослями кустов и озерком с болотистыми берегами.
А вот и преследователи показались. Дриксы, да не из тех военных частей, что сражаются в Марагоне, а откуда-то из тыла. Зачем же они за двумя беззащитными женщинами гонятся? Женщины, которые пролетели мимо талигойцев, спрятавшихся в зарослях тонких и невысоких, но богатых листвой деревцев, уже скрылись из виду, дриксы их не заметили пока – и не заметят! – и фок Клеффис мгновенно оценив численность врага, принял решение:
- Приготовиться к атаке! – прищурился, вглядываясь в приближающийся маленький отряд – И офицера – живым.
Обсуждать приказ было некогда, враг уже подходил. Вильгельм понимал, что есть шанс того, что это – капкан на разведчиков, но шанс был таким крохотным… слишком уж не походило это на известное «приглашение», которым так славились фульгаты Лионеля Савиньяка. К тому же, вряд ли даже дриксы станут рисковать женщинами, такие «приглашения» устраивая.
Первый дрикс уже поравнялся с деревьями, в которых разведчики затаились…

- Разрубленный змей!.. – в сердцах ругнулся Вильгельм, оглядывая поле недолгого боя.
Да, офицера хотели взять живым. Он был нужен живым. Ах, как он был нужен! И, конечно же, Леворукий направил случайную пулю так, чтобы она главного дрикса не миновала. Отряд загадочных загонщиков полег полностью, не так много их было. Для женщин, в общем-то, много и не надо… но число какое-то неровное, кому, как не разведчику, знать численность дриксенских подразделений и отрядов. Но, если их было больше – где остальные?
…Додумывал это Вильгельм уже на ходу, ведя свой отряд по следам беглянок. Упускать их было никак нельзя, дело могло оказаться важным.

Поднявшийся ветер шуршал камышами, крохотное озерцо отражало небо и легкие облака, постепенно затягивающие чистую голубизну, под копытами чавкала влажная земля, а по оставленному двумя лошадьми следу можно было идти хоть ощупью.
…А похоже, что гнали их давно и упорно, одного взгляда на лошадей достаточно, чтобы это понять. Всадницы выглядели ничуть не лучше – взъерошенные, напряженные, похожие на двух загнанных зверьков. Да, вторая, как фок Клеффис убедился, тоже девушка. Совсем юная, одетая по-мужски, если бы не две толстые черные косы – сошла бы за юношу. И не только из-за худощавой фигуры – едва завидев талигойские мундиры, девица зашипела истинно по-гусиному и выхватила пистолет. Мало того, сноровисто перехватив поводья одной рукой, она толкнула свою замученную лошадку пятками, заставляя ту сделать пару шагов, чтобы загородить спутницу. Та была постарше, светловолосая и какая-то обреченная. Даже не дернулась, лишь скользнула по талигойцам равнодушным от усталости взглядом и бессильно сгорбилась, выпустив поводья.
- Девочка, - по-дриксенски обратился к чернявой беглянке Вильгельм – Он у тебя хотя бы заряжен?
- З-заряжен! На вас хватит! – выдохнула она в ответ. Рука у неё тряслась, дуло ходило туда-сюда, и опасаться выстрелу следовало не капитану разведки, а людям за его спиной. И ещё, пожалуй, камышам.
- Успокойтесь, сударыня, - он старался говорить спокойно и мягко, чтобы не испугать, не заставить в истерике нажать на курок – Вам никто не причинит вреда, слово талигойского офицера.
- Да? Тогда вы могли оставить нас в покое!
- И позволить тем, другим, вас поймать? Пожалуй, вы слишком плохого о нас мнения. Быть может, вам нужна помощь? Мы не могли не заинтересоваться, почему вас преследуют свои же соотечественники…
Девица зыркнула исподлобья, а глаза у неё были светлые. Перемазанное пылью и потом лицо было бы симпатичным, если его отмыть и дать девушке отоспаться, как следует. Странная она, для варитов такая внешность… мягко выражаясь, необычна. Даже если забыть о цвете волос.
- Враг моего врага – мой друг? – девушка попыталась усмехнуться, вторая по-прежнему молчала – Ещё бы… им не гнаться. За дочерью государственного преступника, - она жалко скривила губы и уронила руку с оружием, видимо, оценив бесполезность возможного сопротивления – Я – Марта Кальдмеер, дочь осужденного по приказу регента адмирала цур зее. Теперь, я думаю, вам всё понятно?
О да. Теперь Вильгельму было понятно всё. Кроме одного – куда деть столь неожиданную… добычу.

* * *

- Госпожа Вайсфедер?
Дриксенская «гостья» талигойской заставы очень спокойно обернулась на оклик. Сложенные на коленях руки сжались, сминая ткань, но осунувшееся личико было мертвенно-спокойным. Вильгельм только восхищаться мог выдержкой старшей беглянки – младшая, хоть и держала себя в руках, была заметно настороженней и дерганей.
Историю свою «госпожа Вайсфедер» изложила сразу же: жена незнатного дворянина, которому не повезло в свое время примкнуть к противникам принца Фридриха. После смерти мужа молодая вдова осталась одна, беззащитная, ни связи, ни денег не доставало, чтобы надежно защититься от неприятностей, а потому-де она с готовностью согласилась на предложение адриановцев сопровождать в Гаунау дочь осужденного адмирала. Воспользовалась единственной возможностью сбежать. Но им не повезло, сначала пришлось плутать, потом, при попытке свернуть к владениям Штарквиндов, их заметили, и началось не просто тайное бегство, но бегство от висящей на плечах погони. Которая и загнала девушек в болото. Сопровождающий отряд весь полег, пытаясь их защитить…
В том, что касается беззащитности и единственной возможности бежать, Вильгельм фок Клеффис был склонен ей поверить. А вот насчет мужа – третьеразрядного «гуся» - он сильно сомневался. Все-таки ему доводилось вместе с отцом бывать при дворе Рудольфа Ноймаринена, и на знатных дам и девиц Вильгельм насмотрелся достаточно, чтобы опознать такую же, только чужую.
Впрочем, пусть с этим другие разбираются, к которым он эту… Маргариту доставит. В общем-то, об этом капитан разведки и пришел поговорить.
- К сожалению, мы вынуждены ненадолго задержаться, прежде чем решим, куда вас доставить. Идет война, и надо найти не только людей, которые вправе… определить вашу дальнейшую судьбу, но и наиболее безопасное место.
- Хорошо, - равнодушно кивнула молодая женщина – Я приму любое ваше решение, только… господин капитан, у меня будет к вам просьба.
- Всё, что в моих силах.
- Это не трудно, - Маргарита отвернулась к окну, едва заметно нахмурилась – Через три… или четыре дня, простите, я сбилась с точного счёта… я должна оказаться под надежной крышей с четырьмя свечами и, если это возможно, рябиной. Понимаете, - извиняющимся тоном пояснила она – За мной выходец придет.
Сказано это было с такой обезоруживающей прямотой и с таким невозмутимым спокойствием, что не поверить было трудно. Да, пусть талигоец, родившийся где-нибудь в пределах Кольца Эрнани, не поверил бы. Но Вильгельм был бергером.
- Вы… боюсь предположить… это ваш муж?!
- Нет, - Маргариту ощутимо передернуло – Нет. Защищая Марту, я убила одного человека, который мог вывести на нас… регента, - нервно сглотнула, сильнее стиснула руки – Он был последним мерзавцем при жизни и привязался к нам после смерти. Поэтому… - пожала плечами и замолчала.
Офицеру неприлично таращиться на женщин, но как же сложно удержаться! Вот эта – убила?! Вот эта – кого-то защищала?! Эта?!
Однако… какой ей смысл врать? А проверять не хочется, велика ли радость обнаружить поутру пропавшую пленницу и поросшие плесенью стены.
- Тогда мы выезжаем сегодня же, - отрезал достойный сын своего народа – Думаю, за три дня мы успеем доскакать до Хексберга. Если поторопимся…

* * *

Ротгер влетел в Адмиралтейство, как весенний ураган – взъерошенный, с растрепавшимися волосами, в расстегнутом мундире и с неизменной улыбкой до ушей. Под этими улыбками так удобно прятаться истинные чувства, но сейчас Бешеный, в самом деле, был рад, предвкушая много веселого впереди. К Альмейде он сорвался, как только услышал, КОГО молодой фок Клеффис приволок в Хексберг, на ночь глядя. Во-первых, на приемную дочку Ледяного было очень интересно взглянуть (а заодно проверить, точно ли она приемная), а во-вторых, вторая, кхм, «гусочка», её сопровождающая… на неё тоже надо посмотреть. Вдруг – та самая?
Но даже если не та – всё же, стоит отдать Олафу его дочку. Пусть порадуется, а то совсем скис. Его бы домой надо, и дело в зубы, такое, чтобы вспоминать некогда было, но какое там «домой», пока Фридрих в регентах!
- Альмиранте, вы меня звали?..
Вальдес сам забыл, когда его в последний раз подводила интуиция. Одного взгляда хватило, чтобы понять – да, она. Уставшая, осунувшаяся, в простеньком дорожном платьице, но она! Вице-адмирал прищурился. Теперь надо выцарапать девочек у Рамона. Злой он в последнее время, может и не отдать. Исключительно из природной вредности.
- Не звал, - огрызнулся Альмейда.
Альмиранте был мрачен и зол, как четыре мокрых кошки. Ротгер прекрасно помнил точно такое же выражение лица Рамона и его рык: «Вальдес, опять?!» - когда он докладывал об успешном рейде к вражеским берегам. Скольких слов стоило уломать альмиранте, что и ему, и Талигу без разницы, на каком берегу сидит Кальдмеер, ведь всё равно в море он не выйдет, а достучаться до больного кесаря в принципе невозможно! Рамон рвал и метал, заявляя, что ещё прошлой осенью желал бы видеть Ледяного в гробу, и громко жалел, что прямо тогда не устроил маленький показательный суд и расстрел. В ответ Ротгер вспылил и в лоб заявил, что поздно метаться, а под суд он своего друга не отдаст. И в тюрьму тоже не отдаст. Или пусть тогда альмиранте их в соседние камеры сажает, да, и Фельсенбурга заодно – туда же! А не посадит, Ротгер сам туда придет и сам же запрется. Изнутри. На четыре замка. Поорали они тогда друг на друга знатно, но, в конце концов, Альмейда успокоился и со всем согласился, хотя Ледяного невзлюбил ещё сильнее.
И сейчас на дриксенских беглянок взгляды кидал куда как нелюбезные. Русоволосая любовь Олафа под этими взглядами застыла, как птичка при виде змеи, а вот младшенькая (как там её, Марта?) явно приготовилась кусаться.
- Ну, раз я всё равно пришел, может, пригожусь? – жизнерадостно продолжил вице-адмирал – Простите за бесцеремонность, сударыни, разрешите представиться – Ротгер Вальдес, вашими соотечественниками прозван Бешеным. Ваше имя мне известно, - он лихо улыбнулся Марте, не давая Рамону вставить ни слова, да тот и не стремился, судя по всему – А ваше... простите, запамятовал.
- Маргарита Вайсфедер.
Ага, так он и поверил. Судя по выдержке и… и вообще – по всему, она такая же Вайсфедер, как он – Вейзель. Из какой же ты, красавица, семьи? Штарквиндам каким-нибудь, случаем, не родственница? Но не хочешь говорить – значит, не надо. Подыграем.
- Господин адмирал… - подала голос Марта – А можно, вы нас уже в какой-нибудь каземат посадите? Мы… устали очень. В дороге.
О! Надо же, какая смелая, злому Рамону дерзит.
- Какой ещё каземат? – искренне опешил не такой уж злой, как выяснилось, Рамон.
- Не удивляйся, - Ротгер привычно уселся на широкий подоконник адмиральского кабинета – Это, наверное, из тех же… э… очаровательных заблуждений, вроде того, что мы захваченные корабли сжигаем.
- Вальдес-с-с!
- Что?
- Прошу прощения за этого… ненормального… - адмирал бросил на своего подчиненного свирепый взгляд – Конечно же, вас устроят не в каземате. Я думаю…
- Зачем думать? Альмиранте, пусть живут у меня. Мне не привыкать, - и весело подмигнул.
- Ротгер, тебе зачем столько «гусей»? – на родном языке спросил Альмейда – На развод?!
- Почему бы и нет? – так же, по-марикьярски, ответил Бешеный и мгновенно посерьезнел, став очень задумчивым и… строгим. Его взгляд метнулся куда-то над плечом Рамона, в пространство. Тут же Ротгер встряхнулся, снова заулыбался и, как ни в чем не бывало, продолжил: - Рамэ, ты только представь, что будет, если через двадцать-тридцать лет у нас по морю буду сплошные Бе-Ме крылышками хлопать! – сложил ладони крест-накрест и изобразил означенное хлопанье крыльями – Это же смертельно скучно!
- А, так ты решил нашим возможным детям веселье обеспечить, на годы вперед, - язвительно прокомментировал Альмейда – Ненормальный!
- Бешеный, - с оттенком гордости поправил Ротгер – Рамо-он! Тебе жалко, что ли?
- Нет! Забирай, на здоровье! – и снова перешел на талиг. По-дриксенски Альмейда прекрасно разговаривал, но постарался в разговоре подчеркнуть, что милые девушки находятся отнюдь не на родных берегах – Ещё раз прошу прощения. Вице-адмирал Вальдес, кхем… сумел меня убедить, что остановиться вам лучше всего будет в его доме. Пока наши страны в состоянии войны, ваше возвращение на родину откладывается на неопределенный срок. Но вы сейчас туда не стремитесь?
- Да, - ровно ответила Маргарита – Пока у власти Фридрих, возвращаться нам не имеет смысла. Господин Вальдес, благодарю вас за гостеприимство, надеюсь, мы вас не стесним.
- Ничуть, - с готовностью заверил её полукровка и добавил то, что Олафу когда-то говорил – У меня вечно кто-то гостит…
Спор двух марикьере Маргарита слушала со спокойным достоинством обреченности. Если и гадала, о чем и в каком ключе идет речь, но не показывала виду – дескать, раз всё равно не понимаю язык, к чему дергаться? Как это было похоже на Олафа! Можешь сражаться - сражайся, а не можешь – прими свою участь с достоинством. Вот дочка его поглядывала на исторических врагов исподлобья, с упрямством и недобрым огоньком в серых глазах. Её готовность драться до последнего и искать выход даже из безвыходного положения Ротгеру очень понравились. И тоже кое-кого напомнили. Одного «кое-кого» он привык в зеркале видеть, а другого… Леворукий его побери, если эта девочка не связана с отцовским адъютантом, по меньшей мере, крепкой дружбой!

* * *

…Олаф всю жизнь считал, что проходной двор и уют суть вещи несовместимые. Но Бешеный Вальдес с легкостью стирал границы невозможного, и его дом совмещал оба эти ощущения. А ещё – здесь хотелось жить. Этот дом, как и его хозяин, сами были полны жизни, бьющей через край и согревающей своим теплом всех вокруг, хотели они этого или нет. Здесь разъедающие душу мысли и воспоминания пусть не отступали, но хотя бы не так сильно мучили. Олаф глубоко сомневался, что в любом другом месте в Хексберге он смог бы… не то, что жить спокойно, а вообще – жить.
Кальдмеер даже не подозревал, что ему будет так тяжело. Понимал, вспоминал, готовился… да к такому разве приготовишься? К тяжелой, холодной лапе, сдавившей сердце, как только «Астэра» вошла в гавань. К ветру и прибою, внятно шепчущим: «А помнишь?..». К воспоминаниям, стучащим ночью в окна руками мертвецов.
Стены вальдесова дома были слишком непрочной преградой, а любовь золотоглазой ведьмы – слишком слабым противоядием. Как долго он сможет противиться вытягивающей жилы тоске, прежде, чем сдастся на её милость и сломается окончательно?
Он должен сопротивляться. Должен! Это слово столько раз помогало Олафу выстоять там, где других давно бы размазало по стеночке, поможет ли сейчас?
- Мы обязательно вернемся, - упрямо говорит Руппи, а взгляд у него острый и хищный – Вы только вытерпите. Мы вернемся, и тогда!..
- Надеюсь, это не случится слишком поздно, - откровенно отвечает Кальдмеер.
В конце концов, его мальчик видел столько, что нет смысла прятать от него свои боль и сомнения. А разговоры с Рупертом отлично помогают бороться с вцепившейся в адмирала безнадежностью, так же хорошо, как шуточки Ротгера. Эти двое все-таки почти заставили его поверить, что жизнь не кончена. Почти…
- Олаф, то, что истинники про эориев говорят – чушь собачья и четыре ящика вяленых кошек. Берд Пегой Кобылы в лунную ночь! – Вальдес нервно нарезает круги по каюте, его тень мечется по стенам и потолку в дикой пляске – Потомки демонов, ха!
- А кто же?
- Они… то есть вы… поверьте, эории Кэртиане нужны. Очень нужны. Особенно на Изломе.
- Почему?
- Не спрашивайте, просто поверьте – это важно!
- Ротгер! Вы или объясняете, или я считаю бредом уже ваши слова!
- Объяснить?! – Бешеный зло усмехается – Попросите объяснений у перелетных птиц – как они находят дорогу. Или у рыб, идущих нереститься – откуда они знают, куда им идти! Эории хранят Кэртиану на Изломе, а почему да отчего, и откуда я это… чувствую… при случае спросите, хоть у Рокэ Алвы. Это он у нас книжек умных начитался. А я знаю. Просто – знаю. Чую!
Знает, как знал, где ловить Бермесера, чует, как чуял, когда упадет штиль и откуда подует ветер, понимает так же, как угадывал, какая будет завтра погода.
- Ротгер?.. А вы сами?..
Олаф встряхнулся, отгоняя воспоминания. Сколько раз он прокручивал в памяти этот разговор, сомневаясь, стоит ли к нему возвращаться – и каждый раз приходя к выводу, что не стоит. Больше, чем сказал тогда, Вальдес не скажет, нечего ему добавить.
А Руперт и Луиджи говорят о Фельпе. Новоявленный принц собирается на днях туда отплыть, и Олаф, наверное, хотел бы уехать с ним, но Рамон Альмейда его не отпустит. Он вообще с радостью отпустил бы Кальдмеера только в два места – на дно морское или в расстрельный двор. Олаф его не винил, и где-то понимал, и старался держаться подальше. Радость встречи ни одному, ни другому адмиралу не приносили. Марикьяре своих чувств не скрывал, Олаф же… Олафу просто тяжело было его видеть. Сразу вспоминался тот проклятый день, трясущаяся от выстрелов, покалеченная «Ноордкроне», летящий навстречу вражеский флагман – и все те, кто не сумел уйти от талигойских пушек и разгневанного моря.
- Вы словно рады, что они уехали, - замечает Руппи.
О чем они? Ах да, о знаменитой тетушке Ротгера и её подопечной, знакомство с которыми Ротгер обещал, да промахнулся – Юлиана и Мелания уехали раньше, да так и не вернулись.
- Можно сказать, рад… - хмурый Луиджи не отводил взгляда от бокала с вином, но не пил – Мне было бы тяжело прощаться с… с Меланией, - и сердито нахохлился, показывая, что дальше обсуждать это не хочет.
А мысли Олафа свернули в другую сторону. Если будущему жениху тяжело было бы прощаться с юной баронессой, то ему рано или поздно придется встречаться с Маргаритой. Если… Создатель, Леворукий и четыре демона! Если она вообще уцелеет там, в Эйнрехте. За Марту он, после рассказа Руппи, беспокоился не так сильно, в конце концов, Орден Славы – именно те люди, которым можно безбоязненно доверить своё дитя, но Маргарита совсем одна в змеином гнезде. А ничем не мог – и не может! – ей помочь. Что может быть хуже для мужчины, чем понимание своего полного бессилия и невозможности защитить любимую женщину.
Это было едва ли не хуже воспоминаний. Ведь то, что было – уже случилось, и тогда Олаф мог хотя бы бороться. Маргарита же в опасности сейчас!
Когда он понял, что не жалеет несчастную девушку, не уважает за смелость, а – любит? В тюрьме ли, цепляясь за последнее светлое пятно в сжимающем кольцо мраке? На корабле, когда золотоглазая астэра показала ему глубоко запрятанные желания? Олаф не знал и знать не хотел, ему казалось, что чувство, греющее и рвущее сердце, было с ним уже очень, очень давно.
Пусть будет. Слишком поздно он понял, что жив и будет жить, слишком сильно отпустил поводья, но закрыть душу на замок успеет всегда. Ледяной Олаф хорошо умел это делать. Может быть, даже слишком хорошо. Лишь бы было, от кого…

* * *

- …И воду согрейте, обязательно!
Слуга кивнул и умчался выполнять, а Вальдес сделал своей спутнице большие глаза:
- Такой переход за три дня – это ужас кромешный. Вы голодны?
- Нет, - Маргарита с явным усилием покачала головой – Благодарю. Горячая вода и чистая постель – это всё, что мне сейчас нужно, я слишком устала.
- Заметно, - хмыкнул в ответ.
Марта до его дома вообще не дотянула – начала спотыкаться прямо на лестнице Адмиралтейства, и Ротгер просто-напросто посадил её в седло перед собой. Девочка быстро пригрелась и уснула, то ли сочла его достойным доверия, то ли ей было уже всё равно. Маргарита держалась лучше, не только доехала, не заснув, но и в дом зашла своими ногами. А Марту Ротгеру будить совести не хватило, так на руках внутрь и занес.
- Значит, горячая вода и здоровый сон, - заключил Вальдес – Но с этим придется подождать. Совсем чуть-чуть, - перехватил удобнее так и не проснувшуюся девушку и пояснил – Надо же вашу Марту отцу показать, чтобы успокоился.
Если Ротгер хотел проверить, как Маргарита к Кальдмееру относится, то цели достиг. Мгновенно побледневшее лицо и потемневшие глаза сказали ему всё.
- Олаф… - еле слышно выдохнула она – Он… он…
- Он здесь. Жив и почти здоров, - пытливо взглянул на неё и очень серьезно спросил – Дойдете?
Маргарита быстро кивнула. Дойдет! Не то, что до гостиной – до края света.
«Не везет в смерти – повезет в любви, а, Олаф?»

Появление Вальдеса в гостиной со спящей девушкой на руках было поистине триумфальным. По крайней мере, трое присутствующих так дружно на него уставились, что умилиться можно.
- А?.. Адмирал Вальдес, это кто? – первым отмер Руперт.
Бешеный осуждающе щелкнул языком:
- Стыдно, дорогой родич кесаря, старых знакомых не узнавать. Олаф? Вы, кажется, о дочке беспокоились? Ну, так можете больше не волноваться, здесь ей точно ничто не угрожает! – и бережно уложил безмятежно посапывающую Марту на диван.
Каким бы Ледяным дриксенский адмирал ни был, а тут и его перекосило. На колени опустился рядом, руку протянул… нерешительно, словно не верил, словно боялся дотронуться – но все же опустил, погладил невесомо по плечу.
- Что… что с ней?!
- Тиш-ше! Спит она. Спит. Устала, три дня до Хексберга скакали без передышки. А, насчет того, как тут оказалась, - невозмутимо продолжил Бешеный, предвосхищая следующий вопрос – Вы лучше спросите, кто с ней вместе убегал. Я-то сам пересказ из третьих рук слышал.
И кивнул в сторону безмолвно застывшей в дверях Маргариты.

…За последние месяцы её жизнь стала такой бешеной круговертью, что Маргарита поневоле стала спокойно принимать все события. После смерти сына, после бегства из дворца ей стало, по сути, все равно. Выходец? Путь выходец. Талигойцы? Значит, талигойцы. Было, разве что, неимоверно стыдно перед адриановцами, которые умирали, пытаясь их спасти, а они не смогли убежать. Перед Олафом, которому она обещала защитить Марту, и не смогла это сделать, как следует. И когда Альмейда их взглядом сверлил, боялась Маргарита отнюдь не за себя, а за девочку – безоглядно смелая, бесшабашная Марта могла так надерзить адмиралу, что их участь стала бы совсем незавидной.
Но спасение пришло, откуда не ждали – а надо было ждать, помня, как этот Бешеный к Олафу отнесся. Маргарита даже успокоилась, и подумала, что все не так плохо – пока её не раскрыли, а новости до Хексберга дойдут быстрее, чем до Липпе. Если они вообще будут, новости эти.
Слова Вальдеса прозвучали, как гром среди ясного неба. Догадался ли веселый черноглазый красавец, что он сказал, нет ли, Маргарите было безразлично. У ног была пропасть, в которую рухнул мир с его правилами и приличиями, тело стало легким-легким, и в ушах звенели колокольчики, заглушая остальные звуки. Олаф жив. Олаф здесь, рядом!
И силы закончились, когда она вошла в какую-то комнату, которую не разглядывала, не могла разглядеть – ведь взгляд прикипел к одному-единственному человеку, самому важному, самому любимому. Пусть он не смотрит на неё, пусть не замечает – жив, жив!
Лишь сейчас – поверила, окончательно.
Кто-то что-то говорит, кто-то куда-то идет, а Олаф резко поднимает голову и смотрит на неё. В глаза. Медленно поднимается и идет навстречу, и время исчезает, всё исчезает вслед за миром, есть только он – и она, есть взгляд – и ответ, и его руки, сжимающие её локти.
- Вы?.. вы…
- Я.
И можно – нужно! – податься вперед, обнять, уткнуться лбом в плечо, вдохнуть запах, идущий от ткани, почувствовать, как мелкой дрожью выходят боль, горе и усталость. Можно дрожать и плакать, можно быть слабой и беззащитной, теперь всё можно.
«Не отпущу. Не отдам. Никому и никогда!».

Луиджи старательно глядел в темное окно – с тоской. Руппи таращился на своего адмирала – с благоговением. Ротгер… Бешеный удовлетворенно хмыкнул и заложил большие пальцы рук за пояс. Кальдмеер вообще никого не замечал, обнимая и тихонько баюкая в руках свою Маргариту. А та мертвой хваткой вцепилась в его камзол и мелко дрожала, но, если и плакала, то беззвучно и незаметно.
В общем-то, замечательно. Даже лучше, чем он надеялся.

Отлично! :-*

Техна
Спасибо. :) Надеюсь, скоро и 10 допишу.

Так вещь не закончена? Ну что ж, будет интересно прочесть продолжение :)

Нет, конечно, разве можно бросить на самом интересном месте. ;)
Я вообще её хоу "развернуть" в пост-изломную перспективу. Да, понимаю, что это будет кромешное AU, но ведь любимым персонажам так хочется счастья и нормальной жизни... :)

Не останавливайтесь, пока внуки не переженятся  :P А то Рассвет вместе с концом скоро совсем.  продолжения хочется  :)

Тория - внуков не обещаю, а вот в эпилоге близнецы опять появятся.... а может, и не только они. Детки кого только можно, в общем, будут. :)

Значит, ждем продолжения :)

10.

читать дальше…Сквозь полудрему Марте мерещилось что-то невообразимо правильное, надежное и по-домашнему уютное. Без слов говорящее – всё закончилось, всё хорошо, ты в безопасности. Призрачное чувство успокоения и спокойствия было таким теплым, что просыпаться не хотелось. Но молодость и здоровье брали своё – выспавшаяся Марта нехотя разлепила глаза.
Свет. Солнечный свет падал с правильной стороны – так же, как дома. Это у отцовской комнаты окна выходили на море, её спальня была напротив, на восточной стороне. Но сколько же времени она проспала?! По солнцу – почти до полудня!
- Доброе утро!
К завозившейся в постели девушке пересела Маргарита, счастливая, сияющая, и быстро, по-матерински поцеловала её в лоб. Марта замерла, затаив дыхание. Да, в детстве её любили и баловали все – отец, его друзья, слуги в доме. Но вот так… захотелось стать маленькой-маленькой девочкой, только чтобы Маргарита при этом осталась взрослой.
Нет, так не пойдет! Если она будет играть в детство, кто Маргариту защитит?!
- Доброе! – Марта протерла глаза и села, отбросив одеяло – Маргарита… мне адмирал Вальдес не приснился?
- Нет, - весело ответила она – Мы в его доме.
Значит, всё было. И дорога от Адмиралтейства, из которой Марта запомнила только то, как её на седло подсадили. И комната эта – девушка быстро огляделась, ночью ей было не до того, чтобы рассматривать обстановку. Милая комната, уютная, и какая-то… женская. Был на всём неуловимый отпечаток присутствия женщины, странно, ведь адмирал Вальдес, вроде бы, не женат… может быть, здесь какая-то его родственница живет?
Вчера вечером разбуженная Марта могла только кивать в ответ на вопросы, сил не было даже прислушаться – о чем её спрашивали. А после, отмытая и причесанная, в легкой сорочке – какое счастье, когда от тебя пахнет не потом и пылью, а цветочным мылом! – замоталась по самый нос в одело и заснула, крепко, без сновидений.
- Что случилось? Что-то хорошее, правда? – с надеждой спросила Марта. Вчера старшая подруга такой радостной не была, что, после общения с Первым Адмиралом Талига, вовсе неудивительно.
- Очень! – Маргарита схватила её за плечи, разворачивая к себе, и выдохнула: - Марта, он здесь. Твой отец здесь!
- Папа, - еле слышно пискнула девушка, хлопнула ресницами и жалобно протянула – Но как? Они же в Седые Земли собрались…
- Собрались, - торопливо шептала Маргарита – Только… только… по дороге с Бермессером встретились.
- Ой-й-й…
- Да, но на него Вальдес охотился. Теперь они здесь. И Олаф… и Руперт. Оба.
- Расскажи!
Маргарита, конечно, рассказала, она прекрасно помнила, как у неё вырвался этот вопрос – когда она вообще смогла заговорить. Олаф, тот тоже, коротко ответив, не мог не спросить в ответ – а как ты?.. Почему ты здесь? Но не могла она при чужих рассказать правду. Про Ольгерда, про Фридриха и побег… Пришлось повторять всё ту же байку. И сжимать до боли его ладонь – подожди, поверь, я потом всё-всё расскажу, только не выдавай меня сейчас!
Олаф понял – и не выдал.
Маргарите совсем не хотелось думать о том, чем обернется для всех них встреча с Вальдесом и настоящий Морской Суд. Потом, конечно, придется и думать, и принимать решения, но это потом, а сейчас огромное, сумасшедшее счастье заслоняло весь мир.

- Э-э-эх, родич кесаря! Толку от тебя сегодня…
Бешеный потянулся постучать Руппи по лбу согнутым пальцем, и у него почти получилось – Руперт с возмущенным возгласом едва успел увернуться.
- Пойдем, - Вальдес первым положил шпагу и потянулся за брошенной на сломанную ветку одеждой.
Тренировались они в саду, под ясенем. Сломавшуюся в день битвы вершину давно распилили и убрали, но одна, самая разлапистая, высохшая ветка осталась, прислоненная к живому стволу. Верхнюю одежду они на ней и развесили перед началом тренировки.
Руппи молча потянулся за своим камзолом, не пытаясь возражать. Он был действительно не в форме. Какая тренировка, если мысли постоянно возвращаются ко вчерашнему вечеру!
Маргариту он узнал сразу же. И быстро сообразил, почему она называлась чужим именем и явно не рассказывает всего, что с ними произошло по дороге. Давать в руки талигойцам такой козырь, как беглая кесарина, было бы, мягко выражаясь, неразумно. Но… но о чем она тогда умолчала? Что случилось в Эйнрехте?! Руперт оттуда бежал, не оглядываясь, и мысленно желал много… хорошего, почему же теперь, при мысли, что там могла случиться беда, сердце как будто льдом заваливает?
Даже когда он, бывая в столице, досадовал, что кесарина у них – тихоня и кукла на троне, эта тихоня и кукла была очень серьезной, не позволяющей себе пренебречь обязанностями. И бабушка как-то заметила, что Ольгерд если кому-то по-настоящему и нужен, так только матери. В этом Руппи сам убедиться не мог, но бабушке в таких вопросах можно было доверять. Что же могло её, такую, заставить бросить больных мужа и сына, и бежать без оглядки?! Ответы напрашивались такие, что холодок по спине пробирал. Нет, обязательно надо собраться вчетвером и выслушать, что в столице на самом деле произошло…
…Бешеный в немом отчаянии поднял глаза к вершине горы, спрашивая девочек, за что ему со всех сторон конфликта не друзья, а сплошное наказание, ухватил впавшего в задумчивость Фельсенбурга за руку и почти потащил к дому. Встряхнувшийся Руппи сердито засопел, высвободил из цепких пальцев марикьяре рукав и пошел сам.

А в доме было тихо.
- Похоже, они ещё не проснулись, - огорченный Руппи взлохматил волосы, в сомнении остановившись у лестницы – Сильно же устали!
- Если Вильгельм не преувеличил – а этот, скорее, приуменьшит – после такой гонки устали бы даже мы, - Ротгер беспечно заложил руки за голову – Не волнуйся, проснутся! Кушать всем хочется!.. О. А я о чем говорил, - тут же сменил тон, заодно приняв более достойную позу – Доброго утра, милые дамы!
Руппи поднял голову. Милые дамы как раз вышли на верхнюю площадку – бьющее в окна солнце превращало светлые волосы Маргариты в золотой ореол святой, Марта напротив окна казалась черным силуэтом. Руперт с трудом сдержался, чтобы не поклониться, вовремя опомнился, мысленно дав себе очередной подзатыльник – она же не хочет, чтобы её узнали! А значит, забудь, что эта девушка выше тебя по положению, забудь напрочь.
- Доброе утро, господин адмирал, - спокойно поздоровалась Маргарита.
Марта промолчала, подергала перекинутые на грудь косы («Какие волосы! Распустить, не хуже, чем у неё, будет» - ни с того ни с сего пришла к Руппи мысль) – и, словно решившись на что-то, сорвалась с места. Птицей – вниз по лестнице. Руперт поневоле развернулся, протянул руку, чтобы встретить, поймать, помочь… так, как положено… совсем не представляя, что у Марты на уме.
Поэтому, когда его обхватили за шею и отчаянно, неумело поцеловали в губы. Руперт даже не дернулся, чтобы увернуться. Марта, на мгновенье отстранившись и коротко выдохнув, снова поцеловала, одной рукой обхватив за шею, а вторую запустив в волосы.
Мир взорвался ослепительным солнечным блеском и тактично исчез, оставив наедине ошарашенного лейтенанта и испуганно отпрянувшую от него девушку. Руки с плеч Руппи Марта, впрочем, не убрала, и смотрела одновременно серьезно и с вызовом. А он хватал воздух, задыхаясь, и смотрел, смотрел, смотрел…
Девчонка-сорванец со смешными бантиками. Нескладный подросток. Эйнрехтский маскарад. Как же всё это может застить глаза! Марта ведь совсем взрослая. И очень красивая, пусть её красота необычна и непривычна. Такая гибкая и легкая, подхватить на руки и… или закружить в танце.
- Спасибо, - говорит Марта, и мир возвращается, обрушиваясь на голову Руппи морской волной – За папу и… и за всё. Я всё знаю, мне сказали… ты его три раза спас.
- Два, - пытается возразить лейтенант.
- Три, - безапелляционно отрезает Марта – Если бы не ты, к вам бы никто не помощь не успел.
И совсем уже неловко поцеловала третий раз – покраснев от запоздалого смущения, в уголок губ. Руппи пожалел, что спас Олафа всего три раза. Надо было исхитриться и спасти четыре. А ещё лучше – пять.

* * *

В последнее время Вальдес всё чаще задумывался, что ему пора присваивать внеочередное звание. Первый сводник Талига и сопредельных стран, называется.
«Да, и перевязь заказать, розовенькую в голубенький цветочек!» - ехидно добавлял внутренний голос. Ротгер только ухмылялся своим мыслям.
Правда, первый опыт сводничества так ничем и не закончился – Меланию тетушка увезла, а зря. Ротгер не терял надежды донести до Луиджи, что тот не прав, и счастье уплывает прямо из-под его носа. Герцогства, короны… кого это волнует, если речь идет о любимой и желанной! Вот, например, Руперта же не волнует.
Дриксенская молодежь повадилась забиваться в самые дальние уголки дома… но то, чем они в уголках занимались, Вальдес не одобрял. Бешеный бы понял, если бы они тайком от строгого отца и начальника целовались, но эти двое только перешептывались трагически на родном языке. Это надо додуматься – обсуждать со своей девушкой политику! Судя по услышанным обрывкам фраз, Марта и Руппи решали, как и когда можно будет хорошенько отплатить Фридриху за всё хорошее, и достанется ли им после бабушки Элизы хоть кусочек самозваного регента. Ротгер прямо-таки умилялся и с трудом сдерживал порыв предложить им запасной «райос» с «Астэры», чтобы Фридрих издалека увидел надвигающуюся на него Страшную Месть и дрожал заранее. Впрочем, не всё потеряно. Мало ли о чем они говорили, главное – какими взглядами при этом обменивались. О, надо сказать, обстрел вёлся с применением тяжелой артиллерии!
С Кальдмеером было хуже. Много хуже. Он тоже на свою Маргариту… смотрел. Так, как смотрят на любимую женщину, с которой не суждено быть вместе, так, словно прощался с ней каждую минуту. Не позволяя себе лишнего раза до неё дотронуться.
Впервые за всё время знакомства с Олафом Ротгеру хотелось обругать того последними словами…
Проклятье! Так почитаемая Кальдмеером судьба привела к нему его женщину, убрав все препятствия! Ладно бы Маргарита была холодна, так ведь глаз со своего адмирала не сводит, улыбается, тянется к Олафу, а этот – думает. О чем тут думать – хватать надо! Судьба, она тоже женщина, и пренебрежение к своим подаркам может не простить.
Разговоры на подобную тематику Олаф обрывал тут же, сразу и моментально, а Ротгер не мог, как дядюшка Курт, идти напролом. Бешеный скрипел зубами и изобретал способы подтолкнуть адмирала цур зее к решительным действиям. Способы отметались один за другим, как непригодные, но надежды Вальдес не терял.

- Ты зачем сюда забралась?..
Руппи, ловко нагнувшись, чтобы не удариться о балку, проскользнул к слуховому окну. Марта сидела, положив руки на узкий подоконник, и смотрела, покусывая губу, на гору.
- Руппи, мы же тут почти гости?
- Угу, - лейтенант устроился рядом с ней, постаравшись не оттоптать девушке юбку, и тоже выглянул – Адмирал Вальдес настаивает, что не почти, а гости, беглецы от узурпатора, - и поморщился – Умет он в гости приглашать!
- Линеал против торговца – внушительный аргумент, - Марта блеснула глазами и снова посерьезнела – Руппи, но мы же можем туда пойти?
- На гору? Туда женщинам нельзя!
- Ну, пусть не на гору. Вон на тот обрыв, - девушка показала, проведя пальцем по стеклу.
Руперт проследил дорогу, пожал плечами и кивнул:
- Хорошо, я спрошу. Думаю, на обрыв нам разрешат, но, Марта, зачем?..
Девушка насупилась и опустила глаза, разглядывая собственные колени.
- Мне туда надо, Руппи. Очень… очень надо.

* * *

В доме Вальдеса тишина и покой воцарялись лишь тогда, когда хозяина не просто не было дома – когда он был далеко от дома. Если же вице-адмирал был в пределах относительной досягаемости, то в его доме вечно мелькали гости-адьютанты-посыльные-друзья и вообще все, кто пробегал мимо.
В это утро тишина прокралась в дом незаметно и по-хозяйски расположилась на недоступных ей территориях. Кому бы её сегодня нарушать? Первый Адмирал неделю назад выгнал Ротегра в рейд – «проветриться», как ехидно заявил Альмейда, а приказ начальства попробуй оспорь. Вальдес не спорил, помахал всем шляпой и пообещал через пару-тройку дней вернуться, да задержался. Раз «Астэры» в порту нет – значит, и дома его бесполезно искать. Фельпцы днями и вечерами пропадали на своих галерах, собираясь домой – в открытом бою против линеалов их корабли были бесполезны, а засад больше не предвиделось. Даже Юхан к Руперту не заходил, потому что собирался в тот же Фельп и был по горло занят. Приходить сегодня было, в общем-то, и не к кому – Руперт и Марта с таинственным видом подались куда-то из дома «погулять». Олаф попросил быть осторожнее, все же – чужой город, война, а мало к ним относился так, как Вальдес… часть марикьяре на дриксенцев недобро косилась, а остальные относились равнодушно. Руппи торжественно пообещал на ссоры не нарываться и Марту беречь, Марта важно кивнула, и «лебедята» (так их порой поддразнивал Вальдес) выскочили за дверь.
Испортившаяся, было, погода, ночью решила исправиться, и давящая подушка из туч к утру исчезла. Ласковое позднее лето рассыпало солнечное золото по берегу и морю – море искрилось, синело, а созревающие травы тяжелели и клонились к земле, впитывая в себя солнце.
…Где-то там воюет Бруно (интересно, насколько успешно – но кто же Кальдмееру об этом расскажет!). Где-то там корчит из себя мудрого правителя Фридрих (а ещё интереснее, чем вести о войне – как он принял новости о возвращении «Звезды веры»). Где-то… а в порту свернули белые крылья чужие корабли, готовые по первому приказу снова лететь к дриксенским берегам. Хищные и прекрасные птицы…
Олафу казалось, что он застыл в летнем золоте, как муравей в янтаре – не шевельнуться, не вырваться, можно только смотреть. Он должен быть дома! Он должен делать… хоть что-то делать, но вместо этого сидит в чужом доме, на чужом берегу, под сочувствующим взглядом всё понимающего друга-врага. Бессильный что-то изменить и предпринять. И руки сами собой опускались, и мысли о том, что больше Кальдмееру не видать родного берега, роились мошкарой – потому что какое он право имеет вернуться? Теперь?
Адмирал нервно погладил шрам и попытался вернуться к чтению. Руппи полон решимости вернуться сам и вернуть его – не смотря ни на что – но Олаф был почти уверен: ему вежливо намекнут, что проигравшему адмиралу на родине нет места. И лучше бы ему, по меньшей мере, выйти в отставку и удалиться с глаз долой.
Элиза и намекнет. Исключительно из политических соображений, ничего личного.
А море, море - оно не отпустит. И Луиджи приглашал… в конце концов, Померанцевое море он уже видел, морисков бил, вряд ли бордоны и огрызки Гайифы страшнее будут.
…Кому ты пытаешься врать, Ледяной Олаф? Никогда не заменят кипарисы – сосен, оливы – яблонь, а лазурное южное море – суровых северных вод. И душа растворилась в других морях – Устричном и Полуночном, а о том, кто держит в руках сердце, вовсе не должно думать. Не думать… не вспоминать, что снится ночами. Но тосковать, наверное, все же лучше, чем бессильно догнивать, как выброшенный на берег остов корабля?
Он устал, окончательно запутавшись в том, что предпочесть из вариантов «оба хуже», в сомнениях о праве вести за собой людей и лежащей на плечах тяжести чудовищной ошибки.
«Нет, так не пойдет» - Кальдмеер сосредоточился на описании галер и галеасов. Не то, чтобы он их не знал, знал и даже видел, в том же Померанцевом море, о корабле Луиджи не говоря, но изучение нового надо начинать с повторения того, что знаешь. Голова, взявшаяся болеть на каждую перемену погоды, мешала.
…Тихий звон колокольчиков, порыв невозможного в закрытой библиотеке ветра. Словно кто-то невесомый, неощутимый коснулся призрачными губами щеки и легко взлохматил рукой волосы – боль проходит, отступает, растворяется…
- Спасибо, - тихо вздыхает Олаф.
Колокольчики – как чей-то смех.
«Литто мне было мало… вам-то я зачем сдался?»

- Стой, стой, подожди!..
- Что случилось?!
В юбках и летних туфельках по каменистым тропкам Хексберг бегать неудобно. Руппи тихо радовался, что на вершину им не надо, что Марта решила ограничиться крутым обрывом над морем – как бы они на саму забирались, а тем более – спускались, лейтенант не представлял.
А сейчас Марта резко остановилась посреди зарослей, в которые они вломились минуту назад. Тропка к обрыву была куда как менее нахожена, чем тропка на вершину, и высокие цветы, желтые, белые и бледно-голубые, стояли стеной. Яркие «солнышки» размером с ладонь Руперта нахально тыкались в лицо и норовили запутаться в волосах – их стебли вытянулись к солнцу порой выше его роста. А уж на рост Руперт не жаловался никогда, хотя своему адмиралу и уступал. Впрочем, белые и голубые цветы, похожие на колокольчики, от желтых собратьев в росте не отставали, разве что в лицо не тыкались, стоя прямо и гордо.
- Подожди, я сейчас их нарву.
- Цветы?.. – Руппи живо вообразил, каково Марте в её юбке… и в эти заросли… - Лучше я.
- Желтых не надо, - скомандовала девушка – Только этих.
Руппи невольно усмехнулся – в этот момент она очень, ну очень походила на отца.
- Да, мой капитан!
И не увидел, отвернувшись, как Марта покраснела и опустила глаза.

Луиджи медленно брел по улице, впервые за последние дни не прокручивая в голове, что ещё они забыли или не сделали. Просто шел. Просто смотрел. Странный город, красивый – но совсем-совсем чужой. Зря ему думалось, что на севере отвяжется вцепившаяся в сердце боль, что на чужой войне он сможет забыться и забыть. Черный день и жуткая ночь, поломавшие если не жизнь, то – душу, по-прежнему маячили за плечом, как верная тень. Куда бы ни пошел… что бы ни делал…
Он не мог, как Ротгер, отринуть все и навсегда, закружившись в пляске звезд и ветра. Ночь кончается, ведьмы уходят – и вот оно, снова, здесь, с ним. В нем.
Наверное, если кто-то мог его понять, то Кальдмеер – Луиджи похоронил сердце вместе с Поликсеной, Олаф – со своим флотом. Но изливать душу угрюмому и замкнутому дриксенцу не тянуло, тем более, фельпский наследник подозревал, что может нарваться на резкую отповедь. И даже примерно представлял, в каком духе. В конце концов, он, Луиджи, мог делать хоть что-то, а Ледяной сидел в клетке. Удобной и комфортной, да, но выйти наружу не мог, и вовсе не потому, что его не выпускали. Идти было некуда. Дома – Фридрих, талигойцы – враги и воюют с его страной, а больше адмирала нигде никто не ждет.
Может быть, поэтому Луиджи его и пригласил, если что… хорошему адмиралу в Фельпе и Урготе дело найдется, а бордонам и гайифцам (как бы они себя теперь ни называли) Ледяной ничего не должен. Адъютант его на союзничков вообще зуб наточил.
Невеселые размышления съели дорогу до дома, Луиджи ещё поколебался – может, стоит пойти куда-нибудь? Но в Адмиралтействе дела не было, в трактир не тянуло, а прощальную вечеринку им с Рангони уже обещали устроить всем командным составом, так что навещать каждого отдельно нужды не возникло.
Значит, в дом, Вальдеса дожидаться.

…Маргарита возникла в дверях солнечным видением, так бесшумно и неожиданно, что Олаф в первый миг подумал – с ним опять ведьмы шутят. Нет… отличать видение от живой женщины он успел научиться. Сам задумался и не заметил, как она подошла.
А она стояла, словно в смущении, колеблясь – уйти или нет.
«Уходи, прошу тебя. Я не должен... права не имею тебя за собой тащить!».
- Я не помешаю?..
- Нет, - Олаф покачал головой – Разве вы можете помешать?
«Ваше величество» осталось непроизнесенным, но ощутимо повисло в воздухе.
Закрыть книгу и подняться из кресла – почитать сегодня вряд ли получится. Иногда, чтобы выиграть, надо отступить, не принимая бой… хотя больше это напоминало позорное бегство. Вот так – от врага в жизни не бегал, дрался, если нужно, а от самого себя рад бы сбежать, но не получается.
Массивный стеллаж, солидные кожаные переплеты – какие-то совсем новые, какие-то изрядно потрепаны, запах старой бумаги, ласковое тепло и танцующие в солнечных лучах пылинки… Все, казалось, нашептывало: отдохни, успокойся, усни, все будет – потом, а пока есть только эта тишина, этот свет, этот покой. И юная женщина рядом, как воплощение покоя и света, хочется обнять, прижаться к теплым волосам, положить голову на грудь, успокоиться, забыться и набраться сил. Чтобы дальше…
«Опомнись, какое – дальше?! Что – дальше?! Какое у тебя будущее?!»
- Почему вы меня избегаете?
Рука соскользнула с корешка книги. Олаф обернулся на горький шепот, столкнулся взглядом с девушкой – в ясных, серых с отсветом голубизны глазах Маргариты была неподдельная мука и непонимание.
- Я понимаю, я всего лишь глупенькая девушка, - она привычно потянулась к запястью, но ухватила пустоту, ведь привычный тяжелый браслет остался в Эйнрехте, в Адрианклостер – Но что я сделала не так?!
- Как ты можешь! – Олаф сам не понял, как у него вырвалось прямое обращение – Ты умница, смелая, находчивая… - слова путались на языке, застревали в горле, мешая дыханию – Ты всё делаешь правильно. Всё. Но я…
«Я не могу тебя любить!»
- Что с тобой?.. Что происходит?
Не понимает. Что поделать, не учили Олафа Кальдмеера с женщинами разговаривать! Приказы, инструкции, обучение – это он мог, но чувства предпочитал прятать подальше и поглубже, не говоря о них вслух. Кому надо, понимали всё, но сейчас вряд ли удастся обойтись молчанием.

Книжку себе какую найти, что ли?
Навалившееся безделье было непривычным и неприятным. Луиджи не знал, куда податься и чем занять руки до возвращения Вальдеса, который должен был… фельпец выглянул в окно: дом стоял на вершине холма, и море было видно из окон верхних этажей. Вон, паруса линеала, входящего в гавань, видны. «Астэра» вернулась?
Хорошо, если она, но вопрос, чем занять время, остался. Луиджи решил, что мысль пойти почитать не так уж плоха, тем более, в библиотеке Вальдеса водились не только книги о море и морских сражениях. Не иначе, его покойная мать постаралась.
…Библиотека оказалась занята. Луиджи замер, не донеся руку до ручки приоткрытой двери. Разговаривали по-дриксенски, достаточно тихо, Луиджи ничего не понимал, но голоса узнавались. Маргарита и Олаф. Тихая светловолосая девушка, которую Луиджи почти не замечал, и седой адмирал.
И пусть, пусть по-дриксенски фельпский капитан мог произнести разве что «бе» и «ме», а вот «кукареуку» было ему уже не под силу – таким тоном разговаривать можно было только об одном!

- …Подумай, у меня же ничего и никого… Я незнатен, небогат и даже не молод, я изгнанник, приговоренный, и вряд ли меня новый кесарь будет рад видеть, кем бы они ни был. Адмирал без флота… без друзей… у меня даже дома больше нет. У меня нет ничего, Маргарита! Что я…
- Олаф! – а она улыбается в ответ дрожащими губами, собираясь то ли смеяться, то ли плакать – Какой же ты… Ты же ничего не понимаешь! У тебя есть ты сам. Кто мне даст большее?!
Теплые пальцы гладят по искалеченной щеке, бережно отводят упавшие на лицо пряди, зарываются в седые волосы… так робко, так нежно…
- Остальное, всё, всё не важно, мы справимся.
- Мы?
- Мы. Вместе, - и в глазах не надежда, даже не вера, а несгибаемая убежденность.
- Мари…
Все-таки смеется. Сквозь слезы.
- Угадал… меня так дома звали…
- Уверена?.. – но руки уже сами ложатся на её талию, притягивают бережно и властно – моя!
- Да, - побелевшее лицо, трясущиеся пальцы, сумасшедшая решимость в глазах – Не говори, что будет тяжело. Я знаю. Но мне ты нужен, только ты…
И Олаф, заглянув в её глаза с расширившимися зрачками, по ласкающей волосы руке, по отчаянному объятию, по сбитому дыханию понял, прочел, почуял – нужен. Здесь и сейчас.
Немедленно!

…Луиджи медленно попятился от приоткрытой двери, от падающей в полутемный коридор полоски света. Раз уж случайно подслушал… так хоть имей совесть не подглядывать, как люди целуются!
И вообще… Луиджи покосился на дверь, тряхнул головой и устроился на подоконнике в конце коридора, у лестницы. Отсюда он ничего не увидит и не услышит, а вот остановить того, кто захочет в библиотеку наведаться, сможет. Место надежное – вряд ли кто-то воспользуется второй дверью, от лестницы черного хода.

В Эйнрехте мнения о том, почему кесарина смотрит на мужчин равнодушно, разнились. Одни считали, что Маргарита нравом мало уступает снежным бабам, которых зимой лепят на улицах детишки, и от души сочувствовали Готфриду, не осуждая его за фавориток. Другие считали, что это кесарь к жене равнодушен, а робкая и застенчивая девушка запугана грозным супругом и не смеет поднять глаз, и сочувствовали уже её величеству, оказавшейся в таком незавидном положении. Было и меньшинство – из тех, кто вечно раскапывает самую грязь и на основе её лепит самые мерзкие предположения, всегда считая, что за невинной личиной обязательно должна прятаться гнусная морда.
И мало кто догадывался, что Маргарита вовсе не была холодна или запугана, что она любила, мечтала, желала… одного человека, только одного, с первого взгляда, все эти годы. Не лед, не страх – долг запрещал ей сделать хотя бы шаг навстречу. Олаф бы и не ответил тогда, умопомрачительно верный и честный, адмирал не мог и помыслить о том, чтобы взглянуть в сторону жены своего государя. Даже если бы любил. Но до страшной зимы Излома он Маргариту только жалел…
Излом срывал, одно за другим, все то, что было её броней и опорой. Муж… сын… долг… жизнь разлетелась, оставив Маргариту одну на перекрестке всех дорог. Обнаженную, израненную, беззащитную – и свободную.
Лишь сейчас она поняла и приняла эту свободу. Лишь сейчас она стала для Маргариты не болью и ужасом, а наградой и спасением. Сейчас, когда можно было безоглядно, взахлеб целовать своего адмирала, свою мечту, свою любовь. Когда можно прижаться всем телом, запустив руку в густые, окончательно поседевшие волосы. Сейчас, когда – вот она, бери – ни жизни, ни души, ничего не жаль, всё твоё!
Может, про женщин и говорят, что их «берут». Только не Олаф – он не брал, он сам отдавал, одаривал тем единственным, что у него было. Так бережно и осторожно, словно боялся спугнуть, словно не мог поверить. Мужчину и женщину затягивало в бешеную круговерть, в безумие, и если у Олафа сначала мелькнула мысль, что со всем… этим… лучше бы до ночи подождать… теперь сам не мог оторваться, отстранился. Распутывал наощупь шнуровку корсажа и завязки тяжелых юбок, смеялся – зачем вы в такие коконы заворачиваетесь. Маргарита тоже смеялась, отвечая бессвязно и невпопад, сама расшнуровывая воротник его рубашки.
Смеялась, отзываясь на ласку, запрокидывая голову, шептала, дрожа под поцелуями – всё, что запирала на четыре замка, всё, о чем молчала шесть лет, всё выплескивая, и никто бы не смог понять и разобрать этот шепот, но зачем его разбирать? Им, двоим, слова опять были не нужны. Было то, превыше слов, что растворяло в себе весь мир с его устоями, правилами и проблемами, превращая в одно огромное и сияющее «Люблю!».
…Любовь – это море, и вовсе оно не холодное, а теплое и ласковое, оно качает на волнах, захлестывает с головой – так, что и шептать уже не получается. Кружит и качает, с гребня самой высокой волны, с размаха, бросая на берег – и отступает, оставляя лежать в без сил и мыслей…

Мир, постепенно выступая из солнечного марева, обретал смысл и очертания. Ковер перед носом – дорогой, морисский, но старый и порядком потертый, солнечные пятна, перечеркнутые тенями узорного оконного переплета, один такой узор свивается у Мари на щеке, а её волосы на солнце переливаются светлым золотом, как вечерняя дорожка на море. Глаза закрыты, видно, как под прозрачной кожей змеятся синие вены, нижнее платье смято… Олаф встрепенулся, поднимаясь на локте – нет, больше ничего, никаких следов. Обошлось! Кошачий хозяин пронес, больше всего он боялся случайно причинить ей боль. В том сумасшедшем вихре, что подхватил их, контролировать себя…
Длинные ресницы дрогнули, Маргарита легко вздохнула и повернула голову. Интересно, у него сейчас такие же дикие глаза?
- Вот видишь, - ласково шепчет – Всё хорошо.
- Сейчас хорошо, - соглашается адмирал, отстраняясь и быстро приводя в порядок… относительный порядок одежду – Но дальше…
Он сел, потом встал на колено и протянул руку, помогая подняться Маргарите. Той проще привести себя в более-менее привычный вид – только платье расправить. А вот когда придется обратно заматываться-зашнуровываться в корсаж и верхние юбки… И чем им, кстати, диван не угодил? Одежду туда бросили, и все. Пол, не смотря на ковер, все-таки твердый!
- А что – дальше? – она улыбается так же светло и радостно, как когда-то в шестнадцать лет – Дальше будем жить.

- Вот он, твой обрыв, - Руппи попробовал ногой камни и осторожно заглянул вниз. Вроде бы надежно.
- Руппи…- Марта щурилась поверх охапки бело-голубых цветов – Вы же тут дрались? Да?
- Не совсем, - у лейтенанта засосало в груди – Дальше, вон… во-он там, поверх руки смотри! Отсюда все видно.
Полуденный ветер дул в спины, неся запах цветов позднего лета и сохнущей травы. Море было густо-синим, только мели предупреждающе зеленели у берегов. Совсем не похоже на тот осенний день, а память безжалостно рисует и голые серые берега, и нависшие над водой тучи, и тело само вспоминает пронизывающие порывы швана.
- Значит, видно… - девушка сжала толстые стебли, пытаясь сцепить, скрепить их вместе.
А Руперт понял.
- Не так! – он рванул с шеи белый платок, так похожий на форменный, от своего лейтенантского мундира. Тот сгинул невесть где и когда, то ли во время покушения, то ли позже, но и этот сойдет! – Давай сюда, я сейчас завяжу!
Ткань плотно охватила стебли поверх узких листьев, намертво стянув их в один пучок. Свободные кончики затрепетали на ветру, как маленькие флаги, а Руппи уже тянул Марту ближе к обрыву, крепко держа за локоть и стараясь встать так, чтобы у неё все время была опора. Девушка пробормотала: «Спасибо…» - и уставилась на море, беззвучно шевеля губами.
Прощалась.
Руперт тоже прощался, перед отъездом в Придду, но тогда была зима, и вместо цветов берега выстлал снег. Он не думал, что когда-нибудь вернется, и давал мертвым обещания и клятвы, которые нельзя не сдержать, если считаешь себя человеком. Он сдержал их.
Но, похоже, пора было говорить новые.
А Марта, закончив, судорожно вздохнула и, дождавшись сильного порыва ветра, протянула руки вперед и разжала ладони. Охапка цветов полетела вниз и вперед, подхваченная потоком воздуха, чтобы глубоко в бездне под ногами опуститься на воду.
Морскую соль часто сравнивают со слезами, а надо бы – с кровью!
Руппи осторожно потянул подругу назад, заставив отступить от опасного края, ласково обнял за плечи, позволяя уткнуться в плечо и спрятать лицо. Ветер, обычный ветер, не кецхен, обтекал двух обнявшихся на обрыве людей, меньше, чем за год переставших быть детьми.

* * *

Лестница не скрипела, ещё бы в доме вице-адмирала водились скрипучие лестницы! Ротгер легко, едва не танцуя, взбежал наверх. Рейд был тихим и скучным, не в пример прошлому походу – после «подарочка» дриксенские воды почти вымерли, даже сторожевиков нет. Или есть, но очень шустро разворачиваются и прячутся.
О чем Вальдес и доложил радостно за какими-то кошками пробегавшему по причалу Альмейде, и был нетерпеливым движением отпущен домой. Судя по озабоченно-хмурому виду альмиранте, тому было не до безрезультатного рейда, Ротгер даже обиделся немного. И надо было тогда вице-адмирала посылать, капитаном бы обошлись!
Ну, зато отдохнет, как следует.
Идти до дома было ближе по тому переулку, на который выходил забор двора со знаменитым на весь Хексбрег ясенем. Ну и черная лестница дома, естественно. Вальдес поленился идти по улице, предпочтя срезать путь и добраться до дома через черный ход.
А уж что его понесло сразу на второй этаж, в библиотеку, он и сам не знал. Захотел – и пошел, а сокращенная дорога полностью оправдалась. Пойди Ротгер, как все приличные люди, никогда бы не увидел!..
…Вообще-то вице-адмирал бы невеликим любителем чахнуть среди умных книжек, забираясь в библиотеку либо поспать (чтобы не подняли или подняли не сразу, поискав по дому), либо полистать том-другой от скуки (если уж совсем заняться нечем и пойти некуда, ведь бывает и такое). Среди гостей книгочеем могла считаться только Марта, и та предпочитала утаскивать книги в свою комнату. Кто бы мог подумать, что библиотека будет занята, и кем! И в каком виде!
Вальдес придирчиво оглядел растрепанного Олафа в расстегнутом жилете, с расшнурованным воротником рубашки, скользнул взглядом по замершей и отвернувшейся Маргарите – та выглядела более пристойно, выдавали только полурасплетенные волосы – и успокаивающим жестом остановил попытавшегося что-то сказать Кальдмеера.
- Ну, наконец-то, - с усмешкой произнес сам – На людей похожи!
И не в том дело, в каком они оба виде, а в том, что мертвый пепел в глазах Олафа, наконец-то, сменился живой серой сталью.

11.

читать дальшеМелкие камушки явно имели что-то если не против всех людей, то против двух дриксенцев – точно, и выскальзывали из-под ног в самый неподходящий момент. А может, камни были ни при чем, и стоило, забыв о приличиях, надеть подходящую обувь?! Как в двенадцать лет…
- Ой!
Задумываться во время спуска было опасно. Камни посыпались злорадно шуршащей струйкой, Марта не удержала равновесие и точно упала бы, разодрав подаренную юбку, если бы не Руппи.
- Осторожно! – лейтенант подхватил подругу, не давая ей потерять равновесие.
Конечно же, совершенно случайно для сохранения равновесия ей пришлось опереться на него. И ещё более случайно Руппи обхватил её за талию, поддерживая. Посмотрели друг на друга и смутились, отведя глаза…
- Опирайся на меня, - пробормотал Руппи, неохотно разжимая объятие и осторожно перехватывая Марту за руки.
- Я постараюсь, - глядя себе под ноги, согласилась она. Уши горели от смущения.
Не только от смущения, надо признаться… Сердце колотилось так, что пульс ощутимо отдавался в кончиках пальцев и прибоем шумел в голове. Насмотревшаяся и наслушавшаяся (ах, знали бы папа и дядя Отто, как она сидела под дверью!) о делах и глупостях «придворных шаркунов» и «дурных сухопутчиков», к родовитой, высшей аристократии Марта относилась свысока. Со всей силой детской категоричности. Милостиво признавая, что там иногда случаются такие замечательные люди, как капитан Шнееталь, дядя Ади, но вообще-то их очень мало и каждого надо проверять. Руппи проверку выдержал с честью, а если девица не мечтает о прекрасном принце, то она мечтает о благородном герое. Руперт таким героем и стал, поразив сначала девочку, а потом и девушку, и это если забыть о той неистовой благодарности за спасение любимого отца.
Но теперь к этой глупенькой полудетской влюбленности примешивалось что-то… совсем взрослое.
- Марта…
С крутизны они спустились, но её руку отпускать Руппи не спешил. Наоборот, сжал крепче, прищурился, глядя куда-то в пространство, и лицо у него было – словно драться собрался. На дуэли. С четырьмя опытными бретерами разом.
- Выходи за меня замуж, а?
- К… как? – только и смогла выдавить растерявшаяся девушка.
- Как домой вернемся. Вернемся же мы когда-нибудь! И можно к любому священнику подойти, хоть сельскому, хоть полковому… к сельскому даже лучше! Можно ведь обвенчаться, сказав лишь имена.
Все это напоминало бред или детские сказки. И придет за тобой принц на корабле под рассветными парусами… ну, пусть не принц, а будущий герцог… или была ещё сказка про найери, которая полюбила моряка, ой, та сказка совсем печальная – человеком она стать не смогла, и в пену превратилась. Но ведь правда же, Марте не превратиться в герцогиню, она как была дочкой адмирала-выскочки, так и останется…
- Нельзя, - тихо отвечает она.
Здравый смысл, доставшийся от отца, пока ещё сдерживал всё остальное, которое вопило, что надо соглашаться, пока Руппи не передумал.
- Почему? Не хочешь? – кажется, он растерялся. И даже обиделся.
- Хочу, - честно призналась девушка – Но у тебя же отец, бабушка, и все остальные… - Марта неопределенно повела рукой – Думаешь, Совет при кесаре герцогиню-простолюдинку примет?
- Да пошли они!.. – взорвался Руперт, в самый последний момент прикусив язык – …куда-нибудь! Марта, ну ты же все понимаешь, мне же бабушка невест списком уже подготовила, и представить страшно, КТО там будет!
- Лани, - не удержалась девушка от шпильки – И лебёдушки. Или, как твоя бабушка…
- Как бабушка, это не худший вариант, - с отвращением отмахнулся Руперт – Но мне всё равно… мне ни одна из них не даст дышать! И не важно, как – политикой голову заморочит или рыдать будет, как… как… как мама! А я хочу, и дышать, и жить… и ты хочешь! – он развернулся, схватив её вторую руку, и вся решимость Марты испарилась под его горящими глазами – Ты же настоящая! Ты всё понимаешь, и ничего не боишься, Марта! Да ты четырех принцесс и шестнадцати герцогинь стоишь!
- Руппи!
- А ещё ты самая красивая, - уже с меньше горячностью, едва не смущенно продолжил он – Лучше всех.
- Ты точно подумал?
- Подумал, а эти…
- Пусть идут к крабьей тёще! – отважно закончила девушка.
Руппи поперхнулся и засмеялся:
- Там им и место! А мы справимся, правда?
- Мы? – задумчиво повторила Марта – Пожалуй, да. Мы – справимся.

- Вот, значит, как? – Берто говорил лениво, растягивая слова – Я-то считал, что девушки любят победителей, но вашим, похоже, побежденные больше по вкусу…
Откуда юный марикьяре вынырнул, возвращающиеся дриксенцы не заметили, занятые очень важным делом, которое Вальдес бы одобрил. Если бы видел, конечно. А ещё бы попенял, что целоваться по углам – занятие более чем увлекательное, но надо проверять, точно ли вы в укромном местечке одни!
Руперт нехорошо взглянул на теньента, собираясь ответить, но Марта его опередила:
- Победители и побежденные очень быстро могут местами поменяться.
- О да-а, - Берто нехорошо улыбнулся – И мы это доказали.
Руперт скрипнул зубами. Глухие заборы, старые дома, чуть впереди тропинка превращается в мощеный проулок, который выводит к воротам в городской стене. Им не хотелось лишний раз мозолить хексбергцам глаза, вот и пошли обходной дорогой, загодя примеченной, кто же знал, что именно тут их и подкараулят. И – ладно бы портовая шваль, с которой можно не слишком церемониться, ведь за них сам адмирал заступаться не будет! Нет же, принесло оруженосца этого самого адмирала.
И оруженосец явно нарывается на ссору.
- Невеликая доблесть, двое на одного и в спину, - холодно ответил он.
Вальдеса они хотя бы предупредили. Честно! И уйти давали. Не то, что эти… под «райос».
К Арно в свое время Фельсенбруг отнесся хорошо. Арно был ни в чем не виноват, где Савиньяк, а где – море. Но этот!.. Этот был на «Франциске», когда… когда «Ноордкроне», их красавицу, их флагман…
Вряд ли адмиральский оруженосец стоял у пушек, но и за Зеппа, лично, с него неплохо бы спросить.
Если бы это не подставляло Олафа.
Нельзя!
А Салина смерил Фельсенбурга взглядом и презрительно обронил:
- Для пиратов – сгодится.
Ах, вот как?! Руппи почувствовал, как в груди лопается тонкая струна, удерживающая его здравомыслие. Пираты, значит?!

…Нет, он не кричал. Руперт говорил очень тихо, очень зло и очень… проникновенно. Слова били наотмашь, хлестко, и Руппи с огромным удовольствием видел, как в жгуче-черных глазах Берто начинает плясать злость.
Попроси кто-то повторить, что Руппи тогда наговорил – не повторил бы. Но цели своей достиг.
- Отлично, - прошипел марикьяре – Думаю, нам не стоит искать более подходящего места?
- Это вполне подходит, - вернул ему недобрую улыбку Руппи.
- Руппи, - тихо произнесла Марта, лейтенант обернулся: девушка смотрела на него огромными встревоженными глазами.
- Ты не волнуйся, - попытался он успокоить свою теперь уже невесту – Не буду я его убивать. Только проучу…
- Посмотрим, кто кого проучит! – тряхнул смоляной гривой теньент – Вы в последнее время что-то слишком самоуверенны!

* * *

…Поднять глаза на альмиранте было невыносимо стыдно. В первую очередь потому, что он не может не спросить, что случилось. И отвечать придется…
- Берто, что с тобой? – в голосе рэя Альмейды искреннее недоумение.
Пока – только недоумение.
- Ничего. Пройдет, - бурчит Альберто, старательно отводя глаза.
Ну, стыдно, стыдно же! Оруженосец адмирала, тоже мне! Какого-то паршивого дрикса проучить не смог!
Природная честность, всё же, заставляла признать, что дрикс оказался отнюдь не паршивым.
…Ну же, ещё чуть-чуть! Сейчас он поддастся, не может не поддаться, куда этому «гусёнку» до ученика самого Альмейды! Пусть знает свое место, и нос не слишком задирает. Гость, ха… Таким гостям в крепости место!
Но «гусёнок» не поддается. Упрямо отражает все атаки Берто, даже самые хитрые, и атакует сам. Бой идет на равных, если не сказать больше… Да когда он успел такое выучить? И где? Неужели рэй Вальдес научил?!
Боль обжигает лоб, и по коже течет что-то горячее, липкое, попадая в глаза… а дрикс отступает назад и смотри злыми глазами.
- Вы удовлетворены? Или продолжим? – спрашивает холодно, и Берто за этой холодностью мерещится издевка.
Берто изумленно дотрагивается до лба, отдергивает окровавленную руку…
- Вполне, - дрогнувшим голосом отвечает оруженосец.
Остается только развернуться и уйти. Потому что продолжение… или следующий бой могут быть только – насмерть. А этого не одобрит не только рэй Вальдес, но и альмиранте…
- А ну садись.
Всё, началось. Берто обреченно жмурится, пока его адмирал быстро разматывает повязку на лбу и осматривает аккуратно заштопанный порез. От души Фельсенбург приложил, пришлось к мэтру Вульфу заходить. Тот, пусть и зануда, как все бергеры, но лечит хорошо…
- Заштопано неплохо, - одобрил Альмейда, но Берто по голосу не может определить, насколько альмиранте сердит – Впрочем, кое-что ещё не помешает…
Пока адмирал шарит в ящике комода, его оруженосец сидит тихо, хотя больше всего ему хочется куда-нибудь удрать. С глаз подальше. Но Салина не бегают! Тем более – от заслуженного наказания… ведь альмиранте, конечно, сразу же понял, что это не просто рассаженный лоб, это след от чужой шпаги!
Альмейда возвращается, и, коротко бросив: «Терпи!» - принимается обрабатывать рану чем-то невыносимо жгучим. Берто терпит, а как же иначе, это не та боль, когда мужчина может позволить себе орать. Наконец, все заканчивается, и ему опять заматывают голову чистым полотном. Ожидание неприятного разговора скрашивается законной гордостью - рэй Альмейда умеет не только выигрывать сражения и размазывать врага по палубе во время абордажа, но и лечить. Кто ещё таким рэем похвастаться может! Уж точно не этот дриксенский наглец…
- Ну, и с кем же ты поссорился до того, что забыл о запрете?
Запрет дуэлей во время боевых действий… офицеры умирать не должны, во всяком случае, от рук своих же. Дриксы сами прекрасно справятся с прореживанием рядов.
А Берто молчит и разглядывает сапоги.
- Это неважно, - пусть его теперь с полным правом можно называть самонадеянным мальчишкой и пустоголовым задирой, но ябедами и подлецами Салина никогда не были, и он не станет!
- Ты думаешь?..
«Зачем же вы так ласково, альмиранте? Я сам как будто не понимаю…»
- Ну, мне же понадобится толковый адъютант после того, как твой срок службы закончится, - при этих словах сердце Берто ухнуло не то, что в пятки, куда-то в подвал – Почему бы не взять того, кто тебя так отделал? Вряд ли этот кто-то старше тебя… стоит подумать, - Альмейда с прищуром разглядывал то бледнеющего, то краснеющего оруженосца. Ему тоже было досадно. Берто был практически безупречен, и надо же, приспичило ему с кем-то поцапаться! – После того, как вы оба в канатном ящике посидите. И подумаете.
- Разрешите отбыть на «Франциска», альмиранте? – Берто с готовностью вскочил, щелкнув каблуками.
- Куда?!
- В канатный ящик для раздумий, как вы приказали.
- Стоять, - тихо и страшно обрезает адмирал – Берто, мне нужны оба имени, - усмехнулся – Несправедливо, если наказан будет лишь один. Ну?! Кто ещё такой смелый, что приказы нарушает?
- Он ничего не нарушил, - буркнул оруженосец и понял, что этим выдал себя с головой, только поздно вылетевшие слова ловить.
- Понятно, - Альмейда помрачнел – Праздношатающихся дворян в Хексберг нет. А не состоящий на службе офицер есть. Эх, Берто, Берто! Брысь с глаз…
Что тут скажешь? Ничего. Поклониться и уйти – наказание отбывать.
Устало-домашнее «брысь», конечно, внушало надежду, но уши горели. Надо же так подставить рэя! Такое разве что у этой наивной бестолковки, Дикона, получится. Мысли о Диконе Берто тут же постарался выкинуть из головы – доходящие из столицы вести юного марикьяре вгоняли в оторопь и заставляли чувствовать себя обиженным. Был ведь не хуже и не лучше других, правда, лапши на уши ему матушка навешала… или что там вешают на уши в Надоре? Вряд ли у них марикьярская кухня в почете.
Так правда или нет? Придд казался подлецом и скользкой тварью, а сам и Алву спас, и дриксов бьет – послушать о нем приятно, так неужели они не только в нем, но и Окделле ошиблись?! Или не ошиблись, а Дик там сам остался, с этим, последним Эпинэ?.. Пока не поговоришь с самим Диком или с очевидцами, не поймешь ничего. Бесполезно стучаться головой о стену, на Фельсенбурга злиться – и то приятней.
…Альмиранте послал за рэем Вальдесом, вице-адмирал понадобился срочно, сейчас же, значит, бежать за ним Берто. И он бежит, радостно, за спиной, как все эти дни – крылья. Победа, господа! Полная победа! Они на такую фантастическую удачу даже не надеялись!
К счастью, вице-адмирал оказался дома, иначе бегать за ним Берто по всему Хексберг. Лестница – под ноги, второй этаж, кабинет…
Рэй Вальдес не один.
Парень, ненамного старше Берто, если вообще старше, внимательно слушает то, что ему втолковывают. Но не так, как слушал бы наставления альмиранте сам Берто – этот стоит хмурый, настороженный, и запавшие светлые глаза глядят недоверчиво.
- Рамон зовет? Сейчас буду, - кивает Вальдес, поворачивается к первому собеседнику и строит подчеркнуто-скорбную мину – Только разберусь с этим… чучелом!
«Чучело» дергается, но молчит. Молчит, когда его вежливо берут за плечо и тащат куда-то из кабинета, дальше по коридору.
- И учтите… родич кесаря, если я вернусь и опять вас на боевом посту застану – свяжу и напою снотворным!
Что Вальдесу ответили, Берто не расслышал, сраженный открытием. Это вот – тот самый Фельсенбург, которого Луиджи приволок?! (К Луиджи, вообще-то, полагалось бы «рэй Джильди» обращаться, или хотя бы «капитан» но у Берто язык не поворачивался).
Да что дрикс тут вообще делает?!
Берто прекрасно помнил, как на его возмущенный вопрос посерьезневший Бешеный ответил – а тебе было бы приятно оставить раненого Рамона в одиночестве? Берто взъерошился и ответил, что, конечно же, нет. Хотел продолжить, но его оборвали, Вальдес посчитал, что всё сказано. Только Берто не смирился. Одно дело, конечно, раненый вражеский командующий, ему такое уважение оказать можно. Хоть и место ему не в Хексберг, а на дне! Но нянчится с его адъютантом, чьим бы родичем тот ни был… «гусей» сюда никто не звал! Пусть получают, что заслужили.
Но оруженосцу приходилось молчать. Вальдес проникся к своим «военнопленным гостям» совершенно неподобающими, с его точки зрения, добрыми чувствами. Альмиранте не одобрял, но молчал, лишь изредка язвя на этот счет. Остальные – кто равнодушно поджимал плечами, кто вообще одобрял вице-адмирала, кто подшучивал… двух дриксов не любили, но терпели.
Когда пленников переправили в Придду, Берто, можно сказать, вздохнул с облегчением. И тут опять. Здравствуйте, только вас и дожидались! Ну, полюбились они рэю Вальдесу, так отпустил бы на все четыре стороны! В Хексберг-то зачем?!
…Видело он их, когда «Астэра» вернулась. Кальдмеер был внешне спокоен, но выглядел постаревшим и усталым, даже по сравнению с прошлой осенью. А так бесящий Берто адъютант, наоборот, приобрел какую-то мрачную уверенность. Осмелевший «гусёнок» даже рисковал высунуть нос из приютившего его дома, Берто встречал Руперта на улицах. От силы пару-тройку раз, но ему хватило.
Альберто потрогал повязку, пнул ногой свернутый канат и уселся прямо на пол, подтянув колени к груди. Сам виноват, захотел проучить осмелевшего наглеца и не понял, что нарвался на противника сильнее себя. Как бы шрам не остался…
Интересно, им хоть после Излома удастся счеты свести? Или тогда это будет уже не нарушение приказа, а международный скандал?..

Хорошо! Приятно, что появился Берто. Одно маленькое недоумение: Луиджи решил никого не пускать в библиотеку - он должен был куда-то уйти по серьезной причине, раз не остановил Вальдеса.

Техна - всё гораздо проще, Вальдес зашел через другую дверь. Которая на черный ход выводит. А Луиджи сидел с другой стороны... :D
Да, у меня ещё случилась гадость в виде зависшего форума, и я не выложила окончание главы. :( Исправляюсь!

* * *

Тишина… теплая тишина живого, надежного дома. Большая, бархатная, добрая – кажется, что она мурлыкает, как большая сонная кошка.
Впрочем, кошка тут тоже иногда мурлыкает. Трехцветная «принцесса» так и не смогла выбрать, кто из трех претендентов нравится ей больше, и забиралась спать по очереди к двум адмиралам и одному лейтенанту. Да, и принцессой её теперь называли чаще, чем по имени… Вальдес смеялся, делал большие глаза и заявлял, что не желает оскорблять достойную даму такими сравнениями. Или Марта это первой начала, а он уже подхватил?..
Но сегодня кошки не было. Ушла к кому-то другому. И хорошо, зачем им кто-то третий?
Олаф сначала не понял, что за посторонний звук его разбудил. Напрягся по привычке, на флоте и в тюрьме внезапные, незнакомые звуки ничего хорошего не сулили. Он умел на слух понять, что не так с кораблем, а что – так, к счастью, подобными навыками в тюрьме обзавестись не успел, дергаясь там от любого слишком громкого лязга.
А причина оказалась куда проще, чем спросонья казалось, но как бы не хуже. Любопытная луна залезла в окошко и протянула прозрачные лучи под откинутый полог. Маргарита оказалась как раз в пятне света, она спала – и плакала во сне.
Среди почти беззвучных всхлипываний прорвалось имя, которое Олаф наполовину услышал, наполовину угадал по губам. Ольгерд… Несчастный мальчик. И несчастная его мать. Единственная, кто этого ребенка любил беззаветно. А ведь, проклятье, этот кошмарный дворцовый этикет вряд ли позволял ей с малолетним сыном часто видеться! Тем более, из него собирались сразу воспитывать наследника – сразу же и отобрали…
Кровожадным Олафа не назвал бы даже злейший враг (наоборот, фок Бермессер с подпевалами обвиняли его в излишней осторожности), но сейчас ему очень хотелось кого-то пристрелить. Того, из-за кого его женщина во сне плакала.
Только не в кого стрелять. Судьба – что призрак, вроде есть, а не убьешь…
- Мари… проснись! – он тихонько встряхнул девушку за плечо – Просыпайся!
Она всхлипнула в голос, дернулась под рукой и распахнула глаза.
- Что?..
- Ш-ш-ш… тихо-тихо-тихо…
Дрожит, но жмется доверчиво, замирает рядом, а кусать губы и сдерживать слезы – не надо. Не дело.
- Ты плачь, - шепчет Олаф в разрубленную луной темноту – Знаешь, как моя бабка говорила? «Слезами душа облегчается». Вот и плачь, не держи в себе.
«Я бы сам над многим плакал, если бы мог…»
Мы справимся, да? Да. И с этим тоже справимся, если вместе.

* * *

…Ротгер не врал и не успокаивал Луиджи, когда говорил, что его адмирал – человек без предрассудков. Рамон к чувствам других людей относился с пониманием. Притащил Луиджи свой «трофей» к Вальдесу в дом, а тот с восторгом в этот «трофей» вцепился – их дело. Желает вице-адмирал своих военнопленных гостей вместе с Луиджи проводить – пожалуйста, вряд ли за время его отсутствия Хексберг рухнет.
Но вот самому симпатизировать этим… дважды трофеям – увольте!
Вряд ли сам Ледяной знал, что умудрился оттоптать Рамону половину любимых мозолей. Альмиранте был человеком последовательным, привыкшим хорошо делать своё дело и всегда добиваться поставленной цели – а Олаф умудрился выжить назло всем планам, выжить, когда его приговорили. Рамону самому неприятно было понимать, насколько его это задело. Он почти с облегчением сплавил Кальдмеера к регенту – тот придумает, как эдаким подарочком судьбы распорядиться.
Нельзя сказать, что Рамон своего противника не уважал. Уважал, и отдавал должное талантам, но живой Кальдмеер в Хексберг его раздражал, как заноза в пальце. Что понятно – вряд ли можно испытывать добрые чувства к тому, с кем только что беспощадно резался (Ротгер может, ну, на то он и Бешеный), и кто самим фактом существования напоминает о твоем бессилии. Можешь выиграть хоть одну, хоть четыре, хоть восемь таких битв, но друга этим не спасёшь и прийти ему на помощь не можешь…
Ротгер, тот тоже хорош! Альмейда мысленно аплодировал регенту, бросившего такой камень во вражеское болото, то-то гуси полетают… а Бешеный лез на стенку и всё твердил, что с честным врагом и поступать надо по-честному, что приложивший руку к чужой подлости сам не лучше подлеца, и прочее в том же духе. Рамону на него даже рявкнуть пришлось. Были б хотя бы капитанами – не миновать драки, а так Ротгер пару недель изображал примерного служаку. Словно не с Рамоном они морскую соль кубками хлебали…
А Бешеный, додумался, его второй раз в Хексберг притащил. Точнее, их.
- Видел я нашего «гуся»… - усталый Бреве греет руки о чашку с шадди. Ветер, удивительно холодный для середины лета, заставлял даже закаленных моряков стучать зубами.
- Ну?.. – Альмейда старательно копается в бумагах.
- Ну. Знаешь, Рамэ, лучше б ты его, в самом деле, тогда убил.
- Могу сейчас исправить, - любезно предлагает Рамон – Тони, неужели и ты эту ледышку возлюбил?
За окном – ночь кромешная, кому какое дело, в каких чинах двое друзей… Впрочем, эти друзья и днем о них не сильно задумываются. Повезло тебе с ними, Первый Адмирал. Если б и Росио тут был… стой. Сейчас о Рокэ лучше не думать.
- Кальдмеера? С какой стати? – Антонио морщится, отпивая свой шадди – Нет, просто… представил и посочувствовал.
Конечно, не собирался он никого убивать… Ненавидеть уже побежденного – глупость, поднять руку на бессильного и беззащитного – вовсе недостойно мужчины. Злость сколько угодно могла поднимать морду и скалить клыки, Рамон надежно держал её в узде. Тому, кто собой не владеет, в адмиралах не место.

Рамон смотрел на письмо от регента, и в душе шевелилась какая-то подленькая радость. Не от того, что у врага неприятности. Неприятности врага – твои успехи, а от того, что так раздражающего его человека скоро в Хексберг не будет. Ротгер взбесится ещё сильнее (хотя – куда дальше, и так Бешеный), но с регентом не ему спорить.
Хотя этот – попытается.

* * *

- Доброго дня, - неприязнь неприязнью, а эта ледяная маска, под которой не разглядишь ни-че-го, Рамона восхищала. Как собой владеет! – Адмирал Вальдес сказал, что у вас к нам срочно дело.
Адмирал Вальдес. Как же. Как будто Рамон не знает, что эти двое давно уже друг друга по именам зовут. Именно по тому, что друг – друга. Ну, Ротгер, ну, учудил!
- Срочное, - Альмейда все-таки владел собой ненамного хуже – Но не настолько, чтобы не полюбопытствовать... скажите, лейтенант, кто всё-таки начал ту ссору?
Кальдмеер на своего адъютанта смотрит очень внимательно и как-то многообещающе, Фельсенбург молчит, насупившись. Хорошо ещё, Ротгера дома нет, специально подгадывал, наверняка что-то брякнуть бы сумел.
- Это неважно. Наш спор разрешен и вопрос закрыт.
Сговорились они с Берто, что ли?
- Пусть неважно, - согласился Альмейда – Но должен сказать, что я распространил приказ о запрете дуэлей не только на офицеров армии и флота, но и на всех дворян, находящихся на территории Хексберг. Если такое повториться, я буду вынужден ограничить вашу свободу. Всех вас, - быстро до мальчика дошло, молодец. Вон как помрачнел – Впрочем, я не думаю, что за оставшееся время вы успеете ещё с кем-то подраться. Но регенту то же самое посоветую.
- Простите? – подал голос Ледяной – Я правильно понимаю, что нас снова отправляют в Придду?
- Вызывают, - вежливо поправляет Рамон – К сожалению, в плену оказался один юноша, которого фельдмаршал готов выменять только на вашего адъютанта…и на вас.
- Кто он? – а голос упал.
- Арно Савиньяк.
Честно молчавший Руперт сдавленно не то шипит, не то выдыхает, и запальчиво возражает:
- Господин адмирал, может, вы нас тут же, сразу и расстреляете? Это будет быстрее и милосерднее!
«Заманчивое предложение, так бы и воспользовался» - мелькает мысль, но вместо согласия Рамон морщится и достает незапечатанное (а зачем? Всё равно вскроют…) письмо:
- Сначала прочтите, а потом выступайте с речами. Читайте, читайте.
Фельсенбург смотрит зло, недоверчиво и берет письмо так осторожно, словно оно отравлено. Разворачивает и вчитывается.
Одно удовольствие видеть, как у него постепенно лицо меняется.
Дочитал и остановился, застыл, пытаясь поверить, осознать.
- Руппи? Что там случилось? – даже Кальдмеер о приличиях и постороннем забыл, на адъютанта глядя.
- Вот… - а тот сам растерял слова, и лицо какое-то… перевернутое – Тут всё… всё сказано.
Кальдмеер куда лучше владеет собой, у него только скулы резче обозначились.
Молчат и переглядываются.
- Он прав, - ровным, невыразительным голосом подытоживает Кальдмеер, видимо, имея в виду написавшего письмо Бруно – Нам нужно вернуться как можно скорее.

Неужели Бруно решил сажать Руперта на трон? ::)

  Всё интереснее и интереснее. Заинтриговали, что же случилось? Продолжения ждём с нетерпением!

Техна - и это тоже....))))) Хотя там не так всё просто, но об этом потом будет. :)
Эйлин - да много чего... ::) Причем обо всем Руппи пока и не знает, о второй беде ему не напишут, а уже скажут.

Мирилас! Потрясающая вещь! Прочитала на одном дыхании! Вдохновения и свободного времени вам побольше и почаще, ибо очень хочется продолжения!!!
ЗЫ А в когда-то обещанном фанфике про женитьбу Вальдеса его сына будут звать Олаф?  ::) ;)

SS, вы ещё ту шутку юмора помните? :D Ну, поскольку он был исключительно шуточным и исключительно до-закатным, вряд ли вообще будет продолжение. :) Тем более у меня - во! *широким жестом окинула тему* Вот это ещё дописать надо... :)

Пишите-пишите! И побольше, и побыстрее. Чтобы потом время не только для варитов, но и для бергеров найти  ::) ;) И вообще - не хотите про Вальдеса - напишите про приключения его сына с адмиральскими близнецами  :P :)

И как это я пропустила такое чудо? Наверное, потому что изначальная дриксенская линия меня не очень-то зацепила... Но "Северная сказка" - просто прелесть, и нет никакой возможности оторваться.
Браво!
Очень жду продолжения.

Хм.... интересная идея.)))))

Tory - обязательно будет продолжение!

12.

Кошка была трехцветной, пушистой и зеленоглазой. А ещё – ухоженной и сказочно наглой. По крайней мере, по коридору она шествовала с видом королевы и на Луизу смотрела свысока.
Странно, ни одной кошки в жилых помещениях замка Ноймариненов Луиза до сих пор не видела. Бергеры относились к закатным тварям куда благосклоннее добропорядочных талигойцев, но в замке им были отведены для жизни совсем другие помещения. Ушастые-пушистые исправно стояли на страже замковых запасов, оберегая их от крыс и мышей, и приехавший с Луизой черно-белый Маршал был единственным исключением, которому позволили поселиться с хозяйкой.
Неужели среди гостей нашелся ещё один оригинал?
Луиза смотрела на кошку. Кошка смотрела на Луизу. Неизвестно, сколько бы длилась немая сцена, если бы их не прервали. Сначала из-за угла вышла незнакомая темноволосая девушка. Девушка как девушка, Луиза не успела запомнить всех обитателей замка в лицо, но откуда-то сбоку, как игла из гайифской шкатулки, выскочил улыбающийся южанин в мундире военного моряка и с радостным: «Вот она!» - устремился к ошарашенной, прижавшей уши животине. Девица с азартным возгласом присоединилась к охоте, кошка была загнана в угол и изловлена.
- Вот откуда, откуда эта тварь знает, где его искать?! – вопрошала девушка.
Тварь висела на её руках меховой игрушкой, горестно мяукала и обиженно смотрела на весь мир.
- Чует, - пожал плечами моряк.
- Но она же не охотничья собака, по следу идти!
- О, милая, не стоит недооценивать подданных Леворукого…
- Простите, - кашлянула Луиза – Это ваша?..
Охотники на кошек, наконец-то, соизволили её заметить.
- Наша, - девица присела в реверансе (не выпуская кошку из рук) – Точнее, моего жениха, поэтому можно считать, что и моя тоже.
- Эрэа, - южанин просиял, в одно мгновение оказался рядом, наклонился руку поцеловать… при этом обжег Луизу таким взглядом, словно она была не вдовой уродиной, а, по меньшей мере, Марианной – Прошу простить моё невнимание. Не пугайтесь, мы не беглецы из приюта для сумасшедших, у нас в Хексберг всегда так весело.
- Прощаю, - Луизе стало смешно – Я сама привезла с собой кота, знаю, сколько с ними мороки… Как зовут вашу красавицу?
- Как только не зовут. И Гудрун, и Принцессой…
- …а лучше всего она отзывается на ветчину и рыбу, - недовольно заметила девица.
Кошачья принцесса сменила гнев на милость, подобрала лапы, чтобы удобнее устроиться у заместительницы хозяина на руках, и благосклонно замурчала.
- У меня всего лишь Маршал… - при этом подумала, что что-то в собеседнице её смущает. Акцент? Наверное, да. Многие бергеры тоже говорят на талиг не слишком чисто, но у бергеров акцент звучит немного по-другому…
- Маршал – это прекрасно, но мы вынуждены просить прощения ещё раз, - моряк грациозно поклонился – Дела…

* * *

- …А может быть, скажем, что ты больна, а я не могу пойти без тебя?
- Чем же? Воспалением хитрости? – Маргарита с упреком поглядела на подругу по несчастью и вернулась к зеркалу.
Зеркало им специально повесили, потому что комнаты для военнопленных высокого ранга до сих пор женщины как-то не посещали. Не тюрьма, ни в коем случае – просто отдельное строение за стенами замка, даже с чем-то вроде внутреннего двора, только особо охраняемое… Руперт и Олаф здесь уже бывали. Для девушек были приготовлены комнаты в жилом крыле, но Марта заявила, что с женихом расставаться не желает. А Маргарита с кристально честным взглядом добавила, что никак не может оставить свою подопечную на произвол судьбы, и вообще – неприлично. Так и пришлось озадаченному коменданту наспех приспосабливать соседние комнаты, его счастье, что гостьи не привередничали. Вальдес, отлично знающий, кто и с кем не хочет расставаться, посмеивался, но молчал…
- Не беспокойся. Мы для них не пленницы, а несчастные беглянки и бесплатное приложение к обмену.
- Знали бы они… - не сдавала позиций Марта.
- Но они не знают.
- Может, и не знают, но адмирал Вальдес уже догадался! А подумай, что начнется, если кто-то из свиты герцога был у нас… до войны… и тебя  видел?!
- Марта, успокойся, - ещё раз, терпеливо – Он имени и титула не назвал, а я ничего не подтвердила. Если здесь есть кто-то, кто видел меня раньше, я, рано или поздно, но попадусь этому человеку на глаза. Пусть уж сразу… - Маргарита выдохнула, куснула губу и закончила – У нас хотя бы будет время что-нибудь придумать или договориться.

Древнее суеверие – не говорить о беде, не звать по имени – тогда, может, обойдет… Но что делать, если она уже пришла, незваной, и расположилась в твоем доме? Что делать, если дом – далеко, и добраться туда не так-то просто?
- Значит, ехать решили все?
- Да, - Маргарита и во дворце так не походила на повелительницу, как сейчас – Поймите, я ДОЛЖНА ехать. Я слишком много видела, чтобы прятаться и молчать.
Марта молчит, опасаясь подать голос. Ей-то ехать нет нужды. Но остаться здесь, в Хексберг, одной?! Нет уж! Каких трудов стоило уговорить Руппи и отца… поэтому сейчас лучше молчать. От греха подальше.
- Вы хоть помните, что вас там ждет?
- Помню, - а голос задрожал, едва речь об этой опасности зашла – Но прогнать выходца можно, значит, я еду.
- Зачем же прогонять? – Бешеный предвкушающе улыбается – Если от него можно избавиться раз и навсегда? Эорий у нас под рукой…
- Ротгер, а вы уверены, что правы? Я бы не стал рисковать с такими ставками, - подает голос Олаф.
И Марта с любимым папой полностью согласна. Она тогда не успела толком испугаться, действовать надо было, но после затрясло даже отважную дочь адмирала. Страшно представить, что этот… это… существо… все-таки доберется до Маргариты.
- После этой истории – более чем уверен! – Вальдеса невозможно сбить с курса – Олаф, ведь признайтесь, она ваша дочь? Родная?
- Моя, - может, ему и хотелось солгать, отговориться, но сейчас скрывать что-то было просто опасно.
- Вот! – поднимает палец Бешеный – И ещё… сударыни, давайте сейчас не будем разводить гальтарских секретов. Я не прошу полного имени и титула, но Маргарита, вы же гораздо знатнее, чем нам сказали? И Марту брали под свое покровительство, я прав?
Маргарита угрюмо кивает, а адмирала несет дальше:
- Марта, вы как-то обещали служить или ещё что-то в таком роде?
Девушка какое-то время раздумывает, можно ли должность фрейлины расценить как обещание служить, и тоже подтверждает.
- Значит, у нас есть Адрианова эспера и, скажем так, вассальная присяга, - сдержанный смешок – Только для того, чтобы проснуться, когда выходец за другим явился, этого мало. Нужно быть кровным родичем или эорием. Марта проснулась, не смотря на то, что вы не родственницы... Через женщин это не наследуется, и у нас остается только одно, - Бешеный торжествующе указывает на Олафа – Эорий – вы!
- А способ ваш точно сработает? – Руппи почти поверил, но спрашивает из принципа.
- Полковника Придда помните? Вижу, что помните. Так вот, у него – сработало.

- Ты боишься?
Марта никогда не страдала рассеянностью, а с Маргаритой они провели много времени. Во дворце, в дороге, в «гостях»… Девушка поневоле привыкла подмечать настроение старшей подруги. Знала, когда та радуется, когда грустит, тоскует или злится. До проклятого письма и вызова к регенту Маргарита была счастлива, и вот…
- Боюсь, - Маргарита, наконец, отошла от зеркала и опустилась в простое кресло. Застыла, глядя на занавешенную темным гобеленом стену, и Марте поневоле вспомнились первые её дни во дворце – Не за себя боюсь, - тихо продолжила она – За себя… кажется, уже разучилась. За них…

- Стоять!
Ночью алые капли кажутся черными. Черные капли на черной земле, невидимая полоса, непреодолимая преграда.
- Ты мне не родная кровь, - величавое равнодушие, откуда оно взялось после смерти, если его не было при жизни? Ничего там при жизни не было, мерзость одна.
- Тебе и этой хватит.
И Хохвенде – или то, что прикинулось им – останавливается. Застывшее мертвое лицо искажает ярость, в уши ввинчивается глухой рык, а в спину ветром бьет третий голос:
- Быстрее! – кричит Бешеный адмирал, которого нужно было бы полоумным прозвать – Бей, пока не ушел обратно! Бей же!
Кинжал только что Олаф в руке держал, почему же рукоять кажется холодной? Маргарита до боли сжимает руку, бросаясь из-под такой надежной защиты в сырую, стылую ночь. Навстречу тому, что хуже смерти, чтобы победить смерть. Только бы успеть! Только бы не промахнуться! Ну же, давай, один раз у тебя получилось!
Успела. Не промахнулась. Получилось…
И рукоять сразу же теплеет, и ночь разжимает холодные пальцы, становясь летней и теплой, а пятящаяся назад нежить становится очень похожа на живого человека.
- Как вы посмели?! – даже интонации, как обычно, скандально-надменные – Это же навсегда!
- Туда и дорога, - презрительно отвечает Вальдес.
Олаф молча поддерживает обессилевшую Маргариту, обнимая её за плечи, не давая осесть на землю.
- Замолчи, фрошер проклятый! – скулеж выходца доносится из угла между стеной гостиницы и какого-то сарая.
- Хм, - «проклятый фрошер» задумчиво скребет подбородок – Я, может, и проклятый, но вас на тот свет оба раза соотечественники отправили… и ничуть не жалеют…
Они втроем смотрят, как выходец сливается со стеной, сливаясь, растворяясь, оставляя лишь стремительно тающий отпечаток. Откуда-то из-за забора доносится неровный, постепенно удаляющийся стук копыт…

* * *

Подарок её величества покинул цепочку с эсперой где, как знал Руппи, Марта его носила почти всё время, боясь потерять. Маргарита это колечко с темно-синим сапфиром носила на безымянном пальце, Марте пришлось надеть на средний, чтобы не болталось. Кроме кольца и эсперы, никаких украшений у неё не было, не считая простеньких серебряных сережек, но Руперт считал, что больше и не надо.
О чем и сказал прямо.
- Посмотрим, как ты это своим родичам объяснишь, - фыркнула девушка.
- Что моя жена и без украшательств лучше всех? Вот так и объясню! Тебе же не хочется каждый день Изломную Ель изображать?
- Каждый день? Нет, конечно! – честно ужаснулась Марта и педантично добавила – Но пока я тебе только невеста.
- Пока доедем, женюсь, - пригрозил лейтенант – Иначе бабушка точно выскажется… - проговорил вполголоса.
Краем глаза он заметил, как Олаф улыбнулся уголками губ и покачал головой.

- Руппи, я понимаю, что Марта не хочет оставаться здесь одна, - Олаф стоит у окна, глядя на медленно темнеющее небо – Но почему ты тоже хочешь, чтобы она ехала с нами? Из-за чувства товарищества?
Конечно же, нет, и Руперт сильно сомневается, что адмирал совсем-совсем ничего не заметил. Может, потому и спрашивает, что хочет точно знать? К тому же, дальше это скрывать просто нечестно.
- Нет… - тихо отвечает он. Олаф оборачивается и смотрит пристально. Сейчас или никогда! Руппи лихо щелкает каблуками, на одном дыхании выпаливая: - Мой адмирал, я прошу руки вашей дочери!
- Так… - по Кальдмееру нельзя понять, насколько его шокировала просьба – А Марта?
- Согласна, - смутился Руппи – И… мы обо всем подумали.
- Ну что ж, - тихо говорит адмирал – Тогда будьте счастливы, дети.

- …Ты не дергайся, - тем временем уговаривает лейтенант Марту – Мы тут уже были, никто нас не съел, - почему-то ему в голову приходит барон Райнштайнер в образе седоземельского людоеда из детских сказок.
- На общем ужине были?
- Были, - подтвердил Руппи – Правда, спрашивают там… много.
- Ну, один же раз вы отболтались? – поднял бровь Вальдес – Всё, нам пора идти.
Бешеный протянул руку Маргарите, как своей гостье, Олаф взял под руку дочь, Руперт привычно встал позади и чуть сбоку, где и полагается быть адъютанту. Один раз да, отговорились. Только подозревал Руперт, что герцог Ноймаринен сегодня будет гораздо больше заинтересован в их ответах.

* * *

…Забавно было наблюдать, как бергер и варит соревнуются, кто кого перещеголяет каменной физиономией. Это благородное состязание Кальдмеер и Райнштайнер начали ещё прошлой зимой и успешно продолжали сейчас. Но тогда Рудольф ещё мог мысленно над ними посмеиваться (только мысленно, конечно!), сейчас ему было не до смеха.
Сейчас всем не до смеха, некоторые ещё не подозревают, насколько.
Герцог вздохнул, вспомнив гостей-пленников с неясным статусом, которых вчера за ужином так внимательно разглядывал. Сухой и сдержанный адмирал, его любопытная и непосредственная дочка, молодой Фельсенбург – настороженный и насупленный, и, хм, госпожа Вайсфедер. Эрвину она не понравилась – сына оскорбляет то, насколько, по его мнению, дриксенка похожа на обожаемую Катарину. Рудольф по праву считался человеком мудрым и в людях разбирающимся, он-то понимал, насколько две девушки разные… Королева изображала хрупкую и трепетную, чтобы её любили и жалели, а на деле хладнокровию и воле этой женщины могли многие позавидовать. Понял ли это Эрвин? И кого он любил – образ или истинную Катарину? Рудольф не спрашивал, считая, что для потерявшего свою любовь сына эти расспросы будут слишком жестоки. А эта, эта… она не играла.
Сюда, в кабинет, герцог вызвал только троих. За невестой Руперта Вальдес приглядит (заодно и занят будет), а то, что отец и жених посчитают нужным – сами ей перескажут.
Регент Талига медленно побрел от окна к столу. Опять разговаривать сидя…а спина болит… и где Рокэ Леворукий носит? Сколько времени – ни слуху, ни духу. В Олларии – то же Леворукий и знает, что творится. И в Дриксен всё окончательно пошло вразнос… Рудольф рассчитывал – то, что он собирается сделать, заставит их понестись в нужном направлении. Иначе плохо придется всем, а этого он допустить никак не мог. Кошки с ними, с «гусями» и их интересами, Талиг важнее…
Время.
Вошли – трое дриксенцев и неизменный Ойген. Рудольф с одобрением отметил, что Маргарита, такая спокойно-сдержанная за ужином, сегодня взволнована и почти что испугана. Боится чего-то? Правильно делает.
- Садитесь, ваше величество, - и, глядя в её изумленные глаза, с грустной усмешкой добавил – Неужели вы думаете, что в Талиге настолько плохая разведка, чтобы вас не узнать?..

…Что же Маргарита должна чувствовать, если у Руперта сердце в холодную воду с размаха ухнуло? Узнал! Руппи зло сощурился на талигойского герцога – теперь их так просто не отпустят… или отпустят, но втроем, а кесарину приберегут для дальнейшей торговли. Если, конечно, за бедняжку кто-то вообще будет торговаться.
Будет. Вот он, Руперт, и будет!
- Да. Конечно. Мне… лучше сесть, - девушка выглядела так, словно не сесть, а упасть собиралась, в обморок.
Ноймаринен это тоже заметил и сурово посмотрел на Маргариту из-под насупленных бровей:
- После к вам врач зайдет, и не спорьте.
- Благодарю, - девушка вымученно улыбнулась.
Герцог хмуро кивнул на ещё два стула:
- И вы садитесь… разговор будет долгий и не слишком приятный.
Руппи медленно опустился на сиденье, не сводя с Ноймаринена глаз и мысленно готовясь к драке. Что-то старый волк задумал? А старый волк поймал его взгляд, и в глазах талигойца не было ни превосходства, ни злорадства, одна сумрачная печаль и тяжесть ответственности.
- Граф фок Фельсенбург, приношу вам свои соболезнования. Как человек и как политик.
Если до этого была – вода, то теперь она стала льдом. Тяжелым и острым обломком, вымораживающим грудь, медленно разрастающимся…
«Не отец. Иначе бы меня назвали герцогом. Не отец…»
- Кто? – тихо спросил Руппи.
- Герцог Штарквинд и его сыновья.
- Но они же!.. – выкрикнул Руппи прежде, чем смог схватить себя за язык, но Ноймаринен его понял, и устало ответил:
- Первое покушение Фридриху не удалось, это так, но со второго раза у него всё получилось. Мы сами узнали об этом в день вашего приезда, - взгляд у Рудольфа был куда как тяжелым, но Руппи глаз не опускал, ожидая продолжения – Ваши дядья убиты. Герцог не перенес потрясения и скончался в своей постели.
- А герцогиня? – ровно, тихо спросил Олаф.
- Жива, насколько мне известно, вместе с внуками собиралась к Фельсенбургам. Ваши родичи, лейтенант, закрылись в замке и пока целы.
Вот именно, пока. Перед глазами Руперта стояло письмо – Бруно прямо говорил, что страна на пороге гражданской войны, что было покушение, что всем им грозит опасность и, если Фридриха не унять…
Опоздали. Людвиг теперь герцог и никогда не унаследует трон, потому что Иоганн фок Штарквинд никогда на него не сядет. Разве что Ларс… ему шестнадцать… девятилетнего Альфреда вряд ли кто-то будет рассматривать всерьез. Бабушка, что ж ты не углядела! Ты, всегда такая мудрая, безупречно расчетливая и предусмотрительная, как ты их не сберегла?!

Дриксенский мальчишка удар перенес достойно. В лице переменился, да кто бы остался спокоен после таких-то известий? Но – взял себя в руки, только глаза стали холодными и беспощадными. Рудольф был доволен тем, что его предположения оправдались – теперь Фельсенбург не остановится, пока Фридриху голову не открутит. Драный петух с загребущими лапами был опасен для обеих стран, вот и пусть с ним разбираются соотечественники, а заодно от Марагоны отвлекутся.
Беглая кесарина выглядела пришибленной и несчастной – уперлась остановившимся взглядом в стену, никого не замечая. Сообразила, что теперь начнется… Кальдмеер внешне остался самым спокойным, но он был старше и сдержанней. Интересно, понял ли он, что акценты теперь сместились и самым вероятным претендентом на трон становится совсем другой кузен нового герцога Штарквиндского? Должен понять, дураком Ледяного адмирала никто не называл.
- Наверное, вы пожелаете изменить условия обмена? – Фельсенбург окончательно оправился от шока и решил прояснить ситуацию.
- Нет, - усмехнулся регент – Не пожелаю. Буду откровенен – мне НУЖНО, чтобы вы вернулись. Пока идет борьба за власть, - он намерено смягчил слова, не став говорить о гражданской войне – Ваше дальнейшее наступление затруднено. Более того, фельдмаршал намерен отступить на старую границу, меня это устраивает, - что Фридрих потерял, Бруно вернул, но за эти земли можно и после поспорить. – Армии обескровлены, даже с учетом Эмиля Савиньяка. Бури эти, прямо скажем, мне не нравятся. Излом не закончился… - Кальдмеер на этих словах согласно наклонил голову - …А Фридрих воевать хочет и будет. Если сядет на трон. Так вот, я НЕ хочу, чтобы он туда сел.
С Иоганном Штарквиндом можно было бы и договориться, этот человек был способен оценить реальную ситуацию. Фридрих видит лишь свои фантазии. Рудольф не стал повторять очевидное: что отбиться Талиг может и, скорее всего, отобьется. Но какой крови это всем им будет стоить?..
- Я понял, - свернул глазами Руперт – Не сядет.
Хороший мальчик, умный. Бесполезную кровь не любит, войну ради войны – тоже. И учится быстро…
- Гонцы уже отправлены? – Кальдмеер улыбнулся одними губами.
- Уже отправлены, - вернул улыбку регент – Какие-нибудь просьбы, пожелания есть?
- Нет, - традиционно отказался адмирал.
Молчаливая Маргарита тоже отрицательно покачала головой. Раньше Рудольф считал, что это Дриксен с повелительницей повезло, а вот Талигу – не очень. Излом заставил его категорически поменять мнение. Катарина, что бы там ни было, удержала вожжи, Маргарита – не смогла. Рудольфу, пожалуй, было её немного жаль… Ойген уверен, что между кесариной и адмиралом есть, как выразился бергер, «неуставные отношения», и регент готов был с ним согласиться. Это сейчас она лишний раз вздохнуть опасается, а до того была смелей и откровенней, неизвестно только, до какой степени они осмелели и насколько далеко зашли. Он не стал поднимать такую деликатную тему, в конце концов, гуси-лебеди сами разберутся со своими любовными делами. Но Рудольф был готов пожелать девочке надеть браслет с баронским гербом – и забыть кесарский дворец, как страшный сон. Хотя для этого ей сначала нужно овдоветь.
- Ваша светлость, - неожиданно заговорил Фельсенбург – У меня есть просьба. Можно ли здесь найти эсператистского священника?..

* * *

- Руппи, и все же я прошу тебя подумать ещё раз, - Олаф смотрел на опускающееся солнце, полуприкрыв глаза – Не думай, что я не желаю вам счастья. Но теперь всё изменилось.
- Уверен, - закатное небо было пока ещё не красным, золотистым, но предчувствие крови в нем уже угадывалось – Вот именно теперь и нужно это сделать, ведь… мой адмирал, простите, но моё имя Марту в случае чего сможет защитить! Даже если меня убьют…
- Только попробуй, - незаметно подошедшая девушка легко хлопнула жениха по руке – Умирать собрался! Кто тогда этому… этому… петлю завяжет?!
- Боюсь, что Фридриху грозит что-то более благородное.
- Мари, что ты здесь делаешь? – до часовых на стене было далеко, а больше никого не было, и Олаф позволил себе обратиться к Маргарите не так, как положено, а так, как хотелось.
- Врач сказал, мне прогулки полезны, - она виновато пожала плечами – Прописал какие-то настойки и веселел беречь сердце. Ничего страшного.
- Ничего? Хорошо. Я бы хотел сам увидеть его рекомендации.
Маргарита послушно кивнула, она, в самом деле, выглядела не слишком здоровой, и тревога Олафа за неё была понятна.
Марта осторожно, ободряюще сжала ладонь Руппи. Тот ответил на пожатие, подумав, что Марту никому не отдаст, а хоть бы мир вокруг рушился. Как хорошо, что вместе с пленными на Мельничном лугу на талигойскую сторону попал и полковой священник, не пожелавший оставлять своих! Если бы все ордена были такими, как Слава!
Олаф поймет, он всё понимает. Руппи покосился на своего адмирала – он успел испугаться, что обрушившееся на них окончательно сломает Ледяного, но нет. Олаф, наоборот, словно бы распрямился, в глазах появился знакомый стальной блеск и уверенность. Руперт готов был сам носить Маргариту на руках за то, что она вернула Ледяного в жизнь, теперь в эту жизнь вернулся и смысл. Адмирал Кальдмеер вновь нужен своей стране.
А мысли всё возвращались к дому. Они ещё ехали к Ноймаринену, а дяди уже не было. Не было…
…Веселый русоволосый мужчина кажется маленькому Руппи настоящим великаном, а великан легко поднимает его, ухватив под подмышки, и смеется: «Ну, что за соколёнок у нашей голубки вырос?».
…Запах кожи и собачьей шерсти, мама, чуть не плача, приговаривает: «Иоганн, Мартин, как вы можете, это же ужасно!» - и пытается за руку увести Руппи со двора. А ему интересно до внутренней щекотки посмотреть хотя бы на охотничьи трофеи, если на осеннюю охоту пока не берут! Дядя Мартин огорченно крякает, не споря. Но на плечо Руппи уже опускается тяжелая рука: «Пусть смотрит, Лотта, он будущий мужчина, а не обморочная барышня!».
…Прохладное утро, Липовый Парк одуряющее цветет, волны запаха захлестывают дворы столичного дома Штарквиндов, просачиваются в любое мало-мальски приоткрытое окно. «Ну-ка, шпагу в руки и на оружейный двор! Чтобы мать из-за тебя перед флотскими не краснела!» - и Руппи честно идет, ведь он уже видел море и корабли, ему исступленно хочется когда-нибудь туда попасть – и остаться навсегда.
«…И как тебе в море? Ледяной не слишком загонял?»
Ногти больно впиваются в ладонь. Глядя на пламенеющее небо, Руперт вспоминал не умного человека, умелого политика, опытного интригана – а веселого и доброго родича, у которого для племянника всегда находилось доброе слово и мудрый совет. Да уж, со своим сыном дядя Иоганн был куда строже.
А теперь его нет…

- Мама, пойдем отсюда, - Селина пугливо покосилась на стоящих на стене людей.
- Они тебе так не нравятся? – удивилась Луиза.
Нет, она понимала, что даже взрослые умные женщины не всегда могут удержаться от того, чтобы не перенести свой страх за любимых и ненависть к врагам на тех, кто ближе. Что говорить о молоденьких влюбленных девочках! Но Селина, вроде бы, сообразила, что дриксенские девушки невольно попали не в то время и не в то место, а приходится им тут едва ли не хуже всех. И уж точно не молоденький лейтенантик, спасающий своего адмирала от своего же регента, виноват в этой войне. И, вот, пожалуйста. Или её Кальдмеер так пугает? Адмирал был суров, но Луиза ему, скорее, сочувствовала, а уж его дочка с кошкой… вот где чудо Создателево!
- Нет, просто… - Селина опустила ресницы – Мне кажется, их не надо сейчас тревожить.
- Хорошо, - покладисто согласилась госпожа Арамона – Остановимся здесь.

- О, кажется, я не зря решил прогуляться, - Жермон был удивлен, и, пожалуй, удивлен приятно – Рад видеть вас живым, господин адмирал.
- Взаимно, - коротко ответил Кальдмеер, помолчал и добавил – Мне рассказывали про Мельничный луг. Вы уцелели чудом.
- Так же, как и вы в своё время, - пусть на том лугу Жермон и готов был рвать дриксов голыми руками, пусть там остался старик фок Варзов, но Кальдмеера там не было, и быть не могло. Его самого радостно толкнули на эшафот… а может, и не только туда. Недаром седой, как лунь, а ведь зимой почти русым был…
- Вы не видели адмирала Вальдеса?
- Нет. Я и Ойгена не видел… не удивлюсь, если эти двое захотят зимний поединок закончить.
Кальдмеер отстраненно кивнул и уставился на покрасневший горизонт. Разговор зачах, Жермон подумывал, не распрощаться ли ему, тем более что дальше на стене он заметил приглашенную по настоянию Эрвина вдову… Можно было бы завязать разговор. Эта госпожа Арамона была с сестрой, и, как надеялся Ариго, она окажется разговорчивей Валентина. К тому же… Жермон подкрутил усы. Ойген знал, что делает, обещая найти для друга невесту со светлыми косами – а у Луизы Арамоны волосы были всем бергерским девам на зависть.

…Фантомная боль толкнула Руперта под ребра раньше, чем он осознал, ЧТО видит перед собой. И лишь удар сердца спустя он бросился к краю стены, едва не перевесившись через край бойницы между двумя зубцами.
Черный ствол, выросший в небе, и кровавый цветок-солнце на его вершине… солнце – цветок, солнце – сердце! Башня… маяк… дальнее эхо колокольчиков…
- Опять она! – выдохнул за плечом талигойский генерал.
- Вы это видели раньше? – резко спросил Олаф.
Марта приникла к плечу Руппи, во все глаза разглядывая пугающее чудо.
- Видел… в Придде… - напряженно выговорил Ариго – А вы?
- Только слышал, - честно признался Олаф – Но что увижу, не думал.
Черные птицы, невесть откуда взявшиеся, хищными силуэтами расшили небесный шелк, солнце на вершине сочилось то ли светом, то ли кровью, дрожащая Маргарита молча цеплялась за адмирала...
- Мама… мне страшно! – тихо донеслось со стороны.
- Спокойно, Селина, это всего лишь морок. Мираж, - недрогнувшим голосом успокоила дочь Луиза и еле слышно что-то добавила.
Что-то болезненно сжималось у Руппи в груди, ему хотелось куда-то бежать, нет, лететь, стремительно и без оглядки – туда, где он нужен, где его ждут, где не поздно ещё что-то изменить!
Темнота упала, как капюшон монашеского плаща на глаза. Ни солнца, ни башни, ни птиц. Только тлеющая полоса вдоль горизонта напоминала о том, что – было, и свет, и кровь, и день…
Руппи медленно отступил назад, только сейчас почувствовав, что они с Мартой держатся за руки, как маленькие дети. Впрочем, перед показавшейся в Закате вечностью они и были – детьми.
- Олаф, что с тобой?! – тревожный вопрос Маргариты разбил ошеломленную тишину.
- Со мной что-то? – голос у адмирала был какой-то отсутствующий, по его душе тоже проехалось странное видение.
Руппи, обернувшийся на взволнованные голоса, увидел, как Маргарита держит Олафа за правую руку, что-то разглядывая у адмирала на запястье. Шаг ближе – и Руппи видит, что рука у Ледяного вся в крови. Лейтенант встретился взглядом с Маргаритой – у той заметно дрожали губы, потому что она тоже поняла.
Именно правую руку Олаф порезал, чтобы своей кровью загородить дорогу выходцу.
И теперь благополучно зарубцевавшаяся ранка открылась.

…Окончательно помрачневшие дриксенцы распрощались и тихо ушли к себе. Горизонт постепенно померк, на стенах резвился прохладный ветерок, в темном небе проклюнулись первые звезды.
- Позвольте вас проводить?
Госпожа Арамона взглянула недоуменно, но с благодарностью согласилась. Её дочка смущенно пряталась за мать – она была очаровательна, слов нет, но у Жермона вызывала разве что отеческое умиление.
А вот сама Луиза…
Генерал Ариго подкрутил усы. Вряд ли здесь поможет кавалерийская атака, скорее, стоит готовиться к длительной осаде.
Но у Ойгена точно стало одной заботой меньше.

Всё завлекательней и завлекательней. Только [spoiler]Вальдес не может называть знатных гостий девушками, а только "сударыни".[/spoiler], в целом же - очень хорошо.

Dama - ага, спасибо за поправку!

  Очень хорошо! И кошки появились, и Луиза с Селиной! А уж какие события в Дриксен! И Олаф с кровоточащим запястьем. Чем дальше, тем интереснее. Спасибо!

Хозяин (автор) конечно барин, и о каких только союзах мы в фанфиках не читали, но Луизе 44, Жермону же только 41, и лучше бы ему иметь наследников, да и если представить Жермона, влюбившегося в Луизу я еще как-то могу, то вот обратные чувства - не получается. ???

Эйлин, спасибо. :) Ну... повелительство вылезает, прада, пока от него Олафу слиьно невесело...))
Техна - ну, если Луиза со всей серьезностью пила ветропляску, опасаясь... хм, опасаясь, то наследников Жермону завести ничто не мешает. ;)

Ну вот что Вы делаете, эреа... У меня ж хронический недосып, а тут Вы с Вашими сказками, и куда девались два часа? Ну нельзя же так...

[spoiler]Аплодисменты, эреа. Примите мои аплодисменты![/spoiler]

prokhozhyj - оййй... с одной стороны, коненчо, оченьс тыдно, что лишила человека сна, с другой - приятно, что так захватывает.))))

Мирилас, ОЧЕНЬ люблю ваши фанфики! "Дорога без конца" и "Северная Сказка" читаются на одном дыхании, они ничуть не менее интересны, чем сами книги, честное слово! Читаю - и хочется, чтобы было так, как пишете вы. Немного удивило, конечно, как Матильда смогла родить Марту в 50 лет, но, в общем, в природе бывают исключения, а ей, по физическому состоянию, явно можно было дать гораздо моложе. Так что, наверное, могла. А вот почему Марту понадобилось отдать? Можно ведь было сделать вид, что ее подкинули, и воспитать как приемыша. Хотя, если бы она оказалась похожа на мать... Чего, впрочем, по кэртианским законам ведь не может быть! Альдо-то блондин, несмотря на черноволосую бабку. Так что и у Марты, по идее, северные гены должны победить. Но, ради Бога, не обращайте внимания, я просто приддираюсь.
А продолжение еще лучше! Особенно нравится, как Марта с Зеппом спасли котенка. И сногсшибательное: "Фрошер, да-а? Будешь Вальдесом!" Прочитала - и улетела под стол, буквально.
Ну и, конечно, очень переживала за них всех в дальнейшем: за Олафа и Маргариту, за Руппи и Марту. Очень хочется верить, что у них будет все хорошо, они это заслужили.
Кстати, вы ведь не просто так сделали Олафа Кальдмеера эорием Дома Скал (а может быть, и Повелителем?) Давно пора было сменить Дика на кого-то поразумее, так что вы сделали отличный выбор. Кальдмееру, как адмиралу, можно было бы еще Волны поручить, но их Повелители почему-то исключительно сухопутны. Да и к лучшему, ведь кто бы ни оказался Повелителем Волн, от их присутствия любое море покроется льдом, и плавание приедтся осуществлять не на линеалах, а на ледоколах. ;D
Очень порадовало также появление в последних главах полюбившихся канонных героев, особенно Вальдеса - "первой свахи Золотых Земель", как он изволил себя назвать. А вот в пару Жермон/Луиза я не верю, и все тут! Очень уж хочется, чтобы Луиза была с Рокэ, а другие мужчины ей, похоже, и не нужны. Жермон, конечно, ближе по возрасту - но и только. Пусть лучше ему Райнштайнер сосватает какую-нибудь бергерку, как и обещал.
Впрочь, это исключительно мои пожелания, а вы, разумеется, пишите как считаете нужным. Главное - порадуйте нас продолжением как можно скорее!

Артанис спасибо. :) Следующую главу сейчас. наверное, и выложу, так что ждать вам недолго.))

Ничего страшного, приддирайтесь на здоровье. :)
А с Мартой всё очень просто - Матильда дама, настроенная решительно, внука из Агариса твердо намеревалась вытащить (даже к флавионской принцессе приглядывалась, здраво рассудив, что нафиг им Талиг, Золотые Земли и так велики). А в таких условиях незаконная дочь оказывается в опасности. Матильда детей любит, ради них на многгое способна - если, конечно детки не начнут чудить, как Альдо в Талиге. Так что девочка в любом случае оказывается... эдаким рычагом давления на Матильду, если попадёт  в нехорошие руки. А если эти "нехорошие" докопаются до истины? Тогда вообще абзац. А Матильда - рычаг давления уже на Альдо, по крайней мере, из Агариса вполне могла таким считаться. Это потом стало ясно, что он бабку не слушает, а тогда кто ж знал...
Вот и получается, что  отцом-адмиралом и под большим секретом Марте безопаснее жить, чем при матери. ольшая политика такая политика... :-\

Да уж, сражения на ледоколах - это жестоко, и уж лучше так не рисковать.))))))))
А насчет повелительства... ну, угадано верно. ;) Именно Повелитель.
А почему? Во-первых, я считаю, что подходят по характеру. Твердость, несгибаемость, принципиальность и верность - долгу, слову, самому себе - мне кажется, изначально эориям скал было присуще именно ЭТО. А не то, чем блистает Дикон и его незабвенный батюшка. А вообще - изначально меня одна шапочная знакомая на дайри поразила постом, где Олафа подогнали под нового Повелителя Скал, строго основываясь на книгах, и мне эта идея понравилась. Очень поравилась и на душу легла. :) И я под девизом "Даёшь Литу адекватного потомка!" взяла её на вооружение...

А насчет Луизы и Жермона каждый пусть додумывает так, как ему нравится. ;) Я только написала, что она Жермону понравилась, а уж что из этого выйдет - астэры знают. Герои умчались наводить порядок на родине и в таймлайне "Сказки" больше ни с ним, ни с ней не пересекутся...

13.

читать дальшеВремя не может развернуться и пойти обратно, прошлое невозвратимо, когда к горю, когда – на счастье. Но Руппи казалось, что невозможное случилось, и он рухнул сквозь истершуюся ткань времени обратно, в свою самую страшную осень. Понимание невосполнимой потери, поселившееся в душе после разговора с регентом, расшевелило старые раны, но это можно было бы пережить, если бы не Олаф.
Всё было так хорошо... и вот теперь…
- Это я, я виновата! Из-за меня…
Маргарита всхлипнула и замолчала, съежившись в кресле. Съежившаяся девушка, забравшаяся с ногами на оббитого гобеленовой тканью мебельного монстра, была похожа не на кесарину, а на испуганного ребенка, чему растрепавшаяся коса и скромное домашнее платье только способствовали.
- Причем здесь вы? – не понял Руппи.
Он сидел на диванчике в стороне и бездумно гладил Марту по волосам и спине. Та вообще замерла и сидела под его рукой тихо-тихо, как мышка. Руперту только и оставалось, что брать с неё пример, потому что помогать врачу при ранении он бы взялся. Но это была не рана, а совершенно непонятная лихорадка, привязавшаяся к Олафу сразу же после того, как они увидели эту… Башню.
Герцогский врач, хмурый и солидный, адмирала осмотрел и даже какие-то общие рекомендации выдал… настолько общие, что это они могли сделать и без подсказки. А Руперт услышал, как врач пожал плечами и вполголоса сказал Вальдесу, что «нужно ждать, он либо выберется, либо нет». Бешеный зубами скрипнул, но сдержался и промолчал. И они остались – ждать. У постели Ледяного, все четверо.
- Если бы он не пытался прогнать выходца…
- Успокойтесь, выходец и порез тут ни при чем, - Бешеный поднял глаза, он был непривычно мрачен и угрюм, – Рана открылась бы, даже если бы её не было.
Вальдес устроился на табуретке прямо у постели больного Кальдмеера, и смотрел на него внимательно, пристально… так, словно что-то понимал и чего-то ждал. Руппи порывался спросить – чего, но каждый раз останавливался.
Интересно, он сейчас правду сказал или Маргариту успокоить пытался? Руппи и сам бы успокаивал, если бы мог… но ничего ободряющего в голову не приходило. Лейтенант узнал достаточно, чтобы перестать недоумевать насчет выбора Ледяного и даже зауважать свою кесарину, но сейчас она выглядела жалко. Эта девочка смогла сказать «нет» Фридриху, смогла вывести Марту из дворца и сбежать сама, смогла даже убить. Более того, смогла отпустить любимого человека на смерть, поняв, какой ценой он не будет выкупать свою жизнь никогда и ни за что. Она смогла выдержать всё, кроме своей вины перед Олафом, и не столь уже важно, настоящей та была или придуманной.
Вальдес это тоже понимал, судя по всему. Он поднялся, на ходу подхватив свернутый шерстяной плед (укрытому теплым одеялом Олафу он был не нужен), и бережно накрыл сжавшуюся в комочек девушку.
- Спите, - спокойно и властно сказал Ротгер – Вам сказали беречься – вот и берегитесь, вряд ли он, - Бешеный бросил через плечо встревоженный взгляд на то ли спящего, то ли бредящего Олафа – Будет рад вас видеть в таком состоянии, когда очнется.
Маргарита ничего не ответила, натянула плед до самого носа и обреченно закрыла глаза. Вальдес вопросительно приподнял бровь, обернувшись к Руперту. Тот переглянулся с Мартой, поднял на вице-адмирала сумрачный взгляд и отрицательно покачал головой. Они останутся здесь…

* * *

…Почему замок Ноймариненов словно вымер? Куда все подевались?
Олаф брел по коридорам, переходам, заглядывал в попадающиеся комнаты и ничего не понимал. Ладно, полночь на дворе, люди спят, но где караулы?! Безопасностью Ноймарские Волки даже в собственном логове не пренебрегали.
Никого. Ничего. Тишина, ночь, снег за окнами, недобрые колючие звезды… почему зима? И какая это зима? Кальдмееру то казалось, что прошлая, и возвращение в Дриксен, суд, море – лишь сон, приснившийся из-за пророчеств Бешеного. То, наоборот, начинало мерещиться, что Излом закончился, и вместе с ним сгинули все люди Золотых Земель, а он – последний уцелевший, и бродит неприкаянным призраком, дожидаясь своей участи.
«Кто-нибудь… хоть кто-нибудь, покажитесь!» - безнадежно вертелось в голове.
Сейчас Олаф был бы рад не то, что герцогу или барону Райнштайнеру, даже Альмейде. Главное, живой человек!

Очередной коридор привел его к смутно знакомым дверям – высоким, двустворчатым, покрытым затейливой резьбой, в которой родные северные травы и звери переплетались с какими-то чужими южными закорючками. Олаф, поколебавшись, дернул дверное кольцо, и дверь неожиданно легко для такой махины подалась под рукой. За ней явно какой-то зал; адмирал потянул створку на себя, в смутной надежде хоть там найти кого-то или что-то, что объяснит происходящее.
Зря… Зал бы пуст и гулок. Эхо шагов отражалось от высоких сводов, когда Олаф медленно прошел к возвышению, на котором стоял герцогский стол. Ледяной узнал это место – здесь собирались ля пира лишь по большим общим праздникам, в обычное время парадный зал стоял пустым и холодным, но любопытных туда пускали. Он сюда попал лишь однажды, как раз прошлой зимой, когда сдружившийся с Рупертом Арно Савиньяк потащил нового приятеля посмотреть на знаменитый щит Манлия. Олаф тогда захотел отвлечься от грызущих разум и душу мыслей, и пошел с мальчишками вместе. Савиньяк был не слишком-то доволен, зато Руппи так радовался…
…Щит был единственным, что здесь не изменилось. Щит да, пожалуй, сами стены. В остальном зал был похож на старинную гравюру, изображающую времена переселения варитов и (куда деваться) агмов в Золотые Земли. Откуда что взялось? Ведь Ноймаринены – не Окделлы, за старину сверх необходимого не цеплялись и оставляли только то, что необходимо и хорошо служит. Это не Надор, где всё, как при…
…Какой Надор?! Кальдмеер потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок. Про эту талигойскую провинцию он если и думал, то в свете неудачного похода Фридриха, не сумевшего Надор захватить, про замок же вообще не вспоминал. Олаф и про трагедию-то узнал, лишь второй раз в Талиг попав… Так почему ему в голову приходят сравнения живого, дышащего силой замка Ноймар с никогда не виденными обветшавшими стенами, выстывшими комнатами и выцветшими гобеленами на стенах? Почему мерещится тень обреченности в поднявшейся за окнами метели? Откуда он знает, что там было именно ТАК?..
Черный пёс, ещё не ставший волком, строго смотрел на Олафа с висящего на стене щита. Адмирал сморгнул – взгляд показался ему слишком живым, да и само изображение казалось чересчур совершенным даже для гальтарских времен.
И почему-то совсем не удивило, когда пёс шевельнул ушами, чихнул и плавным движением выпрыгнул наружу. Щит висел высоко, но оживший рисунок это не смутило – огромный зверь плавно приземлился на пол, отряхнулся и деловито потрусил навстречу растерявшемуся человеку. Олаф замер. Он ещё помнил горных волкодавов родного Эзелхарда, и то, на что были способны эти зверюги. В своё время он не боялся – благородные, прекрасно выдрессированные псы относились к детям снисходительно-покровительственно, как к бестолковым и беззащитным щенкам, но теперь он был взрослым, он был чужаком, а те волкодавы рядом с манлиевым псом показались бы щенками-заморышами.
В рукав ткнулся черный кожаный нос. Олаф приготовился к тому, что его сейчас будут есть без хлеба и соли, но черная псина с желто-золотистым подпалом неожиданно тихо и тонко заскулила, принявшись охаживать себя хвостом по бокам. Так, словно встретила давно и, казалось, безнадежно потерянного обожаемого хозяина, который щенка размером с рукавичку выкармливал и выхаживал.
Ещё больше растерявшийся Олаф потрепал пса за ушами, в ответ его едва не опрокинули, любовно потеревшись боком. Вот тебе, адмирал, живая душа, встретить которую ты так мечтал в опустевшем замке. Что теперь делать?
Пёс на этот счет сомнений не ведал. Высказав Кальдмееру свою собачью любовь, он немыслимо бережно и аккуратно взял его зубами за руку (горячее дыхание казалось более крепким и материальным, чем этот захват) и потащил в сторону, к одной из стен. Олаф послушно шел, куда его вели, что ещё ему оставалось делать.
В стене оказалась маленькая дверь. Пёс, выпустив руку, принялся сосредоточенно скрести её когтями.
- Туда, говоришь? – задумчиво протянул Олаф. Он не помнил, была ли эта дверь раньше, - Что ж, пойдем.

…Там не было ни зимы, ни снега. В полыхающее закатное небо упиралась Башня, и солнце подстреленной птицей бессильно лежало на её вершине, а вокруг, насколько глаз хватало – завалы, груды, лабиринты камней…
- Шварцготвотрум!
Если бы здесь было море! Он знал бы, что и как делать! Но не среди ненадежных, осыпающихся, качающихся под ногами глыб, облитых небесной кровью. Тверды и незыблемы, как же, как же…
А пёс уже перелетел через порог – мощное тело взвилось слитным, бесшумным движением – и оказался на неком подобии тропинки. Обернулся, подняв уши. Олаф и сам чувствовал, что надо идти вперед, туда, к Башне, и… и будь, что будет. Он всегда делал то, что полагал своим долгом, хоть бы оно и грозило ему гибелью. А Башня звала его ещё на стене, и… уж не её ли видел Руппи в бреду, когда говорил про маяк?
Черные птицы взлетели с верхней площадки, закружившись в кровавом небе. Олаф усмехнулся, вспомнив выбранный герб, и шагнул вперед.

* * *

…В комнате было темно и тепло. Пожалуй, даже жарко. Олаф недоуменно поморщился, приподнялся на локте, отбросив тяжелое, давящее на грудь одеяло. Адмирал чувствовал себя разбитым и уставшим, как после тяжелой болезни. Волосы противно слиплись от пота, но лихорадки он не чувствовал.
- Наконец-то…
Олаф повернулся на шепот. На табурете рядом с кроватью сидел нахохлившийся Ротгер, похожий на сердитую хищную птицу. Единственная свеча на прикроватном столике не позволяла разглядеть, есть ли в комнате кто-то ещё.
- Я долго пролежал? – хрипло ответил Олаф.
- Ночь. Скоро светать начнет, - Ротгер дотянулся до кувшина с водой, налил полный стакан (явно медицинский, значит, его лекарствами отпаивали) и протянул больному. Олаф с благодарностью принял, отметив, что рука у него еле заметно дрожит.
- Что случилось? – он продолжил расспросы, только выпив всё до капли. Жажда мучила такая, словно Олаф, в самом деле, прыгал по каменной пустыне.
- Врачи в недоумении, - Бешеный невесело ухмыльнулся – Мы ушли со стены, у тебя началась лихорадка… сейчас закончилась.
- Так же, как и началась, - закончил Олаф – Внезапно, - и устало откинулся на подушки. Над головой еле заметно покачивалась под сквозняком кисть завязок поднятого полога. Ротгер вертел в руках отобранный стакан и молчал. Из темноты доносилось чужое сонное дыхание – кто-то стерег Ледяного вместе с Вальдесом…
- Что ты видел? – наконец, нарушил тишину Ротгер.
- Пустой Ноймар, камни и Башню. И… пса со щита.
- Через камни к ней шел? – с едва заметной лукавинкой улыбнулся талигоец.
- Через камни, - подтвердил Ледяной, – Вместе с собакой. Ротгер, а ТЫ туда через что добирался?
…На брудершафт с ним выпить, что ли? Хотя бы ради приличия, на «ты» они перешли как-то совсем незаметно…
- Ну-у…
- Ротгер, не увиливай.
- Уговорил, не увиливаю, - сдался Бешеный – Через ветер. Только до меня ни псы, ни птички не снизошли, гулял в гордом одиночестве.
- А я не добрался…
- Ничего, я тоже туда не с первого раза попал, - утешил Вальдес – Ещё доберешься, брат-эорий, - и ухмыльнулся, как обычно, беззаботно и чуточку безумно.

* * *

- Теньент Савиньяк!
Физиономия дежурного дрикса была столь торжественной и многозначительной, что Арно невольно подобрался, ожидая… кошки знают, чего.
- Вас ждет фельдмаршал.
Савиньяк выдохнул сквозь зубы. Отточенному жесту, когда он коротко склонил голову, обзавидовались бы все придворные:
- Я готов.
Ко всему, что бы ни собирались ему собираются сказать. Ко всему, что бы ни захотели с ним сделать. Глупец, зимой он думал, что понимает Руперта! Руперта, запертого на берегу, вдали от моря, Руперта, вынужденного сидеть, сложа руки, когда его страна воюет… Он начал понимать Фельсенбурга только теперь, оказавшись в той же шкуре. Хотя тому было проще, наверное, у пленного лейтенанта был раненый адмирал на руках и месть, а у Арно только он сам – без единой царапины – и мысли. Бесконечные, выматывающие мысли.

…Девушки, как одна, заглядывались на белокурого и черноглазого теньента. Сам Арно так гордился, что похож на отца – и делал всё, чтобы походить на Арно-старшего не только внешне – он представить себе не мог, что когда-нибудь проклянет судьбу за своё лицо. Даже пожелай он скрыть своё имя, его, отмытого от грязи и крови, опознали в два счета. Нет, ничего плохого с Арно не сделали. Наоборот, его, отделив от прочих пленных, окружили эдаким бдительным почетом, а фельдмаршал вообще селил рядом с собой, где бы они ни оказывались. Арно фыркал – понятное дело, нужно, чтобы такой ценный пленник никуда не сбежал и на всякий случай был на глазах.
Кляча несусветная! Как неладно всё обернулось! Так подставить братьев, которым мечтал стать помощником и достойной сменой…
А, впрочем, предложи ему кто-то выбор, Арно поступил бы так же.
- Я понимаю, что, повернись всё по-другому, вполне мог бы быть вами убит, - Нильс улыбается, он оказался славным парнем, не хуже Руперта – Но тонуть в грязи, это… мерзко. Вы не представляете, как я вам благодарен… - Арно угрюмо смотрит из-под распушившейся после мытья челки, и дрикс добавляет – Конечно, на войне жизнь может стать очень короткой, но благодарность не должна быть короче жизни. Я могу что-то для вас сделать?
Арно покачал головой и отказался – всё, что армия на марше могла обеспечить ценному пленнику, ему уже обеспечили, а бежать ему Нильс уж точно бы не помог.

- Садитесь, виконт.
Арно коротко поклонился и сел, выжидающе глядя на дриксенского фельдмаршала. Бруно не ходил из угла в угол, как Ноймаринен, не грыз в задумчивости яблоки, как маршал фок Варзов, но чем-то напоминал обоих. Полуседой – а когда-то был светловолосым – с отяжелевшими, но по-прежнему приятными чертами лица, совершенно непохожий на талигойцев… Арно не знал, не мог видеть, каким был фельдмаршал, когда за его спиной была сильная страна и племянник-кесарь, а теперь груз многих лет и неподъемной ответственности сближал врагов неуловимо, но несомненно.
Савиньяк помнил, как ему сообщили о смерти старого маршала. Бруно и сообщил, лично. Лишь потом Арно задумался о том, что теперь маршал Запада – спешащий с резервами Эмиль, а тогда почему-то думалось о том, что, вывернись всё наизнанку – стал бы Вольфганг ТАК говорить о смерти «любимого врага»? Стал бы сожалеть? Наверное, стал бы…
- Я уже говорил, что собираюсь договариваться о вашем возвращении на родину…
- Я помню, господин фельдмаршал, - у Арно пересохло в горле.
Если Эмиля будут шантажировать его жизнью, он… он не согласится! Он не должен, не имеет права соглашаться! Талиг важнее, чем он, чем совесть братьев, чем… чем даже мамино горе. Если Арно это понимает, Эмиль тем более поймет…
- Можете радоваться, - фельдмаршал неожиданно улыбнулся очень по-человечески и по-доброму – Скоро вернетесь.

Младший Савиньяк молча сверкал фамильными очами – переваривал новость. А фельдмаршалу и принцу, которому в самом скором и печальном времени грозило оказаться главой фамилии, было грустно и смешно. Мальчишка был сообразительным и незлым, но молодость есть молодость. Какой юноша не мечтает героически сложить голову на алтарь высокого служения? Стране, возлюбленной, командиру…
Надо думать, от мечтаний о героической гибели в бою (если таковые вообще были) его смерть отца и война успешно отучили. Ну, а с гордым молчанием в плену его Бруно лично разочарует. Что может знать теньент, спасшийся от смерча, такого, чего он, фельдмаршал, уже не знает?.. Всё либо устарело, либо безнадежно утратило важность.
Талигу нужно перемирие и тишина на границе? Талиг это получит. Не потому, что в Дриксен исполнились благодати, а потому, что они оказались в равном положении, и не сказать, кому хуже. Смута в Олларии закончилась – в Эйнрехте же только начинается.
- Могу я узнать, на каких условиях?
Умница, о правильных вещах задумался.
- Конечно, в этом нет секрета. Мой внучатый племянник умудрился очередной раз оказаться, скажем так, в гостях у вице-адмирала Вальдеса. Впрочем, спрячься он туда, куда собирался изначально, было бы хуже – Руперт нужен в Дриксен, а выменять его на вас у талигойцев проще, чем искать по всем морям Кэртианы.
Арно помолчал, задумчиво так, явно прикидывая что-то про себя, и осторожно осведомился:
- Скажите, вы не для того его вызволяете, чтобы отдать вашему… регенту? – и обезоруживающе улыбнулся, пояснив: - Мы много общались с Рупертом этой зимой, и я не хотел бы подставлять его под несправедливый суд.
Вот же… Савиньяк! А если бы собирался отдать – вы, теньент, собрались бы остаться в Дриксен?..
- Если я и желаю смерти кому-то из внучатых племянников, то только не Руперту, - усмехнулся Бруно – Но, к сожалению, полную безопасность гарантировать не могу. Во время гражданской войны опасность грозит всем…
Арно помрачнел и опустил глаза. Отца вспомнил. Но хорошо, что он переживает за Руперта, это может пригодиться будущему герцогу… или кесарю.

* * *

Лето, конечно, куда лучше зимы, но у него есть один большой недостаток – отсутствие льда. Реки текут свободно и вольно, вода плещется в прогретых заводях у берега, вскипает ледяными бурунами на стремнине, звенит у бродов. Лето – время воды и её песен, но Хербсте по этим песням не так-то просто перейти. Приходилось уславливаться об удобном обеим высоким договаривающимся сторонам месте, добираться туда, наводить не раз разрушенные переправы.
Арно изводился в своём ожидании молча. Вспоминал, что он не только Савиньяк, но и Рафиано, и старался выглядеть как можно более невозмутимым, на понимающие улыбки генерала Рейфера отвечая кристально честным взглядом. Любопытно было увидеть того талантливого полководца, который столько крови и нервов талигойцам перепортил…
Увидеть – и пожалеть который раз, что люди, которым быть бы замечательными товарищами и верными друзьями, оказались волей судьбы по разные стороны войны.
- Гордитесь, теньент, - Рейфер весело улыбнулся и подмигнул – На вас выменивают не только лейтенанта, но и адмирала.
- Ледяного? – честно удивился Арно – Разве он тоже возвращается?
Весной, да на рассвете, в прибрежных кустах на разные голоса заливались бы птицы, но сейчас было тихо. От реки тянуло прохладой и туманом, легким и прозрачным, как кружевная занавеска, а небо не успело утратить утренние золотые переливы.
- Адмирал Кальдмеер – достойный и честный человек, - генерал поскучнел и принялся старательно изучать противоположный берег, из-за тумана плохо видный – В сложившейся ситуации он не мог не вернуться. Нас ждут, идемте.
Понятно, не хочет говорить с, пусть лично ему симпатичным, но все-таки врагом, о бедах своей страны. Арно всё понимал и не думал обижаться.

…В теории, по наведенной переправе можно было проехать, но талигойский теньент и дриксенский генерал посмотрели на это достижение инженерной мысли и дружно решили не рисковать конями, переведя их в поводу. Арно считал, что Кану и без того досталось на этой войне, чтобы заставлять его лишний раз нервничать, а Рейфер своего зильбера и без того любил и всячески холил. Будь всё по-другому, Савиньяк бы не отказался услышать историю, как дорогой «конь аристократа» оказался у не слишком-то знатного генерала, который явно не мог себе позволить его купить, но терзания и мысли об Эмиле разговорчивости и общительности Арно не способствовали.
Может быть, когда-нибудь потом… если они выживут… если заключат мир, а не перемирие… если встретятся…
Арно почувствовал под ногами плотную, сочную прибрежную траву талигойского берега. С тихим звоном оборвались перетянутые, болезненные струны, стало легко и весело, казалось, он может разбежаться и вскочить на радугу – Арно даже не думал, что вина перед братом так его угнетала. Окружающие люди немедленно стали казаться добрыми и славными, даже суровый дрикс рядом, что говорить об адмирале Вальдесе, который сопровождал своих «гостей».
Кстати, о гостях…
Какой Савиньяк пройдет мимо красивой женщины! Арно знал, что волей судьбы и сбесившегося Фридриха к талигойцам занесло не только Руперта и его адмирала, но дочку Кальдмеера вместе с какой-то дамой, её сопровождающей. Девушку эту Арно сразу увидел – рядом с Рупертом – и немедленно пожалел, что она не задержится в Талиге… ну, хотя бы пару дней… Если она правда настолько же смела и сообразительна, насколько красива – отдавать такое сокровище просто обидно!
Пока Арно разглядывал черноволосую «лебедь», Рейфер и Вальдес обменивались положенными любезностями. Причем дрикс то и дело бросал на вторую женщину очень странные взгляды, в которых узнавание и изумление мешались с сомнениями. Эта, вторая, стояла очень тихо и зябко куталась в плащ, спасаясь от утренней прохлады и речной сырости. Даже капюшон опустила, лицо толком не разглядеть.
- Добрый день, я рад вас видеть! – Арно протянул Руперту руку сразу же, как закончились взаимные расшаркивания.
- И я, - Фельсенбург охотно её пожал – Ещё больше рад, что всё так быстро… разрешилось. И надеюсь… - он грустно улыбнулся – Надеюсь, что когда-нибудь мы встретимся не в бою и не в плену.
- Я тоже на это надеюсь, - а вот браслета в прошлый раз у Руперта не было… точнее, был, но чужой он носил на левой руке, а этот – как положено, и браслет, между делом, с гербом Фельсенбургов. Это когда ж Руперт жениться успел?!
- А вы приезжайте после войны к нам! – щедро предложил Вальдес – В Хексберг всем рады… особенно вам…
Рейфер хмыкнул, Кальдмеер закашлялся, Арно улыбнулся…
- Благодарю вас, и за предложение, и за гостеприимство, - вторая девушка откинула капюшон – От всех нас.
…На пару мгновений Рейфер застыл, живо напомнив памятник самому себе. Очень изумленному себе. А после сорвал с головы шляпу и поклонился, произнеся всего два слова, которые заставили изображать скульптуры уже Арно и Бешеного:
- Ваше величество!..

* * *

…Нет, ну до чего же весело!
Ротгер смотрел на другой берег, вслед давно скрывшейся из виду кавалькаде, а губы сами собой расплывались в улыбку. Ай да девочка! Ай да лебедушка… Ума догадаться, что она непростого рода, хватило, вот смелости предположить, до какой степени непростого – даже ему, Бешеному, не достало. Интересно, а другие? Не даром же регент позвал для разговора её, а не Марту…
…Но Олаф! Понятно теперь, почему так долго колебался. Сам Вальдес ни на секунду не задумался бы, но то – он. Высоко взлетел адмирал цур зее… вот отдадут ли ему бывшую кесарину, это, конечно, вопрос… впрочем, Олаф явно, в кои-то веки, собрался взять пример с собственного адъютанта и никого не спрашивать.
Ротгер такое поведение горячо одобрял.

- Властью, данной мне Создателем, называю вас мужем и женой – перед Его лицом и законом людским. Орстон!
- Мэратон!
Звонко щелкают застежки свадебных браслетов – Ротгер, вообще-то, собрался их Руперту на прощание подарить, с намеком, но мальчик оказался настроен решительно, и с женитьбой затягивать не собирался.
А эсператистский обряд не слишком-то отличается от олларианского… свадьбу тетушки маленький Ротгер запомнил плохо, только скука в памяти осталась да навязчивый запах благовоний. Зато, как Филипп женился, он прекрасно помнил – и олларианский обряд, и родную, марикьярскую свадьбу, которая была куда веселее.
Интересно, многие ли герцоги могли похвастаться такой свадьбой – у переносного алтаря, едва ли не в плену, между одной войной и другой? Без гостей и не в церкви, без пира и поздравлений, не говоря уж о нарядах… Рамиро, хотя бы, свою Октавию до храма довёз. А этот союз – станет ли легендой?

- Вижу, всё прошло благополучно, - Эрвин тепло улыбнулся, приветствуя сияющего Арно – Рад вашему возвращению.
На торжественном обмене он не присутствовал, но дриксенцев проводил, олицетворяя законность, регентскую власть и прочие ужасно важные веди.
- Я тоже рад, - немедленно заверил улыбающийся от уха до уха Савиньяк, тут же нахмурился и честно признался: - Но мне стыдно, что я так подвел… всех.
- Не стоит, - посоветовал Ротгер – Слышал я, как вы там, - мотнул головой назад – Оказались. Таким пленом не стыдиться, а гордиться можно…
Эрвин солидно кивнул, посмотрел на Ротгера и с короткой усмешкой заметил:
- Вы в этот раз гораздо спокойнее…

- Ты в этот раз смеешься, а не рычишь, - Олаф улыбается, но смотрит куда-то вдаль. В будущее? В прошлое?
- Так и ты едешь драться, а не умирать, - Ротгер пожимает плечами.
В этот раз в душе у Бешеного не скребутся полчища закатных кошек. Бой? Да. Опасность? Несомненно. Но не та неотвратимая смерть, караулящая, как зверь в засаде. Руперт этого зверя спугнул, помчался следом, схватил за горло… этот парень умеет драться, хоть со смертью, хоть с судьбой.
Вот и пусть дерутся дальше. Уже все вместе.

- Беспокоиться не о чем, - Бешеный беспечно пожал плечами и задал терзающий его всё утро вопрос: - Позвольте спросить, о чем вы с нашим очаровательным родичем кесаря шептались?
Эрвин сжал губы в нитку и уставился на дорогу. Арно с сомнением посмотрел на одного, на другого…
- Мне вас оставить?
- Не нужно, - покачал головой сын Рудольфа – Дело в том, что до сих пор не объявился бежавший… герцог Окделл, - Эрвин сжал зубы так, что желваки на скулах заиграли, и продолжил: - Этот молодой человек совершил преступление, которое делает возможным применение к нему… любых мер.
Арно чуть слышно ахнул (знает?), Вальдес лишь приподнял бровь. Надо же…
- И я выразил надежду, что Окделл, если судьба приведет его в Дриксен, там же и останется. Навеки.
- Постойте… его ищут именно с этими целями?!
- Да… Что вас так изумляет?
- Давно ищут? – изменившимся голосом уточнил Ротгер.
- Давно… до Летнего Излома начали, - последовал уклончивый ответ – Да скажите, что с вами?!
- Ничего, - Бешеный согнулся в седле, пытаясь удержать рвущийся наружу хохот – Эрвин… можете не искать! Он уже… остался где-то… навеки! О-ох… кошки Леворукого! Повелитель Скал! Бедные, бедные «гуси»… и лебеди тоже…

* * *

Следовало бы быть серьезнее, но Руппи чувствовал себя неприлично, бессовестно счастливым. Браслет на руке тяжелый, золотой, но почему-то от этой тяжести становится легко-легко. За спиной – крылья, в волосах – ветер, и хочется подхватить Марту на руки и унести прочь отсюда. От войны, политики, грязи – по лунной морской дорожке, ввысь, к звенящим под ногами звездам! К счастью танца и полёта.
Но мир то и дело безжалостно вырывает Руперта из звездной канители в обыденность, и тогда он одергивает себя. Старается выглядеть серьезным, но, стоит поймать взгляд – жест – улыбку, как всё начинается снова.
Олаф понимающе усмехается, качает головой и молчит.

…Генерал Рейфер, всю дорогу смешивший Руперта просветленно-нездешним видом, наконец-то собрался с силами и мыслями. Неприлично же быть таким ошарашенным при фельдмаршале! Предстоящий разговор и самого Руппи заставил посерьезнеть и сосредоточиться. Письма – письмами, новости – новостями, а настоящая политика для него начнется здесь и сейчас.
- Ваше величество, - Бруно поднимается и склоняет голову в коротком поклоне – Счастлив видеть вас.
Руппи бросает косой взгляд на Маргариту и видит, как искренняя, добрая и застенчивая девушка на глазах превращается в «куколку на троне», закрываясь, замыкаясь в себе. Что за несчастное создание, вынужденное прятаться от всех и вся! И… надо же, сумел Олаф под этой маской разглядеть ту Маргариту, к которой Руперт за это время привык… ту, настоящую.
- Вы… знали?
- Нет, - Бруно покачал головой, дождался, пока Маргарита первой сядет, и тогда уже опустился на простой походный стул сам – Но почти не удивлен. То, что вы здесь – это лучше, чем приходившие мне в голову варианты.
Руппи садится, не отрывая взгляда от фельдмаршала. В прошлый раз он был совсем другим, более спокойным, более уверенным, более… привычным. И, признался Руперт сам себе, было бы гораздо спокойнее на душе, найди он здесь прежнего фельдмаршала, который думал не столько о войне, сколько о политике, а не этого уставшего и встревоженного человека. Почти незнакомого.
- Руперт… я не знаю, куда вы собирались, но готов благодарить Создателя за то, что вы оказались здесь и сейчас.
- Война? – щурится Руппи.
- Война, - подтвердил фельдмаршал – Самая страшная. Она пока не началась, но может начаться в любую минуту.
- Бабушке не стоило выжидать, - резче, чем надо, отрезает Руппи – И пускать на самотек… всё тоже не стоило!
- Каждый из нас может совершить ошибку, - Бруно и не думает отпираться. И смотрит при этом не на внучатого племянника, а на Олафа, который горько кривит губы.
- Но некоторые, - безжалостно продолжает добивать родича Руперт – Почти невозможно исправить! Но я опять готов за это взяться. Что будет нужно от меня?
- Элиза объяснит… - Бруно устало опускает взгляд – Тебе нужно как можно скорее попасть в Фельсенбург. Придется выделить охрану и мчаться так быстро, как только это возможно. Охрану я выделю, больше, чем зимой – будущему кесарю сейчас очень опасно разъезжать по дорогам.
- Кому?! – выдохнул Руппи. Нет, не может быть, он наверняка ослышался… - А как же… Ларс?..
- Руперт! Ларс – мальчишка, ему всего шестнадцать, он не участвовал в боях, ничего не понимает в политике, и не совершал… подвигов! – в сердцах бросает фельдмаршал – Леворукий, его же почти не знают! В отличие от тебя… пойми, стране сейчас нужно знамя. Вождь. Человек, за которым охотно пойдут. Иоганн мог повести за собой людей, Ларс – нет. У нас остался только ты.
- А я… смогу? – Руппи едва не шепчет.
К тому, что «братом кесаря» ему рано или поздно – отец не вечен – стать придется, Руппи давно привык и ответственность понимал. Но самому сесть на престол?! Зачем – когда есть бабушка, дядя Иоганн, кузены… Штарквинды.
- Должен смочь!
- Я тоже не хотела короны, Руперт, - грустно кивает Маргарита – Но иногда у нас нет выбора. У меня его не было, и у тебя его нет… у вас, - он красноречиво указывает взглядом на видный из-под рукава браслет.
Руппи услышал, как поперхнулась Марта, и её немедленно стало жаль. Бруно тоже посмотрел на браслет, на Марту и выразительно хмыкнул:
- Решил крепить связь с флотом? Разумно, но вряд ли понравится твоей матери.
- Другим понравится, - огрызнулся Руппи – Хорошо. Будет решать вопросы… по мере поступления. Когда мы выезжаем?
- Завтра, всё уже готово.
- Опять в мужском седле, - еле слышно шепчет Марта, запинается и громче добавляет – Ничего страшного, я выдержу.
- Марта, - Олаф впервые поддет голос – Не лучше ли тебе остаться здесь?
- Нет, - упрямится девушка – Я Руппи не брошу. Я… ничего страшного, я умею.
- Я и не сомневался, - вздыхает Бруно – А вы, ваше величество?
- Я «так» не умею, и будет лучше, если меня никто не увидит до… того, как всё закончится.
- Да, Элиза собралась из вашего бегства сделать очередной козырь… здесь вас узнал только Рейфер, вы были в капюшоне… отлично.
- Меня узнал талигойский регент.
- Вряд ли он поделится новостями с Фридрихом. Если вы согласны хранить инкогнито дальше, мы подумаем, куда вас спрятать.
Руперт вспоминает мастера Мартина и, неожиданно для себя, говорит:
- Я знаю, куда. Я… потом скажу, и напишу им. Там безопасно, клянусь.
- Хорошо… - Маргарита привычным жестом сжимает пальцы – Я согласна. Тем более, у меня… есть иные причины.
- Мы их знаем?
- Вы? Нет. Они личные.

Отлично! А можете сообщить, сколько еще до окончания повести?

Техна - я планирую в 15 глав + эпилог уложиться. Ну, в самом уж крайнем случае - в шестнадцать, но сомневаюсь, что оно до такой степени расползется, там уже финал истории маячит не за горами. :)

Мирилас, большое спасибо вам за внимание и за продолжение! :)
Как я поняла, Повелителем Ветра у вас будет Вальдес? Ну что ж, ему это подходит больше, чем Жермону Ариго, тот кажется слишком уж приземленным для этой роли. Итак: Кальдмеер, Вальдес, Робер, и - кто? Валентин Придд или Ойген Райнштайнер? Хотя разница, в принципе, не так уж велика. Ну, я думаю, команда будет уж всяко не хуже, чем в каноне. Нет САМОГО СЛАБОГО ЗВЕНА (голосом М.Кисилевой).  ;D Пожелаю им - и вам, - удачи. ;)
Руперт в роли кесаря - это хорошо. По крайней мере, дружба Талига и Дриксен уже практически обеспечена. Надеюсь.
А каковы личные причины у Маргариты, чтобы прятаться и дальше? Она, случайно, не беременна?
Извините за любопытство, пожалуйста, просто хочется обо всем узнать как можно скорее...

Артанис нет-нет, Жермон так Повелителем и будет. :) Ротгер - вассла Ветра, потому и рассекал по окрестностям Башни в гордом одиночестве...
Кхм, пока нет. :) Исходя из того, что у Повелителя на Изломе наследников быть не должно - всё будет чуть попозже, а причины... ну, будут там причины подробно расписаны, будут. С обоснуем.)))

  Огромное спасибо за продолжение! Олаф стал Повелителем Скал - хороший выбор!

Эйлин, пожалуйста. :)
А Олаф с повелительством справится...

  Да, в отличие от кое-кого, Олаф - человек умный и ответственный. Такому можно доверить трудное дело: сделает всё, что нужно.

Эрэа Мирилас, я услышала по радио песню, которая мне показалась подходящей героям этого фика. Обеим парам - и Олафу с Маргаритой, и Руперту с Мартой. Вот...

Тысячу сто поколении - мечта наразвес,
Тысячу сто поколений - любовь и война.
Каждый рождается с мыслью достать до небес,
И нам с тобой сейчас как во все времена...

...Ничего не жаль, ни штыков, ни роз,
Если за мечту, если все всерьез.
Ничего не жаль, ни огня, ни слов,
Если за мечту, если за любовь.

Думать наивно, что кто-то устанет в бою
И бескорыстно подарит счастливую даль.
Просто поверь, что кому-то в соседнем строю
Так же за эту вершину, за эту медаль...

...Ничего не жаль, ни штыков, ни роз,
Если за мечту, если все всерьез.
Ничего не жаль, ни огня, ни слов,
Если за мечту, если за любовь.

Может быть, ты хотел бы остаться другим,
Может, хотел просто жить и свободно летать.
Знаешь, всегда в жизни есть шанс остаться любым,
Но вот вопрос: что за это придется отдать?

Ничего не жаль, ни минут, ни слез,
Дотянись до звезд, дотянись до звезд.
Ничего не жаль, ни штыков, ни роз,
Если за мечту, если все всерьез.
Ничего не жаль, ни огня, ни слов,
Если за мечту, если за любовь.

Ух ты, когда у меня самой "саундтрек" в голове звучит, это понятно, но когда у других музыкальные асоциации подбираются... притяно. :)
Это хоть кто поёт? Поискать, как звучит, а то я, эмммммм... стыдно признаться, радио не слушаю... ;D

Эрэа Мирилас, это Денис Майданов, очень талантливый поэт и певец, на мой взгляд. Если удастся, я попробую скинуть ссылку на эту песню. Но его творчество стоит послушать и просто так, ради интереса.
Очень рада, если песня показалась вам подходящей.  :-*

<a href="http://www.moskva.fm/artist/денис_майданов/song_2314824">Денис Майданов - Ничего Не Жаль</a>

Не самая лучшая ссылка, но я вообще не умею их делать, уж простите, пожалуйста. :-[

Ничего страшного, разберусь. :)

14.

Может быть, год-полтора назад ночевка в военном лагере, на походной кровати, была бы для Маргариты целым приключением, которое могло оживить и взволновать привыкшую к безмятежной дворцовой жизни девушку. Сейчас же она извинений за «несоответствующую комнату» просто не поняла. Чисто, аккуратно, есть дверь, чтобы запереться, и кровать, чтобы упасть и заснуть – разве нужно больше?
Маргарита не просто привыкла бежать без оглядки, ночуя, где придется – она, занятая своими мыслями, неудобства и тяготы пути едва замечала. Мысли была заняты прошлым, настоящим… или, как этим вечером, будущим.
Будущее пугало, скручивая внутренности в ледяной жгут. До тошноты, до головокружения страшно – ей оставаться «в тылу», а им, всем им идти вперед. Обычный бой честен, шансы не вернуться равны у обеих сторон, но здесь оружием станет не только и не столько сталь, сколько интриги и подлость… Один раз они Олафа едва не сгубили!
Не бояться за уходящих невозможно, так же, как страх свой показать. Олаф должен думать о деле, а не о её слезах. Тогда он сможет победить… тогда…
Маргарита сжала в руке маленький флакончик, сплющенный с боков, словно фляга. Прозрачная жидкость плескалась на самом дне, алатской ветропляски, добытой в Хексберг, хватило бы и на эту ночь, и, возможно, на следующую… которой не будет.
Маргарита тихо и осторожно спрятала флакон во внутренний карман висящего на гвозде плаща.
Нечего терять. Нечего ждать. Нечего бояться.
Сегодня она будет просто жить.

Насколько легки, прозрачны и невесомы северные ночи конца весны и начала лета, настолько же чернильными и непроглядными они становятся к осени. Обволакивают, застилая взгляд, пророча долгую зиму.
Свеча давно погасла, во мраке комнаты едва угадывался проем окна – ненамного светлее, там, снаружи, тьма была разбавлена огнем сторожевых костров – перевалило за полночь, но к Олафу сон не шел. Адмирал смотрел в темноту и думал о том, что последний год он только и делает, что прощается. С погибшим флотом, с друзьями и врагами, с жизнью… теперь вот – с Мари.
Они не говорили об этом, они вообще почти ничего друг другу не сказали. Олаф только заметил, что зря она пришла, слишком опасно – ещё увидят…. «Но я уже пришла» - а дальше слова стали не нужны.
Она не просила остаться, а он не обещал вернуться. Невероятная удача, невозможное счастье – полюбить женщину, с которой можно быть честным и которая поймет, примет твою честность, как должно.
«Постараюсь выжить… ради тебя. Ради всех вас» - нежная улыбка в ответ, пушистые волосы под рукой, теплое родное дыхание на щеке. Что бы дальше ни было, этого у Олафа никто не отнимет.

У временных жильцов этого дома хватало иных забот, чем следить за дверьми. И те пользовались свободой – шуршали по полу и скрипели петлями в своё удовольствие. Правда, пока очень тихо, деликатно, но в скорости грозили разгуляться на все голоса.
Бруно, которого было почти невозможно разглядеть в полутьме тупика, молча ухмыльнулся, проводив взглядом девичью фигурку, исчезающую за дверью. Распущенные волосы, из-под теплого дорожного плаща виден подол свободного нижнего платья… Дверь прошуршала обратно и плотно закрылась.
- Личные обстоятельства, да, ваше величество?..
Не зря он, как последний дурак, торчал в этом закутке. Увидел то, что ему нужно и убедился, что всё понял правильно.
Выдавать девочку кому-то, да хоть той же Элизе? Зачем? Бруно сразу же решил, если подозрения подтвердятся, сделать вид, что ничего не заметил. Если Маргарите так по душе Кальдмеер, пусть берет своего Ледяного и едет с ним хоть в Метхенберг, хоть в Эзелхард, хоть в Хелленштайн и будет там счастлива. Фельдмаршал жену племянника жалел, как человека, и, пожалуй, симпатизировал. О такой жене можно было только мечтать, но как на кесарину он на Маргариту досадовал. Правительница Дриксен, особенно в такие времена, должна быть достойной парой мужу, а не тихоней, от которой лишнего слова не услышать!
Выдать её замуж сразу же, как овдовеет, и спровадить подальше из дворца… чтобы снова стала милой девушкой, а не безмолвным придворным украшением, о которое все спотыкаются.

* * *

…Родной замок показался Руперту нахохлившимся и сердитым, как хищная птица, подозрительно глядящая вокруг глазами-бойницами. Вот-вот распушит перья, развернет крылья и гневно заклекочет, отгоняя врага от птенцов-жителей. Но они же не враги – они свои!
Марта смотрела вперед и вверх едва ли не с испугом. Ей гнездо Фельсенбургов виделось неприступным и высокомерным, отвергающим чуждое ему создание. Нет уж! Если всё обойдется, она тут жить не будет. Руппи связал свою жизнь с морем, а жена моряка должна встречать мужа на причале, а не сидеть где-то там, неизвестно где.
Олаф к замку был равнодушен, и ему отвечали взаимностью. Адмирала беспокоило только то, что придется оставить здесь дочь. Он ещё в Хексберг решил, что пора безапелляционных приказов и суровых нотаций для них с Мартой безнадежно осталась в прошлом. Поэтому вместо категорического: «Нет!» - спокойно спрашивал: «А может, не надо?». Девочка повзрослела, научилась выбирать… пусть выбирает, теперь отец вправе лишь советовать. Марта безоглядно неслась вперед по выбранной дороге, явно желая собрать все кочки самостоятельно, но родительское сердце всегда за ребенка болит, и Олаф не мог не переживать, каково ей придется жить в герцогской семье – незваной и нежеланной.
- Добрались! – вырвался у Руперта облегченный возглас, когда подъемный мост опустился, открыв дорогу.
- Что теперь начнется… - вздохнула Марта.
- Политика и интриганство, - мрачно предрек Руппи – А ещё – мама.
- Руперт, ты прекрасно научился настаивать на своём, - Олаф тепло улыбнулся адъютанту – Такого курса и держись, не позволяй сбить себя в сторону.
- Я постараюсь! – парень просиял и под поднятую решетку въехал уже спокойно и уверенно.

Под суровым взглядом Элизы и горестно-недоумевающим – матери Руппи, Марта почувствовала себя неловко. Дорожное мужское платье и небрежно уложенные вокруг головы косы показались чем-то неуместным, неприемлемым и постыдным, но девушка сжала зубы и с вызовом расправила плечи. Не было другого выхода, а значит, стесняться и жаться к стене она не будет!
…А «железная Элиза» сдала и постарела. Она по-прежнему была сурова и горда, во взгляде – привычная сталь и уверенность, но пепельное крыло безнадежности сильно задело эту женщину. Что-то кольнуло в сердце – Марте было её, пожалуй, жаль. Проиграть и потерять почти всё, упустить в последний момент цель, к которой шла всю жизнь! У отца осталось море, звание и опыт, и надежда – нет, не вернуть, но создать заново. Теперь, когда ему открыли глаза, втолковав, что жизнь продолжается, и он имеет право… на всё. А у Элизы есть только сумасбродный, своевольный внук и война.
И месть. Пожалуй, даже Руппи так не мечтает увидеть Фридриха на плахе, как его бабушка!
- Отец… матушка, - Руппи выдохнул и выпалил, словно бросаясь с головой в ледяную воду: - Позвольте вам представить мою жену.
И заставил Марту встать рядом с собой.
А ей хотелось то ли нервно засмеяться, то ли спрятаться за Руперта и подольше там, за его спиной, остаться. Во взгляде стоящей позади дочери Элизы читалось: «Ты что сотворил, болван?!». Сама Лотта молча схватилась за сердце, изобразив на лице вселенскую трагедию и готовясь, вне всяких сомнений, упасть в обморок прямо на чисто выметенные плиты внутреннего двора. Если не подхватит муж, конечно. Сам герцог… Альберт фок Фельсенбург смотрел на сына с недоумением. Перевел взгляд на храбрящуюся Марту.
- Добро пожаловать, дитя моё, - герцог шагнул вперед, отечески поцеловал новую родственницу в лоб и вопросительно посмотрел ей за спину, на Кальдмеера. Марта, конечно, не могла видеть, как её отец пожал плечами: «Да, решили всё сами и без меня» - но заметила, как в глазах Альберта засветилось насмешливое понимание.

* * *

Город уютно устроился среди поросших лесом холмов, на берегу быстрой веселой речки. Перекинутые над каменистым руслом мосты выгибали спины, как потягивающиеся кошки, дома окраин взбирались на пологие склоны, а вокруг раскинулись ухоженные сады.
Мило, мирно и тепло, только Маргарита, дожидающаяся решения Мартина Файермана в добротной, но не роскошной гостинице, всё равно чувствовала себя несчастной. Виной были только что закончившиеся лунные дни – мало того, что в дороге это невеликая радость, к общему мерзкому самочувствию добавлялась обида на судьбу. Ей не хотелось думать, что упущенный шанс был – последним… слишком страшно, но шанс был упущен, и ей хотелось съежиться и поплакать. Это было бы несправедливо, Маргарита крепилась, спокойно улыбаясь скромному эскорту и не выказывая недовольства.
- Госпожа Вайсфедер, - капитан Роткопф, которому Бруно традиционно доверял сопровождение важных персон, коротко поклонился – К вам мастер Файерман.
- Уже?! – Маргарита порывисто поднялась – Я… да, конечно, пусть войдет.
Капитан понимающе кивнул и вышел. Он, единственный, знал, кого им на самом деле пришлось провождать в безопасное место. Капитан всегда был серьезен, собран и едва ли не хмур, но, каждый раз, когда приходилось обращаться к Маргарите по выдуманной фамилии, в глазах Роткопфа начинали плясать солнечные лукавинки.

Мнению Руперта и, тем более, Олафа Маргарита вполне доверяла, но всё равно волновалась. Ей было стыдно перед незнакомым пожилым человеком, которому на голову свалилось эдакое чучело, о котором надо позаботиться. Мастер Мартин?.. Ей представлялся сухонький, солидный старичок, с оценивающим прищуром и сдержанными манерами. Таким – или почти таким – был флавионский придворный ювелир, мастер с, во всех смыслах, золотыми руками. Цену себе золотых дел мастер знал и мог перечить хоть самому герцогу. Зато сотворенные им украшения заставляли завистливо ахать даже надменных эйнрехтских дам.
…Шаги на лестнице ничем не напоминал легкую поступь старого Николаса. Эта тяжелая походка принадлежала человеку, не только непоколебимо уверенному в себе, но и грузному.
Дверь широко распахнулась, впустив в комнату главу знаменитой семьи Файерманов. Пусть мастер был стар, но крепок, солиден и весел. Седой, румяный, довольный собой и окружающим миром, он осмотрел Маргариту так придирчиво, что ей захотелось не то сделать реверанс, не то вовсе вытянуться в струнку, как офицеру перед командующим. Да, этот человек не даст в обиду того, кого приютит в своё доме.
- Это за тебя, что ли, Олаф просил? – радостно проревел удовлетворенный увиденным оружейник.
- Д-да, - с запинкой подтвердила Маргарита – Господин Файерман.
- Деточка, для тебя просто мастер Мартин, - старик деловито огляделся и скомандовал: - Собирайся, к нам переезжаешь.
Как всё просто и быстро! Правду сказать, всё лето мотающейся туда-сюда-обратно через границу девушке и собирать было, считай, что нечего.
- Мне не нужно много времени, - Маргарита улыбнулась, преодолевая робость – Я готова, нужно только перенести всё вниз.
- Молодец, - громогласно одобрил Мартин – Для жены офицера – самое то, быстро собралась и быстро поехала за мужем, а не как наши клуши, в гнезде сидеть!
- Я пока не… - попыталась возразить девушка.
- Ну, так будешь, - отмахнулся Мартин и рявкнул уже куда-то за дверь – Эй, кто там! А ну помогай!

* * *

- Свободна, - бросила Гудрун с царственной небрежностью – Понадобишься – позову.
Дежурная сиделка присела в книксене и мышкой шмыгнула за дверь. Так же быстро, бесшумно и незаметно. Принцесса присела на освободившееся место у кровати отца, об ушедшей женщине она не думала. А что думать? Дело она своё делает, и делает хорошо, на все вопросы отвечает, потупив глаза: «Его величество желает говорить только с дочерью» - а больше от неё ничего не нужно.
Желающих узнать, о чем думает его величество, с каждым днем всё больше… Гудрун вздохнула, грустно взглянув на лежащего с закрытыми глазами отца: оплывший, отяжелевший, дышит тяжело, с пугающими хрипами – как же он не похож на того грозного кесаря, которым его помнят! Пока ещё его таким помнят, и хорошо, что не видят, во что Готфрид превратился. Ей, принцессе, было бы больно и стыдно за отца, не смотря на обиды последних лет.
Им пока удаётся скрывать от окружающих истинное положение дел, но надолго ли? У Гудрун едва слёзы на глаза не навернулись – ну почему, почему отец так не любит и совсем не ценит Фридриха?! Если бы они помирились, если бы отец увидел и понял, кто на самом деле достоин стать его наследником, как бы всё было хорошо! Помириться… вряд ли уже получится, врач говорит, что Готфрид не встанет. Почему всё так глупо получилось?!
- Прости, отец, - принцесса быстро вытирает глаза – Ты бы запретил, я знаю, но я люблю Фридриха и иначе не могу…
А ведь было же когда-то… словно в прошлой жизни… Гудрун помнит и подарки, которые отец всегда приносил «своей маленькой принцессе» сам. И поездки к морю, капитан фрегата ворчал, что женщина на корабле – это к беде, а отец смеялся и говорил, что она ещё совсем маленькая, ей-то можно. И как она плакала в его плечо, когда умерла мама… Для Гудрун её мать и её тезка навсегда осталась просто «мамой». А отец тогда молча вздыхал, не умея утешать, и гладил дочь по голове. Куда всё это ушло? Когда изменилось?.. Когда в Эйнрехт приехала её будущая мачеха – невзрачная тихая девица с несчастными глазами, младше падчерицы на девять лет – они уже были почти чужими людьми, хотя, конечно, совсем худо стало перед войной.
Но… но Фридрих отца окончательно невзлюбил именно тогда. Гудрун напрасно уговаривала его не злиться, ведь, скорее всего, это попытка от отчаяния и ничего не выйдет. Хотя, конечно, он был прав – к чему пытаться заводить наследника, когда уже есть ОН! Достаточно только недвусмысленно высказать «великим баронам» своё желание следующим видеть на троне именно этого племянника. А Штарквинды вполне могли бы удовлетворять свои аппетиты придворными должностями, и не пытаться отобрать у Фридриха трон! Что за глупость придумали предки, в других странах племянник по мужской линии может спокойно и законно унаследовать за дядей.
Задумавшаяся принцесса рассеянно разглядывала кружева на рукаве, и на отца не глядела. Скоро ей вызывать сиделку, выходить, говорить придворным заранее приготовленные слова… соответствующее лицо делать не нужно, ей и так грустно.
Неожиданный и неуместный звук – словно ветка сухая ломалась – заставил её вздрогнуть и завертеть головой. Что это?!
- Отец!
Готфрид, широко раскрыв один глаз – второе веко ему явно не подчинялось – пытался приподняться. Бессмысленно шарящий взгляд остановился на дочери, в нем промелькнуло узнавание…
- Отец!.. – Гудрун подхватилась с кресла, бросаясь к кесарю, пытаясь ему помочь.
Сейчас она не думала ни о чем. Ни о том, что не может помочь, ни о том, чем ей и Фридриху случившееся грозит… Готфрид, так же неожиданно, как очнулся, обмяк в руках обнимающей его дочери. Гудрун не удержала ставшее неимоверно тяжелым тело, кесарь опустился на подушки, опрокинув не удержавшуюся на ногах принцессу…

…Вбежавшие на крик Гудрун сиделка и охранник увидели, как её высочество взахлеб, не стесняясь вошедших – да, пожалуй, не замечая их – рыдает на груди отца.
Руки кесаря были ещё теплыми, но сердце уже остановилось.

* * *

На серебристо-сером шелке были намечены контуры окна, вазы и цветов в ней – а морской пасмурный горизонт и возвращающийся под всеми парусами корабль были уже закончены. Маргарита старательно закрепила ярко-желтую нитку – вот и контуры рассыпанных по подоконнику листьев готовы, можно вышивать их…
Такие же листья лежали на её подоконнике. Последняя улыбка лета дарила ласковое тепло, можно было открыть окно навстречу горьковатому ветру, а поредевшая золотая крона старого клена пронизана солнечными лучами и, кажется, мерцает собственным светом. Здесь было так спокойно и бестревожно, так легко было забыть обо всем! Забыть, чтобы просто жить и ждать, когда за ней приедет Олаф. Дворец, интриги, убийства, погони, море и чужая земля казались то ли сном, то ли сюжетом нелепой книги, словно не с ней это было.
Но это – было, и от него никуда не уйти. Но это – продолжается, и, стоит вспомнить, как спокойствие в душе съеживаться и рассыпаться, как опавшие листья, схваченные заморозками.
- Маргарита, - вошедшая Барбара осторожно дотрагивается до её плеча – Тебя мастер Мартин зовет…

…Грустная задумчивость в глазах гостьи тут же сменяется тревогой.
- Что-то случилось? – она стремительно откладывает вышивание и встает, сжимая пальцы.
- Он ничего мне не сказал, но вряд ли что-то непоправимое. Лучше поспеши.
- Спасибо, - она бледно улыбается и быстро идет к двери. Почти бежит…
Барбара покачала головой, подняла вышивание и аккуратно сложила свободные, не заправленные под пальцы концы подрубленной ткани. Надо убрать в корзину, что ему тут валяться…
Цветы, осенние листья и море. Олафа ждет. Не страдает напоказ, даже старается первой о нём не заговаривать, но ожидания её только слепой не заметит. Повезло адмиралу, ведь Барбара уже решила, что Олаф так и останется до смерти одиноким. Посватайся к ней в своё время не младший, а старший из братьев, Барбара пошла бы за него и не задумалась. Сколько раз она досадовала на пустоголовых аристократок, не замечающих сокровище прямо перед носом! Эта досада и злость, наверное, были порождением старательно скрываемой симпатии. А брат Олафа на свете не зажился… Были вдовство и второй брак – уже не по указке родителей, а по своему выбору, родились дети, жизнь вошла в привычную колею. Олаф остался добрым другом и братом первого мужа, который не забывал смешную девчонку-соседку с тугими косичками, которая выросла в степенную женщину.
А теперь им приходится прятать его невесту… «Я намерен обвенчаться, как только появится возможность» - вспомнилось Барбаре письмо. Мастер Мартин очень проникновенно объяснил, что будет, если они проговорятся, кого прячут на самом деле – и объявил, что для соседей Маргарита будет родственницей Барбары из Эзелхарда. Молодой вдовой. К тому же больной, которой посоветовали сменить обстановку и воздух с застоявшегося городского на здоровый, сельский, и поэтому она сидит в комнате, дышит воздухом из открытого окна и не показывается гостям.
В общем-то, Маргарита никому проблем не доставляла, не стремясь показываться на людях и вообще выходить из комнаты без нужды. А Барбаре было смешно – услышал, наконец, Создатель её гневные мысли, потому что Олаф нашел себе всё-таки девочку-аристократку. Конечно, Маргарита была приветлива и не заносчива, но этих, высокородных, сразу видно… Только перед Мартином она стесняется, как ребенок. Ну, да старый мастер кого угодно в трепет повергнет.

- Ну что? Половина Совета у вас в кармане! Наш лис из норы нос показал, - Мартин расхохотался – Если уж этот хитрец поддержал, точно не проиграют!
- Да, маркиз осторожен, - Маргарита кивнула, кому, как не ей, знать, кто в Дриксен оспаривал прозвище Адгемара Кагетского и почему. А, впрочем, для мастера Мартина и многих простых людей «лис» был один. Что им далекая Кагета… - Его трудно уговорить на авантюры.
- Ему шкуру сохранить охота, а Фридрих её с удовольствием сдерет на свои нужды, - фыркнул старик – Казна, говорят, изрядно из-за войны опустела, а тут ещё купцы в море носа не кажут.
- Встречаться с Альмейдой никому не хочется, - беглянка вспомнила свою собственную встречу и поежилась – Спасибо, мастер Мартин… это правда хорошие новости.
- Да это не все… - мастер вздохнул, нахмурился – скоро самое плохое начнется. Кесарь-то наш… скончался. Фридрих как в корону вцепится, попробуй выцарапай…
- Кесарь умер?!
- Да, вечером у нас в храме заупокойную будут служить. Девочка, с тобой что?!
- Ничего, - опустила голову Маргарита – Уже ничего.

Ложь о вдовстве стала правдой. И она не могла сказать, что чувствует – горечь, облечение или грусть. Или – страх?
Всё закончилось. Всё началось.

* * *

- …Папа, ты на меня очень сердишься?
- За что?.. – Олаф растерялся. Сердиться на Марту, которая и так была на пределе, было преступлением. Он понимал, что девочке приходится как бы не хуже всех, и, даже рассерди его Марта, постарался бы не подать вида и как-нибудь замять.
- За всё, - она угрюмо смотрит на сцепленные руки.
В окрестностях замка облетели все лиственные деревья, только знаменитые фельсенбургские ёлки радуют взгляд зеленью. Это летом они кажутся мрачными и угрюмыми по сравнению с веселыми рощицами и ухоженными садами, осенью еловые леса обретают величие. А зимой прячутся под снежными шапками, опуская ветки до самой земли, но до зимы далеко… и, судя по всему, встречать её Олаф будет не здесь.
И хорошо, что не здесь, слишком тяжело.
А в замковом саду тепло и тихо. Ветер сюда не залетает, и деревья ещё не расстались с пёстрыми осенними украшениями. Листья облетают тихо и величаво, с дорожек их старательно сметают слуги, но у стволов оставляют лежать – до весенней уборки, ради тепла.
- Марта… с чего ты взяла, что я рассердился?
- Ты… ты, как приехали, такой… всегда… даже с нами…
- Марта! – Олаф, не зная, хочется ему смеяться или плакать, притягивает дочь к себе – Дитя ты глупое… Ты думаешь, мне зря прозвище дали?
- Но дома ты не такой! – она с облегченным вздохом кладет голову отцу на плечо.
Надо же, как вытянулась с прошлой осени… Что говорить – есть, в кого, и сам Олаф роста не маленького, и Матильда ему не уступала. В родителей девочка удалась…
- Дома, это… дома, - адмирал задумчиво погладил дочь по плечу – Здесь не так-то просто снять маску…
Говорить ей или нет? Нужно ли это? Говорить. Раз уж девочка выбрала эту дорогу – ей пригодится, а учиться сейчас самое время.
- Есть люди, время и места, когда защиту снимать нельзя. Надо держаться, не показывать, что ты тоже живой и тебе бывает больно, потому что туда, где болит, и будут бить. Иногда – не нарочно, чаще – с расчетом… Приходится постоянно держать себя в руках, понимаешь?
- Понимаю… - Марта поднимает голову, а глаза у неё большие и отчаянные – Но я же не этого хотела! Титул, состояние… кому это надо, мне Руппи был нужен, я ему помочь хотела, а получается, что только мешаю!
- Я думаю, он с тобой не согласится, - Олаф улыбнулся, по-настоящему, не для вида, и кивнул на появившегося из-за можжевеловых кустов Руперта – Сама спроси.
- О чем? – Руппи был взъерошен и зол, впрочем, мальчику хотелось кусаться с тех пор, как они приехали в замок. Хвала Создателю, при семье и посторонних он держал себя в руках. Олаф присмотрелся внимательней и понял, что, кажется, настроение будущего кесаря изменилось, на губах Руперта то и дело появлялась нехорошая улыбка, а в глазах светилась волчья радость.
Что-то случилось… адмирал сжал ладонь, лежащую на плече Марты – он догадывался, что.

…Как же было стыдно Руппи теперь, когда он вспоминал, как злился на Олафа на борту «Звезды веры». Злился, не понимал, обижался… дурак последний! И понял свою глупость лишь тогда, когда сам оказался загнанным в тот же угол. Противно? Не хочется? Кажется, что всё неправильно? А куда деваться, если – надо!
Руперт бесился, лез на первую попавшуюся стену, но – «надо!» - поэтому приходилось загонять злость куда поглубже, и разговаривать, убеждать, договариваться, готовиться выступить открыто. Каждый день. Каждый час. То под чутким руководством бабушки, то – самому. А ещё терпеть, глядя на дрожащие мамины губы (не простила… и не простит!), терпеть осуждающие взгляды и неодобрение, терпеть – и гнуть свою линию. Иначе потом вздохнуть не дадут – подомнут, сожрут и костей не выплюнут. А он, Руперт, теперь не имеет права дать себя съесть!
Но всё это меркло перед мыслью о то, каково тут адмиралу приходится. Каково это – быть на одной стороне с людьми, которые добровольно отдали тебя на суд и казнь, не вступились, зная, что ты невиновен? Он пытался объяснить как-то, что понимает, извиниться… Олаф грустно улыбнулся и оборвал все объяснения одной-единственной фразой: «Руппи, ты всегда был рядом, когда мне это было нужно, неужели думаешь, что я тебя одного брошу?». Руперт тогда покраснел и пробормотал одно только «спасибо», потому что возразить было нечего – без поддержки Олафа было бы совсем плохо.
Интересно, понимает ли кто-то… Руппи иногда казалось, что понимает отец, хотя ему это не нравится. Тут же начинал сомневаться, может быть, герцогу это просто – не нравится, и ничего он не понимает, но подойти и спросить? Нет уж, да и глупо. Хорошо хоть бабушка пытается развернуть всё в свою – а, теперь уже в его! – пользу и для этого Олаф ей нужен.
Кто бы сомневался, что герцогиня Элиза найдет выход из любого положения…
Но хорошо, что эта мерзость заканчивается! Правда, впереди – кто знает, может быть и что-то худшее, но там будет какое-то движение, жизнь, дорога вперед, а не плен в  засыпающем среди осенних лесов замке.
- О чем спросить? – уточнил он.
Марта жмется к отцу, неудивительно, мама и младшие ей не слишком рады. Мама особенно… Ужасно не хочется её оставлять здесь, но тащить Марту за собой ни в коем случае нельзя. Она может всё вынести, она всё сможет и поддержит, но одно дело – честная буря, а другое – столичная грязь и междоусобица. Хватит, она этого уже нахлебалась! И, если Руперту не удастся отвертеться, ещё нахлебается.
- О том, мешает ли тебе моя дочь, - с еле заметной усмешкой пояснил адмирал, потому что Марта молчала, насупившись.
- Вот ещё! – вскинулся Руппи – Марта, не выдумывай глупостей, я без тебя давно бы взбесился, среди этих…
- Среди «этих» сбеситься недолго, - улыбнулась повеселевшая девушка – Руппи, что случилось?
Руперт взлохматил волосы, поморщился и бросил, как камень в волну:
- Кесарь умер, - и прищурился хищно – Теперь Фридрих будет лезть на трон, а наша задача – его туда не пустить.
- Так я и думал, - склонил голову Олаф.

…Он отдал своей стране и морю большую часть жизни. И вершиной, олицетворением этой службы, этой верности, был кесарь Готфрид. Сначала – чем-то почти ненастоящим. Молодому фёнриху, незнатному лейтенанту капитан кажется куда более значимым, потому что кесарь – это далеко, а капитан – вот он. Чем выше поднимался Олаф Кальдмеер, тем ближе становился тот, кому он служил, пока, наконец, вице-адмирала не пригласили в Эйнрехт. Кесарю было очень любопытно увидеть того «оружейника», который успел шаутбенахтом принести Дриксен не одну победу.
Кесарь из символа стал человеком.
С этим человеком хотелось спорить и не соглашаться, но прошитый в костях Устав не давал, этот человек был ошеломляюще живым и настоящим, в конце концов, Олаф у этого человека умудрился жену увести! Заметив это, наверное, самым последним.
Что в нём осталось от восторженного, целеустремленного мальчишки, который впервые ступил на палубу? Осталось ли хоть что-то? Прошлое тихо отошло и медленно растаяло в тумане. Вот теперь – совсем растаяло, последний веревочный мостик через пропасть оборвался, печально взмахнув обрезанными канатами. В настоящем было сумеречно и промозгло, в будущем ждала кровь и смута, но отчаяние и муторное ощущение ненужности Олафа всё-таки отпустили. Оказалось, что четверо людей, которым твоя жизнь нужна – это очень, очень много. Тем более что за одним из этих людей тенью вставала вся Дриксен.
Готфрид стал из символа – человеком, а Руперту придется стать из человека – символом. Впрочем, Олаф подозревал, что тут будет бессилен любой Устав и любая муштра – слишком родным стал этот мальчишка, и, на какую бы вершину его ни забросила судьба, для Олафа он останется просто Руппи.

Спасибо! Нравится. Ждем окончания  ;)

Эрэа Мирилас, большое спасибо вам за продолжение! :D :D :D
Читается как настоящий роман, и новая глава ничуть не уступает предыдущим, честное слово.
Особенно понравилось, что вы сделали репортерами людей, которых в каноне мы видим лишь с чужих слов. От этого они производят совершенно другое впечатление. Гудрун вот мне стало жаль, хотя в каноне она не вызывала ничего, кроме раздражения. Увидеть в слепо влюбленной в ничкемного Фридриха "лосихе" не слишком тяжелого поведения самую обычную женщину, искренне любящую и отца, и давно умершую мать, - на такое способен не каждый. А в самом деле, кто может знать, что она думала и чувствовала? Вот, если бы нам не показали в "Лике победы" размышлений Леонарда Манрика, кем бы мы его считали? Пособником своего отца, заглотившим слишком большой кусок и подавившимся, к тому же дураком, заслужившим свою смерть. А узнали, что он только и мечтал, что отказаться от маршальства и послать отца к кошкам, - совсем другое впечатление создается. Вот и вы сделали так же, за что вам отдельное спасибо. Так же очень порадовало, что Бруно не стал мешать Олафу с Маргаритой. Я, в принципе, и так считала Бруно незаурядным человеком - из книги ясно, что он действительно отличный полководец, в отличие от Фридриха, и действительно вполне мог уважать своих противников, того же фок Варзова - вражда не отменяет взаимного уважения, всегда это говорила и буду говорить. Но суметь понять опального адмирала и сбежавшую жену тогда еще живого кесаря - это дело другое. Другой на месте Бруно мог счесть их преступниками за один факт связи, не говоря уж о многом другом, и велел бы арестовать. Как минимум, Маргариту обязан был вернуть в Эйнрехт, чтобы скрыть позор Дриксен. Понимание Бруно - настоящее чудо в этой ситуации.
Теперь Фридрих приложит все усилия, чтобы забраться на трон, надо полагать, и тем разбудит скверну в Эйнрехте, как сделал Альдо в Олларии, да? Тогда Повелитель Скал действтельно будет очень полезен...
Да, а что будет с Фридрихом и Гудрун? Фридрих, за все его художества нынешние и будущее, конечно, заслужил казни, н Гудрун теперь будет жаль. Может, пожените их, да отправите в какое-нибудь поменстье подальше, чтобы никому не мешали? Или, если уж Фридрих умрет, выдайте Гудрун замуж за Райнштайнера! Он внешне похож на Фридриха, стало быть, ее тип мужчины, понравится. К тому же, он сумеет держать ее под контролем, чтобы не натворила что-нибудь. Ну и как политический союз между Талигом и Дриксен будет полезно. И вообще, бергер и варитка - забавно, в любом случае. Такого, наверное, еще не было за всю историю Золотых Земель...
Впрочем, ладно, не буду вас торопить - как захотите, так и напишите. Пока желаю вашим мужчинам победить всех врагов, а дамам - дождаться их с войны. Еще вопрос, кому тяжелее - что Маргарите в подвешенном состоянии, что Марте среди косых взглядов новой родни, никак не позавидуешь...

    Чем дальше читаешь, тем интереснее! Спасибо!

Техна, Эйлин - вам спасибо! Для кого это и писать, как не для читателей. :)

Артанис - а что Гудрун, она, может, и не великий ум кэртианской современности, но и не совсем злобная дура. Вот такая вот... какая есть. К сожалению, ума разобраться, где внешний блеск, а где - настоящее, ей не хватило, вот и влюбилась в такого... *вырезано цензурой* ...как Фридрих.
Не повезло женщине.
О, а тут, даже если не вспоминать, что Готфрид уже одной ногой в Рассвете и ему без разницы - лучше смолчать. Тронь хоть Маргариту, хоть Олафа - Руперт взбесится, а Руперт - это последняя надежда их партии. Так что пусть живут, и вообще... ну, я уже в самом фике расписала, как Бруно рад, что это чудо в перьях можно по-тихому спровадить из дворца, чтоб под ногами не путалась. Невыгодна ему сейчас огласка.))))
А вот не буду спойлерить. :D
Но одно скажу - я не настолько шугаюсь Ойгена, чтобы ТАК портить ему жизни. ;D

Да, если подумать, вы правы, конечно, но мне прежде такого не приходило в голову, честно говоря. Поэтому еще раз благодарю вас за то, что вы открыли мне глаза и на дриксенскую линию вообще, и на принцессу Гудрун в частности. Теперь и моменты с ней в каноне будут восприниматься иначе...


Да, вы правы относительно политических мотивов, разумеется. Но мне почему-то хочется верить, что Бруно мог им и посочувствовать, как человек, а не как принц и военачальник. А вот вон Элиза была прежде всего политическим деятелем, а потом уже человеком, женщиной, матерью, бабушкой, а в результате своих политических игр потеряла любимого сына. Не будь Штраквинды так опасны для Фридриха, ее, Элизы, стараниями - жили бы. Не слишком ли дорогой ценой она превратилась вновь в человека? Бруно в какой-то мере оказался мудрее, как мне показалось.
А логику и целесообразность пусть бергеры видят во всем, а мне все-таки хочется верить в лучшее...

А вот не буду спойлерить. :D
Но одно скажу - я не настолько шугаюсь Ойгена, чтобы ТАК портить ему жизни. ;D

Да ладно, это я в шутку предложила, конечно. У меня теперь Райнштайнер в каждой бочке затычка: и Дика отдать ему в оруженосцы, и министром государственной безопасности назначить, когда все закончится (как там эта должность будет называться?), и теперь вот Гудрун... Просто мне почему-то кажется, что кто-кто, а он со всем этим справился бы. А если и нет, то так жалко, как Рокэ или Робера...

Ура! Наконец-то продолжение! И есть чуточку времени, чтобы прочитать и насладиться...
Спасибо автору!

Мирилас! Чудо, чудо и еще раз чудо!  :D :D
Только про свадьбу Руппи можно было и побольше написать  :'(
И продолжения побыстрее хочется  ;)

Tory пожалуйста. :)
SS продолжение скоро будет, обещаю, а свадьба... точнее - уже свадьбы... герои невесть с чего дружно застеснялись и ушли в туман. Всем коллективом. :) Честно говоря, мне, как автору, расписывать весь порядок обряда не то, чтобы лень, но не слишком интересно. К тому же - как-то так получилось... для них для всех венчание оказалось "проходным" эпизодом, в смысле эмоций. Пик случился раньше.
Вот... потому и написала об этом мало. Не так важна свадьба, важнее и интереснее то, что было до и после. ;)

"До" мне уже очень понравилось.... А вот "после" очень ждем, надо ж проверить, насколько оно интереснее свадьбы  ::) :P

Обещанное "после". :)


15.

Первая снежинка на фоне тяжелого низкого неба была совсем незаметна. Марта её почувствовала только тогда, когда крохотный снежный кристаллик упал ей на нос и, растаяв, побежал вниз прозрачной капелькой. Девушка деловито смахнула с лица воду, надвинула поглубже капюшон… бросила взгляд на меховую оторочку рукава – только что мех был черным-черным, а сейчас на нем не сосчитать белых крупинок.
В замок Фельсенбург входила зима.
Раньше это время для неё было окрашено радостью. Навигация прекращалась, снега и зимние бури делали море слишком опасным, моряки возвращались домой… и отец среди них. День рождения Марты они встречали вместе, правда, на празднование Нового Года Олаф не всегда оставался – порой приходилось срываться в Эйнрехт раньше, чтобы решить какие-то дела, о которых Марта в тот момент понятия не имела. Только злилась, что они у неё отца отбирают, и просилась с ним. Иногда Олаф уступал и брал дочь, оставляя её в доме Шнееталей, это было хорошо и весело, но всё-таки куда чаще они встречали праздник вдвоем. Теперь ей такого счастья не видать… да и Зимний Излом уже – просто Излом, а Новый Год наступит только весной. Марта тихо, пока никто не слышит, шмыгнула носом – мысли её последнее время посещали большей частью мрачные, касающиеся того, кто из них до весны доживет и доживет ли хоть кто-то.
В замке остались лишь женщины и охрана при них. Хорошая охрана, хватило бы и штурм отбить, если бы кому-то пришло в голову штурмовать замок. Пока было непохоже, чтобы им грозила опасность, Руперт письма писал бодрые. Короткие записки – для матери, уверяя, что у него всё хорошо и все живы (пока?), сухой отчет о делах – для бабушки, и – для неё. Там было всё, и мысли, и чувства, и дела, Руппи словно бы продолжал те разговоры, которые они вели по вечерам, закрывшись от всех за дверьми спальни. Ну… конечно, они не только говорили, то есть – все разговоры случались потом… Марта постаралась выбросить из головы все те мысли, от которых кровь приливала к щекам. Иначе станет совсем тоскливо и захочется повыть на скрывающие луну снежные тучи.
…Хитро петляющая дорожка сделала очередной поворот и вывела к широкому крыльцу. Марта задумалась, не хватит ли мерзнуть в замковом садике, в конце концов, если она запрется в своих комнатах до ужина, вряд ли кто-то её потревожит. Оставшиеся в замке женщины не искали общества жены брата, сына и внука. А Михаэль открыто её невзлюбил, остальным, хотя бы, хватало воспитания прятать чувства.
Размышления Марты прервала открывшаяся дверь. На крыльцо выскочила кое-как закутанная в плащ, щурящаяся в зимние сумерки служаночка. В саду больше никого не было, и Марта тихо вздохнула, поняв, что отсидеться в одиночестве у неё сегодня не выйдет. Наверняка же за ней послали.
- Госпожа Марта, вас её светлость Элиза зовет, - служаночка присела в книксене и многозначительно добавила: - Срочно.
- Хорошо. Веди, - Марта откинула капюшон, скользнув в тепло следом за своей проводницей.
Слуги дружно выступали на стороне «волшебницы Лотты», а волшебница страдала от одного присутствия в доме жены старшего сына. Вот и слуги старались намекнуть, что худородной баронессе в их замке не место, например, обращаясь к ней не как к жене графа и наследника, а как к дочери барона. Конечно, когда этого никто не слышал, как сейчас. Можно было бы поставить их на место, Марта даже знала, как, но не делала этого осознанно. Воевать с теми, кто гораздо, гораздо ниже тебя? Унижать в ответ на подколки? Вот ещё… к тому же это отчетливо отдавало бермессерством – из кожи вон лезть, чтобы каждый знал своё место, и всячески подчеркивать своё высокое положение… Не дождетесь! Она, конечно, всем всё докажет. Если захочет. Но – по-другому!

…Девочка держалась хорошо. В ответ на вздохи Лотты, откровенную неприязнь Михаэля, настороженное отдаление Деборы – знаменитая ледяная сдержанность. Отец научил её сдерживаться, теперь задача Элизы – научить Марту, в числе прочего, давать себе волю, не теряя лица. Всё-таки они слишком разные, Олаф и его дочь, в Марте слишком много огня, чтобы так себя ломать. Замечательно, если она сумеет перекроить свой нрав, а если наоборот – сорвется? Этого нельзя допустить. Руперт намертво вцепился в жену, сейчас опасно много зависит от доброй воли внука, поэтому Марта должна не подливать масла в огонь, а успокаивать мужа!
Если бы её мальчики выжили! Элиза внешне не дрогнула, но внутри очередной раз скрутила готовое вырваться отчаяние – если ты упал четыре раза, подняться должен пять. Она поднимется. И Дриксен за собой вытащит, если не осталось никого другого, способного это сделать! Если для этого надо смириться с выбором Руперта и вылепить из диковатой девчонки женщину, достойную сесть на трон, она смирится и вылепит. Благо, такой богатый материал…
«Заодно займемся Агатой» - Элиза оценивающе всмотрелась в притихших девушек – «Пора бы, девочке многое дано, но под крылышком Лотты…».
Служанка поставила на столик поднос с заварочником, разлила ароматный травяной настой по чашкам, поклонилась и бесшумно исчезла. Элиза взяла свою чашку, подавая девочкам пример. Марта явно пряталась за вбитый во дворце этикет – спина безупречно ровная, подбородок поднят, чашку держит аккуратно, за ручку, вторая рука на коленях. Если бы она сумела изобразить на лице хотя бы вежливое внимание, было бы совсем замечательно, нельзя быть настолько замкнутой. Элиза помнила её по дворцу – там Марта была куда живее, пусть и угрюмее. Повзрослела? Да, но не доучилась.
Агата, привыкшая к бабушке и вообще спокойно чувствующая себя дома, сначала взяла свою чашечку в ладони, согревая их о горячие фарфоровые бока, но посмотрела на Марту и постаралась скопировать её позу. Как же, разве может дочь герцога уступить внучке оружейника? Никак не может! Девочка вопросительно посмотрела на бабушку, и Элиза благосклонно кивнула, разрешая задать явно вертящийся на языке вопрос.
- Бабушка, почему ты хотела видеть только нас? – тут же бросилась в бой Агата.
- Потому что Михаэлю и Деборе наш разговор будет неинтересен, - Элиза внимательно посмотрела на недрогнувшую Марту и добавила – Кое-кому тоже рано знать эти вещи, но я ничего не могу сделать – сейчас придется очень быстро взрослеть.
- Да, ваша светлость. Пришлось, - как обычно, только по титулу и только на вы.
Марта не уступала Лотте в выстраивании стены между собой и новыми родичами.
- Хорошо, что ты это понимаешь, - Элиза говорила хоть и сухо, но напрямую, сейчас не время для глупостей и фанаберий. – Но кесарина должна знать и уметь больше, чем фрейлина, - а вот теперь снежная статуя дрогнула, на пару мгновений уступив место испуганной юной девушке – И я говорю не только о компетентности в государственных делах. Агата, тебе, я боюсь, придется ехать в Талиг. Полгода назад мы могли воевать, сейчас же мир будет выгоднее, а его лучше всего скрепить браком. Ну, не надо так пугаться, я думаю, что Руперт найдет тебе достойного жениха… к тому же, это пока не решено. Но упускать из виду такую возможность мы не можем…
Марту нельзя назвать злопамятной, у неё, как в известной шутке, просто память хорошая. Элиза прекрасно понимала, что приручить девочку уже не выйдет, малышка никогда не простит ей отца. Понять – сможет, разумом её Создатель не обделил, но простить – нет. И Руперт не сможет… С ним проще, внук, всё-таки, а Марта, пока не поздно, должна увидеть в ней союзницу и наставницу, ведь дочь Ледяного Олафа не может не ставить долг выше чувств! Промедлишь – и последняя возможность будет упущена, наоборот, любое её предложение будет встречать протест. Этого нельзя допустить, Леворукий один знает, сколько ошибок могут совершить такие, горячие и мстительные, если вовремя не схватить их за руку.
А дружба у Марты может получиться с Агатой, надо только подтолкнуть девочек друг к другу. Им обеим это будет полезно.

* * *

…Руперта преследовало ощущение липнущей к лицу паутины. И холода… чего-то промозглого, мерзкого, затхлого, совсем не той благословенной прохлады, о которой мечтаешь в летний полдень. Что за город Эйнрехт – и жара тут мерзкая, и зима – не спасение!
- Всё? – наполовину не веря, выдохнул парень – Неужели – всё?..
- Если бы! – отец раздраженно стянул с рук перчатки и непривычно-резким движением швырнул их на стол. Кабинет, где Готфрид занимался делами, был чист и прибран, но всё равно казался заброшенным и потускневшим – Фридрих успел скрыться. Попытаемся перехватить, но для этого надо хотя бы знать, куда он направился… сейчас выясняем.
- Хорошо бы к морю, - Олаф говорит слишком медленно и как-то монотонно. Неужели опять голова болит? Столица любого способна довести, даже забывая о… перевороте, захвате, Леворукий знает, как назвать то, что они сотворили, – После того, что случилось со «Звездой веры»… - адмирал еле заметно запнулся и так же ровно продолжил – …принцу будет тяжело найти помощь и поддержку среди моряков.
- Догадается, - Руппи безотчетно потер лицо, пытаясь стряхнуть призрачное, отвратительно ощущение – Ему первому о волнениях на флоте докладывали, - такие, как Фридрих, становятся куда как сообразительными, когда речь заходит об их шкуре!
- Но проверить это направление мы обязаны, - герцог Альберт провел ладонью по поверхности чистого, девственно пустого стола – Надо к её высочеству идти…
- Иду, - вяло откликнулся его сын.
- Разумнее остаться здесь, - в голосе старшего Фельсенбурга мелькнула привычная ирония – Ты же у нас глава, хм… восстания против узурпатора, будет лучше, если тебя не придется искать по всему дворцу. Я сделаю это сам.
- Он прав, Руперт, - подтвердил адмирал.
Олаф мог бы добавить, что Руппи сейчас лучше не встречаться с принцессой, которую он, Рупии, готов покусать, но с которой придется разговаривать спокойно и уважительно. Впереди немало других неприятных встреч и разговоров, которых ему никак не избежать. Но не добавил – зачем говорить об очевидном?
Дверь за отцом захлопнулась, Руппи выдохнул и подошел к Олафу, который весь разговор простоял у стены. Пока здесь был герцог, он то ли, в самом деле, на неё не опирался, то ли успешно делал вид, что не опирается – но, как только они остались вдвоем, открыто прислонился, не стесняясь. И правильно, Руперт его каким только не видел.
- Мой адмирал, что с вами? Врача найти? – во дворце должен быть очень хороший врач, не стал бы Готфрид при себе плохого держать.
- Не нужно. Не поможет.
- Я всё-таки найду… то есть, - спохватился Руппи – Пошлю кого-нибудь, чтобы нашли.
- Руппи, не поможет, - Олаф неловко поднял руку, и лейтенант ахнул, увидев, что запястье адмирала замотано платком. Успевшим покраснеть от крови. – Это не рана, не болезнь… - он поморщился и схватил оторопевшего адъютанта за плечо – Руппи… это истинники.
- Я помню, что видел летом, - прошептал Фельсенбург, не замечая, что сочащаяся из запястья Олафа кровь пачкает ему одежду – Я помню, что Беш… адмирал Вальдес говорил. Всё так плохо?!
- Хуже, чем ты думаешь, - Олаф тоже шептал, но ему просто сил не хватало громко говорить – Послушай, это не бред, хоть кажется… король Гаунау верно поступил, бери пример. Обвиняй Орден, в чем хочешь, но Истины в Эйнрехте… в Дриксен быть не должно, иначе нам конец! Про Агарис… слышал?
- Слышал... мой адмирал, вам всё-таки врач нужен!
- Потом… я всегда был и буду эсператистом, но они губят нас, себя… всех! Ты же чувствуешь? …чувствуешь. Убери их, и всех, кто с ними связан, иначе… не спастись…
- Я понял, я… Олаф!!
Кажется, адмирал успел услышать, что его по имени назвали. А. может, и нет – он медленно осел на руки адъютанту, потеряв сознание. Руппи зло зашипел сквозь зубы – поможет, не поможет, к кошкам закатным! Если этого врача сейчас же не найдут...

* * *

- Ну, что, что там?! – Агата нетерпеливо тронула Марту за локоть, едва сдерживаясь, чтобы не заглянуть ей через плечо.
- Там… ой, - Элиза строго выговаривала Марте за это «ой», пытаясь отучить её от детского возгласа, но порой он у Марты всё-таки вырывался – Руппи совсем развоевался.
- Весь «хвост» Фридриха по перышку разобрал? – хихикнула юная герцогиня.
Ещё более юная графиня мрачно поправила падающую на лицо прядь волос. Право носить «дома» простые платья она отбила, но в том, что касалось причесок, старшие женщины были поразительно единодушны и совершенно неумолимы – Марте надо привыкать к светскому образу, а потому никаких кос! Только прически, достойные её нынешнего и будущего положения.
- Если бы хвост. Он Орден Истины объявил пособниками узурпатора, а ещё пару орденов – их соучастниками.
- Ну и что? – Агата пожала плечами – Они Фридриху помогали? Помогали. А он трон захватывал законно? Нет!.. Вот если бы это честная борьба была… - Марта хмыкнула, и Агата кивнула, соглашаясь, что Фридрих и честная борьба не сочетаются даже в шутку – А Эсперадора нет, и глав орденов – нет, одни кардиналы остались. Нас даже проклясть и отлучить некому, ведь нашего кардинала тоже обвиняют, правильно?
- Правильно, - подтвердила Марта – И адриановцы Руппи поддерживают. А остальные вежливо молчат…
Агата вдруг поднесла палец к губам, одновременно делая большие глаза. Марта, прекрасно поняв этот жест, уткнулась в письмо, торопливо выискивая там куски, которые можно было бы зачитать вслух для «волшебницы Лотты». Она Агате вполне доверяла – та жила вместе с матерью куда дольше Руперта, и, в отличие от брата, прекрасно угадывала момент её появления.
Ну, так и есть. В дверях возникло воздушное видение в родовых цветах.
- Девочки, как можно в такую прекрасную погоду сидеть в четырех стенах? – в глазах прекрасно Лотты светился мягкий укор и материнская печаль. – Короткие прогулки на свежем воздухе так полезны в вашем возрасте!
- Мама, мы читаем письмо от Руппи, - ангельским голоском ответила Агата.
- Прочитать вам? – с невинной улыбкой поддержала её Марта.
Лотта слегка переменилась в лице:
- Я думаю, лучше это сделать после обеда, когда соберется вся семья. Не опаздывайте, милые мои… - и скрылась.
Агата прыснула, Марта задорно ей подмигнула. Эта схватка осталась за младшим поколением. Как и прошлая – в тот раз герцогиня фок Фельсенбург навестила девушек, когда они трагическим шепотом обсуждали некий очень интимный вопрос. Точнее, трагедия в голосе была у Агаты, в душе которой девичье любопытство одержало убедительную победу над воспитанием и запретами. Марта же просто тихонько фыркнула: «Ну, если сравнивать с уколотым иголкой пальцем, то, конечно, больно. А по сравнению с неделей скачи в мужском седле – ерунда…». Агата немедленно переключилась на вопрос, куда это Марта так торопилась, если скачка до замка Фельсенбургов была уже после свадьбы. Пришлось ей объяснять про бегство от Фридриха. К которому добавились три дня до Хексберг, как раз тогда, когда она обрадовалась передышке. Слово за слово, добрались и до самого города, и до талигойских моряков, и вообще до рассказов о Талиге…
…Тут-то герцогиня и пришла. Хвала Создателю, что они догадались уединиться для разговора в музыкальной комнате. Тогда Лотта была неосторожна, и, когда Марта с кристально честным взглядом пояснила, что соскучилась по арфе и предложила спеть и сыграть, она согласилась послушать. Марта и спела. Древнюю балладу, один из вариантов того, почему агмы и вариты друг друга не любят. Вообще-то версий было множество, эта оказалась романтическая – якобы король агмов бросил в темницу свою жену, дочку варитского короля, и собрался её казнить. По всем правилам языческих сказаний, в помощь героям нашлось волшебное животное – стервятник, который согласился доставить любящему отцу весть о попавшей в беду дочери, но потребовавший плату, ему, дескать, детей кормить нечем. На том месте, где королевна расплатилась с хищной птичкой, Лотта явно позеленела, а Агата совсем не по-герцогски вытаращила глаза. Но Марта мстительно допела до конца – как разгневанный отец примчался на помощь, убил агма, забрал дочь и счастливо отбыл восвояси.
«Волшебница» пришла в ужас и попросила больше никогда не петь о «такой гадости и жестокости». А Марта в ответ заявила, что это не гадость, а их собственная история и песни, их предками сложенные. И забывать их не следует – хотя бы для того, чтобы учиться на своих ошибках, а не повторять чужие. Лотта, в конце концов, ушла с несчастным видом, а Агата, помолчав и проводив мать задумчивым взглядом, спросила, не знает ли Марта других древних баллад. И, конечно же, нот к ним.
Это был первый раз, когда Марта почувствовала себя полной и безоговорочной победительницей… Но – тут девушка нежно улыбнулась письму, которое всё ещё держала в руках – похоже, что не последний.
- А ещё, Агата, Руппи пишет, что к Весеннему Излому нам придется ехать в столицу.
- Так быстро?.. – девушка невольно поёжилась.
- Фридрих – принц, - Марта вздохнула – И окончательный приговор ему может вынести лишь законно избранный кесарь. Ну и что, что он удрал, какое-то решение принимать надо, иначе смута продолжится. И потом, его найти могут в любой момент. Ну, вот… Совет Трех и Семнадцати скоро собирается. Будут выбирать.
«Хотя выбирать-то, считай, и не из кого» - тоскливо подумалось ей – «Может, всё-таки Ларс?..»

* * *

- …Разве ты своим ощущениям не доверяешь?
Руперт неопределенно пожал плечами:
- Вы всё равно это лучше чувствуете, чем я.
Привычно горчила мысль, что с прошлой осени он привык видеть Олафа больным, раненым или замучено-уставшим. Время, когда адмирал был здоров и относительно спокоен (кто может быть спокоен полностью, когда против тебя годами плетут заговоры?), стало казаться туманной небылью из далекого-далекого прошлого.
Нет, нет и ещё раз нет! Пусть Руппи всего лишь лейтенант – он приложит все старания, чтобы его адмирал вновь стал самим собой.
- И Совет собирается, и суд начался, - продолжил Руперт как можно спокойнее – На Совет женщин, конечно, не пускают, но вы же знаете, что там в законе написано – нужно, чтобы на избрание… нового кесаря… все семьи собрались.
- Знаю, - Олаф сидел, опираясь на подушки, задумчиво разглядывая перевязанное запястье. На аккуратной повязке не было ни единого пятнышка крови – А Маргарита нужна, как свидетель, к тому же, теперь её нужно показать… иначе обвинения в пропаже переползут на нас самих. Кстати, почему до сих пор никто не пришел ко мне? Я ведь тоже свидетель.
Руппи взъерошил волосы, отводя взгляд:
- Я пока запрещаю.
- Зря. Предварительные показания я дать могу. И не надо так блестеть глазами, Руперт, я знаю, что ты хочешь сказать… но мои чувства к делу не относятся.
- Хорошо, - угрюмо согласился бдительный Фельсенбург, будь воля которого – судейские к Кальдмееру бы на выстрел не подошли. Никакие! Никогда! – Значит, вы тоже считаете, что можно?
- Можно, Руппи. Мы и так протянули, сколько могли.
Да, тянули, чтобы убедиться – главная опасность миновала, и вызванным в Эйнрехт женщинам если и грозит опасность, то простая и понятная. Пуля, нож или отрава – невеликая радость, но сохранить от них проще, чем от потусторонней гадости, разлитой по столице.  Руперт боялся загадывать, но надеялся, что они успели, смогли, отвели от города неведомую мерзость. Во всяком случае, Олаф, свалившийся всё с той же неведомой болезнью, которая донимала его в Талиге, пошел на поправку, да и самому Руперту дышать стало легче.
- А что её высочество?
- Да что эта лосиха может! – брезгливо дернул плечом Руппи – В истерике, как всегда…
…Кажется, сказал он что-то не то. Олаф сразу похолодел и нехорошо прищурился, уставившись на своего лейтенанта знаменитым вымораживающим взглядом:
- Так, - четко выговорил адмирал – Руперт. Я понимаю, что два желторотых лейтенанта в разговоре с глазу на глаз могут и не такие выражения употреблять. Но наследнику герцога и возможному кесарю надо подбирать более нейтральные слова.
- Но!.. – вскинулся было Руппи и осекся под ледяным взглядом.
Проклятье, Гудрун в самом деле – лосиха! Не только по фигуре, но и по мозгам!
Только адмирал прав, как всегда. Думать он может всё, что угодно. Говорить – нет. Марта бы его, конечно, поняла и поддержала… и тоже, скорее всего, получила бы отцовский выговор (может, и более строгий).
- Я… я всё понял, - Руппи опустил голову – И запомню.
- Я надеюсь, - ровным тоном подытожил Олаф.
В окно ударил снежный заряд – Эйнрехт заметало. Не по крыши, конечно, как Хелленштайн, но гильдия метельщиков без работы не останется.
Надо было вставать, прощаться, идти к отцу, писать бабушке, разбираться с теми, кто поспешно отрекается от Фридриха и теми, кто выжидал и теперь так же спешно подтверждает лояльность будущей законной власти. На них свалилась сотня дел… но вставать и уходить не хотелось. Олаф Кальдмеер – единственный человек в Эйнрехте, с которым Руппи мог быть собой, мог не скрывать ничего и просто попросить совета и поддержки. Вообще-то, почтительные и добродетельные сыновья за таким к отцу ходят. Только вот Руперту его адмирал давным-давно заменил вечно занятого делами герцога Альберта.
- Скучаешь по ней?
Руппи вздрогнул, выныривая из раздумий, и снова запустил в волосы пятерню. Движение выло каким-то неловким, смущенным…
- Скучаю, - честно признался он – Я даже не думал, что можно… вот так.
Ну да, одно дело ведьмы, по ним не захочешь – соскучишься, а земные женщины – что? Мать, сестры… Руппи любил их, но никогда не был близок, разве что с Агатой, с которой они в детстве вместе играли в великое переселение варитов. Только Агата быстро выросла и занялась девчоночьими делами с Деборой. Случайные подружки оставались случайными подружками. Марта, пока маленькой была, его мысли не слишком занимала, а потом была рядом, всегда рядом, да и до скуки ли им было?
А теперь вот, отдышавшись, понял – плохо без неё. Тоскливо.
- Понимаю, - у Олафа глаза потеплели, уголки губ приподнялись в улыбке, в которой светилась... неужели нежность? – В твои годы я тоже не понимал, что можно ТАК скучать по женщине.
- А потом? – спросил Руппи прежде, чем додумался прикусить язык.
- Потом? Понял, конечно же.
«Дурак. Мог бы и сам понять, без глупых вопросов» - мысленно попенял себе Руппи.
- Я сейчас же напишу, - пообещал он – И домой, и мастеру Мартину. Пусть приезжают скорее!

Эрэа Мирилас, спасибо за продолжение!
Вроде бы, события и идут к концу, но создается впечатление, что впереди еще немало важного. Кто знает, чего еще ждать от Фридриха и Ордена Истины?
Надеюсь, продолжения не приддется ждать слмшком долго. ;)

Впереди? Ха, да у них впереди целая жизнь. :) В которой будет всё, кроме скуки, но да, окончание уже близко, осталась одна глава. Я вообще хотела в 15-ю всё уместить, но не вышло...

Мирилас, чтобы не повторяться про "замечательно", "чудесно" и т.д. просто напишу - "как всегда".  :)
И спасибо за твою [spoiler]можно эту главу на бруденшафт?  ;)[/spoiler] любовь к северной линии, мне Дриксен поначалу не нравилась, потом очень понравился Руппи, но только прочитав твои фанфики я задумалась о многих, ранее невоспринятых ньюансах "Северного романа" Хозяйки.  :)

SS [spoiler]Можно, конечно.))))))[/spoiler]
Аххх, как же приятно, когда твои фанфы помогают кого-то полюбить и посмотерь более пристально! Ведь хочется же, чтобы твоих любимых героев любили и уважали все. :)

    Продолжение очень интересное! Марта  - молодец, даёт  умело отпор  волшебнице Фельсенбурга.
Осталась всего одна глава? Жду с нетерпением и страхом! Очень волнуюсь за героев.Хоть бы всё было хорошо! 

Кроме эпиграфа, использованы строки из песни группы Драконь "Северная". :)


16.

…Здесь эпос становится сказкой,
А сказка – жизнью, иной, чем прежде…
(с) Сэнди «Ветер легенды»

…Какая девочка не мечтает выйти замуж за принца? На той неуловимой границе, что отделяет детство от юности, когда детские фантазии ещё властно загораживают законы суровой реальности, а взрослые мечты уже начинают формироваться, самое время воображать себя в короне и на троне. Для большинства это так и остается мечтой, поводом для зависти к более высокородным у глупых и смехом над собственной наивностью – у тех, что умней. А для кого-то они сбываются, и порой будущие королевы и герцогини проклинают свои мечты, желая, чтобы они никогда не сбывались.
А Марта даже не мечтала. Нет, конечно, ей, как любой девушке, в грезах являлось эдакое воплощение всех мыслимых достоинств, постепенно приобретающее всё большее сходство с отцовским адъютантом. Но стать принцессой? Или ещё кем-то титулованным? Вот уж спасибо, не было печали! Дочь своего отца любила море и грезила только о море. И, конечно же, её прекрасный капитан, которого она непременно встретит, как только совсем вырастет, должен стать отцу верным другом и незаменимым помощником.
Не такие уж дерзкие мечты… но Леворукий любит пошутить, а люди редко получают именно то, чего бы им хотелось. Марта нахохлилась, глубже пряча в муфту ладони. За окнами кареты мелькали полузнакомые столичные улицы, которые трудно было узнать в тяжелых зимних сумерках, под полозьями скрипел снег. Эйнрехт засыпал, пригревшись под толстым снежным одеялом, прохожих было мало, и их карета, высокомерно сверкая гербами на дверцах, беспрепятственно двигалась вперед. Агата задремала, отложив вышивание, Дебора о чем-то шушукалась с матерью, Элиза, отставив бумагу почти на вытянутую руку, пыталась прочесть какое-то письмо при скудном свете, а Марту бросало от тоски к радости. Мысль о том, что их с Руппи ждет, отзывалась чем-то, напоминающим зубную боль. Но зато они будут вместе, наконец-то. И отец тоже будет рядом. Как же она соскучилась по ним за неполную зиму! Конечно, Марте не привыкать дожидаться отца в компании со строгой гувернанткой, но одно дело – морские рейды и походы, это что-то привычное и само собой разумеющееся. Не государственный переворот, назовем вещи своими именами.
…Карета замедлила ход, и тут же встрепенулась Лотта:
- Агата, просыпайся!
- Уже? – девушка сонно моргнула.
- Да, да, - рассиялась герцогиня – Мы добрались, наконец-то! Девочки, ну, улыбнитесь же, вы сейчас увидите отца и братика… - про Марту она, конечно же, «забыла».
В углу зашевелился кокон, и Михаэль высунул нос из-под одеял, в которые его старательно укутала любящая мать. Марта подавила вздох – Лотта, при всех её недостатках, детей своих любила, только любовь её становилась капканом и темницей. Руппи и Агата это поняли, Дебора и Михаэль – нет. Поймут ли?.. Впрочем, ей уже стало не до новых родичей. По ступням и ладоням забегали щекотные, нетерпеливые мурашки, к кошкам закатным политику и родню, она Руппи скоро увидит!

Олаф сегодня решился встать, не смотря на ворчание врача, что ему бы следовало отлежаться. Некогда болеть, он и так слишком долго валялся в постели, оставив мальчика одного. Да, умных советников вокруг него немало, но Руппи не только советы нужны.
…Дорога в каминный зал особняка, где порой собирался импровизированный «семейный совет», проходила по коридору, окна которого выходили во внутренний двор. Олаф не мог не заметить суету там, внизу, и остановился в окна, щурясь вниз в попытке разглядеть, что случилось, и досадуя на себя за то, что плохо видит в темноте.
А, что тут видеть! Адмирал улыбнулся – уж герцогскую зимнюю карету ни с чем не спутать, значит, приехали… Вот и герцог фок Фельсенбруг – помогает выбраться сначала Элизе, потом жене, вот радостно выпархивают девочки, все трое (кто из них Марта, из окна да в сумерках не разглядеть), вот выпрыгивает младший брат Руперта.
Где там, внизу, Марта, стало понятно, как только из дому вылетел Руперт, не озаботившийся не то, что плащ накинуть, даже камзол застегнуть. Двое рванулись друг к другу, и, если девушка хотела только обнять, то Руппи этого было мало. Он подхватил жену на руки, закружил… а когда опустил – ерунда, что не видно, Олаф был готов линеал против шлюпки на спор поставить, что они там целуются. У всех на виду и на морозе. Сумасшедшие!
«Влетит тебе от Элизы, ох влетит!» - он осторожно опустил занавеску и покачал головой. Вот пусть Элиза и воспитывает, а у него никакого желания нет. Только странное чувство, слишком светлое и грустное, чтобы называть его завистью, ведь Руппи может вот так, открыто и безоглядно, показать свою любовь. А Олаф – нет, не умеет, не привык. Но скучать и любить от этого не перестает…
И хочется, чтобы Мари приехала быстрее, и для дела это нужно, и страшно. Фридрих, по всему, удрал в Кадану – и его приняли, вот бы знать, зачем каданцам такой «подарочек» - но удара в спину можно ожидать в любой момент. Далеко не все рады видеть на троне Фельсенбурга, а среди тех, кто рады, найдутся желающие убрать от будущего кесаря безродного адмирала. И Олафу, и Марте, и всем, кто рядом с ними, будет грозить опасность. Олаф старательно думал о людях, способных навредить Маргарите и Марте, чтобы не думать о другой опасности. Отступившей, но пока не исчезнувшей.
Если бы Ротгер не объяснил, кошки с две бы Олаф догадался, что происходит и как с этим можно бороться… спасибо ему, лучшему другу и верному врагу, за знание, которое становится оружием. Подозревал Олаф, что на этом-то фронте они с Вальдесом никакие не враги, а, наоборот, сражаются плечом к плечу.

* * *

Потрескивающий в камине огонь для человека, выбравшего море и скитания под парусами, всегда будет означать домашний уют. Особенно в такую погоду, когда слова «белый день» кажутся издевкой – день не белый, а серый из-за снежных облаков, полдень от раннего утра не отличишь, хорошо хоть метели прекратились. Устроиться поудобнее в кресле, вытянуть ноги к огню, чтобы согревал, выпить чего-нибудь горячего и даже не обязательно хмельного… Что говорить, Олаф любил зимой посидеть у огня. Только предпочитал делать это в своем доме, или у друзей, и беседовать с этими друзьями о более приятных вещах, чем омуты и завихрения высокой политики.
Здесь, в этом особняке, он был ощутимо чужим, с его присутствием лишь мирились, но не принимали. Будь его воля, Олаф, наплевав на приличия, переселился бы к Анне, которая его в гости звала, но это значило бросить Руперта одного. Он поймет, конечно же, но расстроится и обозлится на родичей, а их сейчас лучше не ссорить. И так ходят, как по синему льду. До коронации вытерпит, а там...
- Теперь вы стали своеобразным символом, так что извольте смириться.
- Никогда не хотел бы символом, - честно признался адмирал – Но придется.
Он и живой легендой быть не хотел, и изрядно удивился, когда ему об этом друзья сказали. Ведь ничего такого не совершил, казалось бы! Да, дослужился сын оружейника до адмирала, и что? Старание и, не будем скромничать, некоторый талант – вот и всё. Олаф просто делал то, что считал правильным, то, что за него не сделал бы никто, и сам не заметил, как простые моряки и младшие офицеры стали говорить о нем с благоговением. Да и высшие чины – не фок Бермессер и компания, а те, кто морское дело знал и понимал – от младших товарищей ненамного отставали.
По-хорошему, ему бы после оправдания в отставку выйти. Перемирие вот-вот станет мирным договором, воевать долго не придется, да и сомневался Олаф, что после этого разгрома он в состоянии воевать. Только адмирал Кальдмеер никогда не бросал своих и не дезертировал, и начинать не собирался, а отставка сейчас будет настоящим предательством. Иоганн фок Штарквинд без него бы обошелся. Руперт – нет.
- Конечно, по армии ходят анекдоты про графа, который и в Седых Землях фрошеров на свою… хм, голову найдет, но большинство все-таки одобряет, - спешно прибывший в Эйнрехт Бруно отсалютировал фыркнувшему Руперту бокалом – Думаю, умные люди склонятся к выбору человека, за которым уже стоят и армия, и флот…
- Есть ещё и глупые, - резонно заметил Людвиг.
Молодой герцог Штарквинд, на взгляд Олафа, подозрительно быстро для внука Элизы смирился со своим нынешним положением. Что это – слабый характер? Или железная воля, позволяющая в девятнадцать лет скрывать свои чувства? Или просто Людвиг достаточно умен, чтобы понять, что шанс упущен и надо не о семейных амбициях думать, а страну спасать? Адмирал наследника Штарквиндов раньше видел от силы пару раз, и, понятно, не приглядывался к нему. Теперь поневоле приходилось наверстывать.
- А глупцы пусть винят себя! – прищур у глядящего в огонь Руперта был ой каким нехорошим, хищным.
Человек, знающий Руперта хуже, мог бы решить, что этот взгляд вызван мыслями о том, что кто-то может посягнуть на практически принадлежащую ему корону. Но Олаф знал, что о короне в этот момент Руперт не думает совершенно. У него к Фридриху и его подпевалам свои счеты. Адмирал дернул уголком губ – надо как-то внушить мальчику, что хватит мстить, они на борту «Звезды веры» и за себя, и за погибших расплатились сполна. Месть пьянит, а кесарю нужен трезвый взгляд.
…В бесшумно приоткрывшуюся дверь шагнул слуга, почтительно поклонился хозяину дома и его гостям. Олаф поневоле насторожился – мало ли что могло произойти!
- Господин адмирал – вот только не ждал, что обратятся именно к нему – Для вас срочное послание.
...Похоже, серьезный разговор придется отложить. Адмирал и так не собирался поднимать такую тему иначе, чем с глазу на глаз, но, узнав размашистый почерк Мартина Файермана, понял, что поговорить сегодня вообще может не получиться. И окончательно в этом убедился, когда прочел письмо.
- Вынужден просить прощения, - как же это привычно, выглядеть полностью невозмутимым, когда сердце колотится так, что пульс отдается в кончиках пальцев – Так как должен вас покинуть на некоторое время.
- Что случилось? – Руппи, похоже, собрался по адъютантской привычке вскочить и бежать следом.
- Ничего серьезного, - отрезал адмирал и с нажимом выговорил: - Небольшое личное дело. Которое я, к сожалению, не могу отложить.
- Хорошо, папа, - Марта, молча слушавшая разговор, предупреждающе положила ладонь Руппи на локоть – Возвращайся скорее.
Руперт, кажется, понял – прикусил губы, скрывая улыбку, и согласно кивнул.

«Знаю я ваши личные дела!» - многолетняя придворная дрессировка отлично помогала скрывать чувства и не казаться при этом ледяной глыбой.
- Знаете, дорогие родичи, я, наверное, тоже вас покину ненадолго… - ни к кому не обращаясь, в пространство заметил фельдмаршал.
- Тоже по личным делам? – насмешливо отозвался Альберт.
- Увы, нет. Я – по государственным, - вернул усмешку Бруно и заработал подозрительный взгляд Руперта.
Правильно, граф фок Фельсенбург не может не быть посвященным в некую деликатную тайну начальства. И теперь боится, что фельдмаршал его обожаемому Кальмееру помешает личную жизнь устроить.
Совершенно зря боится, надо сказать! Но объяснять, куда он и зачем, Бруно не стал. Неизвестно, что решат Людвиг и Альберт, но Элиза точно будет против, а спорить с племянницей ему не хотелось. Бруно считал, что поступает абсолютно правильно, прочих же проще поставить перед фактом. Потом оценят его дальновидность.
Ледяного он успел перехватить уже во дворе.
- Прошу простить, но я действительно спешу, - отрезал адмирал на вопрос, куда это он так стремительно собрался, даже не пообедав – Поверьте, это не государственная измена.
- Знаю, - Бруно пожал плечами и спокойно продолжил: - Если вы собрались обвенчаться – а я бы на вашем месте с этим не медлил – то вам понадобится свидетель, в словах которого не будут сомневаться. И, потом, должен же её кто-то к алтарю вести…
Мало кому доводилось видеть Олафа Кальдмеера, изумленного до потери дара речи. Фельдмаршал наслаждался редким зрелищем и прикидывал, что адмирал спросит и спросит ли вообще.
- Но… почему?!
- Подумайте сами, что нам с ней иначе делать? – Бруно откровенно поморщился – Замуж выдавать за кого-то ещё? Рискованно и хлопотно. В монастырь? В двадцать три? Жестоко, и флавионцы могут обидеться. К тому же… да, я помню, что вы этого не хотели и к этому не стремились, но избрание Руперта – теперь лишь дело времени. Это все понимают, и понимают, КТО будет стоять за его троном, к кому он первому прислушается, - фельдмаршал прищурился – Представляете, сколько дам и девиц поменяют к вам отношение?
Кальдмеер представил. В красках, судя по всему. Скривился, потер шрам и нехотя кивнул:
- Многие.
- Уверен, вы долго сможете от них уходить, но, если вдруг женитесь, это может поменять весь придворный расклад. Пусть только в фантазиях интриганов, это уже опасно. Так что… хм… ваш выбор и с политической точки зрения удачен. Согласны?
- Согласен, - медленно выговорил Олаф – Но я не ждал, что это поймут… до того, как я женюсь. И что это будете вы.
- Благодарю за прямоту. Итак?
- Я собираюсь забрать её… - поправил шарф и туманно закончил: - …оттуда, где она сейчас находится. В Адрианклостер я уже был, отец Луциан обещал обвенчать нас в любой момент, как только мы придем.
Бруно кивнул – вот, значит, зачем Кальдмеер потащился ко «львам» в гости сразу, как только твердо встал на ноги.
- Думаю, будет лучше, если я там вас и дождусь. Не стоит пугать нашу девочку.
- Не стоит, - наклонил голову адмирал. Помолчал, внимательно глядя на Бруно - Спасибо.

…Северные церкви и соборы снаружи чаще всего кажутся тяжеловесными. Если строители не позаботились о том, чтобы худо-бедно украсить их снаружи, то получается угрюмая и жутковатая коробка. Истинники всегда шли этой дорогой, словно нарочно стараясь запугать прихожан до того, как они войдут внутрь.
Адриановцы – не такие. Их церкви и аббатства были не пугающими, а строгими и величественными, казались устремленными ввысь даже внешне. А если войти внутрь, то стрельчатые арки, высокие узкие окна с хитрыми витражами и головокружительно высокие потолки заставляли замирать в восхищении, вырывая душу из привычного мира и вознося её в запредельные дали. Орден Славы с умом совместил искусство юга с традициями севера, их храмы по праву считались чудесами архитектурного искусства.
- Ты уверена? – зачем-то спросил Олаф, остановившись у самых дверей.
Маргарита улыбнулась дрогнувшими губами. Неужели он до сих пор боится, что она скажет «нет»?
- Да.
- Хорошо… - он задержал дыхание, как будто собрался нырять – Идем, нас ждут.
Девушка провела рукой по волосам, проверяя, гладко ли лежат. Едва успела просохнуть коса, а сама Маргарита – вымыться и переодеться после дороги, как за ней уже приехали. С того момента, как Олаф вошел в комнату и улыбнулся, прочий мир для неё исчез. Живой, хоть осунувшийся и бледный после болезни, но живой, выздоровевший, рядом с ней, здесь!
«Я понимаю, тебе бы хотелось…» - «Нет! Ничего не надо, правда. Пусть лучше быстрее…» - быстрее, чтобы не узнали, не отобрали, не запретили.
Свою первую свадьбу Маргарита запомнила плохо. Думала она тогда только о том, чтобы не перепутать ничего в длинном ритуале, да не показать свои чувства. Невеста кесаря должна быть если не радостна, то спокойна и полна достоинства, а Маргарите хотелось даже не плакать, а рыдать в три ручья и бежать куда-нибудь. Всё казалось слишком сложным, ненужным и выматывающим, а сейчас за спиной распахивались крылья, и сумрачный день сиял солнечным золотом.
Впрочем, кое-что осталось неизменным.
- Вы?! – Маргарита судорожно вцепилась в локоть Олафа.
- Ну, не надо так пугаться, - успокаивающе поднял руку Бруно – Всё не так страшно. Вы же, по закону, теперь принадлежите к моей семье… будет правильно, если я, как старший в роду, стану вашим посаженным отцом.
- Всё в порядке, - негромко подтвердил Олаф. Бережно коснулся рукой её волос и прошел вперед, к еле заметно улыбающемуся отцу Луциану.
Идалия, наверняка, посмеялась, глядя, как сестра второй раз замуж выходит. Матушка огорчилась бы, отец вовсе был бы недоволен… но Маргарите было всё равно. Ей не нужен был пышный праздник, ей нужен только Олаф, всё остальное – шелуха и пыль.

- И как вы то объясните?.. – прав был Олаф, когда в шутку говорил, что лучше шторм Полночного Моря и водяной смерч Померанцевого сразу, вместе, чем гнев Элизы фок Штарквинд. Шутил, потому что сам под такое ни разу не попадал, только наблюдал со стороны, порой не без мстительного удовольствия. Что ж, всё когда-то надо испытать на себе, - Я понимаю эту влюбленную девочку, но от вас, адмирал, я подобного не ожидала! А ты, Бруно, о чем ты думал?! Мало мне было Руперта, теперь и вы дразните весь высший свет!
- Дорогая племянница, тебе по порядку изложить? – фельдмаршала, кажется, гнев Элизы забавлял – Вполне удачный брак, между прочим.
- Об этой авантюре есть, что излагать? – герцогиня закрыла лицо затянутой в перчатку рукой – Куда катится мир?..
- Не будь старой перечницей.
- Я и есть старая перечница! – отрезала женщина – Олаф, почему вы молчите?
- Не люблю оправдываться.
- О, Создатель! Мужчины… Хорошо, что удачного вы здесь видите?..

* * *

…Больше не приходится замирать в ужасе, проснувшись среди ночи, от мысли – что будет дальше. Будущее не походило на Рассветные Сады, но, по крайней мере, стало определенным. Сумасшедшая горная река Излома стремилась к равнине нового Круга – там тоже есть стремнины, омуты, туманы и затонувшие коряги, но по такой воде куда как проще плыть.
Можно в короткие мгновения между сном и явью – теплые, блаженные – прижаться к родному костлявому телу, вдохнуть его запах и обнять с полным правом. Никто не отберет, никто не разлучит. А что косятся – пусть их, разве эти… гусаки придворные… разве они поймут…
И к закатным кошкам ветропляску.
- Спи, - Олаф осторожно выворачивается из покорно разжавшихся рук, на прощание невесомо поцеловав жену в лоб – Совет – дело мужское. Вас туда не пустят, - улыбнулся, подавив вздох.
- Зря, - сонно откликнулась ничуть не обидевшаяся Маргарита – Элизу могли бы пускать.
- Я бы и тебя пустил, но традиция, сама понимаешь.
Маргарита понимала. Сон, вспугнутый ненадолго, бродил вокруг, трогая волосы мягкими кошачьими лапками, которые оборачивались когтистыми лапами кошмаров всё реже и реже. Девушка не торопилась выбираться из-под одеяла – она вполне может продремать ещё пару часов, до того, как её придут будить к завтраку. Совет Трех и Семнадцати собирался в строгом соответствии с древними традициями, по которым женщинам предписывалось ждать своих мужчин дома и встречать их с Совета при полном параде. Времени у неё более чем достаточно, тем более жена скромного барона по сложности нарядов и причесок, и, соответственно, времени сборов кесарине сильно уступает.
Трепещущее сияние свечей ласково щекотало закрытые веки, постепенно перетекая, переплавляясь в сонные видения.

- Скоро он закончится или нет? – Марта в волнении несколько раз сжала и разжала пальцы, заработав осуждающие взгляды от старших женщин – Стемнело уже, сколько можно совещаться…
Разумнее было бы заниматься каждой своими делами, но всё валилось из рук, и женщины постепенно, по одной, собрались в малой гостиной. Выдержанная в зеленых тонах с вкраплениями белого, она была уютной, изящной и вызывала в памяти весенние сады, но сейчас самая милая комната показалась бы им неуютной.
- Не терпится надеть корону? – лукаво поддела подругу Агата, между делом завязывая старую ленточку бантом.
Вольготно растянувшаяся на ковре Гудрун следила за её руками с неподдельным интересом в зеленых глазищах.
- Наоборот, - отрезала Марта без всякой шутливости – Не терпится узнать, что твоему брату предпочли твоего же кузена!
- Напрасные надежды, к тому же для страны Руперт был бы лучшим кесарем, - Элиза, судя по всему, разрывалась между пресловутым благом государства и тщеславием. Как ни крути, ей всё-таки хотелось, чтобы следующий кесарь носил фамилию Штарквинд. Но, похоже, государственные интересы побеждали с немалым перевесом.
Лотта горестно посмотрела на еле ползущую стрелку часов. Часы были более морально устойчивыми, чем люди, даже не дрогнули. На прекрасном лице герцогини было написано немыслимое страдание – то ли из-за грозящей сыну короны, то ли из-за того, что приходилось соглашаться с невесткой насчет её надежд.
Довязавшая сложносочиненный бант Агата бросила конец ленточки на пол, пытаясь заинтересовать кошку. Гудрун тут же вскочила, хищно сверкая глазами и выгибая спину. Бантик ей, судя по всему, понравился, и кошачья принцесса азартно бросилась его ловить. Дебора тут же забыла про скуку, да и Михаэль, в силу возраста не допущенный до ответственных решений, заинтересованно подался вперед. Даже Маргарита оторвалась от вышивания, которым занималась как-то вяло, витая мыслями далеко от шелковых ниток и пялец.
А Марта затосковала сильнее.  Вспомнился их кот, черно-белой «фрошерской» раскраски, не такой пушистый, зато поджарый и быстрый, отменный мышелов и ласковый мурлыка. Когда перед проклятым походом отец отправил её к Анне фок Шнееталь, кот остался на попечении экономки, весьма уважающей «тварь закатную» за удавленных крыс и выловленных мышей. Кот, которого отец наотрез отказывался звать именем своего закадычного врага, быстро переделав сокращение Валь в имя Вальхен. Кот не возражал, ему было безразлично – лишь бы с теплого места не гоняли, молочка наливали в качестве премиальных и ласково чесали за ухом. Как-то они в Метхенберг поживают? И Валь-Вальхен, и тетушка Берта, и их дом… успели с ним что-то сделать или нет? Ей, конечно, туда не вернуться – теперь, но есть отец и Мари, которым где-то жить надо.
Распушившаяся Гудрун, похожая на меховую игрушку с глазами, подобралась и взвилась в победном прыжке, хватая пляшущую над головой игрушку. Закогтила и свернулась в клубок на полу, не выпуская ленту – моё-моё-моё, поймала – не отдам!
- А кошки – это же весело! – сделала открытие просмеявшаяся Дебора – Мама, давай тоже кошку заведем?
Михаэль сделал сестре страшные глаза:
- Они же Леворукому служат!
- Мик, не будь таким занудой – кардиналом станешь.
- Не хочу!
- Тогда не проповедуй!
- Дети, - мягко укорила Лотта – Не ссорьтесь по пустякам.
- Тем более кошку, скорее всего, придется вернуть хозяевам, - заметила, как бы между делом, Элиза.
- Адриановцы будут просто счастливы, - проворчала Марта, отворачиваясь к окну.
В комнате стало тихо, только тикали часы да ворчала расправляющаяся с бантиком Гудрун. И в этой тишине грохотом военной канонады прозвучали стук двери и быстрые шаги. Марта вскинула голову, Маргарита медленно отложила вышивание, Лотта прижала руки к груди, младшие Фельсенбурги забыли про кошку, а сама кошка – про ленточку. Спокойной осталась одна бабушка – она только выпрямилась в своём кресле.
…Руппи влетел в гостиную, взъерошенный и злой, остановился, захлопнул одну из дверных створок и прислонился к ней спиной. Выпустившая отвоеванный бантик Гудрун кинулась к нему со счастливым взмякиванием и принялась тарахтеть, увлеченно бодая колени обожаемого хозяина и норовя потереться боком.
- Всё, Принцесса, домурлыкались, - мрачно объявил ей Руперт.
- Всё?! – Марта медленно поднялась на ноги – Тебя?!
- Да, - Руппи обреченно зажмурился.
- Руперт, - властно заметила Элиза из кресла – Неужели на Совете вы были так же несдержанны?
- Нет, что вы, - за Руперта ответил Олаф, аккуратно открывший не забаррикадированную створку – Там он вел себя более чем достойно…
- Что же теперь будет? – Агата, забывшая всю бабушкину выучку, беспомощно хлопала глазами.
- Подготовка к коронации!

* * *

Руперт был искренне уверен, что утром перед коронацией его придется долго расталкивать. Очень долго. И неизвестно, проснется ли он или нет. Последние недели он засыпал, кажется, раньше, чем успевал вытянуться на кровати – пусть без короны, но обязанности кесаря ему пришлось на себя взять. Отец с бабушкой, посовещавшись, придумали как это назвать, но Руперту дела не было до того, как он официально именуется. Дела пожирали силы и время медленно, но верно.
Делом он согласен был заниматься. Но подготовка к коронации доканывала окончательно. Вопросами как всё сделать, кого куда посадить и прочим официозом героически занимались родичи, но от вопросов вроде герба Руперту было не отвертеться. Впрочем, здесь он быстро расставил всё по местом – гербом Дриксен останется коронованный лебедь. Лебедь – и точка! А ему родных ёлок хватит. Род может угаснуть, кесарь может смениться – страна будет жить. Руперт так и не понял, почему после утверждения решения к нему подошел Бруно, очень серьезно посмотрел в глаза и поблагодарил. Разве можно было поступить иначе?..
А снятие мерок для подгонки короны под голову – если с ней случиться конфуз, народ посчитает это плохой приметой, а дворяне – поводом почесать злые языки… а пошив коронационного платья… а само это платье… Людвиг, глядя на приготовления, задумчиво изрек: «Знаешь, Руперт, я уже рад, что мне всё это не грозит» - получив в ответ нечто среднее между стоном и сдавленным рыком. Когда-то Руппи считал, что жизнь наследника Фельсенбургов полна сложностей и ненужных ритуалов, и с радостью сбежал от них на флот. Глупец, он тогда не подозревал, насколько ими полна жизнь кесаря!
Та отдушина, которая была до официально избрание – общение с близки людьми – практически исчезла. Даже Марта, не говоря об её отце, была по горло занята. Вязкая неопределенность закончилась, всех закружили неимоверно срочные и поглощающие без остатка дела. Элиза пару раз намекнула, что, если Руперт хочет окончательно обезопасить жену – а многие, очень многие желали бы видеть на этом месте более родовитую девицу – то должен как можно скорее озаботиться наследником. Какой наследник, какой супружеский долг, если Руппи толком выспаться не всегда успевал! Хотя они, конечно, пытались восполнить количество качеством, с неподдельным энтузиазмом и выдумкой подходя к жизненно важному вопросу. И оба надеялись, что после коронации времени будет больше.
А Весенний Излом неумолимо приближался. Назначить коронацию на эту дату посоветовал всё тот же отец Луциан. Адриановец с кристально честным видом объяснял Совету, что это будет очень символично – новый Круг, новый год, новая династия. К тому же, очень полезно для борьбы со всяческими суевериями. Ох, подозревал будущий кесарь, что не борьба с суевериями побудила монаха настаивать на этой дате, а вовсе даже наоборот…

…Что его разбудило, Руперт не понял. Глухой час, даже слуги, наверное, спят - он вздрогнул, когда из смежной комнаты донесся приглушенный бой часов. Посчитал… точно, все спят. И ему бы выспаться. Руппи сел в кровати, сдавил виски ладонями – что-то странное нарастало в окружающем мире, тревожное, непонятное.
Он успел похолодеть, подумав, что это та самая скверна, которую они пытались вычистить. Сглотнул, мысленно шикнул сам на себя, призывая к спокойствию – и, прислушавшись к своим ощущениям, почти успокоился. Что-то, определенно, происходило. Но – не здесь. Где-то далеко. Но жизненно важное. Но его напрямую не задевающее… Но – от этого их будущее тоже зависит!
Голова, определенно, шла кругом.
Излом?..

- Какое же счастье смотреть на всё это со стороны!..
Пока что Маргарита смотрела исключительно в зеркало. Отражение казалось незнакомкой – бледная большеглазая… девушка? Нет, скорее – молодая женщина, в скромном темно-голубом платье с белой оторочкой. Голубые топазы сережек и ожерелья хитро поблескивали, когда она поворачивалась. Этот изящный и неброский набор, в числе прочих, почти не силой вручил ей Руперт со словами: «Коронные драгоценности принадлежат короне, а это – ваше!». Брать что-то из «прошлой жизни» Маргарите было тошно, но здравый смысл соглашался с Руппи, да и обижать без того задерганного парня не хотелось.
- Не совсем со стороны, - рассеянно откликнулся Олаф – Я тоже не представлял, что когда-нибудь…
- Олаф? – она встревожено обернулась на слишком долгую заминку – Опять?!
- Нет. Что бы это ни было, оно закончилось. Хотел бы я знать, что же случилось.
Адмирал задумчиво гладил шрам, отсутствующим взглядом изучая занавешенное окно. Если бы «это» продолжалось – к Леворукому этикет и прочее расписание, он бы пошел к Руппи. Он и так почти решился срываться и бежать, но чудовищное напряжение оборвалось, уступив место немыслимому облегчению. Олаф растерялся – но минуту назад придавленное неподъемной тяжестью сердце билось легко и ровно, дышалось свободно, и откуда-то из глубины – сознания? памяти? крови? – всплывало ощущение, что они успели. Кто успел? Что?! На душе было спокойно, как никогда, все проблемы в это утро казались решаемыми, а злые языки недоброжелателей – не стоящей внимания ерундой. Что они значили по сравнению с тем, что едва-едва их не накрыло…
- Пора, - наконец очнулся Кальдмеер – Нам не стоит опаздывать.
- Нам – точно, - Маргарита тихо засмеялась, прикрыв лицо рукой.

* * *

«Двенадцать… десять…» - мысленно отсчитывал про себя Руперт шаги по синей, вытканной серебряной нитью дорожке.
Накануне его зажали в угол бабушка с отцом. «После делай, что хочешь – перекусывай на ходу, сиди на столе и подоконниках, ночуй у жены – но саму коронацию изволь не портить!» - категорически заявила Элиза и, не с ходя с места, устроила настоящий экзамен. Проверяла, хорошо ли её внук всё запомнил…
…Запомнил-то хорошо, не сбиться бы теперь! Помнить-помнить-помнить, не только свои действия по порядку, но и то, что должна делать Марта. Она-то вообще не участвовала раньше ни в чем подобном, вдруг собьется? Но Марта пока с блеском исполняла свою роль, идя в шаг с ним, не сбиваясь.
Выходящие на восток витражи полыхали, подсвеченные солнцем. Выложенные золотистой плиткой стены и резные колонные колонны там, где о них разбивались лучи, были окрашены всеми цветами радуги. Главный храм Эйнрехта лет сто назад перестроили, превратив довольно-таки мрачное здание в нечто возвышенно-парящее. От самой первой, небольшой церкви остался разве что крытый глубоко в земле фундамент.
Статуи святых и благочестивых кесарей строго смотрели сверху вниз на четко шагающих вперед преемников. Святые на витражах провожали идущую вперед пару любопытными и немного лукавыми взглядами. Люди вдоль дорожки застыли в положенном благоговении, но только Создатель с Леворуким могли бы сказать, кто о чем думает, слушая величавое гудение органа и глядя на своего будущего повелителя.
Пять шагов. Три. Руперт шел, непреклонно вскинув голову, не отрывая взгляда от застывшего в конце пути отца Луциана… магнуса Аристида.
- Кардинала я выпускать из тюрьмы ради коронации не буду!
- Судить духовного владыку земным судом… не слишком ли дерзко? - сомневается отец.
- В самый раз! – категорически отрезает Руппи – Его преступления очевидны. Если Эсперадора нет, то пусть отвечает перед страной, которую отдавал узурпатору и преступнику…
- Да, но тогда встает вопрос о том, кто его заменит. Получается, что кардинала у нас как будто и нет…
- Зато магнус Славы есть, - четко проговаривает Руперт, глядя в глаза третьему собеседнику – Я ведь прав… Ваше Высокопреосвященство?..
- Вы правы, - Луциан-Аристид не опускает взгляда – Но это против всех канонов.
- Тогда к кошкам каноны! Вы же понимаете, эсператизм никогда не будет прежним, и, если мы будем цепляться за традиции – всё равно ему не поможем…
…Вот и Рассветные Врата. Лицо Аристида серьезно и непроницаемо, Руперт постарался ему не уступить, но в памяти невольно всплывала промозглая ночь, сумасшедший бег на грани полёта, плеск реки и двое монахов, неспешно идущих по улице. В ту ночь… нет, раньше! Выбор был сделан, когда лейтенант Руперт фок Фельсенбург прыгнул в лодку, отказавшись бежать с Бермессером домой, поджав хвост. Извилистой была эта дорога, на которой Руппи то летел, обгоняя судьбу, то полз наощупь, по пути наглотавшись крови, ветра и солёной воды. Он хотел только спасли Кальдмеера, хотел восстановить справедливость… ведь хотел же? Так получай. От кого зависит справедливость, как не от кесаря? В чьих руках жизнь и смерть любого дриксенца?
В Дриксен Судьбу часто аллегорически изображали, как женщину с завязанными глазами. Что-то от истины в этом было: в ответ на мольбы, мечты и неистовые желания кому-то она не дает ничего, кому-то – слишком мало, а кому-то – отсыпает с горкой, столько, сколько не просил и не хотел.
Церемония шла своим чередом, Руппи без запинки отбарабанил положенные ответы, бабушка наверняка будет довольна. Звонкий юношеский голос отдавался под высокими сводами, в полной тишине – орган замолк, а люди не смели и вздохнуть.
- …Если знаете, встаньте и ответьте. Свеча Истины зажжена. Пока не погас огонь, откройте тайное – и будете прощены.
Руперт напряженно уставился на трепещущий огонёк…. Как на последнюю надежду.
И тут же устыдился. Охать, скулить и сетовать на судьбу недостойно Фельсенбурга! Если никто другой не сможет взвалить на себя эту ношу… значит, должен справиться он. И справится. Кесарь – лишь первый слуга своей страны. Пора об этом вспомнить.
А огонек затанцевал, как рыжая бабочка, и тихо, беззвучно погас.
- Руперт из дома Фельсенбургов, нет никого, кто оспорил бы твоё право. Нет никого, кто знал бы про тебя дурное. Ты чист в глазах слуг Создателя, - ну, если под слугами Создателя подразумевать Орден Славы, то, конечно же, чист… - Возблагодари же и восславь Его, ибо Он есть истина первая и последняя, начало всему и вместилище всего.
- Славлю Создателя устами и сердцем, - слова, всего лишь слова, пустой ритуал… другим он важен, что же, будем соблюдать.
Руперт ждал следующего вопроса, про духов нечестивых, и с тоской приготовился врать – как же, отречется он от своей зездноглазой ведьмы, ждите! – но Аристид и не подумал его задавать. Вместо этого он хорошо поставленным голосом принялся читать наставление кесарю, про возлюби брата, не предавайся излишествам и так далее. Руппи удивленно сморгнул – ну не мог он перепутать, читал же порядок коронации и зубрил положенные реплики. Аристид, не сбиваясь с речитатива, лукаво прищурился. Значит, всё было правильно, а слова магнус Славы пропустил нарочно…
- Мэратон! – кедровый венок исчезает в корзине, а Руппи чувствует, как мелко дрожит рука Марты. Предусмотрительные предки аккуратно расписали все возможные варианты коронации на случай, если династия прервется. Был среди них и такой, предусматривающий наличие у будущего кесаря супруги. Их в таком случае предписывалось короновать одновременно. Вопросов-ответов кесарине не полагалось, но венок, целование упрощенной копии жезла Эсперадора (сколько веков это вещице…) и ожидавшая в корзине корона наличествовали.
Второй венок отправляется вслед за первым. Жаль, нельзя скосить глаза и посмотреть на Марту, но она сильней сжала его руку и, кажется, перестала так явственно трястись. Самого Руппи разбирал совершенно неположенный на коронации смех – при виде корзин сразу же вспоминался пушистый «кошмар». Гудрун-принцесса дожидалась своей участи в Морском Доме – не в камере, конечно, а в специально отведенных для коронованных особ комнатах. Гудрун-кошка тосковала в кесарских покоях.
- Именем Создателя нашего называю вас кесарями Дриксенскими, - только сейчас в ритуальных речах отразилось, что их тут, вообще-то, двое – Будьте милосердны к слабым и беспощадными к злобствующим и возгордившемся. Да будет над вами благословление Создателя!
Высверкнули зеленью изумруды в зубцах, и тяжелый золотой венец опустился на голову, сев, как влитой. Так уж сложилось, что дриксенские короны были одна на другую не похожи – массивный золотой обод с короткими зубцами, украшенными изумрудами, для кесарей, и легкий серебряный венец, острым углом возвышающийся надо лбом и постепенно сходящийся в тонкую полоску на затылке – для кесарин. Дриксен всегда считалась державой мореходов, и древний ювелир счел, что супруге кесаря подойдет корона с жемчугом – крупные, свободно закрепленные жемчужины чуть покачивались в венце, окруженные искрящимся сиянием небольших бриллиантов. Конечно, можно было бы сделать новые короны, более похожие друг на друга – но прежние кесари не нарушали традиций, не собирался этого делать и Руперт. Кесарская корона – почти святыня, нельзя её трогать, а вторая… тут у Фельсенбурга были исключительно корыстные соображения. Жемчужно-бриллиантовый венец так шел Марте…
Всё! Руперт поднялся первым, подав руку жене. Марта, тоже простоявшая на коленях всю церемонию, держалась молодцом, выпрямившись свободно и легко. Герцогиня Элиза гоняла её с такой же безжалостностью, как Руппи – и теперь Марта не споткнулась, не замешкалась, и даже шлейф сине-белого платья красивыми складками лег на ступени, не сбившись комом.
Двое стояли на возвышении, убранном кедровыми ветками. Пока они были на коленях, люди в храме стояли. Но теперь, когда новый кесарь сделал шаг вниз, осторожно ведя за руку жену, их подданные преклонили колена – мужчины встали на одно, женщины на оба. Все… Элиза, железная герцогиня, выстоявшая там, где сломались бы многие. Герцоги Фельсенбурги, в жизни не помышлявшие увидеть сына коронованным. Людвиг фок Штарквинд, который должен был стать наследником короны, но остался кузеном кесаря. Адмирал Кальдмеер с женой, который… из-за которого Руперт… и многие, многие, другие…
«И теперь это всё моё…» - лишь сейчас Руперт до конца осознал, всем сердцем почувствовал, кем он стал и что должен вынести.
Удержи на плечах небо, бывший лейтенант флота. Стань благом своей страны, а не её проклятием!

…Хор пел, орган возвышенно стенал, а магнус Славы шел след в след за юным кесарем. Теперь Аристид намертво привязан к Дриксен, но последний уцелевший магнус об этом ничуть не жалел. Год назад он застал на Севере пошедшую вразнос страну и до омерзения знакомых истинников. Теперь… кто знает, что будет теперь, но хотя бы участь Агариса Эйнрехту больше не грозит.
Трое шли вперед, к выходу – а за ними постепенно поднимались и присоединялись к шествию остальные. Сначала – родственники кесаря, потом – ближайшие соратники… забавно, Олаф Кальдмеер угодил и туда, и туда. Аристид ему сочувствовал, адмиралу наверняка очень неуютно. А спины у идущих впереди напряжены. Аристид внимательно наблюдал за обоими, и сейчас понимал их чувства. Марта почти в ужасе, но увидеть это можно, только поймав взгляд, в лице ни мускул не дрогнет. Руперт – весь как натянутая струна. Осознал и понял?
Адриановец был убежден, что кого-кого, а этого юношу власть не испортит. И благословлял Создателя, судьбу, Леворукого и всех древних Богов за то, что они в одну далекую ночь не разминулись друг с другом.

* * *

Полезная вещь – репутация!.. Именно на ней строился безумный план Марселя, когда он сунулся к Альдо в пасть. Правильная репутация, чуток наглости, благосклонная помощь Фомы – и дело сделано.
Правда, теперь всё обстояло с точностью до наоборот. Марселя Валме больше никто не считал легкомысленным повесой, напротив – на блестящего подтянутого кавалера смотрели с подозрением, ожидая если не пакостей, то неожиданностей.
«Это было печально…» - Марсель подавил усмешку. От него не шарахались, конечно. Но мужчины смотрели настороженно, а прекрасные эреа… простите, сударыни… не торопились томно вздыхать и строить глазки. А жаль. Много можно сказать про Дриксен, но девушки здесь красивы – загляденье! И ещё жаль, что пока, увы, не до прекрасных дам… дела, дела!
- Его величество ждет вас!
Марсель солидно кивнул и шагнул в открывшиеся двери.

Пока длился обмен положенными приветствиями, Марсель успел приглядеться к его новому дриксенскому величеству. И величество офицеру для особых поручений понравилось. Высокий, подтянутый, красивый без слащавости, с быстрыми точными движениями, в которых сквозило что-то хищное – а ещё Марсель сумел разглядеть тени под глазами собеседника. Тени усталости и недосыпа… как они напоминали Валме другое величество, талигойское, в те времена, когда оно ещё величеством не было! Пожалуй, они друг с другом договорятся.
А кесарь, между прочим, тоже умеет преподносить сюрпризы и неожиданности… одна такая, хм, неожиданность сидела в кресле у окна, чинно сложив руки на коленях. Её Марселю представили сразу же, после чего девушка села в своё кресло и сидела там молча. Просвечивая Марселя очень неженским взглядом. Не иначе, у отца научилась.
- Должность талигойкого посла теперь занимаете вы?
- Временно, - учтиво поправил Марсель – Вопрос о назначении нового посла решался, когда я выезжал из Олларии. Меня же отправили вперед с… особым поручением.
- Можете говорить открыто, - прищурился Руперт – От жены у меня тайн нет, - и покосился в сторону упомянутой.
Взгляды, которыми они обменялись, были похожи на проблеск солнца в облаках. Марсель даже позавидовал. Ну что же! Нет, значит нет!
- У меня два послания, - без обиняков перешёл к делу Валме – Одно – официальное, - сверток с печатями перекочевал из рук в руки – Для всех. Второе – лично вам от его величества Робера Первого и герцога Алва.
Дриксенская тайная служба, похоже, не вымерла. Или кесарь на редкость хорошо владел собой, не показав удивления.
- Могу я спросить, как это произошло? Эпинэ не было в списке наследников Франциска…
- Хм… внезапно, - Марсель позволил себе усмешку – герцога Эпинэ короновали… ммммм… если это можно так назвать… в день Весеннего Излома по инициативе герцога Алва, поддержке народа и благословления эсператистской и олларианской церквей. Первые лица государства и большая часть фамилий их решение поддержали.
- Весенний Излом… - кесарь судорожно стиснул второе письмо. Первое, позабытое, сиротливо валялось на столе – Это было на рассвете?!
- Да, - кивнул Марсель.
Хвала… кому-то, кто там, наверху, есть. Рокэ не ошибся, новый дриксенский кесарь понимает. Всё, что нужно – понимает.
Шанс договориться из призрачного становился чем дальше, тем реальней.

* * *

…Чем дальше, тем больше весна становилась похожей на себя. Небо поднималось всё выше и выше, наполняясь нежным сиянием, мокрый ветер нёс тепло, а день уверенно отбирал у ночи минуты. Маргарите казалось, что она вот-вот оттолкнется от земли и взлетит вверх, невесомая, как пронизанное светом облачко.
Вчера она умудрилась расплакаться на пустом месте, разглядывая из окна пригревшиеся на солнце дома. На встревоженный вопрос Олафа только и смогла бестолково выговорить, что очень счастлива. Обняла, прижавшись мокрой щекой к плечу… это было в самом деле счастье, пронзительное до слез – тесно сомкнувшиеся дома, недалекое море, дышащее солью, без устали бьющее в скалы, причалы и борта кораблей, а главное, понимание, что это – навсегда. Море звало её с тех пор, как Маргарита шагнула через порог эйнрехтского дворца, не давало покоя в снах и мечтах, звало вернуться. И она вернулась, свободная и счастливая. Жить здесь, видеть каждый день эту уходящую вниз улочку, эти дома, черепичные крыши и далекие шпили, ждать, когда Олаф вернется из очередного рейда – разве может быть сто-то лучше!
И было ещё кое что… заставлявшее Маргариту плакать без повода, с удовольствием уплетать подсоленные сухарики и дремать в кровати дольше обычного, свернувшись уютным калачиком, как сейчас.

- Я думаю позвать врача, - Олаф уже натянул рубашку и штаны и стоял, держа в руках жилет – Не нравится мне твоё состояние.
Ему не привыкать было, вскакивая ни свет, ни заря, бежать в Адмиралтейство, чтобы решить сотню неотложных вопросов. Метхенберг встретил блудного адмирала с распростертыми объятьями – уж кому-кому, а морякам не надо было объяснять, что такое фок Бермессер. По повешенному мерзавцу никто не плакал – его ставленники успели разбежаться, а остальные приговор Вальдеса и Руппи бурно приветствовали.
Олаф быстро вошел в привычный ритм, заперев сердечную боль в самый дальний тайник души. Ади, Отто, Готлиб… вряд ли бы они одобрили раскиселивание. К тому же, теперь было, с кем поделиться, перед кем выговориться – Мари прекрасно умела слушать. Садилась на кровати, подобрав ноги, упиралась острым подбородком в согнутые колени и смотрела широко распахнутыми глазами. Даже если не говорила ничего – ему становилось легче.
…А вот самому адмиралу кое-что стало даваться тяжелее. Одно дело – выбираться по утрам из пустой постели, ежась от неизбежного холодка, быстро натянуть мундир, позавтракать на бегу и выйти из дома. И совсем другое – когда к боку прижимается теплое-родное-мягкое, дышит в ключицу и щекочет выбившимися из заплетенной на ночь косы прядками. Нет, задержек себе Олаф не позволял. Но непривычное сожаление, выбираясь из-под одеяла, испытывал в полной мере.
- Ничего, - одеяло, бережно подоткнутое совсем недавно, зашевелилось, явив на белый утренний свет взлохмаченную макушку и сонные светлые глаза – Правда, всё в порядке, не беспокойся. Когда я Ольгерда носила, было намного хуже.
- Так, - Олаф положил жилет обратно на кресло – Ты хочешь сказать, что… - и запнулся, недоговорив.
- Хочу, - Мари выпростала из-под одеяла руку, отбросив его от лица. Стало заметно, что она улыбается нежно и с озорством – Я ребенка ношу.
- И… к-когда? – Олаф опустился на кровать рядом, накрыв рукой мягкий одеяльный сверток – То есть – сколько?
Она поняла:
- Я считала, получилось, что третий месяц.
- Либо прямо перед коронацией, либо сразу после. Так. Понятно. Почему сразу не сказала?!
- Но ты был так занят… я… я не хотела лишний раз беспокоить…
Олаф затрясся от беззвучного смеха. У Маргариты глаза мгновенно стали испуганными и едва не виноватыми, она торопливо села, но Олаф, не дав жене и слова сказать, греб её в охапку. Вместе с одеялом, не переставая смеяться.
- Чудо ты моё! В перьях… лебединых… - адмирал, наконец, справился с душившим его смехом – Беспокоить! Мари, я не помню, когда в последний раз так радовался.
- Хорошо… - она потянулась, обнимая Олафа за шею, прижимаясь доверчиво и ласково – Флот восстановить… это нужно, но ведь если восстанавливать – то для кого-то, правильно?
- Правильно, Мари. Теперь – всё правильно.

Эпилог

- Повелители Скал? – Руппи раскачал цепочку, которую оттягивал тяжелый серебряный медальон. К странному узору на нём добавились неглубокие царапины, а на обратной стороне красовалась пара вмятин – Бред какой-то.
- Как посмотреть… - брат прикусил губы, заглянул в пожелтевший конверт, покачал головой: - Нет, письмо Алвы я буду на свежую голову читать. Руппи, ты не задумывался, что на этом изломе было слишком много... странного? Необъяснимого?
- Задумывался, но… - младший близнец подкинул и поймал медальон – Я считал, что все просто приукрасили историю. Ну, знаешь, такие вещи неизбежно становятся легендами… держи.
- А?
- Медальон держи. Ты же старший. Интересно, где его нашли? Последний Окделл сгинул, неизвестно, где…
- Вот завтра и прочту, если, конечно, герцог об этом сказал, а то с него станется просто выдать, хм, инструкцию без пояснений.
Братья привыкли, что война и политика незримо дышат им в спину. Дядья будущего кесаря, племянники флавионской герцогини… Отец умудрялся оставаться выше этого, живя сначала морем, а потом, как вышел в отставку и передал командование «воскресшему» адмиралу Доннеру – высшей военно-морской школой. Они тоже успели выучиться у отца… Ледяной Олаф своим сыновьям ни малейшей поблажки не давал, спрашивая с них наравне со всеми. А они и не требовали снисхождения, в полной мере переняв честность отца и его любовь к морю.
«Не пытайтесь стать такими, как я. Будьте собой!» - напутствовал он перед первым назначением, перед первым – настоящим! – выходом в море. Они согласны быть собой, если это не запятнает имени отца… его памяти. И – теперь – памяти матери. Близнецы невольно сверяли свои поступки и решения по родителям.
Мама бы поняла, что они хотят сделать, и одобрила бы.
- Не спите?
Лейтенанты одинаковым движением подняли головы от стола, на котором рабочий беспорядок чередовался с аккуратно разложенными и рассортированными стопками листов и конвертов. Ротгер очень серьезно относился к семейному архиву, а Руперт, как всегда, готов был помочь брату.
…Оливи смущенно переминалась в дверях. Из-под теплого халата, в который куталась девочка, выглядывал край кружевной ночной рубашки, в завитках распущенных волос играли золотые блики, а под серыми глазами залегли горестные тени. Когда Руппи вернулся из рейда и, мокрый, сумрачный, добрел до дома, убитая горем сестренка спала мертвым сном – и он сразу пошел к брату, не рискуя её беспокоить. Все эти дни она ходила, как в воду опущенная, горюя… и оставить Олу здесь, одну, в таком состоянии было немыслимо. Поздний ребенок, малышка, младше их ровно на десять лет – уж как они её ни берегли, только от жизни не сбережешь. Придет и поставит свои условия.
Да, мама бы их поняла.
- А ты? – ласково спросил Руппи.
- А я с вами посижу, - девочка шмыгнула в комнату, забралась с ногами в кресло и смотрела оттуда, как испуганный зверек – Вы скоро опять уйдете!
- Уйдем, - Родд отложил письмо в стопку неразобранных, но медальон продолжал машинально вертеть в руке – Но тебе тут тоже лучше не оставаться.
- Ох, - она тихо вздохнула – Я так и знала.
- Ола, - негромко выговорил Родд – Тебе нужен дом, а не склеп.
В глазах девочки застыли слезы. Это ведь мама говорила, тогда… когда ей предлагали уехать из Метхенберг. Она могла назвать любое место, её даже звали к флавионскому двору, но Маргарита Кальдмеер осталась с детьми. Лекарь озабоченно качал головой, вполголоса говоря близнецам, что у госпожи баронессы больное сердце – Излом не прошел даром, оставив глубокий след не только в душе, а тут ещё смерть мужа – и она вряд ли протянет полгода… А она прожила три. И эти три года они возвращались домой.
- Ну, Ола! – Руппи пересел на ручку кресла, обнимая сестру – Тебе уже тринадцать лет! Всего-то два-три года – и ты сможешь вернуться. А Марта будет очень рада, и Астрид по тебе скучает…
Девочка прижалась к брату. Она любила и старшую сестру, и племянницу – которая относилась к тетушке соответственно возрасту, как к младшей сестренке – но три года не видеть родной Метхенберг!
Родд присел перед креслом, взяв в руки холодные ладошки Олы:
- Понимаешь, так будет правильно. Мы за тебя отвечаем, мы, все – ИХ дети, мы не должны сдаваться и отступать. Как бы ни было тяжело, мы всё преодолеем и всё сможем. Через нежелание, через боль, через всё. Кальдмееры не предают и не бегут с поля боя, - Ола торопливо кивнула, проглотив слёзы, и старший продолжил – Иногда надо не предать себя, когда поле боя – вся жизнь.
- Она ещё впереди, - тихо добавил Руппи – И только от нас зависит, как мы её проживем.
- Я поняла, - Оливи утерла слезы и выпрямилась в кресле – Я поеду, конечно, поеду, чтобы вы не волновались! Вам же… в море… Но я обязательно вернусь.
- А мы в тебе и не сомневались, - Руппи с облегчением потрепал сестру по затылку – Мы всегда возвращаемся!
Из боя и обычного рейда, из похода к Новой Дриксен и из Седых Земель, из бури и штиля – возвращаются туда, где их ждут.
До чего славная семейная традиция!

Хорошо. И хорошо весьма.  :D

[spoiler]/"я вернусь, я обязательно вернусь!"(с) ;) :) И песни не хватает под занавес: "Мы вернемся, обязательно опять вернемся.." :D ;)/[/spoiler]

Vieux Gogan - песня "под занавес" - это собственно "Северная" Дракони. :)

Хорошо! Но если всё северное ожидаемо, то король-Эпине - роскошно! Спасибо.

Техна - дивное видение Робера на троне преследовало меня давно и упорно. :) Другое дело, что при обычные обстоятельсвах фиг бы он туда сел - да и не захотел бы, ему бы Марианну в охапку - и в родную Эпинэ. А обстоятельствах необычных - затащили и мнением не поинтересовались. :) Правда, от Марианны он так и не отказался, но спасителю Олларии и вообще всех территорий внутри Кольца Эрнани простили. :)

  Очень хорошо! Замечательное окончание очень интересной истории! Спасибо.

Эйлин пожалуйста. :) Рада, что понравилось. :)

Мирилас, позволь поздравить тебя с долгожданным окончанием твоего нелегкого, но прекрасного труда. :D :D :D
Для начала проясни, пожалуйста, пару неясных из текста моментов:
как же, отречется он от своей зездноглазой ведьмы, ждите!
Надеюсь, это не значит, что Руперт собирается впредь изменять Марте с кэцхен в свое удовольствие?
передал командование «воскресшему» адмиралу Доннеру
То есть, Готлиб Доннер не погиб во время шторма? А поясните, пожалуйста, как ему удалось выжить, и почему не появился раньше?
Так же интересно узнать, что стало с Фридрихом и Гудрун? Он сбежал, она сидит в Морском Доме, - но как сложится их судьба в дальнейшем? Поскольку ты показала Гудрун с лучшей стороны, мне хочется верить, что в дальнейшем ее судьба повернулась к лучшему. Вышла она замуж? А Фридрих что, так и прожил остаток жизни в Кадане, или куда он там сбежал, и не причинял больше никаких неприятностей?
А в целом фанфик прекрасен, что и говорить! Очень рада за них всех, честное слово. И Руперт в качестве кесаря очень хорош, что и говорить! И отдельное спасибо вам за появление Марселя в конце фика. Вот только Робера я королем не могу представить, уж извините. Он слишком честен и прям для этой роли, не зря же ему Инголс сказал не заниматься ничем, кроме войны. Политика - не его дело, да он и не согласится. И мне все-таки хочется видеть королем Рокэ. Во всяком случае, он точно справится, в этом уж можно не сомневаться. Хотя это твое творение, и только тебе решать, как им распорядиться.
А тебе еще раз огромное спасибо!

Артанис - пожалуйста, рада, что понравилось. :)
Кем-кем, тут как бы поделикатней пояснить... словом, эвро наша и к Марте будет заявляться. Ну догадайся сама, в чьем обличье. ;D Да и Руппи с удивлением поймет, что видит в крылатой подружке всё больше черт любимой жены... ;) Это первое. А второе - для Марты кэцхен и её "танцы" в одной цене со стихией. Как если бы их корона миновала и Руперт в море уходил. Ревновать к морю? Глупость же. Ревновать к ведьме? Ещё глупее. Вот как-то так. :) Затанцует эвро венценосную семью до синих искр в глазах...
Вообще "воскресший" Доннер - задел для сиквела, который с меня долго и упорно трясли и я его пообещала всем. кому можно. [spoiler]В общем-то, он явился в Метхенберг летом 1 года Круга Ветра, через несколько месяцев после коронации, на изрядно потрепанно линеале, который кое-как починили подручными средствами. Собственно, с Западным Флотом те же кэцхен пошалили. Девочки глубоко возмутились тем, что буря БеМе не догнала, а топит вполне приличных моряков, с которыми при другом раскладе и поплясать можно. "Безобразие!" - решили девочки и дружно шуганули дриксенцев от берега, о который их едва не разбило. В результате буря отогнала остатки флота и уцелевших купцов далекоооооо на запад, где они наткнулись на необитаемый остров. Здоровый такой, где-то плюс-минус Новая Зеландия, только без аборигенов. Отдышались ребята и пошли исследовать окружающий мир и чинить линеалы, хоть один. К лету - не успели, зимой непогода сплошная, так что до дому добрались только через год.
Эти земли и есть та самая Новая Дриксен, которая в эпилоге упоминается. :) А Руппи идея колонизировать необитаемые места понравилась, и он стал оч-чень пристально в сторону Седых Земель смотреть... ;)[/spoiler]

Гудрун выдадут замуж. На Марикьяру, там блондинок любят, а Руппи давно хотел сделать кому-то завуалированную гадость. Сделал. ;D Не, Гудрун замужем в итоге понравилось, да и муж её перевоспитал (частично), так что всё у неё будет хорошо, хоть у меня этот сюжет пока исключительно в стёбном ключе вырисовывается. :)
А Фридрих строил Коварные Планы. Долго строил, лет пять, пока его при попытке реализовать не пристукнули, после чего закопали и вздохнули с облегчением.

А Робер... может, он излишне прям, честен и так далее, но он же учится! Он заметно и замечательно учится! А политика и прочие финтифлюшки - не беда, Робер прекрасно умеет подбирать команду и понимает, где стоит послушать более опытных и способных людей. Королю не обязательно быть мистером-совершенство-или-просто-Алвой, королю достаточно иметь при себе совесть и мозги. А у Робера и того, и другого хватает. В общем, дивное видение Иноходца в королях долго ело мне мозг - и я его реализовала. :)
Как я уже сказала, будь воля самого Робера - он бы Марианну в охапку и бегом до Эпинэ. Но упс, Рокэ тоже не хотел на трон и сориентировался быстрее, чем умученный схваткой бобра с козлом со скверной Робер. ;) Затащили на трон, нахлобучили корону и объявили осененным благодатью. Эпинэ пытался вякнуть против, но ему пригрозили, что, если не будет смирно сидеть на троне и править Талигом, то вообще в святые запишут... точнее, не запишут - официально подтвердят общенародное мнение.
Опережая возможный вопрос: Карл Оллар - герцог Марагонский, и его род первый в списке наследников, если линия королей прервется. ;) Потом Алва и далее по списку Франциска...

Хе хе.... И тут Алва себя и потомков от короны обезопасил  ;D

Рысенок
"так порадуемся же, что отныне в очереди ТРЕТЬИ!"

Ну от третьих до первых не так уж и далеко и не такое в истории бывало, но я искренне надеюсь, что потомкам Рокэ никогда не придется становиться королями Талига. ;D

Мирилас, прости, ради Четверых, что так затянула с ответом...


Вот мне, честно говоря, такая концепция не особенно нравится. Если Руперт не может отличить кэцхен от настоящей Марты, а она, соответственно, всю ту же кэцхен в его облике от настоящего Руперта, то им, получается, все равно, с кем спать? Тогда о какой любви может идти речь? Я думаю, если к по-настоящему преданному и любящему мужу внезапно придет вроде бы как его жена, когда он точно знает, что она в это время находится где-нибудь в поместье за сотни хорн отсюда, он же поймет, что это НЕ она, не так ли? Почему вот к Луизе астэры в виде Рокэ не приходили - не потому ли, что она пошлет их побиться башкой о четыре скалы, так как сообразит, что это не он? И вообще, я не поклонница полигамии, в любых ее проявлениях. В этом мне с ОЭ не по пути, увы...


Хорошо, если вы это напишете! Море, приключения, тем более открытие новых земель - что может быть интереснее?
Знаешь, я вот думаю, что в каноне для Кальдмеера самым лучшим вариантом было бы отправиться на пару с Вальдесом открывать новые земли, если, конечно, оба будут живы, и если Талиг и Дриксен помирятся и сообразят отправить такую совместную экспедицию. Хотя бы те же Бирюзовые Земли пусть откроют, будут этакими Колумбами Кэртианы. Так им и друзьями можно будет остаться, и предателем никто из них не станет, и навыки и способности обоих будут полезны. Нет, я понимаю, ты нашла для них еще лучший вариант, я имею в виду именно оптимальное решение в условиях канона.


Ну вот, значит, и с ними все хорошо решилось. Для всех, кроме Фридриха, конечно. Но уж лучше так, чем оставлять за спиной второго Альдо. Надеюсь, у него в Кадане никакого потомка не осталось, чтобы подложить свинью через четыреста лет?
И Гудрун, надеюсь, повезет. А то я, признаться, испугалась, когда ты в теме "Сны героев ОЭ" приддложила отдать ее Лионелю. Ему такого счастья уж никак не надо! Надеюсь, что ее марикьяре за ней присмотрит.

Что же касается Робера в качестве короля - дай-то Бог, чтобы он хотя бы научился читать документы, прежде чем их подписывать, иначе долго не протянет ни он, ни его страна. Я его, конечно, очень люблю, сколько бы его ни ругали, а может, именно поэтому, но никак не могу представить его королем, честно говоря. Пусть бы уж лучше Рокэ согласился, это его долг, в конце-то концов.

Артанис
А, вот ты как видишь с астэрами ситуацию...
Для меня всё совсем наоборот - облик, который принимает астэра, это маркер на чувства. Того, кого не любишь, того, кто все мысли не занимает, того, к кому сердце не тянет - не увидишь. Можешь как угодно глубоко свою любовь закопать, астэра вытащит и наглядно тебе предъявит (ну, исключая случаи вроде Луиджи, которого однажды выходцы так напугали, что он теперь от всего шарахается...). В том и смысл, что они покажут тебе только настоящее, себя обмануть можно, их - нет.
Боюсь, по этому пункту мы на общее мнение не сойдемся.... ::) Остается принять всё как есть. :)
Да нет, просто - кому к ней приходить? :) В Олларии астэр не водилось, в Надоре... Невепрь, что ли? Так он хоть и литтен, но головы нет - покалеченный.
А вот до Олларии ей всякие интересные сны снились. ;)
Нет, хвала Четверым. У меня Фридрих вообще бесплоден...

Воскресший Доннер это хорошо, и открывать новые земли давно пора. А вот за кого выдали Гудрун? надеюсь, за Хулио Салину, а не за Вальдеса?!

Техна - ни за что!
Руперт Бешеного ценит, любит и уважает, он ему такую... принцессу никогда не подсунет. ;D А Салине... если только не Хулио, а Берто, только теньент уже обручен. Не выйдет.  *мечтательно* А вот кое-кто, под "райос" рассекающий и чужие флагманы топящий, вполне себе холост... ;)
Его величество кесарь очень-очень обижен за "Ноордкроне" вообще и друга Зеппа в частности, так что не миновать некому Р. Альмейде свадебного браслета. :) Свои же поймают и проникновенно объяснят, что за Гудрун очень выгодные торговые/военные/союзнические (или вообще всё вместе) соглашения дают, так что, дорогой адмирал, ради блага государства...

Правда, повторюсь, сам процесс выдавания принцессы замуж я в серьезном ключе расписать не могу, на хи-хи пробивает. Но юмористический вариант могу показать. ;D