Форум официального сайта Веры Камши

Фраза «Все мы вышли из гоголевской шинели» широко известна. До такой степени известна, что на ее базе сотворили другую. О современной русской фантастике, дескать, вся  она вышла из шинели Стругацких. С последним, кто согласен, кто  нет (я лично нет и готова  доказать, что по крайней мере я оттуда не выходила), но тут все не так печально, как с первичным утверждением.
Фраза сия «Употребляется для характеристики гуманистических традиций классической русской литературы» и таки  некоторые традиции и тенденции характеризует. Приписываемая Достоевскому, она принадлежит Федору Михайловичу не больше, чем фраза «Нет человека, нет проблем» Иосифу Виссарионовичу. Как доказал  советский литературовед С.А.Рейсер, шинельный афоризм вошел в оборот после выхода в России книги французского критика Эжена Вогюэ «Современные русские писатели. Толстой — Тургенев — Достоевский» (М., 1887). Во французском тексте говорится, что так «сказал один писатель». То ли существовавший, то ли придуманный Вогюэ для вящей убедительности.

Но это только цветочки. Ягодки в том, что «Шинель», из которой мы все яко бы вышли, является искаженным и грязно искаженным отражением реального случая.

П.В. Анненков вспоминает: "Однажды при Гоголе рассказан был канцелярский анекдот о каком-то бедном чиновнике, страстном охотнике за птицей, который необычайной экономией и неутомимыми, усиленными трудами сверх должности накопил сумму, достаточную на покупку хорошего лепажевского ружья рублей в 200. В первый раз как на маленькой своей лодочке пустился он по Финскому заливу за добычей, положив драгоценное ружьё перед собою на нос, он находился, по его собственному уверению, в каком-то самозабвении и пришёл в себя только тогда, когда, как взглянув на нос, не увидал своей обновки. Ружьё было стянуто в воду густым тростником, через который он где-то проезжал, и все усилия отыскать его были тщетны. Чиновник возвратился домой, лёг в постель и уже не вставал: он схватил горячку. Только общей подпиской его товарищей, узнавших о происшествии и купивших ему новое ружьё, возвращён он был к жизни, но о страшном событии он уже не мог никогда вспомнить без смертельной бледности на лице".
Вот такая вот «гуманистическая традиция классической русской литературы». Превратить историю о дружбе и сочувствии, которые человека буквально из гроба подняли, в историю о беспросветной беспомощности и одиночестве, которые человека в этот гроб загнали. И ведь пропала не вещь,  без которой не прожить, а, как сейчас говорят,  предмет роскоши. Только не сказали сослуживцы: "Да что такое ружье, баловство одно, перебьется". Им было достаточно, что коллега кровью харкал, чтобы его честно заработать, и от потери этого ружья помирать начал. Добрые люди, настоящие товарищи. Но «гуманистическим традициям» такое  без надобности, особенно, если можно намеком пнуть  власти.

В  тексте первого собрания сочинения  Гоголя, которое он сам редактировал, было: "значительное лицо сошел с лестницы,  стал   в сани  и сказал кучеру: "К Каролине Ивановне".  Стоя  в   санях, как объясняет  в том числе и Анна Ахматова,  в  Петербурге ездил только А.Х. Бенкендорф.  Шеф III отделения и злобный николаевский сатрап,  он же герой 1812 года,  которого Пушкин в письме Вяземскому охарактеризовал следующим образом: «честный и достойный человек, слишком беспечный для того, чтобы быть злопамятным, и слишком благородный, чтобы стараться повредить».

Вот ведь как бывает. Написал гениальный человек  несправедливую и лживую вещь, походя оклеветав по-настоящему хороших людей, потом заезжий критик, разбирая уже  не жизнь нашу, но литературу, написал книгу, затем выдернули из книги цитату, вложили в уста известного человека и стало оно вроде как истиной в конечной инстанции. Хотя Достоевский  не говорил, и выходить нам неоткуда по причине отсутствия  шинели. Если плясать от первоисточника, от того, что было на  САМОМ деле,  идем мы от пусть  и не райской жизни, но жизни в которой, как бы не портил  ее квартирный (и не только) вопрос милосердие стучалось в сердца. И ему отворяли. Из жизни, где кроме дворов-колодцев и ноябрьской серости  есть Стрелка Васильевского острова, кипенье сирени на Марсовом поле и белые ночи. Где есть место и дурному, и хорошему.

Выше  была преамбула. А теперь задание.

Участникам, фигурально говоря,  предлагается,  отбросив эту самую серую шинель и взяв лепажевское ружье, подумать над темой «Чистым взглядом».     


Тема  эта логически продолжает и развивает  тему «Нелишние люди» и при этом является  подтемой к заданной Николаем Даниловичем теме  реванша. «Повторной борьбы, начатой побежденной стороной с целью взять верх над прежним победителем» может быть и борьба  с литературной традицией, с направлением, в котором на мир смотрят сквозь грязно-серое стекло, все дурное, болезненное, жалкое подбирается и выпячивается, все достойное, сильное, здоровое либо не замечается, либо перевирается. 

Специально для любителей  передергивать и делать вид, что они не поняли. Какие очки ни возьми - черные, серые или розовые, все одинаково плохо, потому что мир – цветной. Устроители, возвращаясь к исходному сюжету, против  того, чтобы спасенный хозяин ружья в итоге оказался Тургеневым и написал «Записки охотника». И превращать сбор двухсот рублей в героический подвиг с продажей собственных шинелей и любимых жениных канареек тоже не надо. И делать из петербургской канцелярии аллею героев тоже не стоит. Не надо перекрашивать серый в розовый, надо просто смыть серую краску. Пусть все будет таким, каким оно являлось, является или будет являться.  В любой эпохе и  любом мире.  Собственном. Чужом. Реальном. Выдуманном. Первичным. Вторичным.

С  настоящим  мы все знакомы,  с прошлым можем познакомиться, а вот будущее, альтернативные и вымышленные миры добираются до нас потому, что кто-то их видит и рассказывает о них. В деле с Акакием Акакиевичем [spoiler](Макбетом, Стенькой Разиным, Ричардом Третьим, Бенкендорфом, 9 ротой) [/spoiler] дотошный человек может докопаться  до первоисточника и узнать, что не шинель, а ружье. Что потерял чиновник его сам, что сослуживцы вовсе не бросили его одного, а, наоборот, спасли, и что, хотя быт, в котором нужно нечеловечески надрываться, чтобы накопить на ружье, вещь нерадостная, но все же не такая беспросветная, какой она стала в литературе. А в фантастике дотошный читатель такого сделать не может.  Автор - последняя инстанция.  Посмотрел он серым или того хуже черным взглядом на мир, и пропала история.  Что остается делать?  Только вставлять в общее окно свои чистые  стекла, и побольше.
Что, собственно, и предлагается  сделать. ;)

Можно уточнить?
Чистый взгляд должен быть у автора? Или у персонажа?
Или достаточно будет навести читателя на идею, что его - читателя - взгляд может оказаться чище, чем у автора?

У автора  ;)